Лера Че
Оператор

Глава 1. Погоня

447-Б не любил этот маршрут. Он был безупречен, как вакуум. И, как вакуум, – пуст. Никаких аномалий. Никаких нарушений. Только символический контроль, который можно было поручить дронам. Но Устав предписывал личное патрулирование Светлым Оператором. Ритуал безопасности. Демонстрация присутствия Каркаса.

Ночь в Секторе «М» всегда густо-синяя, ясная, как на старых конфискованных открытках. Это потому что воздух вымерен до последней молекулы, очищен от пыли, радиации, мерзко-сладкого смога нижних секторов – всех запахов бедности. Звёзд не видно – их перекрывает бледно-лиловое сияние энергетического купола, гудящего на недосягаемой высоте.

Главный Светлый Оператор 447-Б вёл патруль. Его белые доспехи, отлитые из полированной керамоплазмы, не отражали свет, а будто излучали собственный – холодный, стерильный, без теней. Они были тишиной, облечённой в форму. Шлем с зеркальным забралом скрывал лицо, оставляя миру лишь идеальный овал, похожий на яйцо рептилии.

Под ним дрожал, отдаваясь в бёдра, ригер – реактивный мотоагрегат на магнитной подушке. Он пел тонким, занудным визгом, рассекая чистый, свежий воздух. За ним, соблюдая идеальный строй, двигались ещё три таких же белых призрака – его звено. Их маршрут был вычерчен по голограмме, парившей перед его глазами: зелёная линия, петляющая между иглами небоскребов. В окнах – ровный, тёплый свет. Ни одного разбитого стекла. Ни одной неровно лежащей плитки. Район «Лебединая Кость». Здесь жили семьи Координаторов, Инженеров Сознания, Архитекторов Памяти. Здесь пахло деньгами и свежестью парков.

Голограмма перед ним мигнула бледно-жёлтым. В периферийном секторе обзора, над крышей одного из жилых шпилей, датчики выдали спектрограмму, не совпадающую с фоном. Микроскопическое превышение частиц углерода. Задымление. Возможно, сбой системы рекуперации на кухне какого-нибудь Координатора. Ерунда.

Но почти одновременно, в другом углу карты, в районе складов низкоприоритетного оборудования на границе сектора, всплыла другая метка. Механический объект. Дверь. Статус: физически вскрыта. Сигнализация: не активирована. Это было невозможно. Сигнализация склада была вшита в городскую сеть. Её нельзя было отключить локально, только из Центрального Узла или путём физического уничтожения блока, что тут же вызвало бы общий тревожный сигнал. Две аномалии. Одна – мелкая, в сердцевине порядка. Другая – грубая, на его периферии. И они совпали по времени.

У оператора 447-Б не было интуиции. У него был алгоритм оценки вероятностей. Вероятность совпадения – 0,03%. Вероятность отвлечения внимания – 97,1%.

Он не стал размышлять. Его тело, сросшееся с машиной, уже действовало.

Голос, лишённый тембра, металлический и ровный, прозвучал в общем канале:

– Звено. Цель – аномалия 1. Координаты переданы. Проверить, зафиксировать, доложить.

Белая точка на карте, обозначающая его, отделилась от трёх других.

– 447-Б следует к аномалии 2. Ждать связи.

Не дожидаясь подтверждения, он рванул ручку ригера на себя. Белая молния рванула в сторону, почти не снижая скорости. Ветер тонко завыл.

Район складов был другим городом. Здесь небоскрёбы сменялись низкими, массивными бункерами из серого армированного бетона. Окна, если они были, забраны решётками. Уличные фонари светили реже, отбрасывая лужи жёлтого света, между которыми лежали островки непроглядной тьмы. Запах – масла, окислов, дух гниющей изоляции.

447-Б заглушил двигатель за полсотни метров, отпустив ригер в бесшумное скольжение.

Дверь склада №17-Г действительно была открыта. Не взломана грубо, а вскрыта. Следы работы термического резака были аккуратными, точными – петля перерезана у самого основания, запорный механизм выплавлен изнутри, без всплеска на внешнюю панель. Сигнальный провод аккуратно отсоединён, а не перерезан. Его концы торчали из стены, чистые, будто их открутили от клемм. Так не работают мародёры. Мародёры ломают, рвут, забирают что попало и бегут. Здесь кто-то вошёл с пониманием. И, судя по всему, всё ещё внутри.

447-Б бесшумно соскользнул с ригера. Его белые доспехи в этой слепой тьме казались бельмом. Он вынул из походного крепления компактный импульсный излучатель – бесшумное, нелетальное оружие, парализующее нервную систему. Вошёл внутрь.

Тьма здесь была не пустотой, а веществом. Она липла к визору, давила. Его шлем автоматически переключился в режим комбинированного видения: тепловые контуры, усиление скудного света, оцифровка пространства. Усилители выхватывали из мрака призрачные, зеленоватые скелеты предметов. Склад забит рядами оборудования: старые генераторы, сваленные в штабеля, ящики с запчастями, разобранные каркасы дронов. И тут он увидел фигуру. Не тепловой контур, не движение. Оператор заметил аномалию в данных. Струйку тёплого воздуха, поднимающуюся из-за штабеля ящиков. Разницу в плотности пыли на полу.

Он двинулся беззвучно, излучатель наготове. Обогнул штабель. Шаг. Еще шаг. Излучатель – в вытянутой руке. Край ящика. Резкий выдох.

Вор стоял спиной к нему у небольшого портативного генератора нового образца. Маленькая черная фигура… не мужчина… это женщина. Одета в чёрный, облегающий комбинезон из матовой ткани, гасящей тепловое излучение. На голове – капюшон и простые светофильтры. В руках – многофункциональный монтажный инструмент, которым она откручивала крепёжную панель генератора. Рядом валялся большой рюкзак.

Она не услышала его. Была сосредоточена.

447-Б поднял излучатель.

– Нарушитель. Не двигаться. Руки за голову.

Её тело вздрогнуло от неожиданности. Она резко обернулась. За светофильтрами он не увидел глаз, но будто почувствовал взгляд. Острый, быстрый, оценивающий. Как у зверя, который уже вычисляет траекторию прыжка.

Она не подняла руки.

– Отойди от генератора, – повторил он, палец на спуске.

Вместо ответа она рванулась. Она прыгнула вглубь склада, между узкими проходами штабелей, сбивая на ходу ящики. Металлический грохот заполнил пространство.

447-Б выстрелил. Импульсная волна прошла в сантиметре от её плеча, оставив на бетонной колонне пятно чуть оплавленной пыли. Она уклонилась. Она текла, растворялась в тенях, её чёрный комбинезон сливался с провалами между штабелями. Он ловил не образ, а отсвет: мелькнувший край капюшона, колебание воздуха, сбитую со стеллажа пыль.

Бросился в погоню. Его белые доспехи, идеальные для статусного патрулирования, здесь, среди хлама, были помехой. Полировка цеплялась за рваный металл, издавая тонкий, похожий на стон звук. Каждый неловкий удар о ящик отдавался в его рёбрах глухим, утробным гулом, непривычным и оскорбительным. Она же, гибкая и стремительная, использовала каждый угол, каждую кучу мусора как укрытие. Он слышал её быстрое дыхание.

447-Б увидел её на мгновение – она карабкалась по штабелю ящиков к вентиляционной решётке под потолком. Он выстрелил снова. Она дёрнулась, импульс задел её ногу. Он представил, как мышцу на ее бедре болезненно свело судорогой под тканью. Он ждал, что она вскрикнет. Но она уже откручивала решётку.

Он был в трёх шагах. Кинулся вперёд, чтобы схватить её.

И тогда она ударила ногой, резко, точно, в щель между пластинами его нагрудника. Удар пришёлся в солнечное сплетение. Воздух с силой вырвался из его лёгких. Он услышал собственное хриплое, животное всхлипывание. Он отшатнулся, на миг потеряв равновесие.

Этого ей хватило. Решётка с глухим лязгом отвалилась внутрь. Она втянулась в чёрный квадрат вентиляционного канала, как угорь, и исчезла.

447-Б стоял, опираясь о ящик. В ушах гудело. В месте удара ныло. Он поднял голову на чёрный провал в стене. Оттуда доносился быстрый, удаляющийся скрежет тела по металлу.

Он смотрел в эту чёрную дыру, и внутри его стерильного, белого мира прорастала темная трещина ярости. Она дралась. Она убежала. Она посмела его ударить. Это оскорбление. Личное. Физическое. Ярость его вдруг смешалась с кислотным чувством чего-то незнакомого. Острого – интерес. Светлым операторам уже давно никто не оказывал сопротивления. Потому что за это верная утилизация, по возможности на месте.

Он медленно поднял излучатель. На его дисплее уже мигал сигнал. Микрочастицы с её комбинезона, попавшие на излучатель, дали след. Слабый, но достаточный для трекера.

Он повернулся и вышел на улицу. Его белый ригер был похож на призрак зверя. В канале связи тревожно пикали голоса его звена: «…ложное срабатывание, пары от кухонного испарителя… Аномалия 1 ликвидирована. 447-Б, приём…»

Он заглушил канал. Посмотрел на тёмный силуэт склада, потом на зеленую точку на своей карте, которая теперь медленно, прерывисто пульсировала, удаляясь.

– Приём, – наконец ответил он спокойным, ничего не выражающим голосом. – Нарушитель скрылся. Провожу самостоятельное преследование по тепловому следу. Звену вернуться на маршрут.

Он мог бы направить на преследование все звено, но это был личный вызов, он не хотел, чтобы кто-то мешал. Оператор сел на ригер – и белая машина рванула в ночь, начиная свою первую настоящую охоту.

Трекер выводил его в старый индустриальный пояс. Здесь свет купола не достигал земли, его заменяли редкие, моргающие жёлтые фонари над рухнувшими эстакадами. Белый доспех 447-Б здесь становился бредом – яркое, нелепое пятно в мире гниющего металла и бетона. Магнитное полотно оборвалось, как обрезанная струна. Впереди лежала земля. Не синтетическое покрытие, а грунт, покрытый ржавой изморосью и чахлой полынью. Ригер, лишившись опоры, на миг завис, затем грубо ткнулся колёсами в почву. 447-Б почувствовал удар – мягкий, немыслимо органический – всем телом. Это была первая непредусмотренная тактильная информация за годы службы. Она ощущалась. Отвратительно.Он посмотрел на ее зеленую точку. Она шла по древнему полуобвалившемуся железнодорожному мосту. 447-Б слез с ригера, снял и сбросил белые доспехи. Их величественный свет здесь ни к чему. Остался в черном комбинезоне. Почти таком же, как у нее. Излучатель показывал минимальный заряд в батарее. Он с гневом отшвырнул его. Взял иммобилизационную сеть, надел запасные тепловизоры. Быстро забрался по насыпи, цепляясь за ржавую арматуру и камни. Руки рассек в кровь. Он посмотрел на темные сочащиеся ранки на грязной ладони. Последний раз он видел свою кровь полгода назад в стерильном кабинете во время сдачи обязательных анализов.

Мост казался железным трупом. Сквозь дыры в рваном настиле зияла чёрная бездна. Ржавые балки стонали на ветру. Здесь не было энергии Купола. Здесь мир тления и распада. Она аккуратно шла по краю моста, перепрыгивая провалившиеся участки. Он быстро и бесшумно следовал за ней. Когда расстояние стало достаточным, выстрелил иммобилизационной сетью. Она услышала свист, не оборачиваясь, бросилась вперёд в прыжке, и сеть захлопнулась впустую, упав вниз. Он видел, как её фигурка качнулась, нашла равновесие и побежала. Их шаги по ржавчине звучали по-разному. Её – лёгкие, отрывистые постукивания, будто птица клюёт металл. Его – тяжёлые, гулкие удары, от которых дрожали ржавые балки. Он довольно быстро ее догнал. Протянул руку, чтобы схватить, она обернулась, в руках у нее неожиданно оказалась короткая толстая труба. Она с размаху ударила его трубой, целя в голову. Он успел подставить руку. Но удар отдался в костях до самого плеча. Она замахнулась снова. Он опять блокировал удар предплечьем, попытался выхватить у нее трубу. 447-Б с диким стыдным удивлением подумал, что его главного Светлого Оператора сектора “М” избивает трубой это довольно мелкое существо. Он вырвал у нее трубу, швырнул вниз. Теперь – схватить, обездвижить. Но она была уже не цель, не нарушитель. Она – ядро ярости. Отскочила и побежала. Он настиг её, схватил за руку выше локтя. Она ударила его ногой по колену – и они рухнули на ржавые рельсы, взметнув клубы едкой пыли.Она билась молча, отчаянно, локтями, коленями, пыталась дотянуться до его лица, до глаз. Он ловил её руки, чувствуя под пальцами напряженную силу ее тела. От неё пахло соленым потом и чем-то ещё – чужим, живым, тем, чего не было в его стерильном мире.

Наконец он перевернул ее на живот, придавил коленом, наручники щёлкнули на запястьях, она замерла. Сжалась, вся превратившись в комок сдерживаемой дрожи. Дышала часто, прерывисто. Он поднял её. Она была легче, чем ожидалось. Он потащил её к машине, к белому ригеру, пристегнул к заднему сиденью. Всю дорогу до операторской она не издала ни звука.

Глава 2. Операторская

Дверь с шипением открылась, впуская их в стерильный куб. Всё было белым: стены, пол, потолок. Единственный источник света – холодные синие лампы, врезанные в плинтус, они давали призрачное свечение. Посередине – один металлический стул, прикреплённый к полу. Рядом стол из белого полимера. Ничего лишнего.

447-Б бросил ее на стул. Она тяжело рухнула на сидение, но мгновенно вскинула голову. Он снял свой шлем. Воздух комнаты ударил в лицо – холодный, пахнущий антисептиком. Его лицо, обычно бесстрастное, было раздраженным. Он подошёл к ней, грубо сдернул с неё капюшон и светофильтры.

И впервые увидел её.

Невысокая. Хрупкого, почти подросткового сложения. Короткие, всклокоченные каштановые волосы с медным отливом прилипли к вискам от пота. Лицо – бледное, с острым подбородком, разбитой скулой. Глаза светло-карие, почти янтарные. Необычного, тёплого оттенка в этой ледяной синеве. Она смотрела на него с горячечной ненавистью, изучая его лицо с тем же безжалостным вниманием, с каким он сейчас изучал ее.

Операторскую наполнил её запах – терпкий, солёный. Пот, ржавчина с того моста. В его стерильной комнате этот запах был почти оскорблением. Сюда обычно не приводили нарушителей. Для этого была камера, комната допросов, утилизационный блок…. Но он зачем-то приволок ее сюда… чтобы… чтобы не возиться с заполнением всех отчетов… ночью. Он отвернулся, подошёл к пульту на стене, активировал протокол. Голос, металлический и лишённый эмоций, зазвучал в тишине, зачитывая обвинение с голографического экрана:

– Нарушитель. Проникновение на охраняемый объект категории «Бетта». Хищение имущества Каркаса. Противодействие Светлому Оператору при задержании. Нанесение телесных повреждений представителю власти. Приговор – немедленная утилизация. Протокол 447-Б-7 утверждён. Он ждал мольбы, истерики, проклятий. Обычной реакции, к которой привык.

– Не было никакого хищения, – сказала она вдруг, – я ничего не успела забрать… из-за тебя.

Он поднял брови. Это так абсурдно – она обвиняет его, оператора, в том, что не успела ничего украсть! Посмотрел на неё снова. На её окровавленную скулу. На синяк, расцветающий на её виске. На жизнь, которая билась в этом хрупком теле, пол-ночи бегала от него, дралась, пыталась сбросить его с моста. Никто ведь не знает. Его звено думает, что он преследует тепловой след. Он мог нажать кнопку. Через десять минут её не стало бы. Протокол выполнен. Его безупречная карьера продолжается.

Его палец повис над сенсорной панелью. И вдруг он снова почувствовал под ладонью ржавчину рельсов, острые камни насыпи. Он посмотрел на неё. Она ждала, что он нажмёт. Как ждала этого всю свою жизнь в тени Каркаса.

И именно это ожидание… остановило его. После бега, грязи, крови на ладонях… это было слишком быстро и предсказуемо.

Он убрал палец с панели. Шагнул к ней. Она слегка приподняла подбородок.

– Как тебя зовут? – спросил он.

Она помолчала, потом произнесла:

– Лира.

– Номер, – сказал он резко, – Я имел в виду регистрационный номер. Гражданский идентификатор.

– 7-Дельта-4-9-0-Омикрон, – выдохнула она монотонно, как отчитываясь. Цифры и буквы лились без запинки, отскакивая от белых стен.

Он отвернулся к консоли, его пальцы замелькали над голографической клавиатурой. Бесшумно всплыли строки запроса, понеслись столбцы данных. Его взгляд, привыкший мгновенно выхватывать нужное, сканировал результаты.

НУЛЕВЫЕ СОВПАДЕНИЯ. ОБЪЕКТ НЕ НАЙДЕН.

Он обернулся к ней. Его лицо выдавало лёгкое, профессиональное недоумение. Такого не бывало. Каждый, кто дышал под куполом, был учтён, взвешен, размещён в ячейке базы.

– Почему тебя нет в системе? – спросил он. – Безработная? Не стоишь на бирже? Не приписана к жилсектору?

Она чуть склонила голову. Карие глаза, казалось, поглощали синий свет комнаты, превращая его во что-то более тёплое.

– Не всех твоя система видит, оператор, – сказала она тихо. – Она видит тех, кто потребляет, платит, занимает место. Кто вписывается в её схемы. А есть те, кто… живёт в щелях.

Он раздражался все больше. Обычная, стандартная процедура превращалась в… разговор. Её слова не были бунтом. Они были констатацией слепоты. Его инструменты, его карты, его чипы – всё было настроено на сигнал, на свет, на активность. Она же говорила о тишине, о пустотах, о мёртвых зонах в самом теле Каркаса, в которых можно жить. Если она не в системе, то её… нет. А если её нет, то её нельзя даже утилизировать с правильным шифром. Её исчезновение не оставит лакуны. Её появление не было зафиксировано. Она была призраком в бюрократическом смысле.

Он не мог сдать «ничего» в утиль. Но… она ценный информатор. Она – живое доказательство того, что его мир не абсолютен. Эта мысль была опасной. Она подтачивала что-то в самом фундаменте, на котором он стоял. Оператор должен был её утилизировать – просто чтобы эта мысль умерла вместе с ней… Но… она может рассказать и показать, что скрыто от Каркаса… Его пронзила волнительная идея. Установить имплант слежения, выпустить ее и обязать приходить на допросы… Утилизацию отменить до получения данных об объекте.

– Ты хотела украсть генератор, чтобы осветить свою щель? – спросил он.

– Чтобы греть людей, детей, – поправила она его просто, как поправляют ошибку в расчёте. – В подвале, куда не доходит тепло от магистралей. Скоро осень, а потом зима.

Он молчал. Дети. Подвал. Эти понятия не складывались в логичную картину. В его мире дети были в стабилизированных семейных ячейках с климат-контролем. Это слово ассоциировалось с графиком вакцинаций, квотами на образовательные модули, стабильными температурными коридорами. Подвал. Это был технический термин для неиспользуемых помещений, подлежащих осмотру раз в пятилетку.

Он нажал на панель в стене, она отодвинулась. Он достал имплантер.

Шагнул к ней. Игла имплантера блеснула в синем свете.

– Чип даст тебе сигнал. Система будет тебя видеть, – сказал он, и это больше походило на странное, мрачное предложение. – Завтра придешь для допроса.

Она смотрела на него с удивлением и облегчением. Тряхнула головой, отбрасывая волосы, и подставила шею – резко, будто очень торопилась. На секунду его пальцы коснулись её шеи – теплой, с бешено бьющейся жилкой. Он почувствовал, как она вздрогнула от этого прикосновения. Вживление было быстрым, слегка болезненным.

Она зажмурилась, но не от боли – её веки сомкнулись в последний миг перед тем, как холодный металл коснулся кожи, будто она хотела на секунду спрятаться от происходящего.

– Вставай. Уходи, – сказал он, отстраняясь. – Завтра в 18.00 твое время. Можешь, конечно, попробовать не прийти. Координационный узел получит сигнал, и на тебя…на всех вас выйдет не звено, а весь секторный патруль. Дальше утилизация неизбежна.

Она поднялась, её фигура казалась ещё меньше в огромной белой пустоте. Она пошатывалась от усталости. Не смотрела на него. Дверь закрылась за ней.

447-Б остался один. В тишине, нарушаемой только низким гудением систем. На полу осталось маленькое пятнышко её крови. Он смотрел на дверь, потом на панель с кнопкой «Исполнить». Быстро написал рапорт с просьбой отмены Утилизации. Он был мгновенно одобрен. 447-Б всегда предлагал Протоколу неоспоримые аргументы. И Протокол с ним соглашался. 447-Б перевел взгляд с одобренного рапорта на маленькое пятно крови на безупречном полу. Он не стал его стирать. Пока что.

Глава 3. Квартира

Квартира 447-Б, сектор «Лебединая Кость», башня «Вертикаль-7», уровень 84.

Он переступил порог. Внутри было тихо – как в шумоизолированной камере.

Пространство большое по меркам Каркаса – квадрат со стороной в восемь метров, право высокопоставленного функционера. Но оно было пустым, почти аскетичным. Бетонные стены, покрытые гладкой, матово-белой краской. Никаких картин, экранов, украшений. Пол – полированный серый камень, холодный на ощупь.

У стены – кухонный блок: столешница, индукционная панель, шкаф для скудного набора стандартных пайков. И узкое, вертикальное окно во всю стену, от пола до потолка. Оно не выходило на город. Смотрело в шахту между башнями, где на противоположной стене в строгом порядке горели такие же прямоугольники окон. Ночью это была картина из жёлтых и белых квадратов, упорядоченная, как микросхема. В левом углу спальня, за дверью – квадратная платформа-кровать со стальной ручкой-изголовьем, застеленная простым белым покрывалом.

Он снял черный комбинезон, весь в земле и грязи. В его чистом пространстве он пах дичью. Остался в стандартном нижнем белье. Его тело было таким же, как его квартира – функциональным, лишённым излишеств. Рельеф мышц, шрамы от тренировок, бледная кожа, давно не видевшая настоящего солнца.

Он прошёл в санузел – такой же белый и стерильный. Включил душ. Вода, доведённая до идеальной температуры, ударила по коже. Он стоял неподвижно, давая ей смыть с себя запах ржавчины, пота, земли. Закрыл глаза.

Открыл, стал изучать отметины на теле.

На солнечном сплетении – красное, болезненное пятно, которое уже наливалось фиолетовым. Удар её ноги. Он провёл пальцами по коже. Боль. Никто из задержанных не наносил ему повреждений. Они замирали, цепенели, молили. Не дрались.

На предплечье – два больших темно-багровых синяка один под другим от её удара трубой.

Злость пришла первой. От того, что его тело, его безупречная оболочка, была повреждена. Что кто-то осмелился. Что он допустил это. Но под злостью, как тёплый подземный ключ, пробилось другое. Волнение. Острое, щемящее, почти неприличное. Его кровь бежала быстрее при воспоминании. О том, как она двигалась – не как нарушитель, а как хищник. Как она, уже пойманная, смотрела на него без страха. Эти синяки были не просто ранами. Они были доказательствами, что в его выхолощенном мире существует сила, способная оставить на нём свой след.

Он вытерся жёстким белым полотенцем и вышел в главную комнату. Не лёг сразу. Его ритуал ещё не был завершён.

Он подошёл к узкому металлическому подиуму у стены. На нём лежали две вещи. Первая – книга. С пожелтевшими, шершавыми страницами. Толстая, в потёртом тёмно-синем переплёте. Название стёрлось. Он конфисковал её пять лет назад. По протоколу должен был уничтожить. Тот старик смотрел на неё, когда зачитывали приговор, так, будто прощался с ребёнком. 447-Б запомнил этот взгляд. И книгу не уничтожил. Он не читал её. Слова были бесполезны. Но иногда он просто держал её в руках, чувствуя под пальцами шероховатость бумаги, несовершенство краёв, слабый запах плесени и древности. Она была аномалией в его мире гладких поверхностей и цифровых потоков. Он неожиданно для себя раскрыл книгу. Его взгляд уперся в первую попавшуюся строчку, он прочитал фразу, выведенную устаревшим шрифтом: «…и выживали в расщелинах скал». 447-Б захлопнул книгу. Второй предмет – головоломка. Не голографическая, а физическая. Сложный, блестящий шар из подвижных полированных стальных сегментов, каждый из которых нужно было совместить с другими, чтобы собрать идеальную сферу. Перебор миллионов комбинаций до нахождения единственно верной.

Он сел на пол, скрестив ноги, спина прямая. Взял шар в руки. Он был холодным и тяжёлым. Сегменты слегка подрагивали под его пальцами. И он начал. Его пальцы двигались с безошибочной, автоматической точностью. Щелчок. Сдвиг. Поворот. Щелчок. Его сознание, ещё возбуждённое адреналином погони, постепенно втягивалось в механический танец. Мысли о ней, о её взгляде, о её ударах – упорядочивались. Каждый щелчок головоломки был как шаг в анализе: её маршрут, её приёмы, её слабые места, её мотивация.

Синяки на предплечье пульсировали в такт его мыслям. Боль была напоминанием. Стимулом.

Он собрал сферу за двадцать три минуты и семь секунд – на четыре секунды быстрее своего личного рекорда. Идеальный шар лежал у него на ладони, отражая в своих гранях холодный свет комнаты и его собственное, непроницаемое лицо. Он разобрал сферу одним резким движением. Сегменты рассыпались с тихим звоном. Завтра он начнёт снова. Он поднялся, положил головоломку и книгу на место. Погасил свет. Лёг на спину, глядя в темноту потолка. В тишине комнаты он снова почувствовал боль от синяков. И снова это странное, тёплое волнение подступило к горлу.

Впервые за много лет он заснул не с чувством выполненного долга, а с тихим, тревожным, живым ожиданием.

Глава 4. Комната допроса

Смена началась с ритуальной чистки. 447-Б стоял в дезактивационной камере, пока ультразвуковые скребки и химические туманы сдирали с его белых доспехов следы вчерашней погони: хлопья ржавчины, грязь с моста, микрочастицы её чёрного комбинезона. Повреждения на пластинах незначительные – система самовосстановления уже стянула вмятины. Он вошёл в операторскую, принял отчёты, утвердил маршруты. Его голос в общем канале был металлическим, безупречным. «Патруль 4-7, подтвердите сектор «Дельта». Звено 9, доложите об инциденте с перегретым контуром». Каждое слово ложилось на своё место, как деталь в отлаженный механизме. Он патрулировал верхние транспортные артерии. Его белый ригер скользил по идеальным магнитным дорожкам, обгоняя грузовые конвои и личные капсулы. Искусственное солнце под куполом как обычно приемлемой, средней яркости. Всё сверкало стеклом, полимером, хромом. Абсолютный, звонкий порядок.

В 11:03 поступил вызов о «нарушителе тишины» в жилом секторе «Гармония». Все патрули уже были распределены, он решил съездить сам. Пожилой гражданин, социальный рейтинг ниже допустимого, включил аудиосистему на 8.3 децибела выше разрешённого лимита и отказался её выключить. 447-Б прибыл, вскрыл дверь кодом светлого протокола, вошёл в захламленную квартирку-ячейку. Старик сидел в кресле, глядя в стену, из динамиков лилась странная, трескучая музыка до-куполной эпохи.

– Гражданин, нарушение кодекса 7-«Шум», – произнёс оператор, не повышая голоса.

Старик не обернулся.

– Она напоминает мне о малине, такие мягкие ягодки, они росли в саду моих родителей…когда был сад, – пробормотал он.

– Вы обязаны деактивировать источник звука.

– Она так пахла… эта ягодка…

447-Б не стал повторять. Он вынул компактный деактиватор, навёл на аудиосистему. Тонкий луч – и музыка смолкла, оставив после себя болезненную, давящую тишину. Старик закрыл глаза, в складках его морщин что-то блестело. Очевидно, слезы. Оператор вызвал санитарный дрон для отправки нарушителя в коррекционный блок для «переоценки ценностей». Процедура заняла четыре минуты. Он заполнил протокол, не глядя на старика.

В 14:20 был инцидент на фабрике полимеров. Рабочий, выполнявший монотонную операцию 2-го разряда, впал в состояние «моторной итерации» – его рука продолжала совершать одно и то же движение после остановки конвейера, угрожая повредить механизм. 447-Б обездвижил его излучателем, вызвал медиков. Рабочего увезли с диагнозом «профессиональный сбой нейромоторики». Его место к вечеру займёт другой.

В 16:00 – плановая утилизация. В камере предварительного содержания ждал молодой мужчина. Его преступление: попытка сохранить цифровой артефакт – сканированное изображение «неутверждённого биологического субъекта» (кошки). Он не сопротивлялся. Когда 447-Б вошёл для сопровождения в камеру утилизации, мужчина только спросил, глядя в пустоту: «Она же просто была пушистой… разве это преступление?»

Оператор не ответил. Он активировал портал. Молчаливая, безболезненная вспышка бело-голубого света – и камера опустела. Воздух слегка пах озоном. 447-Б поставил галочку в отчёте: «Объект утилизирован. Ресурсы рециклированы. Инцидент исчерпан».

Он был сосредоточен. Занят. Каждое действие было точным, эффективным, лишённым намёка на колебание. Он был функцией, белым скальпелем в руках Каркаса.

Но.

Между делом. В микро-паузах.

Когда ригер нёс его по бесконечной прямой, а в ушах стоял лишь вой ветра.

Когда он ждал, пока загрузится отчёт, и его взгляд бессознательно блуждал по голограмме городской карты.

Когда он смотрел, как дверь камеры утилизации смыкается, поглощая очередную жизнь… В теле всплывало ожидание.

Не в мыслях. Мысли были чисты и заняты расчётами. В теле.

Глухая, смутная вибрация где-то под рёбрами. Лёгкое напряжение в мышцах предплечий, как будто они уже готовились схватить, удержать. Сухой привкус на языке – привкус пыли со склада. И странное, почти физическое ощущение взгляда – карего, изучающего.

Это было похоже на фантомный зуд в ампутированной конечности… Она была где-то там, внизу, в щелях, и двигалась. Несла с собой чип, который был тихим, зелёным сигналом на его частном сканере. Он не смотрел на него. Но знал, что он есть. Вечером он сказал приемному оператору отправить ее в комнату допроса, когда придет. Сам переоделся в стандартную серую униформу отдыха. Сел за свой терминал и стал просматривать архивы инцидентов на периферийных складах за последние пять лет, выискивая нестыковки, ложные срабатывания сигнализаций, кражу малозначительных запчастей. Он работал. Но работа эта была теперь направлена не просто на поддержание порядка, а на поиск её следов. Ожидание пульсировало, тёплое и тревожное, как чужое, маленькое сердце на ладони.

В камере свет был приглушён до уровня сумерек. Не синий допросный, а тускло-белый, как свет экрана в пустой комнате. 447-Б сидел за столом. Он снял броню, но она осталась в его прямой спине, в жёсткой линии плеч.

Дверь открылась беззвучно. Она вошла.

Была в той же чёрной одежде, но теперь без капюшона и светофильтров. Короткие каштановые волосы чуть влажные. На лице – свежий синяк на скуле и царапина на шее. Взгляд её, светло-карий, спокойный, твёрдый. Она быстро осмотрела комнату – стены, потолок, его самого – как разведчик, оценивающий поле боя.

– Садись, – сказал он, указав на стул напротив.

Она подошла, села, положив ладони на колени. Её поза была собранной, как пружина в состоянии покоя, но готовая разжаться.

И она смотрела на него. Впервые пристально. Он видел, как её взгляд скользит по нему: темно-русые волосы, коротко стриженные. Его лицо не было лицом палача – обрюзгшим, жестоким или пустым. Оно было точным, собранным, холодно-совершенным. Это несоответствие между функцией и формой более тревожные, чем уродство. Чёрные, как смола, глаза без единого блика. В них нет тупой жестокости надсмотрщика. Есть концентрация. Как у хирурга или инженера. С таким может быть возможно говорить. Он молод. Пугающе молод для своей должности.

– Как ты отключила сигнализацию на складе? – спросил он.

– Там все провода в одном месте. Просто перерезала.

– Задымление ты устроила? Отвлекающий маневр?

– Нет, – она усмехнулась, – это совпадение. Повезло.

Он помолчал, разглядывая ее.

– Ну, расскажи о себе, Лира, – произнёс он.

Она не стала отнекиваться. Говорила без эмоций, как читала техпаспорт.

– Мать утилизирована за «хроническую социальную неэффективность», когда мне было семь. Отца не знала. Воспитывалась в государственном питомнике-интернате 7-«Дельта». Специальность по окончании – повар 3-го разряда. Распределена в столовую сектора «Вектор».

Он кивнул. Стандартная биография расходного материала. Но она сидела здесь, а не на кухне.

– Почему ты не на рабочем месте?

– Сектор «Вектор» был признан экономически нецелесообразным и исключён из Каркаса три года назад, – ответила она, и в её голосе впервые прозвучала тонкая, ледяная нить иронии. – Трудовой договор автоматически расторгнут. Нас… перераспределили.

Он знал эту процедуру. «Перераспределение» часто означало отправку на низкоприоритетные работы. Шахты.

– И ты сбежала?

– Я выбрала альтернативное жизнеобеспечение, – поправила она.

– Где ты живёшь сейчас? – спросил он.

– В подвале исключённого района, – ответила она без колебаний. – Ты же видел по данным чипа. Блок 12.

Исключённые районы были серыми зонами. За неэффективность их отключали от жизнеобеспечения Каркаса – света, воды тепла. Но формально они оставались под юрисдикцией системы Каркаса. Однако патрули туда заглядывали редко. Это было болото, куда Система сбрасывала свой мусор и предпочитала не смотреть. Но если мусор хоть как-то себя проявлял, мгновенно заходили зачистные бригады… Поэтому там сидели тихо и молча умирали.

Тюрьмы, колонии под куполом давно отменили. Неэффективное расходование ресурсов. И вообще экстремизм – часть запрещенной идеологии “гуманности”. Только утилизация, в редких случаях коррекция лояльности или перераспределение для извлечения эффективности. Это рационально – Купол перенаселен.

– Много там людей? – спросил он.

Она посмотрела на него, попыталась скрыть тревогу за твердостью голоса.

– Это уже не твой сектор, оператор. Не беспокойся. Мы не нарушаем вашу Доктрину.

Её слова «вашу Доктрину» прозвучали как лёгкий, но чёткий укол. Она отделяла его от себя. Ставила по другую сторону невидимой, но ощутимой стены.

Он откинулся на спинку стула, скрестив руки. Представлял себе это: тёмный, промозглый подвал. Сквозняки, гуляющие по разбитым коридорам. Дрожащие от холода тела, завёрнутые во всё, что найдётся…

– Ты рисковала жизнью, – сказал он, – чтобы утащить генератор. Это иррационально.

Она чуть склонила голову набок.

– А что рационального в твоей службе, оператор? – спросила она тихо. – Сколько человек ты сегодня утилизировал? За какие преступления?

– Критика работы Системы – Каркаса карается мгновенной утилизацией, – спокойно сказал он, – мне кажется вы там в своих щелях не просто живете… отдельной жизнью.

– Я не критикую, – быстро выдохнула она, – это просто вопросы…для поддержания разговора..

Ее маленькое треугольное лицо оставалось спокойным, но веки чуть дрожали, она прятала глаза, не смотрела на него.

– У нас не разговор, – сказал он резко, – это допрос. И ты уклоняешься от ответов.

Он встал, прошелся по комнате.

Лира как будто внимательно изучала свои руки. Когда она подняла голову, свет упал на её шею под острым углом. Он увидел над ключицей справа идеально ровный шрам. Белый, блестящий, как фарфор. Форма – крошечный равносторонний треугольник. Не след от раны, а клеймо. Символ, отштампованный на плоти. Его взгляд, натренированный замечать несоответствия, задержался на нём. Это не входило в стандартный набор отметок гражданина (прививки, импланты).

– Откуда это? – спросил он, прервав нараставшее молчание. Палец непроизвольно указал в воздухе в направлении её шеи.

Она подняла, наконец, на него глаза – удивительно светлые. Как будто заточенные блики настоящего солнца на дне ночи. Сейчас в них что-то сдвинулось. Похолодело.

– Это отметка от прикосновения к Каркасу, – произнесла она лишённым интонации голосом, словно цитируя учебник. – Термический скальпель. В Доме Диагностики Лояльности.

Про «Дом Диагностики Лояльности» он хорошо знал. Это был орган, отвечающий за идеологическую чистоту среди низших служащих и «проблемных» граждан. Процедуры там были… точечными. Но он никогда не видел их результата на живой коже.

И в тот момент, когда она произнесла «скальпель», от неё волной хлынуло что-то почти физическое. Ярость дикая, древняя, животная. Такая, от которой сжимаются кулаки и сводит скулы. Она не двигалась, но воздух вокруг неё будто загустел и зашипел от этой сдавленной, кипевшей в глубине ярости.

И это темное напряжение внезапно взорвалось в нём ответной искрой. Острой, щемящей. Его мир состоял из подавленных импульсов, холодных расчётов, стерильных поверхностей. А здесь, в двух шагах, бился источник чистой, неконтролируемой жизненной силы, пусть и в форме разрушительной ненависти. Она была живой. По-настоящему. Как зверь в клетке. Приговоренные обычно были мертвы как куклы еще до процедуры утилизации. Их дух, воля истончались, исчезали задолго. Все что они могли – это смотреть выжженным взглядом или тихо плакать. С таким ярким, сильным чувством он сталкивался впервые.

447-Б уловил запах. Слабый, едва различимый сквозь фильтры вентиляции. Пот. Терпкий, солёный. Запах усталости, страха. Запах тлена и жизни, смешанных воедино. Он был и прошлый раз. Этот запах они принесли вместе с моста, с земли, склада. А теперь он был только ее. В этой комнате, где воздух пах только озоном и антисептиком, этот запах сейчас был таким же шокирующим и притягательным, как её шрам и её ярость.

Он сделал едва заметный, глубокий вдох, втягивая этот запах, пытаясь его разложить на составляющие, как спектрограмму. Не мог. Он был цельным. Как она.

Его собственный голос прозвучал чуть сдавленно, когда он заговорил снова, пытаясь вернуться к прежней линии. Он задавал стандартные вопросы о занятиях, источниках дохода…но ее ярость как будто оставила пылающий след на всех его дальнейших действиях, заставив поблекнуть все, что под ним.

– Ты можешь идти, – сказал он в конце концов, устав бороться со своей реакцией на нее, – Чип запрограммирован. Завтра в это же время. Не опаздывай.

Он снова прошелся, отворачиваясь, чтобы скрыть внезапную дрожь в руках, когда она встала и ее запах качнулся к нему. И образ скальпеля, прижатого к ее шее, вдруг возник перед ним.

Дверь закрылась. Он провёл ладонью по лицу и обнаружил, что его кожа горячая. Сердце билось часто и глухо, как будто он только что снова дрался с ней на ржавом мосту.

Он подошёл к скрытому терминалу, вызвал карту города. Его сектор сиял зелёным. Исключённый район «Вектор» был помечен серым пятном, как некроз на здоровой ткани. Он увеличил масштаб. Блок 12. Спутниковые снимки показывали только размытые силуэты полуразрушенных зданий.

447-Б вернулся в свою жилую капсулу, поставил на индукционную панель стандартный рацион-брикет. Прибор запищал, брикет разогрелся за три секунды, приняв вид нейтральной питательной пасты. Он ел стоя у высокого окна, глядя на огни города. Паста не имела вкуса. Только текстуру и питательный состав. Он бросил остатки брикета в деструктор, прошёл в санузел. Стал под душ. Выдавил на ладонь антибактериальный гель с нейтральным ароматом. И тут, вдруг, остановился. Он медленно поднёс руку к лицу, а затем, почти против воли, наклонил голову и понюхал собственную подмышку. Кожа была чистой, слегка влажной, пахла гелем и… ничем. Ни капли того терпкого, солёного, сложного запаха, что был сегодня в комнате. От него самого не пахло жизнью. Он пах стерильностью. Как протокол. Как пустая комната.

Он резко выключил воду. Оделся. Сел собирать головоломку. Взял несколько деталек в руки. Пальцы, привыкшие к точным движениям, нащупали первый фиксатор. Но вместо того чтобы сконцентрироваться, он увидел перед внутренним взором белый треугольник на её шее.

“Какой он на ощупь? – пронеслось у него в голове, – Гладкий? Выпуклый?”

Его собственный большой палец непроизвольно провёл по подушечке указательного, будто ощупывая несуществующий рельеф.

Он щёлкнул первой деталью головоломки, но мысль не отпускала.

А есть ли у него вкус? Горький или соленый? Мысль была такой чужеродной, такой телесной, что его пальцы дрогнули. Деталь соскочила с места, заклинив механизм. Внутри головоломки что-то щёлкнуло и встало неправильно, создав несовершенный, уродливый выступ. Он замер, раздражённый на себя и на эту внезапную мысль, вломившуюся в его священный порядок.

447-Б с силой тряхнул головой, пытаясь отогнать наваждение. Поставил головоломку на стол. Подошёл к терминалу. Надо думать. Надо действовать. У него есть информация. Серая зона. Исключённый район. Самоорганизующаяся группа «неучтённых». Он открыл форму для служебной записки в Главный Узел.

«Доклад о выявленной аномальной активности в сером секторе…»

Его пальцы зависли над клавишами. Он представил, как по этому докладу придут зачистные бригады. С тяжёлым вооружением, газом, тепловизорами. Они выкурят из подвалов всех, как тараканов. Стариков, детей… её. Её скрутят, она станет частью других тел, прежде чем её отправят туда, откуда не возвращаются. Её ярость, её запах, её жизнь – всё будет стёрто в порошок по его же сигналу.

Он резко удалил начатый текст. Нет. Это… неэффективно. Преждевременно. Нужны более полные данные. Нужно изучить феномен. Да, именно так. Он проводит полевые исследования неучтённого социального образования. Для пользы Каркаса. Ему нужен более широкий доступ к информации. А для этого… нужно, чтобы источник информации оставался активным. Живым.

Логика была безупречной. Профессиональной. Но под ней, как подо льдом, шевелилась совсем иная правда. Он не хотел, чтобы этот запах исчез. Он взял в руки детали головоломки. Они снова не вставали на место.

Глава 5. Просто работа

Смена началась с задержания. Подросток, 16-17 лет, пытался переделать граффити-пропаганду на стене распределительного центра. Вандализм, попытка изменить слоган «За одного ответит каждый» на что-то нецензурное. Его взяли легко – он даже не сопротивлялся, просто стоял с баллончиком в руке и смотрел на свои буквы с пустым отчаянием.

447-Б скрутил ему руки стандартным захватом, но выполнил его с такой избыточной силой, что у парня хрустнули суставы. Подросток вскрикнул от неожиданной боли. Оператор отчитал его холодным, рубленым тоном, превышающим необходимый для протокола градус угрозы. Сдал в приёмник с пометкой «потенциально агрессивен». Внутри у него что-то мелко и противно дрожало. Он знал, что этот избыток жесткости – попытка заткнуть фонтан других мыслей.

Первая утилизация в 11:20. Мужчина, инженер-проектировщик, уличенный в создании «неоптимальных» чертежей – он намеренно закладывал в конструкции жилых модулей лишние, с эстетической точки зрения, элементы, снижая общую эффективность. Преступление против Доктрины рациональности. Мужчина был спокоен, почти отстранён. Он молча вошёл в камеру, обернулся и сказал: «Я просто хотел, чтобы в них было хоть немного света, падающего под углом». 447-Б нажал кнопку, не меняясь в лице. Вспышка. Пустота. Обычная процедура.

Но вторая… Вторая была в 15:10.

Гражданка Вера К., 42 года. Диагноз из медицинско-социального заключения: «Хроническая социальная неэффективность, осложнённая апатичным неподчинением графикам продуктивности». Простыми словами – она перестала выходить на работу в офис по переработке данных, целыми днями сидела у окна своей ячейки и смотрела на искусственное небо. Отказывалась от коррекционной терапии. Психиатр вынес вердикт: ресурсы на её реабилитацию нецелесообразны. Приговор: утилизация.

Она вошла в предварительную камеру, и 447-Б взглянул на неё. Невысокая, с усталым лицом. В её глазах не было страха. Была та же пустота, что и у инженера. Та же усталая покорность. И возраст… Возможно, возраст матери Лиры, когда ту…

«Мать утилизирована за «хроническую социальную неэффективность», когда мне было семь».

Слова прозвучали у него в голове с такой ясностью, будто Лира стояла рядом и шептала их ему на ухо. Он увидел не гражданку Веру К. Он увидел абстракцию, ставшую вдруг плотью. Увидел женщину, которую когда-то увели от семилетней девочки с каштановыми волосами и карими глазами. Увели вот так же, по такому же приговору, чтобы нажать кнопку и обратить в чистую энергию и сырьё.

Его палец уже лежал на сенсорной панели. Всё было готово. Протокол ждал. Но его рука не двигалась. На три, нет, на целых пять секунд. Он смотрел на женщину, а видел треугольный шрам на хрупкой шее. Чувствовал во рту призрачный вкус соли. В канале связи тихо пискнул запрос статуса от диспетчера. Звук вонзился в тишину его ступора, как игла.

447-Б резко, почти зло, нажал кнопку. Вспышка поглотила женщину. Он поставил галочку в отчёте. Рука при этом была совершенно твердой. Но внутри, где-то в районе солнечного сплетения, стоял холодный, тяжёлый ком. Он не смог назвать это чувство. Это не была жалость. Жалость – слабость, а он не слаб. Это было… когнитивное искажение. Помеха. Сбой, вызванный внедрением в его систему посторонних данных. Данные требовали анализа и изоляции, а не влияния на текущие процессы.

Остаток смены он провёл с повышенной, почти болезненной концентрацией. Но мысли о ней – о Лире – появлялись как трещины на стерильном стекле.

Он проверял частоту сигнала её чипа (стабилен, движется в пределах исключённого района).

Не человек, а совокупность сенсорных нарушений, – с раздражением подумал он, – : визуальных (шрам), обонятельных (запах), эмоциональных (ярость).

Его разум, отточенный для фильтрации лишнего, теперь постоянно возвращался к ней, как язык к шатающемуся зубу. Это раздражало. Это было неэффективно. Это угрожало профессиональной целостности.

Когда ближе к концу смены задержали ещё одного нарушителя – мужчину, пытавшегося вынести со склада пайки, – 447-Б отыгрался на нём. Он не просто скрутил его. Он применил болевой захват, не предусмотренный протоколом для такого мелкого инцидента, загнал наручники так туго, что они впились в кожу до крови, и его голос, отдавая приказ, звучал низко и свирепо. Со злобой не на воришку пайков. Злобой к этим навязчивым мыслям, к этому внутреннему сбою, который заставил его замереть на пять секунд у камеры утилизации.

Жестокость подействовала как ледяной душ. Нарушитель заскулил от боли, подчинённые замерли в почтительном и немного испуганном молчании. А внутри 447-Б воцарилась краткая, хрупкая тишина. Навязчивые мысли отступили, подавленные всплеском контролируемого насилия.

Вернувшись в операторскую. Он сел перед терминалом и вызвал все доступные архивы по Дому Диагностики Лояльности и процедурам клеймения. Он изучал их с холодным, аналитическим рвением, как изучал бы инструкцию к новому оружию. Он пытался демистифицировать шрам. Превратить его из символа ярости и боли в сухую строчку регламента: «Метод 7-Гамма: клеймование для маркировки лиц, прошедших коррекцию лояльности».

Но даже сухие строчки не могли заглушить один простой вопрос, который теперь жил в нём: “что она чувствовала, когда ей это делали?” В эту мысль ворвался острый звуковой сигнал. На его личный коммуникатор пришло оповещение в виде нейтрального, но неумолимого напоминания: «РЕГЛАМЕНТИРОВАННОЕ ПОСЕЩЕНИЕ ХРАМА РАДОСТИ. СРОК: СЕГОДНЯ. ЦЕЛЬ: ПРОФИЛАКТИКА НЕЙРО-ЭМОЦИОНАЛЬНОЙ ЭРОЗИИ. НАРУШЕНИЕ ЦИКЛА ВЛЕЧЁТ ДЕГРАДАЦИЮ РЕЙТИНГА».

Он читал сообщение. Как он мог забыть? Цикл был раз в две недели. Обязательная процедура для операторов его уровня – сброс накопленного психофизического напряжения, профилактика «эмоциональной эрозии», ведущей к нестабильности. Это была не привилегия, а гигиеническая мера. Как чистка фильтров.

Лира вошла ровно в назначенное время. Ее запах снова перебил пустоту. Она села, её поза была всё такой же собранной, но в глазах сегодня было меньше ярости и больше…любопытства.

Он сидел напротив.

– Сколько вас там, в подвале? Конкретно, – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал как запрос данных. – Вы все спите вповалку, как скот?

Она не обиделась. Её губы чуть тронула тень чего-то, похожего на усмешку.

– Подвал разделён на зоны, – ответила она просто. – Для семей, для пар, для одиноких. Есть правила. Тишина после отбоя, уборка по очереди. У меня есть мои личные шесть метров у дальней стены. За занавеской.

– Количество людей скрывает, – подумал он, – но я в конце концов узнаю.

447-Б представил это: тёмное, сырое пространство, прочерченное воображаемыми границами, занавеска из обрывков ткани. Шесть метров. В его капсуле было ровно шестьдесят четыре метра стандартного пространства.

– Чем заняты целый день? – продолжил он допрос, но это уже больше походило на исследование этнографа.

– Работаем, – сказала она. – Чиним то, что можно починить. Шьём. А ещё… выращиваем овощи. На гидропонных стеллажах у восточной стены. Недостаточно, чтобы прокормить всех, но свежая зелень меняет всё.

Она говорила без пафоса, и он слушал, а его взгляд прилип к тому самому белому треугольнику на её шее. Он казался сегодня ярче, выпуклее.

Он не выдержал. 447-Б поднялся и сделал шаг вперёд, сократив дистанцию. Он не касался её. Просто вдыхал. Глубоко, почти шумно, как зверь нюхает дичь. Запах ударил в него, знакомый и чужой, наполняя лёгкие, проникая глубже, чем должен. Он видел, как поднимается и опускается её грудная клетка, как пульсирует жилка на шее рядом со шрамом.

Она не отклонилась, но её глаза следили за ним.

– Вечером, – продолжила она, будто не замечая его странного поведения, – мы готовим всё, что удалось добыть, вместе. И… поём.

Он оторвался от запаха, посмотрел ей в глаза.

– Запрещённые песни? – спросил он, и в его голосе прозвучала готовая к протоколированию интонация оператора.

И тогда она рассмеялась.

Это был не саркастический смешок, не горький хохот. Это был короткий, чистый, почти звонкий звук, вырвавшийся из её горла неожиданно и естественно. Он выражал не злорадство, а глубокую, искреннюю иронию над всей его вселенной.

– Нет, оператор, – сказала она, и смех ещё дрожал в её голосе. – Только разрешённые. О верности Каркасу, о светлом будущем под куполом, о радости служения Доктрине. Мы поём их очень старательно. Иногда даже в несколько голосов.

Этот смех и эти слова обрушились на него, вызвав волну ощущения, куда более мощную, чем ее ярость, чем запах. Она смеялась над его властью, используя её же символы в качестве прикрытия для своего маленького, тёплого, человеческого ритуала. Его охватило странное, головокружительное волнение. Как будто он стоял на краю пропасти и видел на том берегу цветущий сад, в который ему пути нет.

И тогда, к его собственному удивлению, она задала вопрос.

– Ну а ты, оператор? – её голос стал теплее, а взгляд – пронзительным. – Как ты стал… инструментом Каркаса? Мечтал об этом со школы?

Он отступил на шаг, на автомате включив привычный, заученный ответ. Его голос зазвучал плоско и казённо, как голос диктора на обязательном просмотре:

– Служение Каркасу – высшая цель для гражданина. Я прошёл отбор в Академии Светлых Операторов благодаря дисциплине, логике и безупречной лояльности. Это почётная обязанность – быть щитом Порядка.

Он произнёс это, глядя поверх её головы. И тут же почувствовал жгучую фальшь каждого слова. Они были пустыми оболочками, за которыми не стояло ничего, кроме долгой муштры и страха выпасть из системы.

Она молчала. В ее светло-карих глазах была тихая, печальная насмешка. Эта взбесило его сильнее, чем её удар ржавой трубой. Потому что удар был просто честным. А эта насмешка была диагнозом. Она ставила под сомнение не его силу, а его сущность.

– Вы бы погрязли в хаосе своих темных желаний, если бы не операторы, – сказал он наконец то, что действительно думал, – Мы и есть Каркас.

Он медленно выпрямился, откинув плечи. Всё его тело, секунду назад напряжённое, обрело привычную, негнущуюся выправку. Когда он заговорил, голос приобрел металлическую хрипотцу.

– Ты ошибаешься, думая, что мы просто инструмент. Мы – иммунная система. – Он сделал паузу. – Организм под названием «Общество» подвержен болезням. Хаос. Эгоизм. Иррациональные желания. Аффекты. Вы называете это «свободой». Мы называем это метастазами, которые разъедают целое. Например, навязчивые воспоминания старика о ягоде – это ностальгический рак, заставляющий жить прошлым, а не строить будущее. Инженер, пытающийся за счет Каркаса построить здание с лишними «углами света» – это опухоль нарциссизма, ставящая личную прихоть выше эффективности всех. Вор пайков – это паразит, пожирающий ресурсы, созданные другими.

Он шагнул к ней, и теперь это было не бессознательное движение к запаху, а сознательное сокращение дистанции для усиления воздействия. Его чёрные глаза, не мигая, впились в её карие.

– Ваш подвал, Лира. Ваша «жизнь в щелях» – это гнойник. Спонтанная самоорганизация анаэробных бактерий в заброшенной ране Каркаса. Ваша «община» держится на страхе голода и холода – базовых инстинктах. Они вас сбили вместе. Вы лишь упростили систему до примитивного выживания, выдавая это за альтернативу.

Он видел, как её лицо оставалось непроницаемым, но в глубине глаз промелькнула тень острого, сосредоточенного внимания.

– Каркас, – продолжил он, и в его голосе звучала не служебная, а личная убеждённость, – это попытка преодолеть биологию. Заменить хаотичную, болезненную, смертную «жизнь» на вечный, рациональный, безопасный порядок. Да, мы отсекаем лишнее. Как хирург отсекает гангренозную конечность, чтобы спасти тело.… Это не жестокость. Это гигиена. Жестоко было бы позволить боли и бессмысленности плодиться дальше. Мы даём безболезненный конец. А потом – переработку. Их материя и энергия возвращаются в систему, служат продолжению целого. Это более высокая этика, чем ваше цепляние за любое подобие существования отдельно.

Он весь превратился в голос своей доктрины, не замечая, что она просто молчит, не спорит, не спрашивает, а говорит только он. Все больше открывая ей, как ее маленькая насмешка его задела.

Она молчала дольше обычного. Жилка не шее пульсировала рядом со шрамом. Но насмешка в ее взгляде не исчезла.

– Ты очень хорош в этом, оператор, – сказала она. – Ты говоришь так, будто сам в это веришь. Интересно, ты уже чувствуешь себя хирургом? Или пока просто рукой, которой приказали резать?

Он посмотрел на нее устало, как на капризного ребенка

– Достаточно, – произнес он, подавляя злость, – Иди. Завтра придешь.

Он чувствовал унижение. Его, оператора 447-Б, Главного Светлого по сектору «М», только что высмеяла бездомная безработная повариха из исключенного района. И чтобы стереть это унижение, он пошёл туда, где унижение было регламентировано и включено в стоимость услуги.

Он быстро переоделся в простую серую униформу и отправился в Храм Радости.

Здание из матового перламутрового полимера, переливающегося пастельными тонами в свете софитов. Никаких резких линий, никаких углов. Всё было обтекаемым, мягким. Воздух пах цветочными ароматизаторами с нотками ванили и антисептика.

Внутри, в зале ожидания цвета слоновой кости, к нему подошёл администратор в белоснежном кимоно. Улыбка отрепетирована, лицо – маска услужливости.

– Главный Оператор 447-Б. Ваш профиль готов. Сегодня у нас есть несколько новых поступлений. Одна особенно… свежая. Из нижних секторов. Пришла послужить обществу за усиленный паёк и достойную оплату честного труда. Правда, ещё не полностью прошла поствводовую седацию. Могут быть незначительные… всплески настроения. Но это добавит аутентичности, не так ли?

Он кивнул, не вникая в слова. «Новое поступление» означало отсутствие навыков. «Всплески настроения» – возможное слабое сопротивление, которое симуляторы выдавали редко.

Его проводили в комнату под названием «Ледник». Всё здесь было выдержано в голубых и белых тонах: стены, имитирующие лёд, мерцающие голограммы снежинок на потолке, лёгкий холодок, исходящий от поверхностей. Воздух стерильно чист, без запахов.

Она стояла спиной к двери, глядя в синюю стену. Её выдали стандартное платье из тонкой, серебристой ткани. Высокая, стройная, с длинными светлыми волосами, уложенными в идеальную волну. Когда она медленно обернулась на звук двери, он увидел её лицо. Миловидное, правильное, с большими голубыми глазами, в которых плавала дымка седативных препаратов. Она была красивой. Безропотной.

«То, что надо», – подумал он с облегчением, которое тут же сменилось странным раздражением.

– Разденься, – проговорил он, не двигаясь с места.

Её пальцы потянулись к застёжке на плече. Движения были плавными, но слегка заторможенными. Тонкая ткань соскользнула с её плеч, упала на пол мертвым серебристым лоскутом. Она стояла перед ним обнажённая. Идеальная, как манекен из каталога. Только бледная, гладкая кожа и аккуратная дрожь – от холода в комнате или от остатков страха.

Он начал снимать с себя униформу. Методично, застёжку за застёжкой. И тут она, будто вспомнив инструкцию или подчиняясь какому-то дрессированному импульсу, сделала шаг вперёд.

– Позвольте, – прошептала она, и её голос звучал тихо, сипло от неиспользования.

Её руки, холодные и неуверенные, прикоснулись к пряжке его куртки. Он замер, позволив. Её пальцы возились с застёжкой, она наклонилась, и её длинные волосы скользнули по его руке. Запах – стандартный шампунь «Храма», с оттенком ромашки. Ничего больше.

Она помогла ему снять куртку, аккуратно сложила её на ледяную тумбу. Потом её взгляд упала на пряжку брюк. Её пальцы скользнули по молнии. Когда он остался в нижнем белье, она подняла на него глаза. В её взгляде не было ни влечения, ни отвращения. Ожидание инструкции.

– Что вы хотите? – спросила она тем же шёпотом. – Как… вам будет приятно?

Он не ответил. Он просто смотрел на неё, и внутри всё замирало от скуки и какой-то тошнотворной предсказуемости.

Тогда она, видимо, решила проявить инициативу. Её рука с холодными, тонкими пальцами потянулась к его груди. Она попыталась его погладить. Жест был неумелым, робким, будто она копировала движения из просмотренного учебного фильма. Её ладонь скользнула по его груди, пытаясь вызвать ответную реакцию.

И это – жалкое, искусственное подобие ласки – вызвало в нём резкий, почти физический спазм отторжения.

– Не надо, – резко сказал он, и его голос прозвучал громче, чем планировалось. Он схватил её за запястье, не сильно, но так, чтобы остановить. Её кости казались хрупкими, как птичьи. – Руки убери. Просто стой.

Она мгновенно замерла, опустив руки по швам, глаза уставились в пол. На её лице промелькнула тень смущения и страха – из-за того, что она ошиблась, не угодила.

– Ложись, – сказал он. Констатация начала процедуры.

Она медленно легла на кушетку цвета льда и смотрела в потолок, дыхание ровное.

Он подошёл. Всё было по регламенту. Его прикосновения были методичными, точными, как осмотр оборудования перед вводом в эксплуатацию. Он знал протокол: сначала статическое тактильное сканирование (ладонь, проведённая от ключицы к бедру, чтобы оценить тонус мышц и температуру кожи), затем активация рецепторов легким давлением в стандартных эрогенных точках, отмеченных в анатомической схеме. Никаких неожиданностей. Никаких импровизаций.

Её тело под его руками было идеальным. Гладкая, прохладная кожа без единой родинки или шрама, мышцы в состоянии расслабленной готовности. Он выполнил первые три пункта алгоритма, погружаясь в знакомое, почти медитативное состояние отстранённого исполнения долга. Его собственное тело реагировало предсказуемо – ровной, управляемой волной возбуждения, лишённой каких-либо острых пиков.

И вот, когда он перешёл к четвертой фазе – началу активного взаимодействия – она сделала едва заметное движение. Не отпрянула. Просто слегка, почти неуловимо, свернула бедро внутрь, создав микронную преграду. Лицо сморщилось на долю секунды – что-то вроде смутной, подкорковой тревоги, пробившейся сквозь химический туман.

И этого крошечного, этого плёночного намёка на отдельную волю в полностью контролируемой ситуации – оказалось достаточно.

Всё его тело отозвалось не постепенной волной, а мгновенной, острой вспышкой возбуждения, которая взрезала его изнутри, как лезвие. Методичность рухнула. В голове пронзительно, с болезненной чёткостью, вспыхнул не образ, а память ощущений: чувство тела Лиры, изгибающегося в его захвате на мосту – не податливого, а напряжённо-сопротивляющегося, живого до дрожи в каждой мышце. Воспоминание о её запахе, терпком и солёном.

Его дыхание стало резким, шумным. Рутина была забыта. Он впился в эту женщину уже не методичными, а жадными прикосновениями. Его пальцы не гладили, а сжимали, оставляя на идеальной коже белые, а затем быстро розовеющие отпечатки. Он искал в её теле отклик – не пассивное принятие, а хоть малейший признак неконтролируемой жизни. Но её тело лишь слегка пружинило под его напором, она двигалась как положено, стонала через равные промежутки, но оставалась по сути безучастной.

Отчаянное возбуждение искало выхода. Он наклонился к её шее. Именно туда, где у Лиры был белый треугольник. Прижался губами к гладкому, нетронутому месту, а затем несильно, но впился зубами, чтобы оставить отметину, свою собственную на этом безупречном холсте. Женщина под ним тихо вскрикнула – первый по-настоящему живой звук за всю процедуру. Это лишь подстегнуло его.

Теперь это было не следование регламенту, а грубое, почти мстительное взятие. Его движения потеряли расчётливую плавность, стали резкими, угловатыми. Он использовал её тело, не как партнёра по ритуалу, а как объект для тщетной попытки высечь искру того настоящего огня, что жёг его изнутри. Он смотрел на её лицо, но видел искажённое яростью лицо Лиры, её горящие ненавистью глаза. Эта мысленная подмена была порочной и приятной.

И когда на её коже, наконец, выступили капли пота – такие же стерильные и чистые, как талая вода, – он, не отдавая себе отчёта, наклонился и слизал их с её груди, жадно втягивая в себя эту влагу.

На языке был лишь слабый, химический привкус ароматизированного геля для тела. Ничего. Ничего общего с тем сложным, терпким, живым коктейлем земли, пота, ржавчины и чего-то неуловимого, что был тем запахом.

Это осознание – полной, абсолютной неудачи, фальшивости всего происходящего – остудило его, как ледяная волна. Физиологическая разрядка была пустой, механической, почти унизительной. Не катарсис, а спазм.

Он отстранился резко, почти оттолкнувшись от неё. Его собственное тело теперь казалось ему чужим, опозоренным этим бесплодным актом. Он оделся, не глядя на женщину, которая неподвижно лежала на кушетке, лишь её учащённое дыхание выдавало, что она жива. Голографические снежинки сыпались с потолка. Он чувствовал глухую, беспредметную злость – на систему, предложившую ему эту пародию, на себя, что клюнул на неё, и на неё, Лиру, из-за которой обычный регламент превратился в пытку.

На выходе администратор с той же услужливой улыбкой поинтересовался: «Всё в порядке? Удовлетворены услугами? Новый материал оказался… отзывчивым?»

447-Б остановился и посмотрел на него. Взгляд его чёрных глаз был тяжелым и пустым, как дуло разряжённого оружия.

– В пределах регламента, – буркнул он.

447-Б вышел на улицу, в вечерний воздух, который после стерильности «Ледника» показался ему почти грязным, едким, отвратительным. Но зато настоящим. Он сделал глубокий вдох, ловя в нём следы выхлопа, пыли, далёких испарений с нижних уровней – чего угодно, лишь бы не это перламутровое, сладкое ничто.

Глава 6. Дерево

Он лежал на кровати, глядя в потолок, где слабо мерцала индикация системы жизнеобеспечения. Смена, «Храм Радости», холодный душ – всё должно было привести к закономерному отключению. Но сон не шёл. Вместо него пришло другое ощущение – не физическое, а пространственное. Звенящая пустота.

Он осознал её вдруг, всем существом. Бесшумный гул вентиляции лишь подчёркивал её. Гладкие стены, лишённые каких-либо следов. Пол, на котором не стояла ни одна чужая вещь. Воздух пах только моющим средством, статикой.

Это было пространство функции, а не человека. Здесь не было следов жизни. Ни шрамов, ни запахов, ни смеха, ни тихого шороха занавески, отгораживающей личные шесть метров.

И в этот момент решение пришло само, безупречно логичное.

Неправильная среда. Комната для допросов создана для давления, для извлечения данных под контролем Каркаса. Это провоцирует её на защиту, на ложь, на насмешку. Чтобы получить настоящие данные – о подвале, о её связях, о том, что они на самом деле замышляют – нужна нейтральная территория. Территория, где контроль будет казаться ей ослабленным. Где её можно будет наблюдать в менее защищённом состоянии.

Его капсула была идеальным местом. Она была его крепостью. Здесь можно создать для нее иллюзию безопасности, приватности. И здесь, вдали от глаз Каркаса (хотя он и не сомневался, что при желании его можно прослушать), он сможет вести свои исследования без помех.

Мысль была настолько правильной, что он уснул с чувством профессионального удовлетворения.

Следующая их встреча в комнате для допроса началась как обычно. Она вошла, села. Он спросил, глядя на свои сложенные руки:

– Ну, о чём вы там, в своём подвале, разговариваете? Помимо песен о верности.

Она снова усмехнулась. Этот звук уже не взрывал его изнутри, а скорее щекотал нервы знакомым, опасным электричеством.

– О преданности Каркасу, конечно. А ещё о том, какие помидоры лучше плодоносят при синем свете. Где найти антибиотики, если началась гангрена. Как починить насос, чтобы не затопило. Обычные вещи.

Он кивнул, как будто всё это было ожидаемо.

– Кто твои друзья там? Назови номера. Самые близкие.

Вопрос прозвучал ровно, но она вздрогнула. Не всем телом, а так, будто внутри неё что-то резко сжалось. Её глаза, обычно такие ясные, на миг затуманились настоящим, животным страхом. Страхом не за себя, а за других. Этот страх был настоящим. Не той яростью или насмешкой, к которым он уже привык. Это был новый, ценный, поток данных. Он почувствовал острое, почти вкусовое удовольствие от того, что вызвал в ней эту чистую, незащищённую эмоцию.

– Не помню, – выдохнула она, отводя взгляд. – Номера… они там не нужны. Мы зовём друг друга по кличкам.

– Надо же, какая забывчивость, – произнёс он, и в его голосе зазвучала мягкая, но неумолимая сталь. – Ты вспомни.

Он помолчал, давая страху укорениться. Потом, не меняя тона, сказал:

– В следующий раз придешь ко мне домой. Он протянул ей тонкую пластиковую карту с кодом-адресом.

Она взяла карту, но не посмотрела на неё. Её пальцы сжали края так, что пластик затрещал. Испуг, который она пыталась скрыть, проступал в каждом мускуле её лица.

– Зачем? – в ее голосе ощущалась трещина, но и холодный, острый вызов.

– Но ты же не хочешь называть друзей, – он развёл руками, как будто констатируя очевидное противоречие. – Здесь Каркас фиксирует все разговоры. Рано или поздно придет инструкция… тебя заставят сказать. Методами более убедительными, чем мои вопросы. – Он посмотрел на неё прямо. – А там… безопаснее. Для тебя.

Последние слова он произнёс с лёгким, почти неуловимым нажимом. Не как угрозу. Как предложение. Как предоставление выбора.

Она смотрела на него, и в ней шла борьба. Она видела ловушку. Но ловушка в его крепости казалась иной, чем ловушка в белой комнате под присмотром системы Каркаса. Там был только он. А с ним – с его холодным любопытством, с его вопросами – она уже научилась как-то взаимодействовать.

– Безопасно? – она произнесла это слово медленно, с горькой иронией. – Рядом с тобой?

Он не стал ничего оправдывать или убеждать. Он просто пожал плечами, как будто её сомнения были естественны, но несущественны.

– Ну, можем остаться здесь, – сказал он, кивнув на стерильные стены. – Выбирай.

Он поставил её перед выбором: неизвестная, но потенциально более приватная опасность в его логове – или гарантированная, системная опасность здесь, с последующим подключением более жёстких протоколов. И он знал, что она выберет. Потому что она была тактиком. И потому что он уже успел стать для неё известной переменной в уравнении её выживания. А с известным врагом всегда легче иметь дело, чем с безликой машиной Системы.

Она молчала несколько долгих секунд, сжимая в руке карту с адресом. Потом кивнула.

– Хорошо. К тебе.

Он не улыбнулся. Он лишь отметил про себя: первый этап исследования – смена локации – успешно завершён. Но где-то глубоко, под слоями логики, дрогнула тёмная, ликующая струна. Она придёт. В его пустоту. И он посмотрит, какие следы оставит её жизнь в его стерильных стенах. Он ее отпустил.

На следующий день был большой прием в торжественном зале Академии Светлых Операторов.

Всё в этом зале было выдержано в эстетике безупречного контроля: высокий потолок, строгие линии, холодный свет. На стенах медленно вращались голограммы символов Каркаса. В центре зала, на низком подиуме, стоял 447-Б в парадной версии белых доспехов, с позолоченной окантовкой. Перед ним – старший координатор в мантии цвета стали зачитывал указ о расширении зоны ответственности.

«…за проявленную беспрецедентную эффективность и безупречную лояльность, Главному Светлому Оператору 447-Б сектора «М» вверяется временное управление и смежным сектором «Вектор»…»

Слова лились, как мёд из динамиков. Его лицо было каменным. Вверенный ему сектор «Вектор» был пограничным, полуразрушенным и полным «серых зон» – головная боль и карьерная ловушка для большинства. Ему же это преподносилось как высшее доверие. Он понимал подтекст: его считали настолько холодным и эффективным, что он сможет навести порядок даже там. Или его хотят утопить в проблемах.

После формальной части начался «неформальный приём». Операторы в облегчённых доспехах или униформе стояли с бокалами шипучего синтетического напитка, имитирующего шампанское. К нему подходили коллеги. Одни – молодые и амбициозные – пожимали руку с искренним (или хорошо сыгранным) уважением. Другие – постарше, поздравляли с ледяной вежливостью.

– Два сектора, – цокая языком, сказал оператор 322-В, чей рейтинг недавно упал из-за «инцидента с превышением полномочий». – Много хлопот. Особенно с «Вектором». Там, говорят, целые кварталы живут по своим законам. Будешь особыми методами работать?

Последнее слово было произнесено с лёгким, ядовитым ударением. 447-Б лишь кивнул, не отвечая. Слухи о его «особых методах» работы с отдельными нарушителями, видимо, уже поползли.

– Слышал, ты в «Храме Радости» тоже особым методом работаешь, – ухмыльнулся 322-В. – Девчонку новую чуть не сломал. Администрация жаловалась. Но тебе же всё сходит, звезда.

447-Б повернул к нему голову. Медленно, будто рассматривая незначительный дефект на броне.

– Твои источники информации деградировали вместе с твоим рейтингом. Теперь ты черпаешь данные из отчётов администрации борделя?

322-В отошел, бормоча что-то под нос.

447-Б не пил. Он стоял, ощущая, как время замедляется, становится вязким и тягучим. Каждая минута здесь была украденной у главного события дня. Она придёт. В его капсулу. Сегодня. Это знание било внутри пульсирующим, тёплым ритмом, контрастирующим с ледяным церемониалом вокруг.

В конце официальной части к нему подошёл сам Начальник Центрального Узла. В руках у древнего, как скала, мужчины был предмет, вызвавший лёгкий шёпот в зале. Живое растение. Не голограмма, не пластиковая имитация. Небольшое деревце в керамическом горшке тёмного цвета. На его тонких, но крепких ветвях висели несколько маленьких, ярко-оранжевых шариков. Пахло. Сладко-терпко. Запах зеленый и острый

– Редкий экземпляр. Цитрус «Мандарин», – произнёс Начальник, и в его голосе звучала непривычная нота почти что сентиментальности. – Выращен в закрытой биозоне Купола. Символ роста, жизненной силы и… новых плодов под твоим началом. Пользуйся им на здоровье, 447-Б. И помни о доверии Каркаса.

Он взял тяжёлый горшок. Теплота керамики и живой запах растения были ошеломляющим ощущением. Он кивнул, поблагодарил стандартной фразой. Деревце казалось самым неудобным, самым вызывающим подарком из возможных. Что ему делать с этой хрупкой, требующей ухода жизнью?

Наконец, он смог уйти. Неся деревце как трофей и как обузу, он втиснулся в лифт, затем в свой ригер. Не понимал, куда пристегнуть дерево. В итоге ехал, прижав его к себе рукой. Ветки цеплялись за его доспехи, маленькие, твёрдые листья шуршали при каждом повороте. Он выглядел и чувствовал себя глупо. Поездка домой показалась вечностью. Он не мог отключить сканеры, не мог ускориться сверх нормы – его теперь видели все.

Глава 7. Нейтральная территория

Он поставил мандариновое деревце прямо посреди стола из матового металла. На фоне серых и белых поверхностей оно выглядело как взрыв иной реальности. Яркое. Душистое. Требующее внимания. Он снял доспехи, принял быстрый душ. Надел домашнюю униформу. Всё его существо было натянуто, как тетива.

Он не стал готовиться. Не стал прятать ничего. Просто ждал, сидя в кресле напротив дерева, глядя на оранжевые плоды, которые казались крошечными живыми солнцами, в листве.

– Что с этим деревом делать? – думал он недоуменно – его же надо поливать наверное? Как часто? Чем конкретно? Удобрения … какие? Фосфор? Калий?

– Чувство полного, беспомощного невежества охватило его с неожиданной силой. Он мог управлять секторами, ловить опасных нарушителей, но не мог обеспечить базовые потребности этого крошечного, молчаливого куска жизни. Оно полностью зависело от него. И он не знал, как его не убить.

Это осознание было неприятным, колющим.

Потом направление его мыслей сместилось

…Она войдёт. Увидит деревце. Первый тест: заметит ли сухую землю? Скажет?

Надо предложить… выпить. Не алкоголь. Что есть? Синтетический цитрусовый концентрат. Подойдёт. Ирония: цитрус к цитрусу.

Жест: «Хочешь?». Не приказ. Предложение. Создать ситуацию выбора на своей территории.

Вопросы. Не про подвал сразу. Про… растения. «Как вы определяете, когда поливать? По листьям? По земле?»

Пусть почувствует себя экспертом. Увидит мою некомпетентность. Начнёт ли поучать? Снисходительность – шаг к расслаблению.

…Да. Безопасно. Для неё.

Ложь, конечно. Но полезная. Она знает, что это ложь. Я знаю, что она знает…

Главное – не касаться. Не сегодня.

Сегодня – атмосфера. Тишина. Её запах в моём воздухе.

От этой мысли во рту пересохло, и он сглотнул, раздражённый собственной физиологией, которая не желала подчиняться кристальной логике плана.

Цель: стереть границы допроса. Пусть говорит. О чём угодно. О помидорах, о песнях, о том, как чинят насос.

В этой болтовне – карта. Имена, связи, настроения. И… её голос без защиты.

В операторской она – нарушитель на вражеской территории. Здесь… она гость, где правила не прописаны. Это дезориентирует. Ломает шаблон.

Она будет вынуждена тратить ресурсы не на отражение прямых атак, а на сканирование новой, непонятной обстановки. На анализ меня в этой обстановке. А когда сознание занято анализом… язык иногда развязывается сам.

И тогда в следующий раз… будет проще. Она войдёт уже в знакомое пространство. С чуть меньшим напряжением.

А потом… когда привыкнет к этой игре… можно будет сделать шаг. Не грубый. Не как в «Храме».

Например… попросить её показать, как рыхлят землю. Её пальцы в горшке, на моей территории. Её знание, впущенное в мою беспомощность.

И тогда… может тогда… прикосновение к её руке. Не как захват. Как… продолжение жеста. «Покажи ещё….”

А если она отдернёт?.. Нет, так слишком сложно… ненадежно… тупиковый вариант

…Уязвимость – это не только страх. Это также знание, которым делишься.... она заговорит о чём-то, что не сказала бы под синим светом операторской.

Она выдаст всё. Не сразу. По крупицам. В «безопасных» разговорах. Я выясню, кто лидер. Кто технарь. Кто слаб. Кого она любит. Кого боится потерять больше всего.

И тогда у меня будет не просто «серая зона» на карте… У меня будет полная схема. Со всеми обитателями, связями, нуждами, страхами.

Я стану не просто оператором, которому поручили проблемный сектор.

Я стану богом для этой подпольной вселенной. Тем, кто даёт тепло, лекарства, жизнь. Или отнимает всё разом… По одному моему слову…

И она будет приходить снова и снова, по собственной, отчаянной воле. И чтобы договариваться со мной, ей не понадобятся слова. Она сделает, что я скажу.... как… акт её добровольной капитуляции в обмен на ресурсы. Но не как взятие силой… Как сделка, в которой я буду диктовать условия, потому что буду знать всё…

Он снова почувствовал, как пересохло в горле, как дыхание сбилось. Как разжимается пружина возбуждения. Он глубоко вдохнул.

Эти неконтролируемые реакции я могу блокировать…он направил мысли дальше…

А Каркас… Каркас получит идеальный отчёт. И чистую, стерильную территорию, когда я сочту нужным её сдать. Или тихую, абсолютно лояльную сеть информаторов, вросшую в самые тёмные щели города. В зависимости от того, что окажется выгоднее.

Сегодня – заложить фундамент этой уязвимости. Дать ей почувствовать ложное тепло. Пусть привыкнет к моему голосу без металла протокола.

Он услышал тихий, но уверенный стук в дверь

…Значит, поехали.

Он впустил её. Она вошла. Спокойная, уверенная, но напряженно собранная. Её взгляд задержался на деревце. На ее лице появилось что-то – не удивление, а скорее узнавание, как будто она видела подобное раньше. Она была в той же чёрной одежде, но, казалось, помылась. От неё пахло дешёвым мылом с резкой отдушкой и… чем-то ещё. Зеленью? Землёй?

– Поздравляю с повышением, – сказала она ровно, кивая на парадную униформу, брошенную им на спинку стула. – Сообщили в новостях. Два сектора. Теперь и мой подвал официально в твоей зоне ответственности?

– Неофициально он всегда в ней был, – ответил он, жестом приглашая её пройти дальше. – Садись.

Она подошла к стулу, но не села сразу. Стояла, будто оценивая углы, пути отхода. Потом опустилась на самый край сидения, положив ладони на колени. Здесь, в его капсуле, она выглядела ещё более чужеродно – тёмное пятно в серо-белой геометрии. Между ними на столе стояло деревце, как немой свидетель. Она смотрела то на него, то на мандарины.

Он прошёл к компактной кухонной нише, взял два прозрачных стакана, налил в них из фабричной упаковки густой, янтарный синтетический сок с логотипом «Цитрус-Делюкс». Поставил один стакан перед ней на стол. Капля влаги скатилась по стенке.

– Хочешь пить? – спросил он

Лира посмотрела на стакан, потом на него.

– Спасибо, – сказала она, но не притронулась.

Он сел напротив, взял свой стакан, сделал маленький глоток. Вкус был приторно-сладким, с химическим послевкусием.

– Ну что, – начал он, глядя поверх стакана на деревце, – у вас там, в подвале, есть что-то живое, кроме помидоров? Цветы? Трава?

Она следила за его взглядом.

– Мхи, – ответила она после паузы. – На самых сырых стенах. И папоротник в одном углу, куда капает конденсат с труб. Он выжил, хотя должен был давно сгнить.

– Интересно, – сказал он, и это была правда. – А как вы определяете, что растение хочет пить? Вот, например… – он кивнул в сторону мандаринового деревца, как будто только что заметил его. – Допустим, такое. По листьям смотреть? По земле?

Она перевела взгляд на горшок. Её глаза стали внимательными, профессиональными.

– И то, и другое, – ответила она, расслабляясь, – Листья, если вянут и тускнеют – плохо. Земля… – она замолчала, будто обдумывая, стоит ли продолжать. – Её можно потрогать. Если на глубине пары сантиметров она сухая и рассыпается – пора поливать. Но не заливать. Корни должны дышать.

Он медленно протянул руку и коснулся пальцем земли у края горшка, как бы проверяя её слова. Грунт был сухим и пыльным.

– Значит, этому уже пора? – спросил он, глядя на неё.

Она повела плечом.

– Возможно. Но лучше недолить, чем перелить. Особенно если оно из биозоны – там режим мог быть другим.

Он кивнул, отнял палец, вытер его о край стола незаметным движением.

Тишина повисла снова, но теперь она была наполнена не просто напряжением, а каким-то странным, совместным наблюдением за живым объектом. Он увидел, как её взгляд скользнул по полке, задержался на металлическом, полусобранном шаре головоломки.

– Ты… собираешь? – спросила она, и в её голосе прозвучало обычное любопытство, без издёвки.

– Пытаюсь, – ответил он честно. – Не всегда получается быстро. Помогает сосредоточиться.

Её глаза метнулись к приоткрытой двери в спальню. Всего на миг. Но он поймал этот взгляд. Она посмотрела. Зафиксировала.

Лира наконец взяла свой стакан, сделала маленький глоток. Её лицо не выразило ни удовольствия, ни отвращения.

– Вы там… поёте каждый вечер? – спросил он, возвращаясь к безопасной, как ему казалось, теме.

– Когда есть силы, – сказала она. – И когда нет тревоги.

– А что вызывает тревогу? – его голос оставался бесстрастным.

Она посмотрела на него прямо, и в её карих глазах появился вызов.

– Приближающаяся осень. Шаги наверху, не похожие на наши. Новости о зачистках в соседних районах. Обычные вещи.

Он не стал спрашивать про «друзей». Не сегодня. Сегодня было достаточно. Он создал пространство. Она в него вошла. Она говорила. Она смотрела. Она даже дала совет по уходу за растением.

– На сегодня достаточно, – сказал он, вставая. – Можешь идти.

Она поднялась без слов. Поставила недопитый стакан на стол. Ещё раз, на прощание, её взгляд скользнул по деревцу, потрескавшейся земле. Потом она кивнула ему – не «до свидания», а просто как знак, что поняла, – и вышла.

Дверь закрылась. Он остался один. Воздух медленно вытягивал её запах. На столе стояли два стакана – оба почти полные.

Он подошёл к горшку, ткнул пальцем в землю, как она сказала, на глубину пары сантиметров. Сухо. Он налил в стакан воду и осторожно, по каплям, стал поливать по краю горшка, боясь перелить, потом передумал и налил побольше.

Весь следующий день он старался цепляться взглядом за ее зеленую пульсирующую точку на голограмме не чаще раза в час. Она долго не двигалась ( спала? днем?), потом ходила вокруг ее здания. Прогулялась к центру сектора и обратно. Это ее стандартный маршрут? Зачем она ходила? Вечером он с удовлетворением увидел, как точка тронулась, стала приближаться к его району.

Деревце стояло на столе, и его состояние было теперь очевидной проблемой. Несколько листьев пожелтели по краям, один свернулся в трубочку. 447-Б сделал вид, что только сейчас это замечает, когда она вошла.

– Кажется, ты была права, – сказал он, кивнув на горшок. – С поливом я перестарался. Или недолил. Не понимаю.

Лира подошла, её взгляд стал профессионально-оценивающим. Она не спрашивала разрешения. Аккуратно, подушечкой пальца, нажала на землю у ствола, потом копнула глубже.

– Земля как камень снизу, а сверху – пыль, – констатировала она. – Его залили, потом засушили. Корни, наверное, уже начали гнить внизу и сохнуть наверху. Надо аккуратно разрыхлить, полить понемногу тёплой водой и поставить туда, где больше рассеянного света, а не прямо под лампу.

Он молча принёс маленькую лопатку из набора для субстрата (как раз полученного). Она взяла её, их пальцы ненадолго встретились на холодной рукоятке. Его касание было не случайным – он рассчитал траекторию. Её пальцы шершавые, с заусенцами, но сильные. Она на миг замерла, будто сканируя его намерения, а затем уверенно взяла инструмент.

Он наблюдал, как она, склонившись над его столом, с хирургической осторожностью начинает рыхлить спрессовавшуюся землю по краям горшка. В её движениях не было суеты, нежности. Была эффективность. Запах влажной земли смешивался с её привычным теперь ароматом – мыло, пот, дым, и что-то новое, горьковато-травяное. Короткие каштановые волосы с рыжеватым блеском открывали длинную белую шею.

Внутри зашевелилось раскаленное нетерпение. Зачем ждать? Можно сейчас.

Он подойдет сзади, прижмет её к себе, начнет целовать эту белую кожу шеи. Прошепчет в ухо: «Ты же хотела генератор? Ты его получишь». Дальше она либо покоряется. Опускает руки, закрывает глаза. Позволяет. Либо вырывается, дерется. Он смотрел на её спину, на шею, на шрам. В мышцах уже начала разжиматься пружина действия. Но вдруг ледяным лезвием его остановило резкая, глубокая уверенность. Не так. Всё должно быть не так… механически. А как? Он не знал. Но что-то должно зародиться в ней, чтобы все было так, как ему хотелось. Что-то вроде доверия. Чтобы не просто взять, а она сама…

– Ты умеешь обращаться с растениями, – заметил он, голос прозвучал глухо.

– Выживание, – коротко бросила она, не оборачиваясь. – Если не умеешь, умрёшь. Или будешь есть одну питательную пасту из распределителя. – Она сделала паузу, закончив с одним краем. – Ну а ты, оператор? Расскажи мне о своём детстве. Чем занимался, пока не стал… этим?

Вопрос застал его врасплох. Никто не спрашивал его о детстве. Оно было стёртой, нерелевантной преамбулой к службе. Он открыл рот, чтобы отмахнуться штампом о «ранней ориентации на службу Каркасу», но слова не пошли.

Вместо этого, глядя на её шею, согнутую спину и грязные от земли пальцы, он вдруг ощутил вспышку чувственной памяти: солёный, острый запах, не похожий ни на что в городе под куполом. Ощущение песка между пальцами. И шум – не гул машин или систем, а низкий, мощный, непрерывный рокот.

– Мы… с отцом ездили на море, – услышал он свой голос, звучащий почти мечтательно. – Он тоже был оператором. Высокого ранга. У него были привилегии. Море… это огромный водоём с солёной водой. Таких больше нет.

Она обернулась, держа в руке комок слежавшейся земли. В её глазах было не любопытство, а полное, абсолютное непонимание.

– Водоём? – переспросила она. – Как резервуар?

– Нет. Огромный. До горизонта. И в нём… была жизнь. – Он говорил теперь быстрее, увлекаясь, сам поражаясь тому, что эти картинки всё ещё живы где-то в самых глухих архивах памяти. – Мы ныряли с масками. Видели рыб, водоросли… Однажды видели осьминога. Он менял цвет, прятался в камнях. Отец сказал: «Смотри, вот настоящий мастер маскировки. Научись у него».

Он замолчал, осознав, что сказал слишком много. Сказал о вещах, которые для неё были сказками, а для Доктрины – запретным, декадентским воспоминанием о мире излишеств. Но сейчас, спустя годы его кожа ощутила призрачную прохладу воды.

Лира выронила ком земли. Он с глухим стуком упал на стол.

– И где сейчас твой отец? – спросила она тихо, её взгляд прикован к его лицу.

Вопрос повис в воздухе. Реальность, холодная и чёрная, накрыла цветные воспоминания, как волна.

– Утилизирован, – ответил он ровным, вдруг вновь ставшим металлическим голосом. – Они оба. Отец и мать. Обвинение в «неверности Каркасу». В симпатиях к диссидентским теориям о… – он запнулся, – о нерациональном использовании ресурсов. В том числе – на поездки к морю.

Он никогда никому этого не говорил. Это была не тайна. Это был факт, стёртый из всех официальных биографий, как стирают неугодные данные. И теперь этот факт лежал между ними на столе, рядом с комом вынутой из горшка мёртвой земли.

Она смотрела на него. Ни насмешки, ни жалости. Глубокое, страшное понимание.

– Значит, тебя тоже могли утилизировать, – сказала она не как вопрос, а как диагноз. – Как побочный продукт нелояльности. Но тебя оставили. И сделали из тебя… это.

Он не ответил. Он не мог.

Он резко отвернулся, подошёл к окну, глядя на огни города, которые теперь казались не символами порядка, а миллионами таких же, как он, запертых в своих ячейках выживших.

– Деревце… ты закончишь? – спросил он.

– Да, – тихо сказала она сзади. – Я закончу.

Он слышал, как она снова копается в земле, как наливает воду. Но теперь эти звуки доносились сквозь гул в его ушах – гул моря, которого больше не было, и гул машины утилизации, которая забрала того, кто показал ему осьминога.

Когда она уходила, когда уже взялась за ручку двери, вдруг обернулась. В её глазах, только что смягчённых странной грустью, снова вспыхнул острый, аналитический огонёк. Вопрос, который должен был родиться сразу, появился сейчас, когда он был наиболее уязвим.

– Так как же тебя взяли в Операторы, – спросила она медленно выговаривая слова, – если родителей утилизировали за нелояльность? Сын предателей. Ты должен был отправиться в коррекционный лагерь или на низшие работы. В лучшем случае.

Он стоял у окна, спиной к ней. Его плечи напряглись. Вопрос бил точно в самую защищённую, самую болезненную точку его мифа о себе. Он быстро, почти автоматически, нашёл официальную формулировку. Голос, когда он заговорил, снова приобрёл безличный тембр, но в нём чувствовалась стальная жила.

– Я доказал, что я предан Каркасу. Безусловно и полностью. Моя генетика и происхождение были признаны нерелевантными на фоне демонстрации личных качеств и идеологической стойкости.

Он ждал, что она отступит. Что металл в его голосе заставит её замолчать.

Но она сделала шаг вперёд, назад, в комнату.

– Как? – спросила она тише. – Как ты это доказал? Сдал других? Отрёкся от них публично? Или… что-то сделал? Что-то конкретное?

Его сжатые кулаки дрогнули. Перед внутренним взором, поверх огней города, всплыло не море. Всплыло другое. Белая комната, не такая, как здесь. Яркий свет. Лица в комиссии. И чувство – леденящего, всепоглощающего ужаса, смешанного с дикой, животной решимостью выжить любой ценой. Он чувствовал во рту привкус железа – от закушенной до крови губы. Слышал свой собственный голос, чёткий и молодой, зачитывающий текст, который он выучил наизусть, текст, где каждое слово было ножом, повёрнутым против тех, кто дал ему жизнь.

– Это не твоё дело, – выдохнул он. Фраза прозвучала не как приказ, а как последний бастион. В ней не было силы. Была просьба остановиться.

Она услышала это. Она смотрела на его спину, на затылок, на напряжённые мышцы шеи. И в её взгляде снова, как в первый раз, когда она говорила о шраме, мелькнула ярость, но и что-то иное. Почти… соучастие в боли. Но не сострадание. Понимание цены.

Она медленно кивнула, хотя он этого не видел.

– Понятно, – сказала она просто.

И вышла.

Он остался один. С деревцем, которое, возможно, теперь выживет.

Глава 8. Насилие

Когда она пришла в следующий раз, в её поведении появилась новая нота. Как будто его признание о море и родителях сдвинуло её с позиции пленника на позицию… не друга. Соратника по несчастью. Это сразу его разозлило.

– Ну что, как наш пациент? – спросила она, сняла капюшон, провела рукой по волосами и сразу направилась к столу. Деревце стояло там же, но несколько листьев всё же опало.

Он стоял, молча наблюдал, как она проверяет влажность почвы. Она протянула руку к полке, где лежала лопатка. Он тоже потянулся туда, достать лейку, которую он купил для дерева. Их пальцы коснулись. Лира подняла на него взгляд, в них была странная, глубокая усталость. Она начала рыхлить землю у деревца. Делала это медленно, ритуально, потом аккуратно полила. Взяла тряпку у раковины и стала протирать глянцевые, острые листья. Один за одним. Это было похоже на гипноз. Её длинные белые пальцы нежно и мягко движутся в густой мясистой листве как мотыльки. Она почувствовала его взгляд, обернулась. Ее пухловатые губы тронула мягкая улыбка. Она смотрела на него с сочувствием.

– Я тебя понимаю, – вдруг тихо произнесла она. – Я в прошлый раз еще хотела сказать…Не думай, что я не понимаю, каково это – выбирать между гибелью и тем, чтобы стать частью машины, которая тебя давит.

Эти слова. «Я тебя понимаю». Прозвучали как окончательное стирание последней дистанции, последней иллюзии о том, что он – оператор, сила, контроль. В её глазах он теперь был тем же, кем был она – жертвой, сломанной игрушкой Каркаса, просто одетой в белые доспехи. Сначала – ледяная, абсолютная тишина внутри. Мир сузился до её лица, до этих карих глаз, которые видели в нем объект для жалости. Потом из этой тишины хлынула чёрная лава.

Всё, что копилось неделями – ярость от её побега, стыд от слабости в «Храме Радости», унижение от её смеха, леденящий ужас от собственных воспоминаний, вырвавшихся на поверхность, – всё это взорвалось в нём темной волной.

– Ничего ты не понимаешь! – прошипел он.

Он рванул её к себе, чтобы сломать, уничтожить эту понимающую усталость в её глазах, стереть это знание, которое делало его нагим и уязвимым. Его губы прижались к её рту в жестком, болезненном движении, больше похожем на укус. Он просто хотел заткнуть ей рот. Руки впились в её плечи, сдавливая.

Она не застыла. Не подчинилась. В ней снова, как в ту первую ночь, проснулся зверь. Она дико сопротивлялась. Не молча, а с хриплым, задыхающимся рычанием. Её локти, колени, голова – всё стало оружием. Она вывернулась, царапая ему лицо, пытаясь ударить в горло. Он схватил ее за руки и повалил на стол. Он был сильнее, тяжелее, но она была гибкой и отчаянной. Он рвал её одежду, она кусала ему руку, чувствуя на языке солёный вкус крови.

И в самый пик этого хаоса, когда он уже почти придавил её своим весом, а её сопротивление начало слабеть под грубой силой, она в отчаянном рывке освободила руку, протянула ее к дереву, схватила горшок за край и обрушила ему на голову. В глазах потемнело. Он ослабил хватку. Она вывернулась, отбежала, бросилась к двери, потянула ручку, но не могла открыть. Кодовый замок. Он поднялся, держась за голову и стряхивая с себя комья земли. В голове гудело. На полу разбитый горшок. Деревце рухнуло набок, обнажив бледные, нитевидные корни. Один из маленьких оранжевых плодов оторвался и покатился по полу, ярким шариком.

Его ярость схлынула так же внезапно, как и пришла. Он посмотрел на Лиру. Она стояла у двери дрожа, в порванной одежде. Обнимала себя за плечи. На лице ее было отвращение. И что-то ещё… почти что ожидание. То самое, с которым она сидела в операторской в первый раз, ожидание удара, конца, утилизации. Что-то капало на глаза. Он потрогал пальцем лоб. Бордовый след на пальцах. Кровь.

С хриплым, бессильным звуком он встал на колени перед деревцем и нелепо попытался прикрыть его обнаженные корни землей. Черные комки крошились в его пальцах и рассыпалась. Он взял деревце за ствол и беспомощно поставил в горку земли на полу. Оно упало, уронило рыжий плод..

Лира кашляла, её тело била мелкая дрожь. Она смотрела не на него, а на разбитый горшок и деревце.

Минуту, две, в комнате стояла тишина, нарушаемая только их прерывистым дыханием.

Он застыл над деревцем.

Потом она, всё ещё дрожа, пошевелилась. Медленно подошла, осторожно, обходя осколки, присела, начала собирать землю руками, складывая её в небольшую кучку. Её движения были механическими, точными, как будто этот простой, конкретный акт спасения был единственной нитью, связывающей её с реальностью.

Она подняла голову, посмотрела сквозь него, голос был хриплым от сдавленных слёз и сбитого дыхания:

– У тебя есть… миска? Кастрюля? Любая ёмкость?

Он, не говоря ни слова, поднялся, достал кастрюлю и поставил на пол рядом с ней.

Она аккуратно, горстями, стала перекладывать влажную землю в кастрюлю. Потом, с невероятной нежностью, подняла деревце, стараясь не повредить оголённые корни, и установила его в новое пристанище. Подсыпала земли по краям, придерживая ствол пальцами.

Он стоял над ней, глядя, как её грязные, в царапинах руки совершают этот тихий ритуал.

Она закончила. Сидела на полу, обхватив колени, глядя на деревце в кастрюле. Потом подняла на него взгляд. В её глазах была не просьба, требование.

– Я хочу уйти, – тихо сказала она.

Он кивнул, не в силах говорить. Посмотрел на ее разорванную майку, топ, она пыталась стянуть их на маленькой голой груди, которая выглядывала из этого разодранного хаоса как птенец из гнезда. Достал из шкафа свою серую футболку – протянул ей. Она надела поверх истерзанной одежды. Она натянула футболку через голову, и на миг её тело скрылось в серой ткани. Когда она опустила руки, футболка висела на ней мешком, доходила почти до колен, делала ее еще более хрупкой. Он открыл дверь. Лира быстрыми шагами вышла.

Глава 9. Договор

Сектор «М» погружался в вечернюю синеву. Голограмма над его рабочим столом мерцала десятками точек – маршруты патрулей, запросы на утилизацию, температурные аномалии в энергосетях. Его пальцы летали по интерфейсу: «Звено 4, подтвердить зачистку коридора 7-Гамма». «Патруль 9, доложить о состоянии объекта 17-Дельта». Голос в общем канале был чуть более металлическим, чем обычно. Он был концентрацией эффективности. Машиной.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.