Андрей Ларин
Собрание малой прозы

МА

Писательствовать – это даже зачастую приятно бывает. Сядешь так, бывало, придумаешь что-нибудь эдакое, а потом в красках это самое, да и опишешь. И от совершённого так хорошо на душе делается, как будто действительно что-то полезное сделал. А на самом деле это всё так, от зуда в руках, так сказать, в желании сделать что-то глобальное да малыми средствами. Но вот совершенно другое дело – когда описываешь что-то настоящее, что-то произошедшее в действительности. В таком-то случае, бывает, и мурашки по коже пробегают, так как ты своими этими пальцами вторично вывел (ну не без дополнительных, конечно, уточнений, которые очевидцу событий зачастую не видны бывают) эту печальную повесть.

Давно это было, я тогда совсем махонький был – года три от роду, а может, и все четыре, – потому и не помню ничего. Но вот родитель мой Афанасий Семёнович Кручилов, у которого я был третьим и последним ребёнком, всё это потом мне с подробностями и изложил. Я же, когда батюшка мой слёг, а после и помер, царствие ему небесное, решил всё на бумагу перенести, чтобы, значит, сохранилось это и в дальнейшем каждый желающий мог ознакомиться.

На кухне мы тогда все сидели, и матушка моя Серафима Ильинична Кручилова, в девичестве Молочурова, готовила ужин. Двое старших моих братьев – Пётр и Данил – делали уроки: один учился на втором курсе, а второй на пятом местного университета. А я, закончив сие малоприятное занятие, бесцельно смотрел в окно и слушал разговор родителей. А у них вот куда всё вырулило:

– Ну, Афоня, не у всех же так гладко в жизни всё приключается, как у нас с тобой. Вспомни хоть Елистратовых. После войны она, бедная, с пятерыми дитятями маялась. Одно что троим старшим – кому по четырнадцать, кому по шестнадцать было, – всё одно как младенцы. Полоумные, Богом забытые…

– Слушай, Фима, только сейчас всё в голове прояснилось. Это ж тогда в том дворе почти все безумные-то и были. Вспомни хоть Лопухиных, хоть Ворониных, да в остальных семьях кто-нибудь да с умственным изъяном был. И семьи все какие-то многодетные были, ни у кого меньше трёх детей и не встретишь. У Соболевых так вообще восемь было.

– Так и хоронили сколько… Ну, вот Семякрыловы…

– Ой, бедный, бедный мальчик! Не знаешь, прибрал его Бог к себе или как?

– Да пропал он.

– Как пропал?

– Я как-то недавно в столовке со Степанычем виделся – вот он-то мне и сказал, что пропал. Там бедствие было – вот тогда он и исчез.

– Странный он был…

– Па, расскажи про него?

– А ты спать не забоишься?

– А что такое?

– Ну, знаешь, там история такая непонятная, что и не знаешь, как к происшедшему относиться…

– Пап, давай рассказывай, не забоюсь!

– Ну слушай. Жили мы тогда не здесь, а в городе Сартопольске. Городишко тот маленький, а больше даже на село похож. Нет, там, конечно, стояли и большие дома, четырёхэтажные, и даже три пятиэтажки было, но в основном всё частные дома шли да бараки двухэтажные. Вот в таком бараке мы тогда и проживали. Дома стояли квадратом, образуя такие дворики, а за домами все, кто мог и у кого охота была, разбивали огороды и растили картошку да зелень всякую. У нас во дворе, как ты слышал, у многих проблемы с детками были. Ты тогда совсем крохой был, а братья твои в основном дружили с ребятами, что жили по соседству через дорогу, потому у нас во дворе они особо-то и не засиживались. В нашем бараке было два подъезда, мы вот в левом обитали, а в бараке, что справа стоял, жили Семякрыловы: мать Дарья Антиповна и сын её, Бог смилуйся над ним, Петруша, по батюшке Никифорович. Но Никифор на войне сгинул – говорят, геройской смертью погиб, своей жизнью спас многих. Да, время такое было, тяжёлое было время… – Отец замолчал надолго, видимо, что-то вспоминая, а потом, почесав затылок, продолжил: – Петрушка красивый был паренёк, как херувимчик, ладный и лицом пригожий, как будто с небес спустился. Вот только совсем отсталым был и говорил плохо, словно ребёнок трёхлетний, и умственно развит был на тот же возраст, хотя было ему годков восемнадцать уже. Бедно они с матерью жили; все, почитай, бедно жили, а они – беднее бедного. Дарья полы мыла, где могла, а Петруша по помойкам лазил да с протянутой рукой ко всем подходил. Ну, помойки тогда почти пусты были, подъедали всё без остатка, а милостыню кто мог, тот давал: кто картошку ему варёную даст, кто хлеба краюху. Ах, да, забыл совсем: его никто Петром-то и не звал, он всё время мычал, так как сказать толком ничего не мог, а когда обижали, кричал: «Ма!» да «Ма!». Мать, видимо, звал. Вот его и прозвали Маяк. А «Ма!» он кричал постоянно. Кто из мальчишек в него что-нибудь кинет или сам в яму упадёт – так и кричать начинает: «Ма!» да «Ма!». И вот отчего-то этот Петька Маяк помер. Говорили, то ли от голода, то ли от болезни какой, да только помер, и всё. Врач приезжал, всё обследовал и справку дал Дарье о смерти. А она в горе своём тоже в уме перевернулась и, видимо, все свои деньги на похороны спустила. Нет чтобы так просто похоронить, а она всё честь по чести сделала. Её отговаривали, а она отвечала, что, мол, это всё, что от моего Никифора осталось. Пусть уж оба довольны будут там, на небесах: и Никифор, и сын его. Да вот только на похоронах такая оказия стряслась. Не знаю как, но Петрушка Маяк воскрес.

Дарья весь двор, да ещё и знакомых с соседних дворов пригласила. И вот перед тем как крышку гробовую закрыли на кладбище, мать, рыдая, с ним прощалась. А Маяк взял да и ожил. Сел в гробу, задышал так часто-часто, а потом что-то мычать стал. Ну, мать-то разобрала и со слезами всем сказала, что Петруша, мол, кушать просит.

Ну, на радостях тогда все вернулись и закатили праздник, вынесли столы с табуретами на улицу, кушанья понаприносили, у кого чего было приготовлено. Сидели допоздна, благо лето было и теплынь стояла приятная. Маяк подле мамки всё сидел, держался одной рукой за её подол, а второй всё, что рядом лежало, поедал потихоньку. Ему поближе еду подкладывали, по голове трепали, радовались так возвращению.

Вот солнце уже зашло совсем (тогда электричества на улицах не было) – разожгли в жестяной бочке костёр. А так как суббота была и выпивка ещё оставалась, то решили дольше посидеть, потрапезничать. Время к полуночи близилось, пришёл со смены с шахты Мишка Молочный с компанией, ну и они, конечно, присоединились. Посидели они, и Мишка сбегал за гармонью, чтобы веселее было. А когда возвратился, так встал как вкопанный и смотрит в сторону Дарьи и Маяка.

Ну, все и оборотились к ним. А там Петька Маяк светится как блаженный. Мишка тогда аж прослезился. Все пьяные были, подивились, поохали и давай опять пировать, пить да плясать под гармонь. Ну светится человек – ну всякое бывает, что поделать.

Так дальше всё и продолжалось. Жили они с Дарьей, и даже полегче им стало, так как она устроилась работать в Дом культуры, что в центре Сартопольска стоял. Единственное красивое здание было. Говорили, что раньше там барский дом был, а потом его под Дом культуры перестроили. Там и колонны были, и второй этаж с большим балконом, и окна такие арочные, и лепнина кругом. Там тебе и виноградные гроздья, и листья, и ещё много всего прочего. А двери какие были высокие – из тёмного дуба, наверное, – тоже всё резные, в завитках, с медными кольцами, которые держат в пастях львы.

Там же, в Доме культуры-то, была и столовая для начальства, так вот Дарья там хорошо харчевалась.

С Петькой Маяком тоже перемены случились. Он как-то поспокойней стал, благоразумней. Перестал с малышнёй возиться, всё больше в одиночку ходил. А по ночам он стал уходить из дома и возвращался только поутру. Мать как ни звала его, никак не могла уговорить остаться.

Однажды она пошла за ним, и вот что увидела. Она соседям потом всё рассказала, а они уже нам передали. Пошла она за ним следом и даже особо не скрывалась от него, потому что Петька шёл как одержимый, ничего вокруг не замечая. Пришёл он к пролесью, туда, где река делит пополам берёзовую рощу, взошёл на холм и встал как вкопанный.

Потом Дарья такое стала говорить, что и верить-то ей не хочется, так как всё уж больно сказочно выходило. Говорит, что видит она не наше пролесье, а вместо него море, а Петруша её вырос единомоментно, стал ростом эдак метров тридцать и засветился опять весь. А пуще всего у него голова светилась, а из глаз лучи выходили, словно столбы огненные, и уходили в то синее море. Говорит Дарья, что стоит она так, смотрит на всё это и сама не верит в то, что видит, как морок какой-то на неё нашёл, а страшно-то ей было. Но сынок-то здесь, и ей не хотелось от него уходить.

Рассказывала, что простояла она так с ним до утра, а уж утром всё развеялось, как будто ничего и не было. Петруша у неё опять прежним стал, и дал он ей его увести домой. Больше она за ним уже никогда не ходила, но подозревает, что так каждую ночь происходило то, что в тот раз она видела. Зауважала она его после этого за то, что он такое важное дело делает – корабли спасает и путь указывает.

Ну, соседи пальцем у виска поводили и поулыбались только. Степаныч говорил мне, что кое-кто за Маяком тоже хаживал и что такое же, что и Дарья, видели. Может, и не врут – кто знает?

– А Степаныч тоже с вами жил?

– Да, он в соседнем дворе жил, а потом мы с ним вдвоём в Рязань и перебрались. Нас тогда Колька позвал на станкостроительный завод работать – вот мы, покумекав, и решили перебраться. Зарплата больше, и город поприятней.

– Так что там дальше с Маяком было?

– А! Дальше вот что случилось. Петька Маяк днём-то всё с мамкой был в Доме культуры. Он ей вёдра таскал и вообще, как мог помогал. И заприметила его там жена первого секретаря обкома. Он тогда частенько у нас появлялся всем семейством, так как дружил с директором нашего завода Анатолием Карповичем Полищуком. Ух, Полищук хороший был директор, справедливый, столько споров уладил за свою жизнь, работников не обижал, как мог всем помогал, упокой Бог его душу. Жена этого первого секретаря женщина была видная, мужики заглядывались на неё, да что толку – не их полёта птица, да и замужем. Звали её Пелагией. И вот эта Пелагия запала на Петьку Маяка. А он после воскрешения своего ещё красивее стал – прям икона, а не человек. Статный, осанистый. Тогда многие заметили, что он переменился, но вот толком говорить-таки и не научился. «Ма!» да «Ма!» – как всё было до того, всё так и осталось. Стала Пелагия сама, одна, приезжать, чтобы с ним побыть. Привозила ему подарки разные, приодела его поприличней, Дарье деньгами помогала. Не знаю почему, но муж её не ревновал – видимо, расценивал это как блажь жены. И дошло всё до того, что, переговорив с матерью, Пелагия забрала его к себе в дом в качестве прислуги.

А дальше я знаю всё со слов их кухарки Таськи Горемыкиной. Она после этой всей истории тогда ушла оттуда и с нами по соседству жить стала. Вот что Таська поведала; она тогда это всем, кто слушать хотел, рассказывала, её за это и угощали, и выпить давали. Привезли, значит, Петьку Маяка к ним в дом и даже выделили отдельную комнату. Муж Пелагии, Дементий Прокофьевич, что первым секретарём обкома был, в то время уже в возрасте находился. На все причуды жены сквозь пальцы смотрел. Как говорится, чем бы дитя ни тешилось, лишь бы спокойно было… А Петька Маяк у неё как собачонка стал – ходил по дому в халате шёлковом, питался всякими вкусностями и всё прочее в таком духе. А вот по ночам он неизменно уходил. Пелагия за ним всё время следовала и, видимо, прониклась тем, что там происходило. Наверно, ей что-то тоже открылось – то, что и Петьке. Так и жили они. Днём любуются, а по ночам в лесу пропадают.

Но вот однажды случилась беда. Рассорились они меж собой отчего-то, и он её укокошил, а потом, как Таська говорила, – съел. Тогда весь дом переполошился. Дементий Прокофьевич утром застал в комнате Пелагии Петьку Маяка, всего в крови перепачканного, и оттого инфаркт его хватил, и прожил после него он совсем недолго. Понятное дело: следователи понаехали, милиция, врачи. Да что толку – полоумный, он и есть полоумный. Заперли его в психбольнице, и делу конец.

Прошло, наверно, полгода с того момента, как его упекли, или поболее того, но он внезапно объявился у нас и стал опять с мамкой жить, как и прежде. Понятное дело, никто его милиции не сдал. Все, конечно, его опасались и сторонились, но он плохого ничего не чинил и был спокоен, как будто ничего и не было.

Мы тогда прожили ещё с месяц там, а потом в Рязань перебрались. У нас в Сартопольске никого не было из родных, а вот Степаныч туда в отпуск ездил. Вот на днях я только и узнал от него, что место, где мы жили, было затоплено, всех экстренно переселили в близлежащее село Сизые Пески, а Петька Маяк исчез. Степаныч рассказывал, что люди говорили: мол, видели его во время того наводнения. Что стоял он посреди какого-то острова, руками махал и светился, а потом его не стало. То ли водой смыло, то ли ещё что приключилось. Некоторые Степанычу говорили, что его, то есть Петьку Маяка, забрал какой-то корабль, а может, и привиделось просто. Ну какие могут быть корабли в Сартопольске…

Вот такой рассказ. Не знаю, зачем его поведал, но что-то в нём есть такое неуловимо-притягательное, что-то такое, что заставило меня это проявить. Пусть теперь это будет обнародовано, и, может быть, те миры, которые видел Петруша, станут видны кому-то ещё.

ХОБОТ

Хобот о себе ничего не помнил. Он не помнил ни как попал в этот городок на окраине мира, никто он. Даже то, что его зовут Санечкой, он смог узнать только из изрядно потрёпанного паспорта, где рядом с перекошенным и глупо улыбающимся лицом было написано: «Санечка Хобот» и прочее, что обычно пишут в подобных документах. Также из паспорта он узнал, что ему было сорок три года и что родился он в селе Сизые Пески; остальные страницы были неаккуратно выдраны. Теперь его положение было не слишком привлекательным, сознание тщетно пыталось приспособиться к новым условиям, зацепиться за что-то знакомое и обрести то, что принято называть понятным. Сейчас Санечка выглядел, по сравнению со своей прошлой фотографией, весьма худым и уставшим. Его взгляд был наполнен безжизненностью, какой-то ненормальной заторможенностью и полностью обращён внутрь себя.

Поёжившись от наступающих сумерек, Хобот решил отправиться наугад по неприметной тропинке, идущей в сторону заросшего лесопарка. И почему говорят, что дороги и тропы куда-то ведут? Они уже давно там, куда ведут, и там, где находится идущий, они одновременно вбирают в себя все пространственные точки, которые кому-то предстоит пройти. Дорога – это константа на безбородом лице бесконечности.

Шёл он долго. Солнце село почти внезапно, и плотная мгла окутала всё пространство от земли с чахлой травой до тёмно-синего неба с едва заметными огоньками звёзд. Хобот ступал осторожно, боясь побеспокоить уснувший мир, и оттого шаги его были неуклюжими. Через какое-то время он потерял паспорт, а вместе с ним и связь с прошлым, где он мог на кого-то опереться. Где он, возможно, был кому-то нужен. Где всё имело тот житейский смысл, который не выказывает себя до тех пор, пока не напьёшься до чёртиков. Санечка очень ясно понимал, что после сегодняшнего сна от него уйдут все прошлые воспоминания, уйдут навсегда.

Наконец, когда ноги устали спотыкаться о сухие ветки, устилавшие почти весь его путь, Санечка заметил слева от дороги за большим кустом сирени крышу какого-то здания. Он лениво обошёл куст с пышной кроной и обнаружил заброшенную трансформаторную будку с настежь распахнутой дверью. Сон одолевал его, и глаза уже смотрели на всё через узенькую щёлку меж веками, а потому Хобот, совсем не думая, зашёл внутрь и, отыскав сухой угол, улёгся и уснул. Однако сон не принёс ему вожделенного спокойствия, потому как вместо пасторальных сюжетов, в которых обычно Санечка пребывал ночью, он очутился в странном многоэтажном здании с бесчисленными коридорами и лестницами, ведущими в различные направления. Судя по сновидению, это было учебное заведение, где он когда-то учился довольно долго. Немногочисленные люди, которых он встречал на своём пути, выглядели либо угрюмо, либо экзальтированно, как будто другие эмоции в этом заведении были запрещены. Хобот почему-то, в отличие от прочих, шёл в противоположном направлении, не имея при этом какой-то конкретной цели. Вдруг после короткого мычания, раздавшегося откуда-то снизу, все ринулись по аудиториям, редкие двери которых выделялись на фоне стен только наличием ручек. И в то же время стало темно, как будто разбился невидимый источник света, до этого момента освещавший коридоры. Хобот почему-то обрадовался случившемуся и побежал вперёд, выставив руку, чтобы в темноте не столкнуться со стеной. Пробежав несколько метров, Санечка скорее почувствовал, чем увидел силуэт девушки, неспешно идущей в одном с ним направлении. Он схватил её за руку, увлекая за собой, чему, впрочем, она и не сопротивлялась. Санечка не видел ни её лица, ни тёмных длинных одежд, которые развевались за ней, словно языки чёрного пламени. Он был полностью упоён этим бегом, который с каждым шагом становился для него чем-то бо́льшим. Невероятный восторг от бега перешёл в отупляющую эйфорию и грозил вылиться во что-то страшное, может быть, даже в смерть. И тогда, чтобы избежать этого, он обратился к своей спутнице:

– Выстави руку вперёд как я, чтобы не разбиться! – Мне этого не нужно, я и так всё вижу…

Хобот резко остановился. Он и сам понял, что вокруг не абсолютно темно, и даже начал различать её контуры. Ещё через мгновение стало проясняться и другое. Санечка увидел, что стоит на площадке, выложенной зелёной и грязно-жёлтой плиткой. Пролёт был пронизан несколькими крупными дырами. Подняв голову, он увидел её озадаченное лицо. Оно не было красивым и, если долго в него всматриваться, вызывало какую-то нехорошую оторопь. Тем не менее оно притягивало, завораживало, заставляло смотреть. Узкие скулы и трапециевидный подбородок резко очерчивали низ лица, а пухлые губы как будто едва сдерживали усмешку. Высокий лоб, сильно сплюснутый с боков, был обрамлён пепельно-русыми волосами, взбитыми в какую-то неимоверную причёску. Тонкое тело было облачено в чёрный балахон. Но поразительней всего был её взгляд, как бы смотрящий сквозь него. Он сковывал, подавлял, говоря о превосходстве своей хозяйки над всеми, и в то же время был каким-то равнодушным и пустым.

Хобот подошёл к ней ближе и поцеловал. Он жадно прильнул губами, как будто хотел напиться, и неожиданно почувствовал вкус металла. Их зубы встретились и вцепились друг в друга, боясь продолжения. Вместе с этим долгим поцелуем он погрузился в копну её чудных волос, которым удалось его полностью одурманить. Сколько это продолжалось, Санечка не помнил, очнулся он только тогда, когда она оттолкнула его. Подняв глаза, он увидел, как она улыбается. Её боковые зубы, идущие сразу за клыками, поблёскивали металлом. И в этот же момент Хобот понял, что она – ведьма, но ещё не проявившая себя, и что убить ведьму может только человек, в которого она влюблена. И наоборот: человек, который полюбит ведьму, обречёт себя на погибель.

Вся одежда Санечки теперь была в её волосах, а он покрылся густой шерстью. Вдруг откуда-то появились люди и, проходя мимо, стали выдирать из него волоски. Санечка понимал, что каждый, кто возьмёт его волос, станет каким-то образом властвовать над ним, станет сильнее его, как будто вместе с этими шерстинками от него уходила его свобода.

– Теперь ты наш, Хобот, теперь ты точно наш… На этот раз никуда не ускользнёшь…

Голоса неслись отовсюду, они впивались в него и не давали свободно вдохнуть, Санечка заёрзал во сне и наконец проснулся. День ворвался к нему пыльными порывами ветра и пронзительно ярким солнцем, осветившим его ботинки на толстой перекошенной подошве. Он встал, порылся по углам и нашёл стальной котелок, весь покрытый чёрной бархатной сажей. Ему очень хотелось есть, желудок как будто сворачивался в спираль, издавая при этом смешные хлюпающие звуки, и в горле всё пересохло и стало оловянным.

Хобот, обняв свою находку, отправился в город. Оказалось, что дорога, по которой он шёл прошлым вечером, выходила к другому району, где низкие домишки стояли вперемежку с высокими безликими параллелепипедами из бетона и кирпича, грозно отражавшими красный восход. Выставив вперёд котёл, Санечка медленно шёл прямо, оглядываясь и пристально осматривая дома и встречных. Двое мальчишек подошли к нему и заглянули внутрь котелка.

– Давай! – толкнул один другого, и тот, погрузив в портфель руку, вытащил свёрток и аккуратно положил на дно.

Второй достал из кармана несколько монет и конфеты в потрёпанной обёртке и тоже опустил в котёл. Санечка смотрел на них и, тихо улыбаясь, качал головой, как бы благодаря за подношение.

Походив немного между домами, он повернул назад. Когда дошёл до последнего строения, его нагнала девочка с большим белым бантом. Она потянула его за пыльный пиджак и отдала пластиковую бутылку, наполненную сверкающей на солнце прозрачной водой. Хобот и её одарил своей светлой улыбкой, затем, погладив по голове, отправился дальше. Теперь так начинался каждый его день. Жители поначалу чурались его, но после привыкли и стали складывать по очереди в определённом месте для него еду. Кто-то заметил, что при появлении Хобота всё как бы замирает, становится плавным и спокойным, как будто все получают то, чего хотели, и в сердцах пропадают всякая забота и беспокойство. И уже через месяц никто не сомневался, что рядом с ними живёт святой. Блаженны нищие духом… Да приидет Царствие Твоё, да будет воля Твоя…

Несколько мужчин, собравшись, отремонтировали старую трансформаторную будку, превратив её во вполне удобное для проживания помещение. Они тихо спрашивали Санечку о том, какие цвета тот предпочитает, а он, всё так же благодушно улыбаясь, гладил их головы и руки и соглашался на всё, что ему предлагали. В итоге получился ослепительно белый дом с двумя большими окнами и ярко-красной крышей. Внутри стены были выкрашены оранжевой краской, которая неравномерно покрывала штукатурку и образовывала на ней причудливые узоры. Возле одного из окон поставили старую, но целую деревянную кровать, а возле второго – небольшой стол и стул с витиеватыми ножками. Санечка долго благодарил и не хотел отпускать отцов семейств, всё усаживал их на кровать и говорил им непонятные слова, в которых чувствовался какой-то особый аромат, какой-то до сих пор неведомый вкус. Рядом с ним они отдыхали, им и правда не хотелось уходить, хотелось сидеть так, слушая его странно притягательные речи. Однако спустя полтора часа приличие взяло вверх, и они, собравшись, молча удалились.

Через несколько дней под его окнами столпились какие-то странные люди. Одеты они были в длинные, до колен, рубахи, подпоясанные красными поясами. Со всклокоченными волосами, они озадаченно, молча ждали его выхода. Хобот вышел и пригласил их в дом, но они, потоптавшись, остались на месте. И только попросили разрешения остаться возле него.

– Мы, отец, видишь ли, люди старые, в лесах живущие… Скопцы мы… Бога ищем, стараемся пребывать в чистоте и святости… услышали о тебе… и решили подле тебя дальше жить, если не прогонишь…

Хобот стоял и улыбался:

– Так если решили, то оставайтесь, не могу ничего поперёк вашего сказать я.

Скопцы, довольно переглянувшись, поклонились ему и стали разбивать свой лагерь. Их было семь человек. Все выглядели почти одинаково: длинные бороды, вытянутые лица с глубоко посаженными глазами небесно-голубого цвета и крючковатые носы. Только у одного лицо было широким, почти круглым, с прямым римским носом.

Шли месяцы, всё вокруг преобразилось. Район, близ которого обитал Санечка, стал самым спокойным местом в городе. На пустыре, где раньше располагались следы начавшейся стройки и несколько мусорных куч, жители разбили сад, насадив беспорядочное множество кустов и деревьев всевозможных видов. За какой-то месяц восстановили старую покосившуюся церковь, из середины которой рос большой ветвистый тополь. Стены её выкрасили в ослепительно белый цвет, а маковки куполов теперь каждое утро отражали восход своими золотыми зеркалами. Дерево оставили расти, только облагородили разорвавшуюся вокруг ствола крышу. Местные приводили к Санечке своих больных детей, родителей, знакомых, и он неведомо как помогал им. Многие просто приходили к нему, чтобы посидеть рядом и забыть на время о заботах и тяготах. Казалось, что всё становится таким, каким и должно быть: спокойным, основательным, разумным, человечным.

Спустя полгода Санечка стал меньше выходить из своей трансформаторной будки, меньше общаться с окружавшими его скопцами и приходившими жителями. А ещё через два месяца он попросил не заходить к нему и не беспокоить до тех пор, пока он сам не выйдет. Хобот ушёл в глубокое забытьё, забравшись с ногами на кровать и укутавшись в тёплое одеяло. Сначала он просто смотрел через щель между шторами, а потом что-то сильное захватило его и унесло в неизвестное, где он не мог осознавать себя, не мог что-либо совершать. Там была другая жизнь, лишённая привычных понятий; Хоботу казалось, что там вообще нет никаких понятий, что они могут появиться только тогда, когда он вернётся и станет вспоминать прожитое.

В забытьи ему открылось, что то, что принимается нами за реальность, – это только пустота. И что пустота – это длинное повествование, замыкающееся само на себе. Что бесчисленное множество миров – это только разные аспекты этой истории, разные её стороны, которые тем не менее переплетены друг с другом и немыслимы одна без другой. И что только разум каждого в ответе за то, что тот видит, и при исчезновении этого разума умирает это уникальное представление. И что нечто непомерно великое мыслит себя умами всех прочих, и от этого происходит всякое движение, всякая вещь и всякое чувствование. Хобот там много что понял, но, очнувшись, всё свёл к одной формуле, которая его сначала забавляла, а потом стала давить на грудь, отягощая каждое его движение. Формула заключалась в прямой зависимости жизни от того, как к ней относятся, и, как следствие из этого, Санечка вывел, что сознание заканчивается там, где начинается равностность.

Но спустя какое-то время ему стало очень легко. Он настолько глубоко принял идею пустоты, что временами сам для себя пропадал в небытии и возвращался обратно крайне неохотно и только для того, чтобы кому-то помочь. Санечке теперь всё было прозрачно и хотелось уйти навсегда в тот воздушный белый город, в котором нет тягот реального мира, а есть только всё, содержащее чувство любви, объединяющее со всем безвозвратно. Теперь ему постоянно слышались голоса, он говорил о них как об ангельских сообщениях, хотя сам прекрасно понимал, что все они принадлежат ему.

В тот день, кажется, в марте его видели живым последний раз. Хобот вышел из будки, по своему обыкновению, очень рано, попросил одного из старцев побрить себя наголо и даже обрил брови и состриг все ресницы. Лицо Санечки, как всегда, улыбалось неведомо чему, и он, сняв с себя все одежды, пошёл медленно в сторону леса, туда, где возле искусственного озера возвышался огромный серый мегалит. Его кто-то спросил, куда он пошёл, а он так загадочно улыбнулся и ответил, что зовут его, давно уже зовут, а он всё никак не решался, да вот время подошло и надо выдвигаться, пора уже… Нашли его тело те же старцы-скопцы спустя сутки. Никто за ним тогда идти не решился: Санечка всегда говорил мягко, но очень убедительно, и в этой последней беседе никто не усомнился в том, что он должен идти один. Милиция долго разбиралась, писались показания, но что произошло, то произошло. Нагое тело Санечки Хобота лежало в тени гигантского камня, похожего с одной из сторон на большую человеческую кисть. Безжизненная бледность так резко выделялась, что казалось, тело парит в воздухе. На лице застыла всё та же неземная улыбка, которая так многих утешала. В правой руке он сжимал клочок материи, которую при досмотре не могли ни с чем связать, и самое важное: в его будке на столе обнаружили рукопись. Он создал её за несколько недель до случившегося и описал в ней своё прошлое, которое ему открылось, видимо, незадолго до кончины. Вот она:

«Даже не знаю, зачем начинаю писать о своей жизни. Возможно, это будет последним очищением, которое сподвигнет меня на что-то действительно великое и необходимое. Совсем недавно я вспомнил всё. Это внезапно навалилось на меня, и я долго не мог поверить, что теперь у меня есть настоящее прошлое. И возможно, только боязнь всё снова забыть толкает меня сесть за перо.

…В институт я поступил довольно легко. Прошёл несколько экзаменов и финальное собеседование, которое должно было дать полное представление абитуриенту, что его ожидает в ближайшие пять лет. Перед сдачей документов, не полностью определившись на кафедре психологии, куда податься – в клиническую психологию или в общую, я встретил человека, с которым в дальнейшем очень подружился, осознав после первой же беседы общность наших взглядов на жизнь и мир в целом. Звали его Николай Васильевич Краумпф. Коля в то время представлял собой субтильного юношу со всклокоченными волосами и пронзительным горящим взглядом, который, казалось, может выведать у тебя всю подноготную. Такой взгляд я встретил только однажды ― у следователя, когда ожидал слушания одного гражданского дела, где выступал свидетелем. Так вот, учились мы с Николаем без особых трудностей и перемахнули, почти незаметно для самих себя, экватор, то бишь два с половиной года. На третьем курсе нас понесло. Мы организовали газету, броско назвав её "Препарация истины", и тайно выпускали под вымышленными именами, где излагали наши теоретические разработки по улучшению психологической атмосферы общества. Помимо психогигиены, нас ещё интересовали вопросы психоанализа как возможности операционного воздействия, педагогики как института поэтапного формирования личности и, собственно, все возможные методы духовного роста, в которых мы видели самые эффективные меры по борьбе со злом. Не буду распространяться о том, что мы подразумевали под понятием "зло", – каждый, кто захочет об этом узнать, может обратиться в архивы института и всё прочесть. К нам в то время присоединилось немалое количество интересных людей, которые писали статьи и вели различного рода изыскания. Почти всю вторую половину третьего и весь четвёртый курс мы были заняты опытами над собой и газетой. Мы пробовали грибы после экспедиции на Алтай, где один шаман научил нас камланию, углядев в Николае сильного колдуна, способного управлять погодой. Но всевозможные травы, снадобья и прочее оставляли после себя какой-то нехороший осадок, от которого долго приходилось избавляться. Что-то было во всём этом нечистое, неправильное, искусственное, что ли. Не было сильного естественного прорыва, который мог перевернуть наши устои и дать нам истину. И в конце концов мы отказались от всего этого и решили искать святых людей, чтобы у них прямо спросить обо всём, что нас интересовало. Но таковых, увы, не нашлось. Мы излазили все близлежащие монастыри в поисках старцев, но попадались в основном среди братии чёрного монашества люди усталые, говорившие общие фразы и, видимо, сами находившиеся в поисках ответов на свои вопросы. Был, правда, один монах, древний, как печная труба, весь седой такой, белый-белый. Мы застали его посреди двора, который он подметал. Монах нас выслушал, разулыбался и пригласил к себе в келью. Мы пробыли с ним почти четыре часа, и всё это время он только улыбался и крестил нас. Но было в этой встрече что-то настоящее, что заставило нас в дальнейшем прервать поиски и обратиться к себе.

Прошёл ещё один год. Мы успешно окончили институт и находились в совершенной растерянности по поводу будущего. Коля после долгих мыканий наконец устроился работать в МЧС, а я поступил в аспирантуру и засел за диссертацию. Так прошло почти три года. Мы изредка виделись и тогда подолгу разговаривали, но и он, и я понимали, что всё это пустое, поэтому мы решили больше не встречаться. Не помню точно, когда я вновь с ним столкнулся. По-моему, уже прошла весна и настало очередное холодное лето, которое заставляет думать о вечном больше, чем все книги Шекспира, но это не совсем важно. Возвращался я тогда, как обычно, закоулками, срезая и торопясь как можно быстрее попасть домой, и наткнулся на свалку от ближайшей больницы, которая перегородила мне путь и сбила с какой-то мысли. Сначала я попытался обойти, но это оказалось невозможным. Потом я забрался на самый верх, чтобы победоносно, как Суворов, перебраться поверху, и вот тут-то я и заметил её или его – не знаю, как лучше написать. В общем, это, насколько понимаю, было устройство для жёсткой фиксации тела в заданном положении. Оно представляло собой небольшую кровать со струбцинами и держателями различных видов по всей её площади. Она валялась (пусть уж будет она, всё же на кровать это было похоже больше всего) почти новая, хромированные элементы поблёскивали в свете фонарей, и в целом я не заметил нигде ржавчины. Зачем она была нужна в больнице и почему её всё-таки выкинули, оставалось загадкой. В этот момент я как-то сразу вспомнил Колю и подумал, что ему она непременно пригодится. Однажды мы долго спорили о йогических асанах и пришли к тому, что, наверное, для духовного продвижения можно найти какое-то особое положение тела, которое этому поспособствует. Ведь что внизу, то и наверху. Только для каждого отдельного человека придётся по-разному точно позиционировать все части тела. Придя домой, я дозвонился до Коли, в общих чертах обрисовал положение, и мы вдвоём притащили эту штуковину в подвал его рабочего корпуса. Коля тогда как-то сбоку уселся на неё и сказал: "Ты знаешь, а я ведь сделал даже кое-какие наработки в этом направлении… Год назад я получил энцефалограммы йогов в состоянии полной прострации, и к тому же у меня есть вся аппаратура, для того чтобы снимать импульсы по всему телу и подгонять их под заданные значения, регулируя положение тела… Хочешь, мы с тобой проведём этот эксперимент?" Я замялся, не зная, что ответить, и взял отсрочку. Дома же всю ночь промаялся сомнениями и под утро решил: будь что будет, пусть Коля поколдует надо мной несколько часов на этой кровати, а может, что-нибудь и выйдет. В худшем случае он всё равно сможет меня реабилитировать, может, конечно, не полностью и на это уйдёт много времени, но всё же будь что будет.

На следующей неделе на работе я взял отпуск за свой счёт и отправился к Николаю. Приготовления перед "погружением" были основательными. Я сдал анализы, прошёл несколько тестов, курс растяжки и специализированного массажа. Затем было собеседование с несколькими специалистами, после чего мы с Николаем пошли обедать в местную столовую, и после обеда, спустя час, планировался старт нашего мероприятия. К тому времени я даже стал немного волноваться, но когда лёг и меня зафиксировали, я почему-то расслабился. То ли устал от длительных приготовлений, то ли предчувствовал благополучный исход – даже не знаю. Поза моя представляла собой кокон из конечностей, внутри которого помещалась голова. Такое положение стало возможным после нескольких часов постепенного стягивания струбцин, аккуратно державших моё тело. Когда я был уже совершенно скрючен, Коля нацепил на меня множество датчиков и стал, глядя на прибор, крутить, ослабляя или, наоборот, напрягая мои мышцы, рукоятки струбцин, постоянно сверяясь с тем, что он получил год назад из Индии. Иногда у меня кружилась голова или пересыхало во рту, тогда я просил его пить или сообщал о недомогании. Так прошло невесть сколько времени. И в очередной раз, попросив его дать мне попить, я "поплыл", то есть это больше всего напоминало свободное течение по горизонтали. И всё… Потом каким-то чудом я очутился в этом городке, где провёл много светлых и спокойных дней».

Чааша

Вы когда-нибудь видели, как в небе среди бела дня возникает большая трещина размером с двадцатиэтажный дом? Как она пытается схлопнуться, исчезнуть, вернуть всё как было, но лишь слегка дрожит, затрагивая обвислые облака и верхушки деревьев? Бывает это крайне редко и длится всего несколько секунд, за которые не успеваешь рассмотреть, что скрывается внутри трещины. Затем наступает несколько мгновений абсолютной тишины, от которой слух выворачивается наизнанку, но многим кажется, будто у них заложило уши. Небо вновь обретает привычный вид, и всё остаётся так до следующего прорыва, который никогда не завершится полностью.

Как-то я гулял по стихийному рынку на окраине города. Здесь на газетных страницах и старых выцветших простынях опрятные бабульки и подвыпившие дедки продавали разномастные вещи, найденные в сараях, кладовках и ещё неведомо где. Там я и заприметил чашу с затейливыми письменами или узорами, покрывающими её внешнюю и внутреннюю стенки. Намеренно, чтобы цена не выросла в несколько раз, я небрежно оглядел товар и как бы нехотя спросил цену. Древний дедуля, словно вылепленный из глины, проскрипел в ответ что-то нечленораздельное, поэтому пришлось наклониться и повторить вопрос.

– Ты бы лучше о другом спросил, парнишек. Стоит-то она немного, как раз столько у тебя в кармане и наберётся…

– А что спросить-то?

– Что-что? Уже поздно, опоздал ты с вопросом. Всё поменялось – бери уже да не мозоль мне глаза.

Я вытащил из кармана пригоршню монет да несколько мятых купюр и высыпал ему в протянутые ладони. Он как-то брезгливо посмотрел на них, затем сунул в карман и отвернулся.

– Колотушку придётся сделать самому… Сможешь?

Я ещё раз глянул на него.

– Наверно, смогу.

– Подбери какое-нибудь тёплое дерево, например берёзу… У тебя ножка от табурета валяется под диваном.

– А всё-таки что спросить надо было?

– Иди уже…

Вернувшись, я и впрямь нашёл под диваном сломанную ножку то ли от стула, то ли от табурета. Но действительно ли она была из берёзы, я не знал. Вняв совету старца, я взялся вытачивать из неё колотушку большим кухонным ножом. Древесина и впрямь была тёплой и пахла почему-то рекой, свежей рыбой и тиной. Колотушка вышла немного корявой, но удобно лежала в руке и извлекала из чаши чарующий звук «У».

Каждый день после работы я садился за чашу и как заворожённый часами водил пестиком по её краю. Через несколько недель у меня стал получаться идеальный звук, который заставлял вибрировать всё тело и даже некоторые предметы. Время от времени я ходил со звучащей чашей по квартире и, проходя мимо большого зеркала в коридоре, стал замечать, что воздух между мной и зеркалом становился плотнее и казался осязаемым. Несколько дней я наблюдал это явление, а потом как-то взглянул на своё отражение… и испугался. Я выронил чашу и чуть не бросил колотушку в зеркало. Немного успокоившись, я стал рассматривать себя внимательнее: в зеркале отражался великан. Рост его, конечно, был соизмерим с моим, но я понимал, что предо мной великан. Всё его тело было покрыто густой шерстью, глаза блестели неестественным жёлтым цветом, а рот был полуоткрыт в беззвучной усмешке. Но это, без сомнения, был я.

Вибрации чаши открывали истинный облик человека. Я начал ходить к знакомым, а иногда просто останавливался на улице и смотрел на людей сквозь резонирующую чашу. Это одновременно забавляло меня и открывало некие тайны, о которых я, к сожалению, рассказать не мог, так как они не поддавались объяснению, находясь на уровне символов или звуков.

Так я стал зарабатывать неплохие деньги, подав в газету объявление о том, что описываю истинную сущность человека и даю указания о необходимых изменениях. Клиенты валили толпами, будто я давал им манну небесную. Они приводили своих домочадцев, рекомендовали знакомым, так что вскоре пришлось уволиться и заняться только этим. После моих описаний люди странным образом успокаивались. Когда я говорил, что́ им лучше исправить, они впадали в блаженную меланхолию, в которой оставались до тех пор, пока изменения не начинали действовать. Вскоре мне уже не нужна была чаша для того, чтобы вызывать эти колебания воздуха. Достаточно было вспомнить её звук – и воздух становился плотным, стирая все ложные образы.

Обо мне сняли несколько передач, где я демонстрировал свою восхитительную чашу и честно рассказывал, как всё началось и что послужило причиной моего дара. После этого с теми, кто был как-то связан со мной, начали происходить несчастные случаи. Мою квартиру несколько раз пытались ограбить, но ничего так и не украли, несмотря на то что дверь не отличалась особой прочностью, а решёток на окнах не было. Случались нападения на меня и на тех, кого принимали за меня. В общем, пришлось уехать. Денег на тот момент у меня было много, и потому, срочно продав квартиру, я отправился в глухой сибирский городок, куда когда-то при царе ссылали на каторгу. Поселившись в гостинице, я неспешно занялся поиском местной недвижимости и к концу недели нашёл совершенно недурственный маленький домик на краю города, где начиналась непролазная густая тайга. Переехав, я с удовольствием отметил, что мебель приобретать не надо. Всё, что осталось от прежних хозяев, вполне отвечало моим скромным требованиям. Дом ещё до революции построил некий мещанин Аркадий Петрович Мамлюков, известный как меценат и покровитель местного отделения тайного мистического общества Утренней Зари. Это было одноэтажное строение с обширным сухим подвалом, заполненным старой утварью, сундуками, мебелью и ещё бог весть чем. Жилой этаж разделялся на четыре части: гостиную, спальню, столовую и что-то наподобие клозета, совмещённого с душевой.

Немного прибравшись, я быстро освоился и наладил свой быт. О чаше я не забывал и каждый день практиковался, накручивая круги колотушкой. Вскоре я заметил, что наряду с привычным звоном чаши я слышу нежный голос, похожий на женский, который напевно повторяет какие-то фразы. Первые дни я не мог разобрать ни слова и тщетно пытался понять хоть что-нибудь. Но уже скоро усилия принесли плоды: я стал различать отдельные буквы, а спустя месяц они уже складывались в малопонятные слова. Затем эти четыре фразы – а их было именно четыре (я понял это по внушительным паузам между ними) – въелись мне в память так, что я мог повторить их в любое время даже без чаши. Смысла я не понимал. И что это был за язык, для меня тоже оставалось загадкой. Однако я чувствовал удивительный эффект от их воздействия на меня. У меня пропало ощущение конфликта: я больше не противился ни внутренним изменениям, ни тому, что встречало меня снаружи. Я будто стал гладким и обтекаемым. Это не пассивность или смирение, как может показаться на первый взгляд, а скорее полное принятие происходящего со всеми вытекающими последствиями.

Прошло около полугода моего пребывания в городе N и новой странной практики с поющей чашей. Внезапно я обнаружил, что можно задавать вопросы, получать ответы и просто беседовать с ней во время её звучания. Ещё одно странное наблюдение во время этих сеансов занимало меня: чаша в моей руке меняла свои размеры, и, вероятно, менялись узоры-письмена на её стенках. Знакомых у меня было мало, а обзавестись друзьями на новом месте так и не удалось, поэтому вечера я проводил в приятных беседах с чашей. Мне открывались такие истины, что зачастую они ввергали меня в ужас или глубокую печаль. Я стал немного мизантропом, но, несмотря на это, всё ещё порой испытывал глубокую жалость ко всему человечеству.

Когда у меня наконец воцарилась гармония с собой и с миром, появился он – мой давнишний знакомый из детства, Лёлечка Горбунков. Я смутно помнил его как хлипкого мальчишку с нелепой причёской «под горшок», который за всеми наблюдал исподтишка и над которым всячески издевались, доводя до слёз, а иногда и до описанных штанов. Он жил в соседнем дворе, и мы редко пересекались. Позже мы оказались в одном классе, где учились, кажется, два, а может, и три года. Затем он переехал и стал ходить в другую школу. В школьный период я и узнал, что это был за человек. Вернее, человеком он, скорее всего, не был. Как сейчас говорят, у него не было души. Каким-то чудесным образом он с удовольствием стравливал своих одноклассников и жадно наблюдал за кровавыми драками, что устраивались на пустующих детских площадках или на пустырях. Мерзкие и отвратительные простому человеку вещи доставляли ему наслаждение. Тогда у него была кличка Лёлька Горбун, и поговаривали, что он наколол себе на животе что-то наподобие своего герба. Он всё так же был противен большинству в классе, и только некоторые поддерживали с ним отношения из-за его непонятной гипнотической власти. У него были большая рахитичная голова, тонкие ноги и руки с уродливыми кистями, что всегда были напряжены.

Я встретил Лёлю, как мне тогда показалось, случайно на местном рынке. Но выяснилось, что он уже давно разыскивал меня. Он прямо потребовал отдать ему чашу, а в случае отказа угрожал убийством – конечно, с согласия пославших его сюда. Зная его садистские наклонности, я понял, что убивал бы он меня очень извращённо, и уже в голове прокручивал возможные сценарии. Но, надо заметить, это меня ничуть не взволновало. Я спокойно выслушал его, развернулся и пошёл по своим делам. Вслед мне он выкрикнул, что приехал далеко не один и прекрасно знает, где меня найти. Я сплюнул, чувствуя во рту омерзительную горечь после беседы с ним, как будто несколько дней не чистил зубы.

Этим же вечером из разговора с чашей я узнал, что Мизиринг (так она обозвала Лёлю) не сможет без моего согласия ни войти в дом, ни причинить мне вред, так как я стал Архатом воздушного пути. Всякое посягательство на мою целостность будет восприниматься реальностью как нарушение Закона Основания и повлечёт соответствующие последствия. И Мизиринг это прекрасно понимает и чувствует, но те, кто стоит за ним, готовы добиться своего любой ценой.

Лица, лица, бесконечные вереницы лиц, где каждое стремится обогнать других и стать эталоном беспечности и успеха. Лёля исчез. Он не появился ни завтра, ни послезавтра, ни через полгода. Я забыл о нём и даже вновь, как раньше, стал практиковать, но теперь ко мне приходили лишь лечиться. Никого не интересовала внутренняя гармония или обретение своего пути – все хотели сытого счастья и пустой праздности. Не знаю, как люди узнали о моих способностях, – возможно, нашёлся внимательный телезритель с отличной памятью на лица. Лечение прослушиванием чаши помогало всем, но ненадолго. Объяснения о том, что происходит в жизни и что следует предпринять, чтобы облегчить болезнь, воспринимались благосклонно, но увы, лишь немногие пытались их выполнить. Добившись облегчения, большинство опять погружалось в разврат во всех его проявлениях, и болезни возвращались в той или иной форме, заставляя людей вновь обращаться ко мне.

Денег я не просил, но русская потребность никому не быть должным обогатила меня чрезмерно. Мне даже пришлось организовать что-то вроде богадельни, где принимали всех, кому негде было жить и нечего есть. Люди ехали ко мне со всей России. За год беспрерывной работы во мне накопилось столько скверны и усталости, что захотелось уйти в тайгу и какое-то время побыть наедине с чистотой и покоем. И вот в последний день приёма, когда я почти собрался уйти в Лес на неопределённый срок, пришла Она… Не знаю, была ли она больна. В последние месяцы люди стали для меня прозрачными сосудами, в которых я без особого труда видел их явные и тайные страсти. В ней всё было лаконично и, я бы даже сказал, аккуратно. Всё выглядело приятным и простым, как порыв ветра жарким летним днём, дарующий долгожданную свежесть и покой. Тут же я понял, что никуда не уйду, по крайней мере в ближайшее время. Я останусь с ней, чтобы вдыхать её, успокаиваться и погружаться в такие глубины, из которых не хочется подниматься.

Она ни на что не жаловалась, но и объяснить, зачем и откуда пришла, тоже не могла. Из её невнятного лепета я разобрал только то, что она думает, будто с ней случилось нечто плохое, но не помнит, что и когда. Как добралась сюда, для неё тоже оставалось загадкой. Назвалась она Глашей и после долгого молчания (как мне показалось, получасового) попросилась остаться и вести хозяйство в моём доме. Я с радостью согласился и предложил ей посмотреть, где она может обустроить свой угол. Она долго ходила по дому и, вернувшись, сказала, что нашла в подвале комнатку с окошком, кроватью и небольшим столиком, где ей будет хорошо и комфортно. Я обещал ей, что, освободившись, обязательно спущусь и помогу прибраться.

Так мы прожили два года. Посетителей с каждым месяцем становилось всё меньше, и однажды настал день, когда никто не переступил порог моего дома. И на следующий день никого не было. Мы с Глашей выбрались на прогулку, и я ясно понял, что стал свободен. Медленно двигаясь вдоль улиц, она слегка касалась меня плечом и смотрела вперёд. Договорившись встретиться дома, она развернулась и зашагала в другую сторону. Я долго сидел на скамейке и ни о чём не думал. Когда начало темнеть, я отправился домой. Глаши всё ещё не было. На улице поднялся ветер, который принёс проливной дождь. Я собрался пойти с зонтом встречать её, но тут дверь отворилась и на порог вошли две промокшие девочки лет шести, а за ними и Глаша.

– Вот, извини, им некуда пойти, они, наверно, потерялись… Я была на окраине леса, когда начался дождь, и хотела пойти назад, но увидела их под деревом. Они, видимо, заблудились.

– Да, конечно, проходите, обсыхайте. Сначала чаю, прежде всего чаю!

Я завернул всех троих, промокших и озябших, в большие махровые полотенца, что нашлись в старом шкафу. Затем напоил их травяным отваром, собранным мной и Глашей в прошлом году. Так нас стало четверо. Девочки говорили мало, больше играли на старом расстроенном пианино или листали многочисленные книги, которые таскали с чердака или из подвала.

Жизнь наша была однообразной, немного скучной и благостно-спокойной. Мы часто гуляли вместе по лесу. Обойдя все тропинки и знакомые полянки, девочки стали подолгу оставаться дома, играя с чашей. Мы с Глашей начали замечать, что они иногда пропадали: сначала ненадолго, а позже и на несколько дней. Со мной девочки почти не говорили, а с Глашей иногда болтали, отгородившись локтями и узкими спинами.

Однажды Глаша подошла ко мне, приобняла сзади и долго стояла так – видимо, о чём-то задумавшись.

– Знаешь, Санечка, они, девочки, стали уходить в чашу…

– Как это?

– Они сказали, что просто входят в неё, как в дверь, и всё… А потом так же выходят, когда захотят.

– И что они там видят?

– Они сказали, что я сама увижу, когда зайду…

– И ты была там?

– Пока у меня не получается. Но девочки обещали помочь. Вот только не знаю, хочу я этого или нет…

Я повернулся и внимательно посмотрел на неё. Теперь она казалась мне старше, намного старше меня. Но это была не телесная старость, а какой-то большой опыт множества прожитых жизней, что прослеживался во взгляде и медленных движениях.

В один из похожих друг на друга дней девочки вновь пропали, и мы сразу поняли, что они больше не вернутся, никогда. К вечеру Глаша совсем сникла – она шептала что-то неразборчивое себе под нос и тихонечко плакала. А на следующее утро я не нашёл и её.

К чаше я больше не притрагивался, то ли боясь потревожить дорогих сердцу людей, то ли обидевшись, что они не взяли меня с собой. Я потерял всё. Больше не хотелось ни есть, ни двигаться, ни смотреть, ни даже дышать. Я просто лежал на боку, поджав колени к груди, и пел себе колыбельные, стараясь уснуть, но сон тоже покинул меня. Не зная, сколько прошло дней, а может быть недель, но вышло так, что дом впустил Лёлю Горбуна. Он без труда вошёл и, увидев меня лежащим на полу, стал что-то говорить, но я не понимал его. Слова казались бессмысленными звуками. После долгой тирады его лицо исказилось от гнева, и он с выкатившимися от злобы глазами стал пинать меня в живот. Боли я не чувствовал и, как тряпичная кукла, отлетал от его тяжёлых ног всё ближе к стене. И тут он заметил на подоконнике её – блестящую чашу с ослепительно-белой колотушкой. Лёля рванулся к ней, но, зацепившись за меня, растянулся на полу, разбив себе лицо. Его руки всё-таки схватили чашу, но не удержали, и она с колокольным звоном упала и покатилась прямо на меня…

Вокруг была белая пустота. Вернее, это была просто пустота, но мне почему-то казалась белой. В ней было всё и ничего одновременно, и моё понимание себя было таким же пустым. Чтобы хоть что-то появилось, я создал небо. Оно было похоже на дряблый живот старой женщины, родившей всех героев этого мира. Затем я опустил взгляд вниз и дал этой женщине родить песок, что стал твёрдым полом моего дома. Потом я увидел стены, скользившие ввысь, с множеством окон, из которых выглядывали лица – бесчисленные лица моих пациентов.

Водопады счастья Хатшепсут

Собака с остервенением грызла грязную тряпку в лучах заходящего солнца, чьё огромное багровое тело неумолимо скрывалось за высотками под шум автомобилей и мирный гул пешеходов.

Женщина, как обычно в это время, печально смотрела в окно, наблюдая происходящее за ним, и думала о чём-то своём.

– Светлана Игоревна! – прервал временное забытьё чей-то знакомый голос.

Она вздрогнула от неожиданности. Повисший в воздухе звук что-то в ней пробудил, и она вспомнила отца. Его мёртвое, расплывшееся в пьяной довольной гримасе лицо. Это произошло прямо у неё на глазах.

После очередного возлияния он сидел на перилах балкона и курил. Заметив Светку, стал ей приветственно махать и что-то восторженно кричать. Она махала в ответ и улыбалась. Затем – два нелепых взмаха руками, и отец перекинулся вниз. Как в замедленной съёмке, он падал так же, как сейчас садится солнце. Только у самого асфальта тело ускорилось и глухо ударилось о поверхность.

Светка подбежала, ещё не веря в случившееся, и увидела то самое лицо. Оно улыбалось, оно было счастливо. Под ним во все стороны растеклась бордовая лужа, такая же, как и солнце сейчас.

Девочка любила отца. Он – её, по-своему, как собака любит своего хозяина: фанатично, безусловно, ничего не требуя взамен. Но это продлилось недолго. Светке тогда было всего тринадцать лет. Ей очень шло её имя – Света. Светлая девочка с непропорционально большими, всегда влажными глазами, готовыми расплакаться. После смерти отца её мать замкнулась в себе и общалась с дочерью болезненно, напряжённо, как будто боялась, что и она так же внезапно исчезнет. И даже спустя много лет, когда Светка преобразилась в Светлану Игоревну, натужность в их отношениях всё равно осталась.

– Светлана Игоревна, вы закроете? – осторожно продолжил воплотившийся голос коллеги.

– Да, Ниночка. Идите.

– А вы почему не собираетесь?

– Скоро пойду, не беспокойтесь.

Нина, цокая каблуками, быстро выскользнула из кабинета и скрылась в темноте коридора. Светлана посидела ещё немного и, тихонько охнув, стала одеваться. В кармане брюк зазвенел телефон. Не с первого раза поймав его на гладкой подкладке, она ткнула пальцем в экран и приняла вызов.

– Да, мам?..

В ответ мать грудным голосом пожаловалась на погоду и стала перечислять всё то, что нужно купить в магазине.

– Хорошо, до встречи. Я уже вышла. Скоро буду на остановке.

Автобус, выплюнув из себя десяток человек, поглотил новых и, крякнув, тронулся дальше. Светлане удалось устроиться у окна. Со спины кто-то больно напирал, по ногам била чья-то сумка. Всё было как всегда: душно, неудобно. Одиноко.

Светлана любила тепло, поэтому в эту зиму, накопив за три года денег, побывала в Египте. Две долгожданные недели пронеслись быстро, точно сон. И теперь, когда появилось время, она смаковала свои воспоминания, полузакрыв глаза. Сейчас ей опять вспомнился экскурсовод Маиф – высокий красивый араб. В группе было три молодые пары, все остальные – женщины бальзаковского возраста. За совместно проведённое с ними время Светлана так ни с кем и не сдружилась. Она держалась особняком, не очень внимательно слушая долгие рассказы Маифа. Было видно, что экскурсовод избалован вниманием женщин, а потому ведёт себя высокомерно. Отвечая на вопросы, он всегда выжидал, когда слушатели замолчат, и только после начинал вещать на смешном русском, коверкая слова и, где не надо, смягчая согласные. Несмотря на это, кажется, все женщины в группе были тайно в него влюблены. Точёный профиль Маифа полностью походил на описание Мефистофеля. Светлана тоже любовалась им. Он даже несколько раз приснился ей.

Уже на исходе второй недели Маиф подошёл к Светлане и, отпустив какой-то нелепый комплимент, пригласил немного пройтись.

– Сета, вы хороший, красивий женщина, но почему-то сильно зажатый и одинокий. Тебе надо раскрыться, надо вылупиться из себя. Что тебе мешает?

– Я не знаю, – со смущением ответила Света и поправила волосы.

– Сета, ты очень похожа на Хатшепсут. Только не смейся, но я часто вижу её во снах. Встретив тебя впервые, я подумал, что это она пришла ко мне. Может, это правда?..

– Нет, я не Хатшепсут.

– Но можно я буду тебя сейчас называть так? Мне очень надо.

– Хорошо.

– Пойдём, я тебе кое-что покажу. Это поможет тебе стать настоящей Хатшепсут.

Маиф нежно взял её за руку и повёл за отель. Через несколько домов они зашли в открытые двери двухэтажного здания, которое оказалось тренажёрным залом. Было пусто, только где-то в глубине горела жирным жёлтым светом одинокая дежурная лампа.

– Смотри, Хатшепсут, внимательно смотри за мной! Я покажу тебе одно упражнение, которое ты будешь повторять каждый день. Оно поможет устранить все твои проблемы, и ты воспаришь над собой. Даже не сомневайся. У тебя всё получится.

Маиф отошёл в сторону и, опустившись на колени, замер. Несколько мгновений спустя его корпус плавно поднялся, а руки и ноги начали медленно производить завораживающие движения, больше похожие на танец волн.

– Смотри внимательно, Хатшепсут. Теперь это всё твоё! Всё-всё! – почти пропел Маиф.

Однообразно он всё повторял и повторял свои па. Светлане стало казаться, что она слышит музыку. Маиф начал ускоряться, от этого у неё закружилась голова. Ойкнув, Светлана упала в обморок. Увидев это, Маиф остановился, взял Светлану на руки и отнёс в номер.

Затем – долгий перелёт домой в белом самолёте с красными крыльями и бесконечное разглядывание фотографий, раздаривание знакомым магнитиков и прочих маленьких сувениров.

Затарившись в магазине, Светлана вышла на мороз и поплелась домой. Снег поскрипывал под ногами. Нос неприятно щипало, а глаза слезились. Добравшись до подъезда, она долго возилась, отыскивая в карманах ключ от домофона. Неожиданно дверь открылась, и перед уставшим лицом Светланы предстал, дымя вонючей сигаретой, кривоногий сосед снизу. Не поздоровавшись в ответ, он смачно сплюнул себе под ноги и отправился куда-то налево. Светлана, бедром придерживая дверь, протиснулась внутрь. Лифт не работал, потому на шестой этаж пришлось добираться пешком, перекладывая сумку из одной руки в другую. Ручки больно впивались в мягкие ладони, вырисовывая на них причудливый орнамент. Возле квартиры она остановилась и, бросив сумку на коврик, расплакалась. В подъезде было тихо, так что всхлипы гулко разносились, отражаясь от стен. Внизу что-то скрипнуло. Света быстро утёрла глаза красной ладошкой и позвонила в дверь. Через минуту послышались шаркающие шаги матери.

– Ну наконец-то! Светочка пришла! Ты почему так долго, моя красавица? Уже ужин остыл. Заходи скорее! – радостно протараторила мать, жестом приглашая дочь на кухню.

Проговорив это приятным грудным голосом, от которого в детстве Светка так быстро засыпала, когда ей пели колыбельную, мать пошаркала в кухню. В этот момент Светлана вспомнила свой недавний сон. Он был необычен. Всю ночь женщина ничего не видела, но до пробуждения слышала красивую чарующую музыку. Ту самую, которая звучала в её голове, когда Маиф показывал упражнение.

Прошло уже больше недели после возвращения с отдыха, но она так и не решалась исполнить этот танец. Что-то в нём пугало Светлану, или она просто не верила, что танец может помочь. Теперь музыка вновь зазвучала в ней, и женщина, откликнувшись на неё, быстро разделась и ушла в свою комнату. Между кроватью и стеной было достаточно места для танца, и Светлана, сама от себя не ожидая, стала двигаться. У неё получалось всё в точности, как у Маифа. Откуда-то взялись эти плавность и пластичность. Даже после нескольких рюмок водки на корпоративах она неуклюже двигалась, когда все танцевали, а теперь – плыла в воздухе. Мать застыла в дверях и наблюдала за происходящим. Увидев её, Светлана смущённо остановилась, запуталась в ногах и упала.

– Светочка, доченька, не ушиблась?

– Нет, мам, всё нормально.

– Какая же ты у меня красивая! Пойдём, накормлю тебя.

Света встала и, обняв мать, пошла на кухню. После первого шага она почувствовала, что что-то поменялось в её походке. Ушло всё натужное, появилась лёгкость и естественность. Теперь ей нравилось ходить. Она испытывала какое-то неведомое ранее наслаждение.

Вся следующая неделя была удивительно удачной: её повысили до начальника отдела; нашлась возможность уходить с работы на час раньше; небольшие проблемы с женским здоровьем, что её постоянно мучили, прошли совершенно бесследно, будто их и не было. В теле появилась необычная доселе лёгкость. Светлана грациозно ходила, высоко подняв голову, отчего большинство встречных стали робеть в её присутствии. Что-то царственное и величественное поселилось в ней благодаря ежедневным упражнениям. Даже в носу теперь она ковырялась так, что можно было засмотреться.

Ещё через месяц, уже на излёте зимы, произошло невообразимое. Светлана перевела с рабочего счёта крупную сумму в одно сомнительное предприятие, и в мае у неё стало столько денег, что можно было не работать около пяти лет при её потребностях. Махинацию никто не заметил, и она, отработав положенные две недели, благополучно уволилась.

По совету знакомого Светлана связалась с успешным брокером, который за несколько месяцев удесятерил её состояние. Всё складывалось как нельзя лучше. В своём счастье женщина, конечно, винила Маифа и его волшебное упражнение.

Однажды, когда летнее солнце нехотя стало садиться, Света поленилась и не стала исполнять танец. Она, досмотрев фильм, укуталась в плед, пожелала матери спокойной ночи и беззаботно уснула. Сон был беспокойным и нервным. Уже к утру Светлане приснился кошмар, от которого она внезапно пробудилась и ещё долго сидела в кровати с широко открытыми глазами, не смея пошевелиться. Казалось бы, ничего необычного и страшного в нём не было. Сначала снился город, где люди, ничего вокруг не замечая, спешили по своим делам. Но отчего-то они стали превращаться в белых толстых гусениц, которые быстро перебирали маленькими лапками, разрушая асфальт. И этот город, населённый гусеницами, стал ужасать её. Перед женщиной высились уже не просто дома, а монстрообразные живые постройки, медленно передвигающиеся вдоль улиц или крутящиеся вокруг своей оси. Их двери поглощали гусениц и испускали вслед за этим шумное чавканье и гулкий хруст. Кошмар сопровождала музыка, чудовищная музыка, разрушающая любые самостоятельные мысли. Она буквально что-то взрывала в голове Светланы, заставляя её делать то, чего она не хотела.

Весь день что-то пыталось подчинить её тело себе, сломать. Эта борьба вызвала простуду, и целую неделю Светлана пролежала в постели с высокой температурой. Мама не отходила от дочери и выполняла все её просьбы, которые сыпались как из рога изобилия. Светлана не узнавала себя. Обычно она была почтительна и вежлива с матерью, а теперь откуда-то взялись злость и желание больше её не видеть.

Поправившись, Светлана ушла из дома и не возвращалась несколько дней. На пятый день после исчезновения, в субботу, она появилась на пороге дома пьяная, невменяемая, в разорванном платье. Как только дверь открылась, женщина рухнула на пол и больше в тот день не вставала. Мать с трудом дотащила её до дивана и, укрыв пледом, отправилась к подруге, до пенсии работавшей врачом-реаниматологом. На следующее утро та осмотрела Свету: два сломанных ребра, обезвоживание, высокое давление. Скорая приехала только через три часа.

В палате Светлана оказалась вдвоём с немощной старушкой, которая безмолвно и неподвижно лежала в углу, словно неживая. Женщина беспробудно проспала двое суток. На третий день она встала и, растолкав кровати по сторонам, насколько это было возможно, судорожно принялась вспоминать движения. Сначала всё выходило очень скверно. Последовательность была не та, да и сами па получались корявыми и нервными. Но вскоре всё пришло в норму, и она вновь стала грациозно танцевать. Воздух вокруг стал будто разряженным и засиял призрачно-голубым светом. Когда усталость взяла своё, Светлана опустилась на пол и вздохнула с облегчением. Что-то чужеродное, поселившееся в ней, насытилось и больше не беспокоило. Она чувствовала, как мышцы и кости были пронизаны волокнами, живущими своей жизнью. Кто-то несравненно сильнее теперь управлял её телом, не забирая сознание. Она встала и ушла домой, никому ни о чём не сказав, как была – босиком и в больничной пижаме.

Затем наступил месяц покоя. Светлана запоем читала книги, ходила на концерты, несколько раз выезжала за город с матерью и непременно в конце каждого дня удалялась и находила время, чтобы проделать свои упражнения. Тогда же у неё в голове родилась идея вновь отправиться в Египет, встретиться с Маифом и попросить объяснений. Вскоре идея переросла в устойчивое убеждение, что, мол, именно так и нужно поступить. Этому стал вторить возникший в подсознании голос, неустанно описывающий все прелести Египта.

С тех пор как Света вернулась из больницы, мама ни в чём ей не перечила и безропотно восприняла новость о том, что они улетают из страны. Как только был получен мамин загранпаспорт, Света наскоро, по дешёвке распродала всё ценное, что у них было, подготовила вещи к длительной поездке, и они вылетели первым же рейсом.

Это был всё тот же белый самолёт с красными крыльями. Сидеть у иллюминатора мама наотрез отказалась, сославшись на страх высоты. Светлана заняла это место и отвернулась к окну, за которым уже через десять минут исчез её родной город и поплыли бесчисленные облака. Мирное гудение полупустого салона усыпляло и успокаивало её. Женщина заснула и спала до тех пор, пока её резко не встряхнуло. Открыв глаза, Светлана очутилась в темноте. Недалеко кто-то возился и, видимо, тихо ругался по-арабски. Пахло навозом и лимонным мылом. Вдруг в конце салона распахнулась дверь, и внутрь ворвался сухой, жаркий воздух. Резко заголосили восторженные трубы. Кто-то громко стал говорить на незнакомом языке. Снаружи молили снизойти богоподобную Хатшепсут, чтобы всецело принять на себя бремя правления государством. Все рабы, недостойные и подошв её сандалий, сейчас преклонили колени и с нетерпением ждали, когда царица спустится к ним. Светлана взяла маму за руку и направилась к выходу.

– Что, дочка? Уже приехали?

– Приехали. Пойдёмте, мама. Видимо, это нас встречают.

За дверью находился огромный шатёр. Трапа не было, но в нём и не было необходимости – у порога на жёлто-белом песке был расстелен зелёный ковёр. Светлана вышла, и восторженные возгласы взорвали воздух. Женщина прошла несколько шагов и обернулась. Теперь на месте самолёта в пустыне лежала гигантская белая гусеница с кожистыми ярко-красными крыльями. Она вяло ими помахивала, отчего горячий воздух поднимал песчаную пыль. Пройдя в середину шатра, Светлана увидела склонившегося мужчину в жёлтой накидке – это был Маиф.

– Госпожа моя, наконец-то вы дома. Я так долго вас ждал.

Он протянул ей чашу и почтительно опустил голову. Светлана отпила несколько глотков, тут же в голове помутнело, в висках застучало и сильно заныло. Глаза застилала пелена, отчего женщина долго не могла проморгаться. Теперь что-то сдавливало её со всех сторон, стало тесно и неимоверно душно. Рядом кто-то ругался матом и сморкался. Наконец Светлане удалось увидеть, что её окружало: салон автобуса, до отказа набитый людьми, быстро нёсся по ухабистой дороге. Когда он подпрыгнул на очередной кочке, где-то сзади заплакал ребёнок. Его резкий, пронзительный голос заполонил собой всё вокруг. Светлана больше ничего не могла воспринимать. Плач материализовался и стал подобен чёрной воронке смерча, который, отрывая части людей, вбирал их в себя и медленно продвигался к женщине.

Витюша

Ночь – это хрупкое время, когда тело безвольно лежит, не подверженное разуму. Когда ты свободен от будничных забот и в голове всплывают мысли, которых обычно не бывает днём.

Иногда что-то невыразительное и незначительное может так сильно повлиять на тебя, что от этого закружится голова и жизнь пойдёт в совершенно другую сторону. И после обязательно задумаешься, а стоило ли вообще в это вникать.

Витюша проснулся в начале четвёртого. Подслеповатые глаза медленно блуждали по потолку и остановились на тёмном пятне. Потом он снова закрыл их и так, оставаясь в блаженной прострации, почему-то стал вспоминать вчерашний день.

Проходя через соседний двор, Витя взглянул на траву, бурно проросшую через песчаник, и понял, что будет скучать по ней. Будет скучать по теплу и долгому солнцу, которое за лето сделало его кожу смуглой и выбелило волосы.

Исход августа был необычайно жарким. В голове неприятно гудело, а в носу больно саднило и хлюпало. Он только что подрался с Женькой Большаковым и Димкой Хлыстиным, которые были на год старше. Повод был пустячным: не поделили, кто первым будет кататься на чёрте, что был одной из четырёх фигур на карусели, недавно установленной дядей Петей на пустыре.

Дядя Петя, а точнее Пётр Фёдорович Долгин, был очень деятельным человеком. Несмотря на то что он работал сантехником в местном ЖЭКе, его интересы простирались далеко за сферу деятельности. На памятном пустыре за это лето он успел поставить три лавки, песочницу, которую администрация долго не хотела заполнять песком, и эту злосчастную карусель. А карусель, надо заметить, была замысловатая. Необычные звери стояли на большой круглой плоскости, приглашая на свои спины детвору, которая с радостью пользовалась такой возможностью.

Первым животным был пингвин с большими, смешно растопыренными крыльями. Со стороны могло показаться, что он хочет взлететь, но не может этого сделать из-за грузного тела, перевешивающего его страстный порыв. Вторым зверем был лев с веснушчатым смеющимся лицом мальчишки. Третьим животным, стоящим между человеком-львом и взлетающим пингвином, был лось. Но он был таким маленьким, что больше походил на пони, у которого выросли гигантские ветвистые рога, опасно склонившие его голову. Четвёртым был тот самый чёрт.

И хотя всем троим было куда усесться, всё равно вспыхнула драка. И Женька, и Витька хотели сесть на страшную, безобразную живность с высунутым красным языком. Димка всегда был в услужниках у Большакова, поэтому они напали вдвоём. Виктор потрогал языком изнутри щёку. Оказалось, что прилетело ещё и туда. От прикосновения боль вспыхнула и стала медленно угасать.

С солнечной полянки, что была на торце одного из домов, неслись радостные крики и возгласы. Пятеро малышей живо крутились вокруг себя и через некоторое время с гиканьем падали на траву, потом вновь вставали и начинали своё вращение. Витя подошёл ближе и остановился. Его чем-то заворожила эта игра, и даже захотелось тоже встать меж ними и закружиться. И тут до него донёсся звон колоколов. Звуки легко неслись, наслаиваясь и перекрикивая друг друга. И вот тогда Витюша не выдержал и, подойдя поближе к детворе, закружился сам. В глазах моментально всё поплыло и смешалось в одно круговое разноцветное пятно. Голову напекало солнце, голоса малышей не смолкали, а он видел только прочную цилиндрическую стену вокруг себя. Но скоро, как ему показалось, загудевшие от усталости ноги подкосились, и он плавно улёгся на траву. Остановившись, Витя увидел, что вокруг никого уже нет и день катится к закату. В голове было легко, и боль совсем пропала, словно её и не было. Витюша встал, отряхнулся и пошёл домой.

В квартире всё было как всегда. Мама с бабушкой сидели на кухне и что-то обсуждали. Наскоро поужинав, он чмокнул обеих в щёки и отправился спать.

Следующий день Витя тоже провёл в кружении, но только на этот раз ушёл подальше, чтобы его никто не видел. Поляну он нашёл идеальную. Ровная земля, поросшая тёмным клевером, была окружена густо разросшимся шиповником, а вслед за ним хаотично росли высокие берёзы. Сегодня Витюша, как и вчера, тоже прокружился до самого вечера. И так стало повторяться каждый день. Он уже видел в этом какую-то жизненную, чуть ли не физиологическую потребность, сравнимую разве что с питанием.

Скоро началась школа. Скучные дни сменяли друг друга, и только после занятий Витюша начинал по-настоящему жить, продолжая свои кружения. Вскоре он заметил, что для того, чтобы заниматься этим, ему нет необходимости куда-то идти или совершать эти движения телом. Витюше стало достаточно начать представлять, как он кружится, и он тут же впадал в это блаженное состояние. Теперь он кружился всегда: и во сне, и просыпаясь для того, чтобы вновь пойти в школу. И в школе на всех уроках он беспрерывно кружился. Теперь сами собой находились ответы на все вопросы – и на те, что задавали другие, и на те, что возникали у него самого.

В конце года, когда все готовились к Рождеству, в ночь с пятницы на субботу, ему открылось невероятное. Не прекращая своего кружения, он понял, что весь мир существует только потому, что он вращается. Он, Виктор Вадимович Хлебцев, ещё совсем такой юнец, двигает мир. Это было сногсшибательно, невероятно и попахивало манией величия. Потом он понял, что занимался этим всегда, только полностью не осознавал этого. Отчасти во снах ему приоткрывалась правда, но как что-то нереальное и не очень внятное. А теперь Витюша, дыша полной грудью, понимал, что на нём такая ответственность и что впредь ему предстоит с этим знанием жить. Он даже заплакал от всего нахлынувшего.

Витюша не понимал, хорошо ему от этого или плохо. Куча мыслей наваливалась разом, и он в растерянности не мог разобраться в своих чувствах, продолжая двигать жизнь.

Прошло ещё полгода, всё оставалось по-прежнему. Витя учился в школе, но так и не смог ни с кем сблизиться. Одноклассники сторонились его, замолкая на переменах, когда он проходил мимо. Но это его не беспокоило. Вечерами он запоем читал книги – они переносили его в дальние страны и давно прошедшие времена.

Однажды в городской библиотеке он случайно наткнулся на книгу в красной обложке без надписи и прихватил её. Вместе с этим он взял «Тартарен из Тараскона» Доде и томик Стругацких, где были «Гадкие лебеди» и «Улитка на склоне», которые он давно хотел прочесть, и с нетерпением ждал, когда книжка освободится. Дома же оказалось, что за красной обложкой скрывается роман некоего Самшита Винициале под названием «Если открыть глаза». Там говорилось о дервише Джалалуддине Руми, который нашёл дорогу к Богу. И, к своему удивлению, Виктор обнаружил, что Руми и его последователи тоже занимались теловращением с непрерывным повторением молитв.

Тут за стенкой в кухне послышались голоса бабушки и мамы:

– Светка, посмотри, каким он стал. Ну словно дурачок ходит и улыбается. Уже почитай год так. Может, его к батюшке сводить? А то, не ровен час, и рот начнёт невпопад открывать, и слюну пускать будет на брюки. Светка, что делать-то будем? Вижу, ненормальный он стал, как есть идиотиком сделается!

– Мам, да брось ты, всё с ним нормально! Учится он замечательно, на собраниях его хвалят, в пример всем ставят…

– Так у него ни друзей, ни подружек, один как перст! Всё книжки свои читает!

– А он не слышит?

– Да спит, поди, уже времени столько. Что делать-то?

– Ма, я не вижу никаких проблем. Ну мечтательный мальчик. Может, он как Байрон или Пушкин, одинокий поэт, чистый душой и помыслами. Ну у всех же своя жизнь. Он хорошо развивается, в меру ест, в соревнованиях спортивных участвует. Что ещё нужно?! Надо не мешать ему жить, вот и всё.

– Может, это всё оттого, что Вадик от тебя ушёл? Может, Витенька переживает так?

– Мам, давай не будем об этом…

В эту ночь Витя не помнил своих вращений. Что-то в нём поменялось. Закрыв глаза, он быстро провалился в небытие.

А скоро вновь должно было начаться лето и долгожданные каникулы. Когда всё время принадлежит только тебе и ничто не мешает кружиться осознанно. Но в последнюю неделю учёбы всё омрачило очередное столкновение с Большаковым. К концу года он стал полностью соответствовать своей фамилии. Женька вытянулся на целых пять сантиметров и располнел. Его живот, как и у весёлого божка Хотея, грозно выпячивался вперёд, словно воздушный шарик, засунутый под рубашку. На этот раз дрались они один на один. В первую же минуту Вите рассекли губу и больно ударили по носу. А потом от очередного удара он увидел звёздочки и рухнул на землю. Двое зевак, сплюнув, сказали, что он слабак, и все, кроме поверженного Виктора, разошлись восвояси.

– Вот, блин, толстый утырок, ушлёпок дебильный! Вот возьму и остановлю всё!

Но тут у него в голове понеслось и прочее: «А если всё остановить, то и мамы, и бабушки не станет, никого и ничего не будет на свете, да и света самого не будет, наверно! Нет, нужно всё продолжать! А Большаков, ну, что поделать, пусть себе живёт». От этих мыслей и своего могущества Витюша немного повеселел и, отряхнувшись, медленно пошёл домой.

Всё было вроде бы как всегда, но что-то внутри у него, на заднем плане, зудело. Что-то или, вернее, кто-то хотел сообщить ему нечто важное. Вслушиваясь в себя, он понял, что обида не отпускает его, ненаказанная несправедливость гложет. Ведь как всё произошло: он просто выходил из раздевалки и нечаянно задел сумкой с обувью этого монстра Женьку и даже извинился. Но нет, тот сказал, что этого так не оставит, и они пошли драться за гаражи.

Дома Витюша, не пообедав, закинул портфель под стол и улёгся в постель. Мама была ещё на работе, а бабушка, наверно, ходила по магазинам с Зоей Семёновной. И тут он закружился вовсю. Глаза закрылись сами собой, и он попал в пустоту, где в центре был только он один и продолжал своё теловращение. И это уже было даже не тело, а какой-то шар, что-то сверхживое и священное. А потом этот шар-Виктор столкнулся с ещё каким-то шаром, и они разлетелись в разные стороны. И летели они долго в этой пустоте, и казалось, что полёту их не будет конца.

Мама Вити, Светлана Игоревна Хлебцева, зашла в комнату к сыну и застала его сидящим на кровати с открытыми остекленевшими глазами, смотрящими в зеркальную дверцу платяного шкафа.

– Витя! Сыночек, что с тобой?!

Она присела к нему и обняла. Виктор не двигался и ни на что не реагировал. Светлана Игоревна пробовала раскачать его, но всё было тщетно. В комнату вошла бабушка и, посмотрев на внука, пошла звонить в скорую. И в тот момент, когда Витюшу выносили из подъезда, его полёт остановился. Теперь он молча стоял в пустоте и смотрел на своего двойника, который, в свою очередь, смотрел на него.

Виктор лежал в палате в глубоком забытьи. Кома длилась уже неделю, и все попытки врачей вывести его из неё были безуспешными.

Копия Вити протянула руку и потрогала его.

– Ты такой же тёплый, как и я. А ты кто?

– Не знаю, наверно, я Бог.

– Нет, ты точно не можешь быть Богом!

– Почему? Я вращаю этот мир, и потому он существует.

– На самом деле все вращают этот мир, просто не все это понимают. Тебе удалось это осознать – вот и всё. Так кто же ты?

– Я Витя… А кто же тогда Бог?

– Бог существует только тогда, когда человек открывает глаза… Бог – это миг проявления жизни. Миг есть, и его нет одновременно.

– Ну ведь кто-то же проявляет этот миг, кто-то же за это ответственен?

– Вопрос неправильный. Нет того, кто проявляет его. Я же уже говорил, что миг есть и его нет, и проявляет он сам себя.

– Как так может быть?

– Не знаю…

– А ты кто?

– А меня нет, разве ты этого ещё не понял? Крути дальше свою жизнь, я пошёл.

И когда этот некто, так похожий на Витю, отвернулся, глаза открылись. Виктор смотрел в потолок, пытаясь вспомнить, как он здесь оказался, но в памяти ничего не было. Руки слабо ощупали затёкшее тело и попытались откинуть одеяло. После нескольких попыток им удалось его стащить до середины.

За окном вставало солнце, и его лучи уже упали на пол, просочившись между щелями в жалюзи. День упрямо двигался вперёд, и каждый невольно способствовал этому, кружась вокруг себя в бесконечном танце жизни.

Банка с фиолетовой крышкой

Откуда появилась у нас эта банка никто уже не вспомнит. Наверно она перешла к нашей семье вместе с этой квартирой, в которой живет уже четвертое поколение Астафьевых. Банка внешне ничем не примечательна, за исключением того, что имеет фиолетовую крышку. И цвет этот такой теплый печальный, как летняя ночь. Да, и еще, эта банка необычайно тяжелая, почти не подъемная. Видимо по этой причине она неизменно стоит в одном и том же месте, в нижнем ящике старого буфета. Достаточно открыть скрипучую дверь с темным деревянным фасадом, в котором угадываются разные лица и сразу можно увидеть ее. Стеклянная поверхность покрыта какой-то густой иссиня-чёрной краской, которая, кажется, впитывает в себя все подряд и запахи, и свет, и счастье. Прям черная дыра, да и только.

Раннее утро, почти ночь, за окном гудит просыпающийся город. Я сижу и без всяких мыслей смотрю на ограду и кладбищенские березы, которые карябают тонкими лысыми ветками унылое беззвездное небо. Фонари освещают пустынную улицу и начинает казаться, что солнце уже никогда не взойдет. Банка абсолютно бесполезна, но никто ее не выкидывает и не потому, что лень, а потому что там, по поверью нашей семьи находится ангел. Кто и когда его туда посадил неизвестно. Я встал и подошел к буфету. Дверца сама отворилась, видимо от того, что я своим весом искривил половицы и буфет перекосило. Повизгивающий звук утонул в тишине, и я опять вижу эту фиолетовую крышку. Ух, сколько раз в детстве я хотел открыть ее, но всякий раз не решался. А сейчас желания не было, но отчего-то я все-таки решился. Встав на колени, я приблизил свое ухо, а потом и совсем прижал его к холодному крашенному стеклу. Так же я поступал и десятилетним, и пятнадцатилетним вот и сейчас, когда мне стукнуло тридцать три я вжался в нее и слушал, слушал. Сейчас, как и в прошлом мне показалось что там кто-то ворочается и еле слышно кряхтит. Опять представилась уютная нора под могучим кряжистым дубом, в которой живет кто-то не ведомый и очень добрый. Вот сейчас он наверно спит в своей маленькой кроватке, укрытый теплым желтым одеялом, а голова его утопает в мягкой пуховой подушке… Я отстранился и попробовал в который раз сдвинуть банку. Но, как всегда, она не поддалась. Видимо невидимые стеклянные корни проросли глубоко в буфет и теперь сделать это будет уже невозможно никогда. Я стал возиться с крышкой. Страха не было, но не было и любопытства. Я просто методично пробовал ее открыть то с одного края, то с другого. Потом стал ее вертеть в разные стороны и спустя минут пятнадцать она поддалась. Нащупав слева от себя ложку, я воткнул ее в образовавшуюся щель и рванул вниз. Что-то хрустнуло, и фиолетовая крышка гулко упала на пол. Из банки потянуло холодом. Потом оттуда лениво выплыло белое облачко и повисев надо мной медленно растворилось в воздухе. И тут что-то со мной начало происходить. Почему-то стало нестерпимо жарко, пот градом полился на глаза, а еще сами собой закрылись глаза и полились слезы. Это были слезы облегчения. Как будто все грехи смывались ими, и я становился чистым. Как оказалось в последствии в это же время все люди земли обливались слезами испытывая такие же или очень похожие чувства. Когда рыдания прошли я закрыл банку и затворил дверь буфета.

Время близилось к полудню. Я взял банку, которая стала легкой и посмотрел в окно. Солнце залило светом все кладбище и серые вороны многоголосно перепирались меж собой. Собравшись, я вышел, прихватив с собою банку. Проходя мимо песочницы, приметил поблескивающий металлический совочек в песочнице и осмотревшись по сторонам быстро сунул его в карман куртки. Миновав дом и улицу, я пролез в дыру в заборе и оказался на кладбище. Трава все еще была влажной, добравшись до ближайшей тропинки увидел, что полностью вымок по колено. Наобум свернув направо, я углубился в тенистый уголок и выбрав место стал копать. Совочек славно вгрызался в грунт выуживая вместе с черноземом старую листву, червей и мусор. Спустя минут пятнадцать удалось выкопать приличную ямку. Я погрузил в нее банку и стал все закидывать землей. Закончив, отряхнулся, но это не помогло избавиться от земельной черноты на рукавах, под ногтями тоже теперь образовались черные полумесяцы. Боковым зрением заметил мерное движение. Оглянувшись, увидел, как какой-то мужчина в черном не по сезону теплом пальто медленно вышагивает по тропинке. Не знаю по какой причине, но я пошел за ним. Ветер растрепал мои волосы, но на незнакомца он похоже не действовал. Его прилизанные темные пряди оставались неизменными на протяжении всего нашего совместного пути. Вскоре я стал замечать, что могилы закончились и мы углубились в лес, хотя, судя по всему, кладбище должно было уже закончиться и должна была начаться проезжая часть, за которой вновь продолжался город. Но нет, вместо этого мы были в лесу. Единственная хожая часть, по которой мы двигались, была узкой и время от времени прерывалась глубокими провалами, в которые отчего-то страшно было заглядывать. Я стал оглядываться, пытаясь понять, насколько далеко мы ушли. В очередной раз оглянувшись я потом не увидел впереди никого. Незнакомец в черном пальто исчез, словно его и не было. Да, еще было странным то, что он при ходьбе не издавал обычных при этом звуков. От меня же во все стороны неслись хрусты, не громкий топот, а порой чертыханье. Я остановился и прислушался. Звенящая тишина, как перед сном в постели застрекотала в ушах. Попробовал идти назад, но спустя примерно тоже время что и двигался вперед я так и не достиг кладбища. Помимо этого, дорожка теперь изобиловала разветвлениями. В общем я заблудился. Поразмыслив, решил придерживаться случайного выбора пути, надеясь, что это мне поможет. Но как только я вновь двинулся начло происходить невообразимое. Сначала сильно потемнело небо, она стало густо лиловым с грузными синими облаками. Потом поднялся сильный ветер, который стал гнать меня не давая опомниться. Затем мне показалось, что какие-то огромные ладони подгоняют меня вперёд. И длилось это до тех пор, пока я не упал в глубокую яму. Сильно ударившись, я чуть не заплакал от боли и стал растирать колени. Ощупав дно ямы, с недоумением отметил ее гладкую стеклянную поверхность. А потом, о ужас, эти призрачные ладони стали закрывать надо мной фиолетовую крышку. Я оказался в той самой банке из нашего буфета! Но одновременно с этим я был и во втором месте! Пробираясь через заросли какого-то колючего кустарника мне наконец-то удалось выбраться на тропу, ведущую к кладбищу, кресты которого уже маячили вдали. Я бежал изо всех сил, я бежал от себя, от ужасной банки в которой был заперт и от того, кто меня туда заманил. Пришел домой я грязный и в изорванной одежде. Наскоро помывшись, я забрался в постель и укрылся с головой одеялом.

Не знаю, наверно каждый ребенок изобретает свою религию и какие-то свои колдовские обряды. У меня например было так: чтобы вечер прошел хорошо и пьяный отец не дебоширил и никуда не ушел, а вместо этого быстро лег и заснул, я брал длинную синюю и белую нитки, которые специально для этого были припасены и хранились под матрасом, и наматывал их на пальцы обеих рук. А потом я сгибал их в кулачки и быстро, быстро тер ногтями друг о друга, представляя себя великаном.

Ночь прошла беспокойно. Я ворочался из стороны в стороны, не находя подходящей позы и пару раз вставал и смотрел с тревогой в окно, ожидая увидеть что-то ужасное. Но ближе к утру я забылся спокойным сном и проспал до полудня.

Пронзительно яркий солнечный луч лег на щеку, и я проснулся. Тревога не покидала меня. Встав и не дав себе опомниться и, быстро прошел на кухню и открыл дверцу буфета. Банка с фиолетовой крышкой, как и прежде была на своем месте. Я попробовал ее сдвинуть, но это, как и всегда мне не удалось. Бабушка в зале сидела и смотрела телевизор. Я прошел к ней и наткнулся на новости, в которых говорилось о странном вчерашнем проявлении массовой слезной истерии во всем мире. Не умывшись, я быстро оделся и вышел на улицу. Очутившись на кладбище, я легко нашел вчерашнее захоронение и там же мною брошенным совочком стал откапывать землю. Через минуты три совок клацнул о банку. Значит теперь их стало две, этих странных банок с фиолетовыми крышками. Я оглянулся. На холме в метре от меня стоял вчерашний незнакомец. Как только я на него посмотрел, он повернулся и направился по вчерашнему маршруту. Мне вновь нестерпимо захотелось последовать за ним, я даже пробежал следом метров тридцать, но потом резко остановился и прислушался к себе. Где-то там далеко, очень далеко я уже сижу в одной банке, наверно не стоит садить себя в очередную. Пнув с силой камень в след незнакомцу, я развернулся и пошел домой.

БЕЛЫЙ СУП

Какой странной и нелепой выглядит жизнь моя на расстоянии, но при более пристальном изучении оказывается, что иначе и быть не могло, что все произошло как по на писаному, именно в этой последовательности и в этих декорациях, подсмотренных в хрониках Акаши.

Утро было заторможенным, небо, темное от туч долго не поддавалось солнцу, но спустя несколько минут все таки не выдержало и в рваной пробоине, где-то далеко на горизонте вывалился очень яркий свет, заполонив собой все видимые мне крыши, корявые деревья и безмозглые машины, за ночь успевшие покрыться слоем матовой пыли. И в этих длинных тенях, в контрасте между черным небом и залитой солнцем землей было столько жизни, что я на время забыл о боли в ноге, которую неудачно стукнул месяц назад ночью, когда возвращался домой. Надо заметить, что воспитывался я с малых лет бабушкой и не помня своих родителей, любил ее всем сердцем, как только умел и старался ничем ее никогда не беспокоить. К моим двадцати годам, она стала подслеповата и плохо слышала, поэтому никаких воспитательных мер ко мне не применяла, да и раньше я был предоставлен себе и строил себя исходя из книжных шаблонов, облагораживаясь барочной и джазовой музыкой.

Так вот, не расстраивая мою любимую бабу Зосю, я мужественно терпел боль и ковылял по комнатам как можно тише и проворней, чтобы не было заметно мое увечье. Но в этот день ступня опухла и невыносимо ныла, поэтому я решил все-таки что-то предпринять, а именно пойти в поликлинику по прописке.

Кое-как дотащившись до остановки, я долго ждал автобус и наблюдал за прохожими и воробьями, которые нежились на солнце и выглядели очень счастливыми. Наконец-то, скрепя и подозрительно посапывая пришел двадцать третий автобус, в коей я и запихался, между дурно пахнувшим мужчиной лет сорока семи и двумя тетками с большими свертками в руках. Они оживленно шептались, пакеты шелестели от их бойких коротких движений и тряски. Я невыносимо хотел спать, но боль говорила со мной, и это невозможно было игнорировать.

В полудреме я добрался до регистратуры, получил направление и дождавшись своей очереди в череде унылых лиц наконец-то вошел в кабинет. По сравнению с темным коридором, казалось, я попал в рай, где на троне восседал Он. Привыкнув к яркому свету из окна, я увидел на стуле сутулого улыбчивого старичка в очках с толстой оправой и длинным носом. Рядом напротив него сидела молодая девушка со строго затянутым черной резинкой хвостом волос. Как только я подошел ближе, они оба одновременно посмотрели на меня, от чего захотелось сразу уйти и терпеть боль дальше дома в дали от всех страдать и никуда не выходить, но было поздно, мне уже задавали вопросы, и я отвечал, усевшись на неудобный стул.

– Амброзий Деевич, что прописывать-то будем? – спросила медсестра и воззрилась на старичка.

Я пребывая в какой-то прострации поразился ее сильному и красивому голосу.

– Вы, душа моя не спешите, здесь не рядовой случай, – Амброзий Деевич повернулся ко мне.

– Молодой человек откройте пожалуйста рот и высуньте язык и пока не попрошу, не закрывайте пожалуйста.

Я выполнил его просьбу, краем глаза заметив, что он достал блокнот и начал в нем рисовать. Продолжалось все очень долго у меня все пересохло и хотелось просто сглотнуть слюну, но под строгим взглядом старика я не посмел этого сделать. Спустя вечность, он дрожащей рукой закрыл мой рот и поправил свои очки.

– Это рисунок на вашем языке, молодой человек, а это структурное строение ваших зубов. – при этом он тыкал сучковатым пальцем по своим корявым узорам,

– Исходя из них могу сказать, что вы пока не поймете кое какие понятия, будите мучиться, а ежели не поймете и спустя положенный вам срок, то и вовсе можете потерять ногу.

Я опешил, растерялся

– Как это ногу, как вы это так думаете такое?

– Отрежут и все! Думай, что делать будешь!

– Но постойте, при чем здесь мои зубы, язык, нога же у меня НОГА болит, ушиб я её сильно с месяц назад.

– Да понятно все, вы не заводитесь, дело-то понятное. А язык я ваш изучал, так как он информативнее всего, так-то можно на что угодно смотреть, но я уже стар и мне по языку понятнее и проще. Вот подойдите.– он пригласил меня к медсестре.

– Душа моя, покажите язык пожалуйста.

Девушка улыбнувшись высунула язык.

– Вот смотрите, юноша, видите тонкие линии, складывающиеся в определенные узоры?

– Да. – ответил я.

– Вот они то все и говорят мне, спасибо, голуба моя, ему все понятно.

Девушка аккуратно закрыла рот и поять мне улыбнулась. Я улыбнулся в ответ и сел на стул.

– Раньше я смотрел по рукам и ногам, но сейчас люди поменялись, врут много, запутано все стало, а язык как ни странно это не затронуло.

– И что мне нужно понять и что у меня со временем?

– Вы не печальтесь, но времени к сожалению мало, запустили вы себя, но попытайтесь его растянуть.

– Каким простите образом?

– На самом деле его нет, времени то есть, но мы в силу того что должны меняться, пользуемся его услугами, то есть создаем его из своих волос.

Я начал подозревать, что Амброзий Деевич не в себе, он видимо понял мои мысли и добавил.

– Если вы перестанете думать на каком-то отрезке вашей жизни о движении, то время сейчас же исчезнет. Я раньше часто этим промышлял, знаете сколько мне лет?

– Нет.

– Вот и я не знаю, но точно много, очень много, а сейчас я это оставил, потому как на покой пора, а там все иначе.

– А что я не могу понять?

– Понимаете юноша, во всем содержится все, это на первый взгляд нелепая фраза очень глубока. В вашей жизни содержится все то, чему вы соответствуете и в то же время там есть то, о чем вы не знаете и никогда не узнаете. Все мы содержимся друг в друге, и нет разницы кто сейчас болен, а кто нет, кто стар, а кто молод. Посмотрите на Мариночку, она молода, красива! Она вам нравится?

– Да, но…

– Да именно но, именно но, это все не важно потому как вы – это она, а я – это мой следующий пациент и так далее, жизнь – это фейерверк из лиц, событий, предметов и всего остального.

Он замолчал надолго и посмотрел на меня.

-.... а понять то, что вы должны понять сможете только вы, это такое индивидуальное путешествие.

– А нога?

– Да, ставка у вас наличие обеих ног в будущем, в общем вперед или назад, как вам будет угодно.

– А может мазь какую-нибудь выпишите?

– Будите буянить, я на вас Мариночку натравлю, она у нас очень сильная ведьма знаете ли, любого присмирит.

Я растерянный поплелся назад к остановке. Устроившись на лавке, я заметил рядом с собой старичка. Ох и везет мне сегодня на старичков, подумал я и отвернулся. Старичок между тем, достал из кармана бутылку водки и, ополовинив ее, заел вареньем, которое аккуратно достал из другого кармана. Варенье было налито в маленькую прозрачную баночку с широким горлом.

– Будешь? – обратился он ко мне протягивая водку и варенье.

Я отрицательно покачал головой и тихо поблагодарил.

– Напрасно, это уникальное вкусовое сочетание.

– А из чего варенье? – поинтересовался я.

– Конечно из подорожника! – сказал мой сосед так как будто варенье можно изготавливать только из подорожника и больше не из чего другого.

– Понятно…

– Ты я вижу болеешь?

– Да вот с ногой маюсь…

– Так ты это, окунись во вторую половину и все, сначала забудется, а потом и заживет все как на собаке.

Сегодня определенно мой день был богат на сумасшедшие высказывания. Приглядевшись повнимательнее я заметил, что старичок – алкоголик очень похож на Амброзия Деевича, вот только был более потасканным и не имел очков, взгляд его был осоловелым и пустым.

– Видишь ли, я в прошлом врачом был…

И этот тоже, подумал я, везет же мне сегодня на старичков врачей, на многое везет.

– Сначала психиатром был, а потом лет пятнадцать проработав, стал психологом, а потом, вот пить стал, гармонию обретаю, на людей, на насекомых смотрю.

– Поздравляю…

– Напрасно иронизируешь, это мой путь такой…

– Индивидуальное путешествие?

– Вот, вот оно самое. По поводу твоей болезни… смотри, человек живет последовательно в двух состояниях, первое – это так называемое сознательное отражение реальности, бодрствование, со всеми бесчисленными оттенками, которые уходят далеко в сон и второе – это промежутки, не измеряемые временем, это неописуемое безвременье, если хочешь. Внешне они не заметны, некоторые описывают их краткосрочное помутнение сознания, но это не так. Так вот если окунешься в это, то все пройдет.

– Это что-то типа сознания и бессознательного?

– Да нет говорю же тебе что это вне каких-либо описаний. Сознание и бессознательность это все аспекты психики, а это другое.

– И как в это окунуться? – я подумал, что это то что я должен понять, потому как после его слов у меня возникли воспоминания о моей недавней работе, которую я уже долго не мог закончить, она была о возможности расщепления реальности с помощью дефицита информации на фоне пресыщения всех физиологических потребностей.

– Я делал это только один раз и для этого пришлось сделать один хитроумный оптико-акустический прибор. Оказалось, что достаточно воздействовать только на эти два органа чувств, чтобы туда попасть.

Я молчал.

– Я могу дать тебе чертеж, только не спрашивай меня откуда он и кто его придумал, НЕ СКАЖУ......только это, если ты согласен, то профинансируй....., – он помялся и добавил – купи мне бутылку рома…

Согласившись мы пошагали к нему через винно-водочный магазин. Боль в ноге стала чем-то материальным, казалось, что я ступаю не ногу, а на боль, которая начала походить на незримый костыль, возникший в голени и плавно уходящий в берцовую кость.

Дома у моего нового знакомого было не убрано, грязно, но вместе с тем уютно. Большой диван, стоял напротив гигантского пыльного окна, открывающего вид на двор в середине которого тихо поскрипывали на ветру детские качели. С одной стороны дивана стоял торшер, с обветшалым бледно оранжевыми лоскутами, частично закрывающими лампочку, а с другой стороны громоздилась куча из книг, дисков, журналов, тетрадей и множества непонятных предметов. Позади дивана, примыкая к нему стояли два стула напротив круглого стола, за которым стоял еще один стул, перекошенный видимо со сломанной ножкой. Хозяин этого жилища жестом пригласил меня сесть на один из стульев, сам же уселся на другом, быстрым движением из под стола он достал два граненых не свежих стакана и разлив прозрачную жидкость представился.

– Григорий Антипов младший.

– Ванечка, – ответил я, почему-то решив назваться так как звала меня баба Зося.

– Ну вот Ванятка мы и познакомились, давай не задерживай, – Григорий крякнул и залпом выпил свой стакан, а потом. посмотрев а меня и на мой не тронутый стакан и его тоже.

– Значит смотри, я вот сейчас...., – он еще налил, но на этот раз только себе, – …смотри где-то она была…был, да. был.

Григорий нырнул в кучу и вскоре выудил от туда папку на веревочных завязочках.

– Вот, на.... Только ты это не увлекайся, как вылечишься забрось ее куда подальше.

Я развязал тесемки и вынул из папки два листка. На одном мелким почерком шло видимо описание, а на втором был очень красивый чертеж. Все что тогда я заприметил, это была система из морских раковин, линз, призм, проводов и чего-то еще мне тогда не понятного.

– Ты забирай это Ванятка и можешь это… не возвращать, только не копируй, не надо поверь мне на слово, зачем тебе проблемы…

Я встал, неловко поблагодарил его и по-моему даже поклонился.

Добравшись до дома, я тщательно прочитал аннотацию и изучил чертеж. Всю оставшуюся неделю я собирал запасные части и инструменты для будущего прибора. Что- то заказывал, что-то приходилось выменивать у знакомых. Каким-то образом за эти дни я собрал все необходимое и заперевшись в своей комнате медленно почти что с высунутым языком собирал этот агрегат. То, что получилось лишь немного напоминало чертеж, но мне тогда казалось, что я ничего не забыл, просто моя конфигурация почему-то несколько отличалась от эталонной. Испытание я назначил на нынешнюю ночь, потому как терпеть боль больше не было сил. Дождавшись, когда бабуля поест и уляжется спать, я водрузил некое подобие наушников себе на голову и придвинув глаза к окулярам, включил питание. В ушах что-то мелодично зашипело и закрякало, а глазам моим предстала радужная змейка, извивающаяся среди обломков скал, ветвей и песка. Я долго созерцал все это, даже не заметил, как ушла боль, как пропало ощущение тела. Теперь я не чувствовал ни наушников, ни одежды, ни сквозняка от открытого окна – ничего. Я подошел к зеркалу, вернее не подошел, а появился около зеркала, но там я тоже не увидел своего тела, пытаясь себя потрогать, я тоже ничего не ощущал. Часть меня куда-то пропала, у меня не было паники или какого-то сильного волнения, даже сейчас набирая этот текст я не нахожу это необычным, а надо заметить, что способность набирать текст у меня почему-то осталась. Я не настукиваю его воображаемыми пальцами, а просто мысленно проговариваю его, глядя на экран своего ноутбука.

БЛОК

Веки мелко дрожат и кажется, что они мне уже не принадлежат. Уши частично прикрыты подушкой, и я слышу мирный шум, похожий на далекий шум листвы. Перед тем как совсем провалиться в глазах взорвались маленькие фейерверки и все, благостная тишина и прекрасное влекущее мерцание где-то наверху.

– Как ты это делаешь? Покажи еще раз!

Огромный человек с головой борова открыл рот в безобразной улыбке. Желтая тягучая слюна стекла с губы длинной ниткой и повисла, раскачиваясь на ветру. Он опять закатал рукав пестрой рубашки до локтя и погрузил толстую руку в свой живот. Недолго поковырявшись там, он извлек оттуда леденец и протянул его девочке.

– Спасибо этот оставь себе, я еще не съела первый.

Боров удовлетворенно хрюкнул и положив его в рот стал громко жевать.

– Пока Сергей! Мне пора.

Девочка повернулась и очутилась перед вспаханными полем, уходящим своей чернотой за горизонт. Слева от нее в кусте акации пел соловей. Она пыталась его рассмотреть, но так и не смогла. Усевшись на траву, девочка сняла сандалики и поставила аккуратно их радом у самого края, потом на них сложила белые носки, немного запачканные спереди.

– Ну вот, теперь можно идти!

Встав, она глубоко вдохнула сырой воздух и смело шагнула вперед. Чернозем тут же продавился под ней до самых лодыжек. Он был теплым и приятным. Тая шагала вперед и тихо напевала какую-то детскую песенку. Оглянувшись, она увидела, как в след за ней идет большая белая лохматая собака. Лапы ее тоже уже были испачканы, как и ноги Таи, но шерсть оставалась сверкающей и чисто снежной. Ей захотелось до нее дотронуться, и она дождалась, когда та к ней подойдёт. Собака оказалась огромной, ростом с саму Таю. Она обняла ее за шею, запустив руки в густое белой сияние и прикоснулась головой. Тут затряслась земля и ноги ушли вниз до колен. Собака, испугавшись разварила тишину громким визгом и убежала. Тая с трудом, испачкав платье выбралась на верх и пошла дальше. Поле колебалось под ее ногами не давая идти быстрее. Она расставила по сторонам руки и открыла от страха рот. Дальше поле под наклоном пошло вниз, идти стало легче. Впереди показалась полоска темно синей реки. С каждым шагом она становилась все шире и шире. Когда до реки оставалось всего несколько метров, что-то схватило ее за щиколотки и потянуло вниз. Тая встала на колени и со всех сил поползла прочь, отбрыкиваясь ногами. После нескольких ее ударов сзади что-то хрустнуло и зашипело. Хватка ослабла, и Тая быстро на четвереньках засеменила к реке. С берега она перебралась на понтон и крепко зажмурив глаза замерла. Верху пели жаворонки. Она осторожно открыла глаза и посмотрела на поле. Там возвышалась большая куча мусора, усеянная множеством глаз, которые суетливо вращались и беспрерывно моргали. Вдруг у нее сверху разверзся бурный фонтан из черной жижи. Она на десяток метров вылетела вверх, а потом с громким хлюпаньем упала вниз сильно сотрясся землю. Понтон заколыхался на воде и оторвавшись поплыл по течению. Таю стал душить плачь. Тело нервно сотрясалось от беззвучного рыдания, глаза опять закрылись чтобы не смотреть все вокруг. Плот мирно плыл дальше. Вода захлёстывалась на поверхность и доставала до Таи, приятно холодя ноги. Она успокоилась и стала отмываться от земли. Подол намок и облепил ее тело. Она оглядела себя и поняла, что она взрослая женщина Таисия Николаевна Удольцева, что ей сорок пять лет, у нее двое детей и вот уже три года как она овдовела. Воздух стал давить на нее так сильно что она не выдержала и распласталась на понтоне безвольно вытянув руки и ноги в стороны. И тут появилась Она. Тая уже успела забыть про Нее, но при первом же взгляде, все тут же всплыло в памяти. Все было словно вчера. Все ее детство Она постоянно мучала, она опустошала ее, Она делала ее на несколько часов никем. Вот и теперь Она выскользнула из низа живота и склонилась над ее лицом. Потом удобно усевшись к ней на грудь, от чего сразу стало тяжело дышать, Она обхватила ступнями голову Таи, чтобы та не могла пошевелиться и стала щупальце подобными руками копошиться в ней. Когда ей удавалось что-то там поймать она восторженно кричала как бешеная и поглощала, втягивая маленьким ртом с тонкими синими губами. От этого ее и без того большие глаза становились еще больше. Тут Тая вспомнила, что на следующий день после ее посещения она всегда ходила сонная и не могла связанно говорить. Спустя же день она понемногу приходила в себя, начинала полноценно питаться. Такое восстановление длилось обычно около полторы недели. А потом, а потом опять приходила Она и выкачивала все то, что Тая успевала в себе накопить. Что это было? Впечатления, мысли или что-то другое она не могла ответить себе, но это что-то было крайне важным, без чего она не могла быть человеком. И вот теперь спустя столько лет опять появилась Она. У Нее даже не было имени, просто Она и все. Может быть ее так долго не было оттого, что Ее увлек кто-то другой? А может быть Она решила дать Тае накопить как можно больше этого добра, чтобы потом устроить опустошительное пиршество. Тая не могла ей сопротивляться. Она видела в Ней и мать и первую школьную учительницу Зою Петровну, которая с первых же дней занятий ее за что-то не возлюбила. И еще она видела в Ней, ту которая ее била. Та почти каждый день подкарауливала ее после школы и долго и сильно била ее по животу. Это продолжалось почти весь шестой класс, до тех пор, пока та не перевелась в другую школу. Только однажды она позволила себе замахнуться на нее портфелем и ударить в ответ. Та даже удивилась и отступив на два шага назад дала Тае возможность сделать это еще раз, но она побоялась, она отвернулась и поспешила домой. Теперь, когда Она ковырялась у нее в голове, Тая представила, что у не есть в руках портфель, большой кожаный портфель с нелепой металлической застежкой. Тая с большим усилием подтянула его к груди и потом резко что было силы вытянула его вперед. Она остановилась. Голове сразу стало легко. Тая сильнее толкнула Ее портфелем, и Она слетела вниз. Встав, Тая толкнула ее за борт и выбросила в след портфель. Синяя волна накрыла их и скрыла под собой. Снизу послышался неприятный низкий крик.

Веки продолжали дрожать, мокрые ресницы слиплись, не давая открыть глаза. Тая так и лежала обессиленная и потная в постели тяжело дыша и не смея пошевелиться. День медленно заползал в комнату радостными желтыми лучами. В соседней комнате заворочались сыновья. Павел с гиканьем ворвался в комнату матери и с разбегу прыгнул к ней в постель.

– Мам, мы сегодня пойдем к папе?

– К папе?

– Да, я соскучился по нему…

– Я тоже, Пашка, но…

– Пожалуйста давай к нему поедим! Пожалуйста! Я вчера сделал для него это.

Он сбегал к себе в комнату и приволок какую-то поделку из картона.

– Что это?

– Это?! Это самолет! Папе понравиться, вот увидишь.

Ехать на кладбище было долго. С двумя пересадками. Когда высадились из сорок первого, то не успели на отходящий семьдесят шестой и пришлось ждать следующего целый час. Стояла неимоверная жара и где-то за остановкой сильно стрекотали словно безумные кузнечики. Вадим стал канючить.

– Ну зачем мы опять туда поперлись. Ведь папе от этого ни тепло ни холодно. Папы больше нет!

Пашка стукнул брата ногой и заорал.

– Папа все видит, он очень радуется, когда мы к нему приходим! А ты, а ты вонючий засранец!

– Его больше нет!

Тая смотрела на них и ей казалось, что она опять находиться во сне. Рядом в облаке пыли остановился желтый автобус, скрипнули двери и из него вывалилось несколько бабулек. Одна спешившись быстро закрестилась и заговорила скороговоркой молитву. Тая хотела было войти в автобус, следуя за затылком с шрамом какого-то мужчины, но потом она резко развернулась и бросилась прочь. Она бросила сумку с водой и полотенцами, она скинула с себя цветастый платок, она бежала. Бег ее был легок и быстр и рядом не было никого.

Большой Дохлик

На поверхности появился огромный пузырь, размером с голову взрослого человека. Через несколько секунд он начал медленно расти. Его мутная оболочка становилась все более и более прозрачной и наконец она с шумом лопнула, выдавив из себя наружу смрадное облако газа, которое тут же распространилось вокруг. Катюня потянула носом и принюхалась. Она знала все запахи этой комнаты, но иногда возникали новые, которые она поспешно запоминала, классифицировала и присваивала следующий свободный порядковый номер. В этот раз не было ничего необычного. Тридцать седьмой из разряда Земляных, пятьдесят второй из разряда Кислых, тридцатый и восьмой из разряда Глухих и очень не явно звучал один их ее любимых третий из разряда Мокрых. Первый раз она почувствовала его в детстве у реки. Отец всегда брал Катюшу на рыбалку. Они для этого очень рано вставали, а еще вечером на кануне они долго собирали каждый свой рюкзак, чтобы в дальнейшем воспользоваться как правило четвертью из положенного. Но класть нужно было все, что казалось на момент сборов нужным. Они вдвоем метались по всей квартире, выискивая в самых потаенных местах различные ненужные вещи, которые бережно укладывались в темные утробы рюкзаков. Но в тот раз рыбалка с отцом была последней. Она любила его, за его глупую улыбку на обыкновенном не запоминающемся лице, за его нелепые жесты во время объяснений, за все за все что он делал. Даже когда он спал он тоже был ей мил. В это время она могла надолго зависнуть над его лицом и смотреть как он дышит. Мамы у Катюни не было, вернее она когда-то была, но она ее не помнила. Папа никогда ей про нее не рассказывал, а кода Катюня спрашивал, то просто отмалчивался. Еще у нее был дед, отец папы. Дед был не в себе и поэтому с ним никто не общался и Катюня тоже, хотя любила за ним подглядывать. В школе Катюня проучивалась только до пятого класса. Все одноклассники звали ее Кака, потому что фамилия у нее тоже начиналась на слог ка. Катерина Каргина училась хорошо, она наверно была бы даже отличницей если бы не один ее недостаток. Она неизменно чем-то неприятно пахла. Чем бы ее не отмывали, запах все равно просачивался и создавал вокруг нее соответствующую ауру. Поэтому Катюня сидела одна, у окна и имела прозвище Кака. Сама она этот неприятный запах не замечала и первый год учебы совершенно не понимала отчего все ее чураются. В пятом же классе нападки детей стали невыносимы, и отец забрал ее на домашнее обучение. Так получилось, что за три года она сдала экзамены за все классы и досрочно окончила школу. И вот в это последнее лето с отцом они пошли на рыбалку. Все было, как всегда. Ранее утро выжигало изнутри голову свежестью и приблизившись к воде теплая сырость окутала их с головы до ног. Одежда стала влажной и приятно прилипала к телу и все это, как всегда, сопровождал собой запах номер три. На поверхности плавали рванные облака тумана, уменьшающиеся под прибывающими лучами восходящего Солнца. Прошел час, за который отец поймал троих маленьких пискарика и одного окунька. Окунек уже плавал брюхом к верху в полиэтиленовом пакете, а пискарики напряженно сбились в один угол и почти не шевелились. Солнце уже вовсю хозяйничало в небе, было безмятежно и радостно, радостно от безделия, от тихого ощущения счастья, которое осязалось руками, когда трогаешь рогоз или мокрый песок или языком слизываешь капельку пота. Но это так внезапно прошло, что Катюня, стала другой, совершенно другой. Нечто большое выплыло из воды и выйдя на половину, уставилось глазами на выкате на отца с дочерью. Казалось, это был мужчина, но уж больно уродливый. Голова без шеи переходила в неестественно узкое туловище, а по бокам торчали, именно торчали руки больше напоминающие куриные ноги, с острыми когтями. Это нечто как будто заворожило их своим взглядом, отец смотрел на него раскрыв рот, а Катерина забилась в углубление, в котором раньше разводили костры. Существо, постояв подошло к отцу и раскрыв рот, откусила половину его головы. Катюня встала и заорала что было силы. А нечто продолжало есть ее отца и все это длилось наверно около получаса. Катюня кричала. Когда трапеза была закончена монстр двинулся к ней, но не смог продвинуться дальше двух метров. Из воды показалась натянутая длинная цепь, которая сдерживала его резкие порывы. Потом цепь натянулась так сильно, что чудовище вынужденно было повиноваться и вновь ушло под воду. Кака потеряла голос, она раскрывала рот, пытаясь позвать на помощь, но вместо этого просто выходил воздух. Не помня себя, она как-то добралась до дома и заперлась там на все два замка. Неизвестно сколько времени они вдвоем с дедом провели взаперти. Может быть неделю, а может быть и две, но однажды к деду пришло просветление и он, отыскав Каку под кроватью попросил есть. Она встала насобирала на полу мелочь и первый раз вышла наружу. На улице Катюне стало легче, она больше не помнила того, что произошло и не помнила своего отца, все это было теперь где-то очень далеко. До магазина она не дошла. Ее остановили какие-то подростки и отобрали все деньги. Но Катюня почему-то не расстроилась. Покачавшись на месте, она развернулась и пошла обратно, но проходя мимо помойки она почувствовала сильный запах, который заставил ее подойти к его источнику. Забравшись в мусорный контейнер, она стала рыться и набирать в сумку помойные объедки и прочее, что привлекало ее внимание. Потом усевшись на дно, она немного поела помоев и затем выбралась, немного порвав свое платье. Дома она покормила уже успевшего вновь впасть в помрачение деда и улеглась спать под кровать. С этого дня она стала выбираться по вечерам из дома и обходя ближайшие помойки, набирать еду и прочие вещи, которые укладывала на полу в квартире. Там и при отце-то не было чисто, а теперь спустя всего два месяца стало так невыносимо тесно, что приходилось прорывать себе проходы для того, чтобы добраться до какого-нибудь нужного места. Но однажды она прекратила это. В ее голове появился голос, который стал ей нашептывать разные истории, которые она с интересом слушала. А иногда голос говорил, что нужно делать и объяснял для чего все это нужно. Дед к тому времени сильно поправился. От него невыносимо воняло и похоже, что он начинал гнить. Катюня и сама ощущала внутри себя гниение. Иногда засыпая, она буквально видела свои внутренности, видела, как горло рыхло пористым и от него отваливаются темно-зеленые куски и падают внутрь. Но это ее не пугало, потому что голос говорил, что все нормально, все так и должно быть. Через неделю стало очень голодно. Катюня ходила по квартире и безуспешно искала деда. Она не нашла его и на второй день. Голос все это врем молчал. Тогда Кака заплакала, как в детстве, когда ее обзывали вонючкой и тогда голос опять вернулся. Он сказал, что теперь выходить из квартиры не нужно, что нужно начать поливать мусор водой и когда он станет как сметана, то там появятся дохлики, которых можно есть. Катюня повиновалась и стала добросовестно все поливать водой. Она нашла среди развалов старую лейку и проложила тропку к ванной, откуда набирала в нее воду. Через месяц тучи разноцветных мух покрывали собой все квартиру. Ими были усыпаны и потолок, и все стены. В жиже мусора, стало что-то громко чавкать и ползать. Стуки в стены и дверь, на которые Катюня раньше обращала внимание, теперь ее больше не беспокоили так как она всецело была поглощена поливом. Еще через неделю появилась сиреневая плесень, которая концентрическими разводами покрывала отдельные еще сухие помоечные холмики. А потом голос сказал, что ее дед превратился в удочку, на которую можно ловить дохликов и даже показал, где она находится. Да, теперь дед не был совершенно на себя похож. Кака отрыла его и теперь это было странное устройство на трех ногах и с большим удилищем вместо головы. На спине были подвижные глаза и беззубый рот, больше похожий на порванную рану, потому что из нее постоянно вытекало что-то черно-красное и темно-зеленое. Когда удилище было откопано и установлено, тогда голос научил Катюню с ним управляться. Первого дохлика она поймала очень легко. Дед-удило, казалось, сам ей помогал. Он знал куда нужно закинуть его жилу с острым крюком на конце и когда подсечь. Дохлик был вкусный, Катюня такого лакомства давно уже не ела. А вот дальше все стало сложнее. Иногда приходилось удить несколько дней, чтобы поймать дохлика. А иногда и за всю неделю ничего не ловилось. Но самое необычное, что все дохлики были разные на вкус. Выглядели они одинаково, как большие толстые гусеницы или черви с людскими лицами и множеством лапок-ручек, которые не шевелились, а вот на вкус были разными. Катюня после поимки всегда подолгу их разглядывала, смотрела им в лица, пыталась открывать глаза, но они были уже не живы и у нее ничего не получалось. Но вот так случилось, что она уже целую неделю не могла ничего поймать. Живот сводило от колик от голода, в глазах постоянно бегали гаденькие мурашки, мешающие смотреть вокруг и постоянно кружилась голова. Она постоянно ходила сонной, иногда раз двадцать за день впадала в глубокий ступор, из которого ее выводил дед-удило. Он когда длительное время находился один, то начинал истошно орать слово ГДЕ и издавал еще какие-то малопонятные слова. Один раз Кака заснула на деде, когда в очередной раз закинула жилу с крюком. И в этот раз она проснулась от того, что дед-удило необычайно сильно подсекал. Открыв глаза, она похлопала его по бокам, заставляя тем самым его начинать вытягивать. Деду было не под силу вытащить то, что зацепилось. Тогда Катюня взяла багор и зайдя по колено в бледную жижу наугад ткнула туда откуда тянулась натянутая жила. И видимо попала, на том конце из-под воды раздался утробный звук и выплыл большой пузырь. Через несколько секунд он начал медленно расти. Его мутная оболочка становилась все более и более прозрачной и наконец она с шумом лопнула, выдавив из себя наружу смрадное облако газа, которое тут же распространилось вокруг. Дед потянул еще раз и на свет появилось целых два дохлика. Один, тот что был покрупнее губой был зацеплен за крюк, а из второй крепко обнимая первого всеми своими ручками истекал темно-зеленой жижей, которая лилась из раны, оставленной острием багра. На этот раз Катюня их не разглядывала, она с жадностью и каким-то кошачьем урчанием накинулась на них и быстро съела, после чего раскопала себе углубление рядом с дедом, в которое свернулась комочком и уснула.

Разбудила ее невыносимая боль в животе. На улице уже была ночь. Ровный безрадостный лунный свет освещал жиду мусорные развалы в комнате. Из дальнего угла раздалось мирное потрескивание, закончившееся печальным уханьем. Катюня скрючившись и держась обеими руками за живот тихо стонала. Дед храпел рядом. И в этот момент Кака прочувствовала всю свою беззащитность и никчемность своего существования одновременно. Это переживание было таким сильным еще и от того, что боль оттеняла его собой. Но несмотря на это Катюня не думала о том, чтобы свести счеты с жизнью. Даже наоборот, корчась от боли, беспомощности и поняв свою никчемность она строила планы на то, что будет делать завтра. Так продолжалось часа три, до тех пор, пока она, умаявшись от бессилия что-либо изменить в своем положении, вновь не заснула. Очередное ее пробуждение случилось уже днем, когда солнце сильно припекало ее тощее тело, полностью усыпанное радужными мухами. Встав на ноги, она стала озираться, вокруг ища деда. Она обошла все комнаты, но нигде не смогла его найти. И тогда внутренний голос ей тихонько сказал, что искать его больше не имеет смыла, потому что он умер. Осознав это, Катюня опустилась на колени и посмотрела в воду. На глубине не больше десяти сантиметров лежало поблескивая зеркало. Она встала на четвереньки и посмотрела на себя. Попыталась улыбнуться, но у нее не получилось, от этого ей стало больно и полились слезы. Хорошенько проревевшись, она увидела, что ее живот сильно увеличился. Теперь он был величиной с футбольный мяч. Поковырявшись в помоях, она нашла несколько червей и с удовольствием их съела. Так протянулась целая неделя. Просыпаясь, она бесцельно бродила по комнатам, валялась под лучами солнца, пила воду из крана, искала червей и под вечер вновь забывалась во сне. Родила она ночью, даже ничего не почувствовав. Это была дочь. Глаза ее также были закрыты, как и у тех дохликов, которых поедала ее мать. Дочь, втягивая носом затхлый воздух, хватала ручками одежду Катюни и пробралась к чахлой груди, у которой устроилась и затихла. Когда Кака проснулась, то от неожиданности отпихнула дочь в сторону и вскрикнула. Но потом каким-то внутренним чутьем поняла, что она от нее, и тогда подняла ее и крепко прижала. Дочь она назвала Оленькой. Так звали ее подругу в детстве. Вернее, это Катюня считала ее подругой, на самом деле Оля просто не обзывала ее и не кидала песком, как другие дети, когда Кака выходила погулять во двор. Оленька очень быстро научилась ходить, и вскоре сама стала добывать себе червей и даже когда насыщалась ими, то остатки приносила матери. Катюня была счастлива. Она часами смотрела как Оленька роется на холмиках или купается жиже. Особенно ей нравилось, когда она заныривала глубоко, а потом, спустя минуту две появлялась в совершенно другом месте. Тогда Катюня хлопала в ладоши у премило улюлюкала. А Оленька была и рада позабавить мать. Ее вечно отрытый рот после очередного выныривания изрыгал из себя мутную жижу и звуки, очень напоминающие пенье коростеля. Счастье Катюни продолжалось не долго. Однажды Оленька занырнула и больше на свет не появлялась. Кака не плакала, она даже испытала какое-то облегчение, как будто, что-то незримо ее терзавшее, отпустило и исчезло и теперь можно делать все что только захочешь. Спустя дня два после этого события в голове опять появился голос. Он сказал ей, что нужно раздеться донага и залезть в воду, чтобы руками поймать самого лучшего дохлика. Катюня все в точности и исполнила. Это случилось днем. Мухи как обычно перелетали с одного места на другое и все вокруг понемногу бурлило, и испарялось. Катюня долго плавала и вот где-то в районе батареи наткнулось на что-то большое и скользкое. И это что-то поймало ее. Или она поймала это. Было совершенно не понятно, что произошло. Они вынырнули и держали друг друга в руках. Катюне стало казаться, что она держит саму себя. Но вторая она совершенно не была на нее похоже. Это был дохлик, только дохлик с открытыми глазами и очень, очень большой. Таких она никогда еще не видела. И вот он, то есть она сама себя стала всасывать, всем своим телом заглатывала себя внутрь. И потом, когда первой Катюни не стало, вторая Катюня, та что не была на нее похоже стала надуваться как воздушный шарик. А потом Кака лопнула и маленькими кусочками разлетелась по всей комнате. Вокруг сладко пахло увядающей сиренью, пахло смертью.

БУ-БУ

Честно говоря, даже не знаю зачем я записываю эту историю, рассказанную мне моим юным соседом по лестничной площадке, которого зовут Натанаэль.

Постараюсь все изложить по порядку. С семьей Натанаэля я познакомился во время их переезда и произошло это где-то полгода назад. Тогда я даже немного помог переносить им вещи, беспорядочно скинутыми грузчиками перед подъездом и почти полностью перегородившими собой проход к двери. Их было четверо. Главой семейства был Густав Анатольевич Иванов, долговязый седеющий мужчина где-то под пятьдесят. У него было очень примечательное лицо, вытянутое с высоким умным лбом и пронзительным запоминающимся взглядом. Он работал инженером в какой-то лаборатории и каждое утро уезжал на весь день куда-то далеко за город. По его словам, они с группой коллег разрабатывали какую-то добавку, которая должна значительно уменьшить сопротивление в медной электропроводке и тем самым свести потери падения напряжения к ничтожному количеству. Впрочем, это не так важно и не относится к основному повествованию. Мама Натанаэля – Лидия Львовна, была неопределённого возраста, очень миловидна и частно носила различные косынки, повязанные на шее, к которым она питала особую слабость и имела их большущую коллекцию все время пополняющуюся. На ее лице, полностью лишенном морщин как бы застыло немое выражение восторга. Она всегда была в приподнятом и радостном расположении, что частично передалось и ее сыновьям. Старшим из братьев был Самсон. Не знаю откуда у их родителей была такая тяга к экстравагантным именам, но это было наверно единственное что отличало читу Ивановых от прочих семейств. Ах, да Самсон. На момент моего с ним знакомства ему было уже четырнадцать лет. Как все подростки он был замкнут и не расположен к длительному общению. По словам Натанаэля Самсон увлекался шахматами, но при мне он этого никак не выказывал. Сам Натанаэль был активным общительным мальчиком, он быстро ко мне привязался ко мне и часто пропадал у меня в квартире после школьных занятий. Я помогал ему делать домашние задания, мы иногда вместе гуляли и постоянно разговаривали о разных вещах, которые ему и мне казались важными. Например, мы часто обсуждали смысл жизни или говорили о том, как устроено то или иное устройство или откуда берутся природные явления. Наверно он видел во мне старшего товарища, более опытного и сведущего, того кем не мог стать ему Самсон.

Однажды Натанаэль пришел ко мне очень печальным. Усевшись с ногами на диван, он, чуть не плача долго молча смотрел на меня. Не выдержав этого взгляда, я спросил его в чем причина его плохого настроения. От этого он еще больше расстроился и залился слезами. Я хотел привести Лидию Львовну, но он решительно запротестовал и сказал, чтобы я все оставил как есть. Успокоившись примерно через полчаса, он подошел ко мне и попросил его внимательно выслушать. Так я узнал его грустную историю.

Раньше они жили в Орджоникидзевском районе, в новых домах, расположенных на самой окраине города, там, где раньше была старая деревня. Еще говорили, что в этом же месте было болото, которое успешно осушили. Оба брата родились именно в том многоквартирном шумном доме, набитом сверх меры жильцами. Дворы с утра до вечера оглашались то детскими криками и визгами, то пьяными песнями и пошлыми громкими разговорами.

На площадке с Ивановыми жили еще две семьи, очень похожих на них, только более разнообразных по составу. А в квартире на против жила одинокая очень примечательная тетенька. Звали ее все тетя Галя. Тетя Галя про всех все знала, поэтому в случаи соседских разборок всегда прибегали к ее услугам. Даже местный участковый частенько к ней захаживал для получения информации или совета по тому или иному делу. Видимо так она компенсировала свое одинокое положение и отсутствие детей. Будучи ближайшей соседкой семейства Ивановых, она у них буквально дневала и ночевала. Лидия Львовна работала тогда штатным бухгалтером в местном комбинате питания и была крайне занята. Тетя Галя же, добровольно вызвавшись ей помогать, на самом деле очень освободила Лидию Львовну, и та через год смогла дослужиться до главного бухгалтера. В целом семейство Ивановых процветало и жило среднестатистической жизнью.

Натанаэль лет в шесть стал почему-то внезапно плаксивым и капризным ребенком. Он закатывал сцены по любому поводу и иногда даже падал на пол и топал ногами. Густав Анатольевич находил это ненормальным и так и не доискавшись до причины в изменившемся поведении сына, решил обратиться к психологу.

Записавшись заранее на прием, они долго втроем добирались по пробкам на общественном транспорте почти через весь город на консультацию, но вовремя так и не приехали. Маргарита Михайловна приняла их с улыбкой и даже не намекнула на сильное опоздание. Она тихо и вкрадчиво разговаривала с ними и после нескольких стандартных вопросов обратилась к маленькому Натану.

– Как ты сам думаешь, почему так недовольны тобой мама и папа?

Он, собравшись с мыслями сказал, что видимо с ним что-то не так.

– А что с тобой не так, малыш?

– Меня пугает тетя Галя…

– А кто такая эта тетя Галя?

На этот вопрос вызвалась отвечать мама и рассказала о чудесном и чутком человеке, который им очень помогает и стал почти членом семьи.

– Мам, она злая!

Натанаэль когда говорил это округлили глаза от страха и залился слезами.

– Мама, ты ничего не знаешь, у нее живет мутромокль…

– Кто?

– Он живет в ее хомячке Витьке! Она хочет, чтобы он поселился во мне!

– Натан, расскажи все подробнее…

– Да вы мне все равно не поверите!

– Давайте все успокоимся и потом Натанаэль нам все расскажет, правда Натанаэль?

Натан еще какое-то время плакал, а потом всхлипывая рассказал, что когда они остаются наедине с тетей Галей, то хомячок Витька начинает превращаться в маленького монстра, которые все время пытается забраться внутрь его. А тетя Галя ему всячески помогает, руки заламывает и крепко держит, а еще пытается в это же время открыть ему рот. Но у них никогда ничего не получается, потому что Натанаэль этого не хочет. Еще тетя Галя задабривает его конфетами и прочими сладостями и уговаривает впустить в себя маленького хомячка, а он становится очень-очень страшным.

После этого приема Маргарита Михайловна посоветовали родителям Натана обратиться к психиатру, так как на лицо случай сильного психоза психологи в этом случаи бессильны.

Потом были походы к двум врачам и в результате чего ему выписали какие-то таблетки, а посещение тети конечно были сведены к минимуму. Густав Анатольевич все деликатно ей разъяснил при первой же встрече.

Но однажды вечером пришла очень серьезно взволнованная мама собрала всю семью в большой комнате и рассказала следующее.

– Натанаэль, извини мой хороший, что не поверили тебе! – Густав с удивлением посмотрел на свою жену – Густав, нам срочно нужно отсюда уехать!

– Лида, милая, да что случилось то?

– Натанаэль, нам рассказал правду! Сегодня возвращаясь с работы, я как обычно зашла в подъезд и увидела, что у меня развязался шнурок. Сверху кто-то спускался, я чтобы не мешаться отошла и присела туда, где у нас велосипеды и коляски ставят… ну знаете такое место на первом этаже? Так вот, сижу завязываю шнурок, а там темновато и плохо видно, поэтому пришлось потрудиться. Потом слышу, что кто-то уже на лестнице возле меня, поднимаю голову и вижу… вот то, о чем Натан говорил. Какая-то мерзкая тварь, внешне похожая на большого хомяка… идущая на тонких почти паучьих лапах. Я прижалась к стене, а монстр этот посмотрел в мою сторону… у него было такое лицо! Рот как у человека только без губ и полный мелких зубов в два ряда и немигающие круглые красные глаза!!! Когда оно спустилось, я пошла за ним, тихо открыла дверь и вышла на улицу. Тварь медленно ушла направо. Я пошла за ней. И когда мы оказались за нашим домом я вот что увидела. Знаете, возле клумб, которые соседка с первого этажа устроила с бархатцами и лилиями, стоит манекен? Так вот эта тварь залезла в него и его оживила. Манекен, повернувшись подбежал ко мне и каким-то утробным голосом сказал, чтобы я за ним не ходила. Я тогда просто омертвела от страха. А оно быстро так убежало куда-то в сторону крайнего дома.

После этого семья Ивановых обменяв свою роскошную просторную и светлую квартиру в новостройке на стандартную двушку в нашем доме перебралась к нам.

На этом рассказ Натанаэля закончился.

– Ну и что же ты так расстроился, ведь все закончилось, и вы убежали. Или ты из-за того, что кто-то еще страдает?

– Я его видел здесь, возле нашей школы…

– Кого?

– Мутромокля в теле манекена…, а он увидел меня….

ГНЕЗДО

Борис смотрел как в ослепительно ярком солнечном свете, падающем через щель между шторами, парят множество пылинок. Когда мимо прошла кошка, то их стало еще больше, они сталкивались меж собой, обгоняли друг друга, закручивались хороводом в спираль и пропадали в тени. День заканчивался и нужно было идти на работу. Неторопливо поев, Борис помыл посуду и спешно одевшись, вышел на улицу. Пересекая улицу, над ним с громким криком, больше похожим на лай пронеслась стая ворон. Идти было не долго около получаса. Сначала после перекрестка один большой отрезок прямо, затем поворот направо, потом он, как всегда, срезает через двор, хотя там почти всегда грязно от дождей, и выходит на параллельную улицу. А вот потом все время нужно идти прямо до неприметного съезда налево, где за кустами скрывается железная дверь.

Он работал здесь сторожем уже почти десять лет. Несмотря на столь долгий срок Борис так и не поинтересовался что это за организация и чем она занимается. На входе висела безликая надпись ООО «Кембелэлектрикс», а за дверью стояло множество стеллажей, заставленных коробками разных размеров и цветов. Нет, про себя он, конечно, обозначил их как контору, занимающуюся продажей какой-то электрической продукцией и этого ему, хватало. За все время работы он видел здесь людей два раза, первый, когда устраивался на работу. Это было так давно что подробности уже почти стерлись из его памяти. Он смутно помнил, что прошел на второй этаж, который располагался сразу над складом, в комнату, где сидела миловидная девушка за длинным столом с компьютером и мужчина в строгом похоронного вида костюме. С ним коротко поговорили, еще раз обозначили сумму оплаты и условия, затем попросили расписаться и дали ключи от входной двери. Все что нужно было ему делать – это приходить к девяти часам, запирать за собой дверь и время от времени делать обход между стеллажами, а также следить за монитором куда выводилось видео с восьми камер, расположенных на стенах зданиях.

Второй раз он увидел здесь трех людей, один из которых был в полицейской форме, а два других в штатском. Это случилось, когда Борису показалось, что кто-то забрался на склад. В таких ситуациях он должен был нажать на кнопку и не препятствовать действиям тех, кто приедет. В тот раз оказалось, что в помещение попала кошка, которая, неудачно спрыгнув вниз, задела лапами пакет с туалетной бумагой. После этого случая на окна поставили решетку с мелкими ячейками, чтобы впредь этого не повторялось.

Стол с монитором, за котором он сидел, находился в небольшой нише. Заходя, он включал настольную лампу, ставил банку с едой в холодильник, быстро проходил по складу, внимательно все осматривая и потом садился, и читал. Чтение было его непреодолимой страстью. Читал он все подряд, вернее все то, что попадало ему в руки. Несколько раз он читал различные словари и справочники, но потом перестал это делать так как в них он видел свою историю, а не чужую, что было для него важным. Бывало даже, что он перечитывал книги, но это тоже не приносило ему такого удовольствие, как прочтение чего-то нового. Почитав до двух или трех ночи, он расставлял раскладушку и после повторного осмотра склада, ложился и спал до утра. Без двадцати семь раздавался жестяной звук старого будильника и Борис, оправившись, заспанный садился завтракать, после чего все за собой убирал и отправлялся домой.

В этот раз смена прошла также. Ему удалось прочитать четверть «Молота ведьм» и неплохо выспаться. За дверьми его встретило прохладное сырое утро. Казалось, что скоро пойдет дождь. Воздух был влажным и прозрачным. На улице никого не было. Он медленно шел, представляя, чем будет сегодня заниматься.

Второй его страстью была сборка моделей домов. В его однокомнатной квартире на первом этаже стена противоположная окну была вся увешана полками, на которых стояли макеты замков, башен, маяков и прочих архитектурных строений. Сейчас он трудился над макетом целой деревни. Кое-что из созданного ему удавалось выгодно продавать, кое-что делал на заказ. Но это не приносило стабильного дохода, поэтому приходилось работать ночным сторожем.

По улице гулко раздавались звуки его шагов, отражаясь от стен домов. Людей не было. Он шел в наушниках и слушал баллады Чета Бейкера. Вдруг что-то его насторожило, он поспешно снял наушники. Остановившись, он прислушался. Где-то сверху раздавался едва слышный шум, ни на что непохожий. Он заключал в себе и свист и шипение и какой-то монотонный гул, состоящий как бы из нескольких голосов. Все вместе это настораживало и даже пугало. Борис посмотрел наверх, ища источник звука. Среди ветвей и густой листвы он увидел огромное гнездо. Оно было таким большим, что казалось может упасть из-за своей тяжести при малейшем дуновении ветра. «Никогда его раньше не замечал…» подумал Борис и оглянувшись поспешил вперед. Пройдя метров сто ему показалось, что за ним кто-то следует, оглянувшись он никого не увидел и также опасливо, постоянно оглядываясь, стал идти дальше. Но что-то определённо за ним следовало, потому что как только он двинулся от гнезда его стал сопровождать тихий ухающий звук. Ближе к дому он пропал и вместе с ним исчезло состояние тревоги. Быстро зайдя в квартиру, он заперся на три оборота и разувшись прошел на кухню попить воды. Из наушников чуть слышно попискивала труба Бейкера, где-то сверху ругались соседи.

Третьим увлечением Бориса было приготовление пищи. У него чудодейственным образом получалось из обычных продуктов готовить восхитительно вкусные блюда. Он устраивал для себя театрализованные представления во время готовки. Облачаясь в различные наряды, он разыгрывал импровизированные сцены из жизни королей, космонавтов или просто своих соседей. Умение Бориса сочетать в своей голове вкусы различных продуктов и создавать на основе их прекрасные обеды и ужины могла оценить только соседка напротив тетя Галя.

Гантиумова Галина Рахатовна была пожилой женщиной слишком за шестьдесят. Выглядела при этом она на удивление молодо и всегда была опрятна и доброжелательна. Жила она без мужа с единственным сыном Павликом, которому было двадцать девять лет, и он был умственно отсталый. Степень олигофрении у него была не высокая. Он имел какую-то группу инвалидности, но денег пособия не хватало, поэтому тетя Галя еще работала на двух работах, время от времени оставляя Павлика на попечение Бориса. Борис же был даже рад этому обстоятельству и возился с Павликом как со своим ребенком, разрешал ему играть с макетами домов, рассказывал ему сказки, которые выдумывал на ходу, гулял и делал все прочее что делают заботливые отцы в таких случаях.

Сегодняшним утром Борис не знал за что взяться. То, что произошло сбило все его планы. Он взялся было собирать дом старосты той деревни, которую назвал Сизые пески, но почему-то ничего не получалось и вместо того, чтобы укрепить стену, он ее сломал полностью. Расстроенный он встал и пошел опять на кухню, по пути думая, чтобы приготовить на обед, но открыв холодильник понял, что многих продуктов для приготовления задуманного у него нет. Выходить из дома в магазин было страшно. Промаявшись, Борис лег на диван и забылся беспокойным сном.

Проснулся он только под вечер. Сегодня была не его смена и можно было ни о чем не беспокоиться. Проморгавшись Борис уселся на диване и зевнул. Голод проснулся вместе с его глазами. В животе слышно заурчало. Он встал и подошел к прихожей. Идти дальше он не стал. Со сна ему казалось, что там кто-то есть. Какой-то темный силуэт неясно выделялся в сумерках на фоне двери. Стало страшно. Уйти вновь в комнату у него не получалось, ноги как будто приросли к полу и еще он боялся пошевелиться, боялся, что своим неосторожным движением сможет спровоцировать того, кто притаился. Вдруг раздался резкий стук в дверь. От неожиданности Борис вздрогнул, не отрывая взгляда от тени и тут он увидел, как она стала исчезать, растворяясь словно бы ее и не было. А может быть ее и не было, может быть это просто его перевозбужденный мозг все нарисовал, подумал Борис. В дверь еще раз нетерпеливо стукнули.

– Кто там – крикнул издалека он, так и не решаясь подойти ближе к двери.

По ту сторону кто-то зашелестел пакетом и приглушенным голосом сказал: «Боря, это Галя, посиди с Павлом до завтра?»

Борис, отойдя от страха отпер дверь.

– Да тетя Галя, конечно, вы опять в ночную смену?

– Зину подменяю, она меня и так два раза уже выручала, неудобно должной быть. Вы можете с Павлушей у нас поесть, я борща наготовила на три дня большую кастрюлю. Вот держи ключи, я побежала. Спасибо.

Вручив заспанному Борису связку из двух ключей и брелока в виде клоуна, играющего на трубе, она быстро повернулась и скрылась в темноте лестничной клетки. Потом скрипнула дверь, впустив серый сумеречный свет на площадку и все смолкло.

– Павлуша, ты голодный?

Павел рассеянно смотрел сквозь Бориса и переминался с ноги на ногу.

– Не хочу… ничего не хочу…

– Пойдем тогда к вам, я поем, а то у меня ничего нет, а потом вернемся и поиграем. Хорошо?

– Хорошо.

Борис наскоро натянул тапки и закрыв свою дверь, направился к противоположной. У Гантиумовых всегда было чисто и пахло каким-то моющим средством. Галина была помешана на чистоте и каждую свободную минуту посвящала уборке. Если у нее был свободен час или более того, то она могла самозабвенно все это время очищать старенький кафель в ванной или мыть везде пол, меняя ведро чрез каждые три ополаскивания тряпки. Они прошли на кухню, где из кастрюли еще поднимался едва заметный пар и пахло вареной капустой.

– О чем мы с тобой прошлый раз говорили, Павлик?

– О счастье…

– А, да, точно. Ты тогда сказал, что счастье – это когда у тебя все есть. А что значит все, ведь желания постоянно меняются, постоянно хочется чего-то нового и всего-всего вряд ли получится получить…

– А надо чтобы всегда все получать, тогда и радостно всегда будет.

– Так ведь радость только в принятии?

– Да…

– Ну представь, что все чего бы ты не захотел у тебя бы появлялось…

– Да… это хорошо…

– Да тебе надоест это все через день, и ты опять будешь несчастен… А вот есть ли истинное счастье?

Павлик смотрел мимо него, а Борис, помолчав продолжил.

– Жизнь строится из поступков и их последствий. Например, ты что-нибудь сломал нужное и тебя потом за это наказали…

– Мама меня никогда не наказывает…

– Ну, это я так для примера же. Или наоборот сделал ты что-то полезное и всем от этого хорошо и тебя похвалили или даже за это что-то подарили.

– Это хорошо…

– Да, это хорошо… Мне кажется счастье это когда ты полностью охватываешь своим вниманием то, что ты делаешь и то, что после этого будет и у тебе от этого хорошо. Нет никаких противоречий. Понимаешь, противоречие оно как будто тормозит тебя. Когда оно возникает ты не можешь идти к намеченному, ты либо остаешься на месте, либо идешь в другую сторону, туда, куда тебе совсем не нужно.

Борис, отломил ломоть хлеба и стал торопливо ложкой зачерпывать суп и с аппетитом его есть. Когда трапеза была почти окончена, посмотрев случайно на Павлушу, он увидел, что тот смотрит прямо ему в глаза, чего никогда не было раньше. Робкий и мягкий Павлуша, никогда не смотревший на собеседника, теперь смотрел на него твердым полностью осознанным взглядом, от которого у Бориса побежали мурашки по спине. Павел встал и удалился. Борис отметил, что и походка его тоже изменилась. Она была уверенная и не вызывала сомнений в том, что ее хозяин обладает сильной волей. Вернулся он примерно через пять минут, держа в левой руке толстый пакет.

– Это тебе, Боря!

Сказав это, он протянул ему сверток.

– Что это? – Борис боязливо посмотрел внутрь, там оказались несколько пачек пятитысячных купюр, перетянутых банковскими резинками.

– Зачем? Откуда у тебя столько?

– Это все тебе…

– У тебя же мать на нескольких работах работает… ты почему ей не отдал?

– Если у нее это будет, то она станет другой, а мне не нужна другая мать. Иди домой, со мной все будет хорошо, не беспокойся. Теперь тебе не нужно будет работать, там очень много денег.

Сказав это, он обмяк и вновь стал смотреть сквозь Бориса.

– Павлик! Павлуша, что с тобой?!

– Да, Павлик, пописает и пойдет спать, пока Боря…

– Ты не пойдешь ко мне играть?

– Нет, Павлик пойдет писать, а потом спать.

Ошарашенный со свертком Борис запер дверь и удалился к себе. Денег оказалось действительно очень много. На следующий день он пошел и уволился с работы. Когда он вернулся, то уткнулся в свой макет и проработал подряд несколько часов. Потом он сходил в магазин накупил всякой всячины два пакета. Один он занес тете Гале, которая, причитая благодарила его на все лады. Наконец он мог расслабиться и занимался всякой ерундой, на которую у него раньше не было ни денег, ни времени. Борис купил себе фотоаппарат и целыми днями пропадал в городе фотографирую все что зацепило его внимание: людей, дома, котов, собак, деревья и много чего еще. Через неделю он приобрел себе ноутбук и позвонив провайдеру интернета в его доме, чья листовка болталась уже год на стене, подключился к сети. Нот был достаточно мощный, и Борис занялся обработкой своих снимков, а потом добрался и до видео. Он стал снимать короткие ролики, которые выкладывал в инет, где был замечен и одобрен многими пользователями. Но на фоне всего этого его так и не покинула тревожность, возникшая после встречи с гнездом. Как только наступали сумерки он неизменно включал светильники во всей квартиры, а на ночь оставлял включенным старый выцветший торшер, который достался ему от родителей.

Последним увлечением Бориса было коллекционирование пуговиц. Только это было не обычное коллекционирование. Во-первых, он собирал только женские пуговица, а во-вторых, они были должны обязательно где-нибудь найдены. Новые покупные пуговицы его не интересовали. Найдя где-нибудь на улице или в магазине пуговицу, он приносил ее домой, тщательно и долго мыл, а затем, насухо вытерев, осторожно пришивал к специально приобретенным бархатным лоскутам. Это было не совсем нормальное коллекционирование. Дело в том, что Борис питал сексуальную слабость к пуговицам. Каждая из них имело свое лицо. То есть разглядывая вновь приобретенную пуговицу, он представлял ее владелицу и в дальнейшем навсегда запоминал это. Все лица принадлежали очень красивым высокомерным особам. Временами он доставал свои пуговичные лоскуты и трогая их представлял, как ласкает ту или иную женщину, доставляя ей неописуемое удовольствие. Это так завораживало его, что он в сладкой истоме закрывал глаза и погружался в тихую безмятежную дремоту. Пробуждаясь, он почти всегда обнаруживал, что внизу живота все мокрое и липкое.

Прошло недели три и с каждым днем страх перед неведомым только увеличился. Теперь он страшился этого не только вечером и ночью, но и днем. Как ни странно, только утро у него было почти всегда свободно от страхов. В это время он разгуливал по квартире без света и был расслаблен и даже порой весел.

Напряжение росло до тех пор, пока не стало так больно от страха, что Борис решил пойти к врачу. Проискав в интернете полночи специалиста, он остановился на некоем Анатолии Петровиче Гончарове. Отзывы были разноплановые, но почти все склонялись к его необычному подходу к решению проблем. На следующее утро он записался на прием и через день шагал по улице к Анатолию Петровичу с надеждой вернуться к прежней спокойной жизни.

Войдя в кабинет, Борис увидел небольшого человека, средних лет. Самым примечательным на его лице были большие очки с толстой черной оправой. Луч солнца отразился от одной из линз и ненадолго ослепил Бориса. Он невольно зажмурился, а когда открыл глаза и вновь посмотрел на Анталия Петровича, то увидел, что линзы зеркальные. Подойдя ближе, он всмотрелся на свое растянутое и от того нелепое отражение, а потом улыбнулся этому.

– Да, мои очки всем нравятся. Питаю слабость к необычным вещам… Вы у нас судя по записи Борис Андреевич Зимин. Здравствуйте, садитесь и давайте общаться. Меня зовут Анатолий Петрович.

– Здравствуйте… не знаю с чего начать…

– Вы можете начать с чего хотите, думаю мы сможем совместно поймать суть.

– Я пришел к вам, потому что меня мучает страх… очень сильно…

– Перед чем простите?

– Я не знаю… мне кажется, что меня преследует нечто бесформенное… Это началось после того, как я увидел гнездо.

– Гнездо?

– Да, по пути домой с работы я увидел большое гнездо, а потом мне показалось, что из него кто-то выпал и теперь это ходит за мной.

– У вас был с этим контакт? Он сделал вам что-то нехорошее?

– Нет, я просто испытываю страх, который с каждым днем становится все сильнее и сильнее. Иногда он становится таким сильным, что ощущаю от этого физическую боль…

– А вы когда-нибудь испытывали сильную боль?

– Было невыносимо, когда камни выходили из почек, меня тогда увезли на скорой в больницу…

– Откроюсь вам, я тоже испытал однажды такую боль, что хотелось умереть, чем переживать это. Приступ случился ночью и сначала мне показалось, что все это происходит во сне. Но потом, когда боль стала усиливаться, я просто сжался в комок и даже не мог стонать. Я не понимал, что со мной, когда это кончится и кончиться ли вообще. Я не понимал за что это…

– Вы считаете, что боль нам дается за что-то?

– Борис Андреевич, причинно-следственные связи никто не отменял, законы нужно знать и им соответствовать. А иначе вот такое будет происходить. Скажу вам откровенно, я после этого случая, а это было лет десять назад со мной, провел небольшое исследование и сделал на сей счет кое какие выводы.

– Вы имеете в виду исследование боли?

– Именно. Я перечитал различную религиозную, философскую и эзотерическую литературу, проводил собеседование со страдающими людьми, ну в общем покопался в вопросе так сказать. Вот посудите сами во время боли человек только о ней и думает, ищет способы спасения от нее и прочее… и, казалось бы, какое в этом очищение, какой может быть духовный рост. Я понимаю если бы во время приступа, пострадавшему тут же были предъявлены причины случившегося и потребовали бы от него впредь вести себя более обдуманно и здраво, а иначе может случится и что-нибудь похуже. Но нет, этого не происходит, бедолага маяться, страдает, а истинную причину так и не понимает. Можно, конечно, предположить, что на каком-то другом, духовном уровне, не осознанном, происходит его понимание и исцеление, но, к сожалению, нам это не ведомо.

– И что из всего этого следует?

– Да, что из этого следует. Копаясь в одной из библиотек, я нарвался на книгу, в которой говорится о жизни как о запрограммированном сне. И тогда меня осенило, что боль – это наш неосознанный прорыв во вне, в то, что не является сном, в истинное настоящее!

– Интересное наблюдение. И как это связано с моим случаем?

– Да напрямую. Скорее всего это истинный, настоящий вы пытаетесь проснуться.

– Это конечно все может быть, но на данный момент я бы хотел избавится от страха…

– Давайте сделаем вот как, я с вас сегодня ничего не возьму за сеанс, а вы через два дня придете ко мне, и мы с вами попробуем один интересный аппарат. Возможно, из этого что-нибудь получится.

– Что за аппарат?

– Он генерирует свое мнение на поставленный вопрос, это так в двух словах. А потом на основе этого он, аппарат то есть, проводит эффективную терапию. Сначала нужно будет посидеть с датчиками, утыканными по всему телу, а потом проследовать в специальную камеру и лечь на кушетку. Видите ли, у вас не невротичное заболевание, а психоз в чистом виде.

– Вы так считаете?

– Ну посудите сами, мания преследования на основе галлюцинаторного бреда. А по факту вы сами признаете, что этот мнимый призрак ничего плохого вам не сделал и даже толком его не видели.

– А с чем связана была эта ваша боль?

– Я не знаю приступ был всего один раз. Длился он, конечно, долго, как мне тогда показалось, но все это ника не отразилось в дальнейшем на моем здоровье. Испугавшись возможного повторения, я ходил по врачам, сдавал кучу анализов, но все мне говорили, что со мной все в порядке. Я вот еще тогда, о чем подумал, а что, если после смерти мы будем только испытывать эту невыносимую боль и больше уже не будет ничего….

– А этот ваш аппарат, он уже кем-то опробован?

– Да, был один тяжелый случай… у одной пациентки, если вам любопытно, могу поведать.

– Если вам это удобно, то пожалуйста, будьте добры расскажите.

– Имя ее я конечно вам, Борис, не расскажу, сами понимаете. Условно назовем ее Валентиной. Так вот ехала как-то Валентина по трассе с большой скоростью со своей дачи и случилось так, что на обочине стояла огромная черная собака. Валентина от испуга посигналила, чтобы собака ее увидела и не пошла дальше. Но случилось прямо противоположное. Собака после гудка бросилась вперед, прямо под колеса машины. Потом был сильный удар… собака, конечно, не выжила и моментально скончалась. Все это в дальнейшем вылилось в следующее: Валентина пролежав около полумесяца в больнице, перестала водить машину, заперлась в свое квартире и перестала куда-либо выходить совсем. У нее был любящий ее муж, который заботился о ней как мог. Собственно, ко мне ее привел он. Казалось бы, все понятно, на фоне ДТП произошел посттравматический органический психоз, но он почему-то вылился в очень занимательное психическое нарушение. У супругов был аквариум и почему-то в нем не могли долго жить рыбы. Они обращались к нескольким специалистам. Те и мерили жесткости, воды, кислотность, проверяли на наличие паразитов, грибков и прочее. Все показатели были в норме для циклид, которых они очень любили. Но жили они от силы всего недели две, потом дохли. Поэтому у них стоял большущий пустой аквариум, в котором были только различные водоросли и несколько улиток. Так вот Валентина эта пристрастилась подолгу смотреть в этот аквариум. Муж ее как-то спросил интересно ли ей смотреть на это. На что она ответила, что да, там мол водоросли двигаются, по дну ползают, наверх всплывают и все такое прочее. Он, конечно, ей не поверил, но как-то раз сел рядом с ней и убедился в том, что она правду ему рассказала. А однажды вечером, когда он вернулся с работы, Валентина ему рассказал, что одна водоросль вылезла из аквариума и ее изнасиловало. После этого муж, конечно, забил тревогу, стал ее по врачам таскать. Ну и как-то на меня вышли…

– И что вы ей помогли своим аппаратом?

– Помог и даже очень помог.

Потом Анатолий Петрович провел еще небольшое собеседование, дал Борису несколько тестов, на чем они после и распрощались.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.