Андрей Ларин
Ветви пустоты

   Глава 1

   Разрывая тишину двора, пронеслись, оглушительно каркая и стрекоча несколько ворон и сорок, в очередной раз из-за чего-то поссорившись. Звуки достигали домов, многократно отражаясь и наслаиваясь друг на друга становились суматошной какофонией. Через несколько минут все стихло. Теперь только деревья на едине с собой мирно раскачивались под ослепительно белыми облаками. Спустя мгновение по дороге поскрипывая прополз грузовик в смрадном облаке своих же выхлопных газов и пыли. Просыпался благословенный город Берданополь. Кривые крыши домов уже купались в летних лучах солнца, а мрачные дворники заканчивали свои каждодневные танцы с метлами. Не менее благословенные жители города называли его не иначе как Бредонополь, так архитектура была настолько затейливой и нелепой, что казалось город строили все самые необычные люди планеты. На самом деле в планировке существовала определенная не заметная простому не опытному взгляду структура, напоминающая Шри Янтру. Дома же были столь непривычны тоже по определённой причине, которую можно было узнать в местном краеведческом музее или в архиве города. Основных архитекторов, если не считать новоделов, было трое и все они имели греческое происхождение. Опорных домов, тех что так сказать задавали основной стиль всему, насчитывалось всего девять, а вот второстепенных, которые находились на пересечении условных линий, идущих между этими главными домами было достаточно много, но не смотря на это по каждому дому были написаны отдельные монографии, которые хранились в том же городском музее.

   Голуби под крышей издавали надрывные пугающие звуки, и Полина, зайдя в ванную комнату опять боязливо пригнулась. Она недавно переехала в эту квартиру на последнем этаже и до сих пор не могла привыкнуть к страшным воркованиям, больше похожим на утробные рычания демонов, взывающих к своему господарю. Взяв аккуратно зубную щетку, она выдавила на нее крупную горошину изумрудной пасты и посмотрела через нее на лампочку. Было красиво, как под водой и тут она почувствовала боль в правой части головы. Сморщившись, Полина подошла к окну и начала чистить зубы.

  Дом ее был не большой всего в три этажа. Из-за двух эркеров он казался пузатым и вызывал улыбку у всякого, кто его видел. Эркеры заканчивались на втором этаже, а на третьем, где теперь обитала Полина, это место занимал балкон с высокими черными кованными ограждениями и вышарканными до зеркального блеска перилами из неизвестного светлого дерева.

   Выбирая эту квартиру Полина, заметила одну странность. В прочих местах она всегда сталкивалась с характерным запахом, который создавали хозяева, вещи их окружающие и прочее. Эти запахи как правило было сложно описать, они не принадлежали к разряду общепонятных. Они были неким дополнительным атмосферным слоем и вызывали либо отторжение, либо безразличие. А здесь не пахло ничем. Полина тогда перед покупкой подумала, что наверно ей предстоит создать свой жилищный аромат. И в тот же день купила большой горшок с лавандой, чтобы она стала первой нотой в домашнем уюте.

   Утро выдалось солнечным и суетливым, Полине нужно было успеть за два часа собраться, заехать на работу чтобы написать заявление на отпуск и каким-то образом быстро добраться до вокзала, чтобы встретить Ольгу, с которой она переписывалась в течении всего прошлого года после смерти матери. Да, тогда с появления этой Ольги и начались все эти невообразимые события, которые полностью изменили и ее жизнь и ее саму.

   Мама умерла тихо во сне, а на кануне она первый раз Полине рассказала об отце правду. Оказалось, что он был вовсе не геологом, погибшем в экспедиции по разведке алмазов, а бродячим цыганом, исповедовавшим тайный культ, о котором она мало что помнила и знала, несмотря на то что он про него много ей рассказывал. Видимо множество мудрёных терминов и замысловатость повествования так и не смогли дать ей четкого понимания. Единственное что она точно запомнила, это то, что адепты не могли заводить семьи, кочевали всегда по одиночке и встречались только раз в году в условном месте, которое оговаривалось на последнем собрании заранее.

– Ты, Поля не ругай меня старю за ложь, сама подумай, ну, как такое расскажешь, да еще ребенку, а потом уже и не до этого стало? Отец твой хороший был, ласковый, красивый, как ночь, любила я его, но за всю жизнь мы только два раза всего и встретились, первый раз, когда тебя зачали, а второй раз, он появился спустя, по-моему, лет через десять. Ты тогда в пионерском лагере была…

– Мам, а звали его как на самом деле, ведь не Всеволод?

– Нет, мне просто это имя нравилось, я и дала тебе такое отчество… Его звали – Марум… от него у тебя такие же темно зеленые глаза и темные волосы. Он говорил, что такие как он – это те, кто держит небо, но что это, я не знаю. Он еще много чего рассказывал, но я уже ничего не упомню…

На следующий день ее не стало. Не успев отойти от похорон, Полина получила письмо, обычное бумажное письмо какие писали в прошлом веке, написанное корявым почти детским почерком, из которого она узнала, что у нее есть сестра по отцу – Ольга. Потом они много переписывались с ней и говорили по телефону. А весной Ольга позвонила и сказала, что им нужно встретиться, так как отец умер и кое-что передал им обеим. Договорились, что обе возьмут отпуск летом и Ольга приедет к Полине.

   Автобус, немного поворчав, распахнул двери и Полина вспорхнула сразу на последнюю ступеньку, а потом уселась возле окна. Она опять сморщилась так как боль перекачивала в область между лопаток и видимо на долго там засела. Мимо понеслись мокрые улицы, залитые светом, деревья, облепленные без умолку галдящими птицами и размазанные лица прохожих. Ехать до вокзала было долго и Полина невольно задумалась перед встречей с сестрой: «… а может это все выдумка и она мошенница? Тогда откуда она узнала об отце? И почему отец в конце жизни остался с ней, а не со мной? И что такое оставил им Марум? Имя такое Марум, наверно что-то значит…Почему он ни разу так и не встретился со мной?» Еще множество всего вращалось у нее в голове, но когда она увидела Ольгу, то все сомнения сразу пропали. Она была точной ее копией, такая же осанистая, высокая и порывистая. А главное лицо, Полина как будто глядела на себя в зеркало. Мужчины в минуты откровения говорили ей, что она одновременно и красива, и не красива и что чем дольше смотришь на нее, тем больше раскрывается ее красота. А после длительной дружбы ее внешность все находили совершенной. Сейчас смотреть со стороны на себя ей было не привычно, даже страшно. На ум приходили фатальные истории про двойников и все такое прочее в этом духе. Раньше, до знакомства с Ольгой она часто видела себя во сне разговаривающую и путешествующую саму с собой, но как оказалось это была ее сестра…

– Привет!

– Привет! – Ольга тоже озадаченно оглядывала Полю. – Ты прям такая, как я себе представляла…ну, такая, как я.  Слушай ты не голодна? Пойдем, что-нибудь съедим?

Еще немного поглазев друг на друга, они, взявшись за руки пошли в город.

– Ты знаешь, почему все правители и прочая элита всегда находятся в отдалении от большинства?

– Ты имеешь ввиду все это привилегированное положение, отдельные большие дома, редкие встречи, изысканное меню и развлечения?

– Да, но это все сейчас опошлилось стало вульгарным и обросло ненужностями, на самом деле истинный правитель всегда уединен, аскетичен и экзистенциально, и физически. Идеальный правитель даже не заводит семью…

-Да, это понятно избранность обязывает, но сейчас все по-другому…

– Сейчас люди измельчали, сейчас элитой становится тот, кто богат, а не тот, кто к этому предрасположен. Избранность, как ты выразилась, это неизбежный социальные феномен, закономерный и направленный на развитие общества. У коллективных насекомых, например у муравьев или скажем пчел королева и ее приспешники даже физическое строение имеют иное чем у прочих. У людей то же самое, их можно просто отличить по строению тела. Есть очень много признаков… А то, что мы видим сейчас это полная девиация, которая разрушает не только общество, но и в первую очередь тех, кто возомнил себя элитой. Слава Богу общество спасается отдельными течениями, которые его оздоравливают и направляют на путь истинный. Правда многие из этих течений тоже сбиваются с толку и начинают вырождаться. Например народовольцы, переросшие в революционеров… террор, а потом более семидесяти лет стагнации. Поэтому то, чем занимался папа, это очень важно. Мы с ним много беседовали по этому поводу. Мы с тобой одни из немногих наследниц того, что они называли Тодадлихо. Я не знаю, что он нам передал, но суть идеологии их, а теперь и нашего общества я знаю. Марум сказал, что как только мы откроем с тобой этот пакет, то случится посвящение и мы все-все поймем.  Он сказал, что это будет подобно неописуемому наслаждению.

– А… тоже недавно думала про наслаждения, и вот заметила, что все они имеют какой-то конвульсивно убывающий характер.

– Да, ты наверно права, не думала об этом…

Расположившись в ближайшем кафе, они заказали омлет с овощами и продолжали общаться. Полина, вытянув ноги пристально посмотрела на Ольгу.

– Я сегодня странный сон видела…

– Да, сны они такие, почти всегда странные. И что там?

– Запомнила из всего множества только одно. Были какие-то геометрические образы, где вертикальное превращалось в горизонтальное и наоборот, затем был еще ряд непонятных фигур, и все это в виде картинок из комиксов, а потом в заключении появилась картинка, но я ее воспринимала как слова почему-то. И было сказано, что для того, чтобы стать совершенным, святым или пробужденным, нужно быть лишним человеком.

– Стать лишним человеком?

– Да…

– Пока не понятно…

– Иногда кажется, что истинная жизнь там, во снах, а здесь это так грубые отголоски реальности, которые как отработанная порода после добычи золота лежат и мозолят глаза.

   На следующее утро Ольга, выйдя на балкон увидела на асфальте перед домом рисунок, выполненный цветными мелками, на нем был изображен пузатый человечек с очень большими ушами. Рисунок мог бы показаться детским если бы не обилие деталей. Человечек был страшным, он огромными руками зажимал свои уши, и смотрел прямо на нее.

– Поля, посмотри на этот ужас!

Полина тоже вышла на балкон.

– Действительно гадкий какой, он пугает… наверно местная детвора изгалялась. Давай смотреть подарок папы?

Ольга кивнула и пошла рыться в чемодане.

– Поля, его нигде нет!

Ольга с полностью вытряхнутым содержимым сидела растерянная на полу.

– Слышишь?

Полина приставила указательный палец к пухлым губам. Так постояв немного, она махнула рукой.

– Наверно показалось.

– А что ты слышала?

– Не знаю какой-то монотонный гул, а потом он стих.

Но на следующий день этот гул слышали уже все. Он то пропадал, то возникал вновь, как будто, кто-то неуверенно пытается пробиться наружу. Еще через день этот шум стал постоянным и значительно прибавил свою громкость. Источник его был неясен, казалось, что он просачивается прямо из воздуха, из земли, отовсюду. От него нельзя было уйти, единственное что оставалось это закрыть уши. Видимо от действия этого шума все птицы больше не пели. Было странно и не привычно выходить на улицу под этот гул и видеть полное безмолвие природы. Многие стали носить беруши и объясняться жестами и короткими записками. В новостях передавали, что это происходить повсюду. А через неделю у всех выпали волосы. Некоторые стали носить парики, все возможные головные уборы, но смотреть на оставшееся лысое большинство было непривычно и страшно. Полина с Ольгой носили одинаковые платки, повязанные на голову как у бабушек и часто друг над другом смеялись.

   Однажды Ольга увидела, как Полина морщиться и обняв ее, присела с ней рядом.

– Тебе больно?

– Не обращай внимания со мной такое было всегда сколько себя помню… У меня блуждающая боль, она переходит из одной части тела в другую, меняя свой характер и интенсивность… Но иногда она становиться на долго такой тихой, что почти не беспокоит…

– У меня то же самое! Только я уже привыкла и только во время самых сильных приступов остаюсь дома и лежу… Меня папа научил делать так, что я слышу и вижу все то, что происходит внутри тела. Боль – это такая пустота, которая то увеличивается, то уменьшается. Я тебе сейчас покажу это упражнение… с помощью него можно эту пустоту уводить в относительно безопасное для тебя место, например в кости ног или рук… Смотри, упражнение простое.

   Ольга встала напротив, она была обнажена, и Полина сразу поняла, как его исполнять. Она то же встала, сомкнула свои ноги присела, как сестра, так же резко выдохнула воздух, потом медленно выпрямилась, сделала небольшой шаг влево и живот сам собой втянулся так, что казалось он сейчас прилипнет к спине.

– Поля! Сейчас закрой глаза и смотри в себя!

И тут Полина увидела себя изнутри. Направляя внимание, она проследовала по какой-то траектории и оказалась возле места, где очень болело. Это действительно была пустота, она пульсировала и казалось тоже наблюдает за своей хозяйкой.

– Поля представь, что ты сжимаешь ее руками и переносишь вниз.

Полина осторожно взяла ее воображаемыми руками и понесла вниз, к подошве правой ноги, а потом сжала ее, как только смогла и та стала маленькой как крошечный пузырек. Вынырнув из себя, она с жадностью вдохнула воздух и от слабости рухнула на пол.

– Ты привыкнешь, это поначалу возникает такая слабость, а потом сможешь это делать, не напрягаясь… Правда иногда бывает так, что ничего не получается сделать, и пустота растет и растет, не знаю почему и даже папа не смог этого объяснить… Тебе уже лучше?

– Да, спасибо… я вся вспотела, пойду в душ…

Тут внезапно Полина взахлеб разрыдалась и отвернулась.

– Ну, Поля, ты чего, все пройдет, вот увидишь, меня после этого упражнения боли почти не мучают. За год бывает раза три того, с чем я не могу справиться, но это терпимо… во время этого еще можно голову отключить и заснуть, пока все не кончиться… я тебя научу!

– … я хочу, чтобы никто не страдал, – она раскраснелась и еле выговаривала слова – мне всех жалко понимаешь? Мы все такие несчастные и многим так плохо, я не из-за своей боли…

Ольга покрепче обняла сестру.

– Успокойся, это понятно… помнишь Достоевский в «Идиоте» написал, что красота спасет мир?

Полина, утирая слезы и сопли настороженно закивала.

– Так вот Красота – это наиболее оптимальное во всех смыслах существование формы, это то, что потом может развиваться, это то, к чему стремятся. Красота – это как закон тяготения, это одно из проявлений любви! Истинная красота самодостаточна и привносит в окружение ту гармонию, которая заставляет все крутиться вокруг нее, как вихрь! Она заражает собой в хорошем смысле, облагораживает… Но есть и сдерживающие моменты, которые ее ограничивают, иначе бы все не смогло существовать. Просто сейчас этих моментов очень много, все разграничено и очерчено. Законы, деньги, техносфера, не правильное воспитание, питание…

   Обезумевшие от жары и безысходности мухи упрямо бились о стекло, карабкались вверх, упираясь о раму, съезжали вниз и все опять повторяли сначала. День развернулся небывало жарким и пронзительно ярким. Солнце как-то по-особому светило и все казалось более светлым чем обычно и необыкновенно живым. Сестры сами того не заметив, уснули.

    Гул закончился, вся стало возвращаться к привычному существованию. За окном висел непрерывный многоголосный хор птиц всех мастей и видов, а в кустах звонко трещали кузнечики. Сухой воздух носился по улицам залетал в окна и уже очутившись в квартирах безжалостно парил людей и животных. Невыносимый гул, приведший всех к облысению, стих навсегда.

   Сестры видели один и тот же сон одновременно. Маленькая девочка, лет пяти шести сначала медленно идет по лесной тропинке, а потом, услышав поодаль треск, в непроглядных дремучих зарослях, начинает быстро, что есть силы бежать. На ней длинное зеленое платье, постоянно цепляющееся за траву и вывороченные наружу корни деревьев и красный рюкзачок, из которого выглядывает рука пластиковой куклы с растопыренными пальцами. Девочка, задыхаясь бежит, а треск окружает ее, он теперь повсюду и впереди и с боков и сзади. Запнувшись о кочку, она падает, что-то кричит тонким испуганным голосом, встает и бежит дальше. И кажется, что это не закончится никогда… В дверь резко постучали. Полина встала и не одевшись пошла открывать. На пороге стояла та самая девочка, но уже в длинном темно фиолетовом платье, сшитым словно из цветов кипрея. Красный рюкзачок теперь она держала в обоих руках, прижимая к груди. Сон как будто продолжался. Подошла так же не одетая Ольга и уставилась на ребенка, который начал меняться. Она становилась с каждым мгновением больше и взрослее. Вот спала ее детская припухлость на лице, потом она вытянулась и стала неказистым подростком с неопределённым взглядом, затем еще подросла и оказалась очаровательной невинной девушкой, в позе которой виднелась и мягкая уступчивость и едва заметное упрямство одновременно. Наконец она вошла в возраст Ольги и Полины и вместе с исчезающими одеждами перед ними предстала полная их копия, с совершенным безукоризненным телом и красивым лицом, со слегка проступающими острыми скулами и впавшими щеками. Неизменным остался только рюкзачок. Она протянула его девушкам и вошла в квартиру. Все трое прошествовали в большую комнату и молча уселись на полу. Рюкзак поставили по середине и так же не произнося ни слова стали на него смотреть. Теперь метаморфозы стали происходить и с ним. Сейчас он уже напоминал большое бычье сердце, которое становилось гигантским и пунцовым, как зимний закат. Оно шевелилось, сжимаясь и разжимаясь, перекачивая только ему видимую кровь. Стволы трубок из него росли на глазах, разветвляясь и опутывая собой всю комнату. Так продолжалось наверно весь день, сестры как завороженные смотрели на это, не смея ни шевельнуться, ни что-либо произнести. Иногда переглядываясь, они неизменно вновь обращали свое внимание на сердце, которое уже стало размером с большую собаку и даже чем-то напоминало ее, только очень уродливую, стоящую на множественных тонких ножках артерий и вен. Наконец все смолкло, сердце остановилось, лианы из трубок стали утончаться и исчезать, потом сердце высохло, превратившись в большой холщовый мешок шафранового цвета. Незнакомка придвинула его к себе и извлекла из него чью-то голову, а потом произнесла: «это то, что передал нам папа…»

– А что это? Вернее, кто это?

– Это его голова, папина голова…

Все трое уставились на голову и странно было то, что она была обращена прямо на каждую из смотрящих.

– Ольга, а как же то, что передал отец тебе?

– Поля, я уже даже не знаю, может это оно и есть… правда пакетик был небольшим… – Оля обернулась к вошедшей – Ты кто?

– Меня зовут Тоня, я ваша сестра.

– Третья… интересно еще будут? – Полина улыбнулась – девочки смотрите!

Все опять посмотрели на голову. Она медленно открыла рот и произнесла звук «О», а потом стала открывать глаза, моргая, как будто пробуждаясь от долгого сна. Через некоторое время она пристально уставилась на девушек.

– Где четвертая? – шипящим голосом сказала голова.

– Ага, все-таки будет и четвертая…

  Лицо отца нахмурилось, не принимая шутку.

– Оля, сверток на дне, открой и покорми меня пожалуйста.

Ольга встала и отправилась опять рыться в своем чемодане. Спустя пять минут она вернулась. Вскрыв бумажный конверт все увидели пять кусочков чего-то темного очень похожего на хлеб, который раньше был лепешкой, а теперь разломанный почти на равные пять частей.

– Съешьте все по кусочку один дайте мне, а пятый оставьте Зосе, я вижу, она скоро придёт.

Пожевав свой кусок, голова закрыла глаза и замерла. Полина поднялась и пошла одеваться.

– Жуть какая-то девочки, вам не кажется? Кто-нибудь хочет чаю? Тоня одень вот это – она передала ей одно из своих платьев. Тоня молча взяла и одевшись пошла следом на кухню. Ольга посидела и, погладив голову отправилась следом за сестрами.

– А ты Тоня откуда?

– Я из Кемерово, сегодня только поездом приехала, папа рассказал, как вас найти. Его голос у меня в голове с самого детства, сколько себя помню…

– И как это с голосом в голове жить?

– Да нормально, пока мама была жива она даже через меня с ним разговаривала…

– Ну что сестры ждем четвертую? Наверно тоже будет похожей на нас…

Зоя как в сказках появилась через три дня и три ночи. Она действительно была похожа на остальных, но была намного красивее их всех. Если в Полине эти черты проступали робко и едва намечаясь, а в Ольге и Тоне они проступали, явно показывая себя в полной мере, то в Зое они имели законченную степень, даже превосходную. О такой красоте говорят, что она не возбуждает, не терзает, а наоборот успокаивает, заставляя созерцать себя все вновь и вновь. Девушки не закрывали дверь и спустя три дня, на следующее утро, дверь открылась и на пороге возникла Зоя, с гладким черепом в каких-то фиолетовых поношенных шароварах, больше напоминающих юбку и тонкой кофточке такого же цвета. За спиной виднелся большой туристический рюкзак. Улыбаясь, она зашла и поклонилась, потом достала из кармана небольшую дощечку и показала девочкам. На ней было красивым почерком выгравировано: «Меня зовут Зоя, я не разговариваю и не слышу.» Ольга передала табличку Тоне, а Тоня затем Полине. Зоя не переставая улыбаться скинула рюкзак на пол, в котором от удара видимо что-то разбилось и немного зазвенело и стала обнимать всех по очереди, а потом расплакалась. Девочки усадили ее на диван и напоили чаем. Зоя достала блокнот и написала, что может читать по губам и просила не отворачиваться и смотреть на нее, когда кто-нибудь будет говорить.

– Ты знала отца?

Зоя замотала головой нет. Ее улыбка расслабляла и заставляла улыбаться в ответ, поэтому все сидели и лыбились тоже, но это не выглядело глупым или смешным, была такая атмосфера, как будто произошло что-то хорошее и все дождались того, чего ждали. Зоя опять уткнулась в блокнот: «После двадцати одного года были сны, много снов, я все знаю, и еще потом, когда эти сны прошли, появился папин голос.»

– Во мне тоже папин голос в голове – посмотрела на нее Тоня. Зоя заулыбалась еще шире и опять стала всех обнимать. Оля, встала и ушла на кухню, затем вернулась с пакетиком и раздала всем по куску разломанной лепешки.

– Папа уже съел…– сказала Полина Зое. Все сидели и молча жевали. Вкус был похож на яблочную пастилу, к которому примешивалось что-то едва уловимое похожее на мандарин. Голова Марума открыла глаза и посмотрела на дочерей.

– Сядьте вокруг меня, так будет легче. Девушки спустились с дивана и почти так же, как в прошлый раз расселись вокруг головы, Зоя устроилась между Полей и Ольгой. Глаза Марума несколько раз моргнули, прежде чем закрыться, а затем он запел какую-то грустную песню, очень похожую на колыбельную. От нее становилось печально и клонило в сон.

   Потом откуда-то появилось множество насекомых, напоминающих майских жуков, только на очень длинных тонких лапках и стали обматывать голову каким-то желтым волокном. Марум продолжал петь, и с каждым мгновением его голос становился все глуше и глуше, пока совсем не смолк, но вместо него в воздухе повис звук «О». Девушки завороженно смотрели на происходящее. Затем кокон изнутри пробили ветвящиеся в разные стороны зеленые стебли, которые обвили замерших сестер и заполнили собой почти все пространство в комнате. Потом рост прекратился и все начало пульсировать. Девушки видели, как стебли становятся из изумрудных ярко пунцовыми и когда они уже перешли почти в невозможно темно красный цвет, все смолкло. Стебли на глазах пожухли и с хрустом падали вниз, а перед ними в кругу опять было большое живое сердце. Зоя уже не видела сидящих радом сестер, они переместились в нее сложились как колода карт, стали ее полноценной частью.  Теперь она слышала и чувствовала, что может говорить. Открыв глаза, она посмотрела на Марума, но место было пустым, и только теперь она поняла, что он тоже внутри нее и это от того так двойственно бьется сердце, а вернее два сердца, временами заглушая шум, доносящийся с улицы. И еще она теперь точно знала, что ее зовут просто О.

   О прислушалась, с улицы доносился сильный шум ветра, она так давно этого не слышала, с того самого момента, когда в десять лет, на ее дне рождения в голове поселился голос папы, а все остальное пропало. Сначала пропало даже зрение, но спустя месяц, оно восстановилось, а вот слух и речь нет. Теперь она слушала и наслаждалась этими порывами ветра, которые ласкали как речи любовника, потом она вышла на балкон и вздохнув глубоко увидела, что вокруг лес. Кряжистые деревья росли повсюду между домов и улиц. В одночасье город перемешался со старым лесом, папоротник и хвощ заполонили собой все газоны, кое-где сквозь асфальт пробивались тонкие стебли каких-то неизвестных трав. О вышла на улицу, петляя между корнями и кустами малины, она пошла вперед. На некоторых стволах, тех, что были потолще, медленно ползли гигантские улитки, оставляя за собой слизистые следы, где-то виднелись отложения икры, больше напоминающие кучи живых глаз, беспрестанно озирающихся вокруг. Вдруг что-то ее остановило, что-то внутри просто закричало стоп, и она встала. После эта же невидимая сила заставила ее встать вверх ногами. О встала на руки и ногами оперлась о ближайший ствол дерева. Мир вверх ногами оказался другим, да это был все тот же город, перемешанный с древним лесом, но теперь в нем было много людей, они ходили, смеялись, держались за руки. Рядом прошла молодая пара, не обратив на нее никакого внимания. Через какое-то время руки стали болеть, но сила не отпускала ее. Затем произошло что-то странное, не меняя положение у нее голова перетекла снизу вверх, а ноги на землю. В голове зашумело, все три сестры стали бурно обсуждать происходящее. Но неведомая сила на этом не остановилась, она дала мощный импульс и О побежала, так быстро, как только могла. Аккуратно перепрыгивая ямы, холмики и корни она лавировала между деревьями, многочисленными людьми, сворачивала в какие-то переулки, где дома то сужались, то расширялись, забегала в подъезды и пробегала дальше уже по лестницам, выскакивала на крыши и неслась по ним, затем опять спускалась вниз. Город не кончался, возникало ощущение того, что бежишь по кругу, но все вокруг постоянно менялось и было разным. Наконец, когда уже солнце почти скрылось за очередным желтым домом, О почувствовала, что опустошена, что ног как будто больше нет и нет необходимости бежать. Она остановилась, сумерки уже стали заполнять собой улицы, как заварка заполняет стакан, чтобы он был кем-то выпит, а на дне остались чаинки впечатлений. О подошла к корявому дереву, чьи ветви частично опускались на землю и устроившись между ними закрыла глаза. Теперь она знала, что сила ее не оставит и что она полностью принадлежит ей. Теперь для нее полностью открылось значение происшедшего и что ей надлежит делать дальше.

Глава 2

– Майор, прошу вас будьте деликатней с ним, он очень болен… может быть совсем не стоит с ним встречаться?  Ну, что он вам расскажет? Какую-нибудь религиозную чушь и только, а потом мы его неделю, а то и больше будем успокаивать… Вы знаете, кто его отец?! Поверьте, лучше все оставить…

– Антонина Михайловна, я сам не в восторге от того, что мне поручили это дело, но что поделаешь, нужно услышать как можно больше свидетелей и … это моя работа… а кто его отец?

– Это очень влиятельный человек, в тех кругах, где он вращается, деньги уже не имеют значение. Собственно Родион здесь и имеет персональных врачей только из-за него, иначе бы за его лечение никто не взялся. В общем-то, это даже не лечение, это скорее очень тщательный уход и обслуживание. Ему нельзя помочь…

– Почему?

– Во-первых, у него личностная предрасположенность к деперсонализации и потом этот случай с девушкой, которой он увлекся, Полина кажется…

– Да, Полина Всеволодовна Марум…

– С ней что-то случилось?

– Да, я расследую то, что с ней произошло, но, к сожалению, не могу вам ничего рассказать… в интересах следствия сейчас все засекречено. С вами я так откровенен, потому что вы и так от Родиона узнали многое. Теперь после всего того, что я прослушал в записи, мне нужно лично с ним поговорить и попытаться выслушать историю еще раз с наводящими вопросами, которые возможно кое-что прояснят…

– Понимаю, вас Семен Федорович, но как бы не случилось не приятностей… Вот домик, где он содержится, в прихожей, отдайте этот пропуск сиделки и, если что обращайтесь к ней, ее зовут Александра Сергеевна, очень добрая женщина. Она может его разговорить, но еще раз прошу, будьте с ним осторожны… надеюсь его родители ничего не узнают…

– Да, спасибо.

Анна Михайловна неспешно открыла дверь и поклонившись майору, поспешила обратно к главному корпусу. Семен вошел в тусклый коридор, где на софе дремала маленькая старушка и чему-то тихо улыбалась во сне. Откашлявшись, он шепотом произнёс, не узнавая свой голос: «Извините, Александра Сергеевна, мне нужно поговорить с Родионом». Старушка приоткрыла глаза не переставая улыбаться. Теперь, после пробуждения ее морщинистое лицо казалось не живой маской. Она медленно поднялась.

– Вот здесь пропуск, сказали вам отдать.

– Да, здравствуйте. – взяв уже успевший помяться листок, она долго смотрела на него не понимающим взглядом, а потом подняла глаза на Семена.

– Ты милок, надолго к нему?

– Не знаю, как получиться, а он еще спит?

– Нет, он никогда не спит, сидит и в окно смотрит, иди, раз пришел.

Семен снял пальто, шапку и положив их на свободный стул, вошел в комнату. Она оказалась очень светлой, окно, обрамленное желтыми длинными шторами, было раскрыто, напротив него стоял стул, на котором сидел не естественно прямо молодой человек. Семен закрыл дверь и остановился. Шторы медленно шевелились от ветра, а Родион неподвижно сидел и глядел немигающим взглядом в даль. Полицейский обошел его, стараясь заглянуть в глаза.

– Здравствуйте, Родион. – ответа не последовало, – меня зовут Семен Федорович, я из полиции, можете рассказать мне о Полине? Вы насколько знаю были с ней знакомы…

– Знаете, сегодня будет дождь…

За окном над парком ярко светило солнце, заливая светом дорожки с опавшими листьями, которые не успели убрать и деревья, темные стволы которых уходили высоко вверх. Казалось, что только они и держат это стеклянное голубое небо, не давая ему упасть вниз и разбиться.

– Меня считают сумасшедшим, и из-за этого папа и поселил меня сюда, поэтому я не буду вам полезен, сами понимаете бред воспаленного ума и все такое…

    Родион показался Семену очень отстраненным молодым человеком с безукоризненно правильными чертами лица. Он был красив, статен и надменно беспомощным. На бескровно бледном лице глаза его выглядели тускло и безжизненно, как у трупа, которых Семен в избытке насмотрелся за свою рабочую жизнь.

– Мне все же хотелось бы вас выслушать, просто все то, что произошло не понятно, может быть ваш рассказ хоть немного все прояснит.

– Я не буду вам рассказывать, это все очень болезненно для меня, если хотите, могу дать вам свои записи. Она для меня больше, чем земная женщина, она Сантама! Поэтому, как только ее увидел, я решил остаться с ней навсегда. Позже стал везти своего рода дневник, в котором постарался записывать все, что она говорит и делает. Думал издать это в виде книги и от того еще много писал про себя, а потом, когда это все случилось, то решил, что не стоит этого делать. Возьмете?

– Да, спасибо, был бы очень признателен…

– Возвращать не нужно, как прочитаете можете выбросить…

Родион встал, подошел к кровати и нагнувшись, долго под ней рылся, наконец вытащил оттуда запыленную кипу разно размерных бумаг и подал ее майору.

– Извините, что в таком состоянии, не думал, что это кому-нибудь понадобиться…

– Это ничего, еще раз спасибо.

Семен свернул листки трубочкой и вышел за дверь. День выдался беспокойным, ему пришлось улаживать параллельно два дела, поэтому домой он вернулся только около полуночи. Одев тапки и нацепив на нос очки, он прошаркал на кухню и устроился в высоком кресле для чтения.

«Мое человеческое бытие началось далеко от мест, в которых я сейчас пребываю. Не вижу смысла описывать эту страну, где люди были замкнуты и унылы, а погоды всегда стояли столь омерзительно холодными, что казалось Бог выбрал это место только для того, чтобы каждый кто здесь окажется мог бы в полной мере почувствовать, что такое печаль. Мои достопочтенные родители выбрали эту землю не по своей воле. Дело в том, что мой отец был послан туда для своих научных изысканий, которые находились и находятся по сей день в строгой засекреченности. Насколько понимаю матушка также ничего не знала о том, чем он занимался. Возвращался с работы отец всегда поздно, был мрачен и сильно сосредоточен на чем-то таком, что лежало по ту сторону этой реальности. Только в редкие выходные дни, мне удавалось с ним пообщаться по-семейному, разговорить на житейские темы и поделиться тем, чем я тогда жил. Зовут его Константин Георгиевич и был он надо заметить сыном Георгия Арнольдовича Коста, того самого, который открыл пустоты в земле, заполненные ранее никому не известным газом – Нурадоном, у него, если кто помнит, видны не вооруженным глазом частицы, из которых он состоит. Маменька была намного его младше и окончив индустриальный институт по какой-то экономической специальности, почти сразу же вышла за него замуж. А еще спустя некоторое время она разродилась мной где-то в двадцатипятилетнем возрасте и это случилось уже именно в этой оледенелой зимней стране, где теплых дней не бывает никогда, где совсем нет птиц, а немногочисленные виды животных прячутся глубоко в земле. Получил я образования в большей мере благодаря родителям, маменька сидела со мной, кропя над учебниками и за семь лет я успешно сдал итоговые экзамены за курс среднего образования. Еще на три года я остался с родителями и только когда пришло мне время поступать в институт я уехал в СССР. Был конец восьмидесятых, и я решил поступить на факультет философии в гуманитарном университете города Свердловск, где жила мамина сестра. Собственно, у ней я и поселился. Она была доброй бездетной дамой строгих нравов, но полюбившую меня как своего сына. Меня она постоянно баловала и была легка в общении, я отвечал ей тем же. Родители должны были вернуться на родину примерно лет через семь и потому это был единственный мне родной человек в этой стране. Родных у отца в живых никого не осталось. Кого-то замучили большевики, кто-то погиб на фронте. Обычная история для дворян, оставшихся в России до конца.

   Где-то на третьем курсе меня увлекла тема смерти, с которой я не расстаюсь и до сих пор. Все что было связано с упадком, увяданием и окончанием завораживало меня, я словно перемещался в свое детство, где были только камни, льды и шум неугомонного ветра. Туда, где произошло со мной очень страшное событие, которого я стыжусь и которым горжусь одновременно. Однажды на редкость солнечным воскресным утром отец был невероятно весел и сказал нам с матерью, что приготовил для нас замечательный сюрприз. Наспех позавтракав, мы спустились к служебной машине, которая везла нас около часа по снежным дорогам, часто петляя, заезжая и выезжая из длинных туннелей, которых в этой местности было предостаточно. Выбравшись из машины, отец оставил водителя, и мы шли пешком около получаса, постоянно поскальзываясь, по узкой дорожке, на которой могли уместиться только в один ряд. Наконец мы вошли в очередной туннель и пройдя несколько сот метров вышли к удивительной прозрачной горе. Помню, как отец, широко улыбаясь тогда повернулся к нам и сказал: «Это хрустальная скала, она полностью состоит из кварца с различными включениями. Но самое главное – она живая! Я позже покажу вам фильм, который мы снимали несколько лет. На ускоренном воспроизведении видны все процессы.» Он действительно потом несколькими днями позже показывал нам этот фильм. Оказалось, что гора – это множество кристаллов, которые образуют семьи, общаются друг с другом, ведут какой-то совершенно не понятный образ жизни, да именно жизни, по-другому эти манипуляции назвать нельзя. Мама тогда спросила у него это ли предмет его работы, он сразу изменился в лице, посерьёзнел и ответил, что нет. Еще несколько минут отец нам тогда рассказывал про эту гору, а потом он провел нас в одну из множества пещер. Было очень необычно находится внутри, свет проходил сквозь толщи стен, преломляясь и распространяясь по всюду, причудливым образом. Мать светилась от счастья, отец тоже был очень доволен прогулкой, я тогда решил их оставить и прогуляться в приглянувшееся мне ответвление. Не заметно я свернул и ушел в сторону. Еще долго слышались их голоса и смех и сквозь стены видел их темные удаляющиеся силуэты. Через несколько десятков метров я увидел большое пространство наподобие сводчатого зала правильной формы. В центре стояло серое существо размером немногим превышающим кошку. Оно стояло и смотрело на меня большими голубыми глазами, которые напоминали две капли воды среди густой шерсти. Не знаю, что на меня тогда нашло… я подошел к нему и опустившись на землю, стал его гладить, оно казалось заулыбалось и стало издавать какие-то воркующие звуки. А потом я с силой сдавил ему горло, что-то там хрустнуло и оно, обмякнув, медленно опустилось ко мне на колени. Я сидел и испытывал какое-то облегчение от случившегося, продолжая сильно сжимать мягкое тельце… Тут оно вдруг быстро стало холодным, я с ужасом откинул его в сторону и бросился бежать прочь. Но вместе со мной погнался сильный гул, который нагнал меня за первым же поворотом и поселился в голове. С тех пор он не покидает меня, иногда перерастая в рев или превращаясь в монотонную речь о разных гнусностях. Родителям я, конечно, ничего не сказал и после этого события я стал другим, плохим очень плохим человеком. Не буду рассказывать, что творил в отрочестве, лучше приступлю к описанию жизни в Свердловске. На третьем курсе в девяносто первом году Свердловск переименовали в Екатеринбург и одновременно с этим, почти тогда же двадцать третьего сентября со мной случилось совершенно страшное. Не знаю даже связанны эти события меж собой или нет… Помню стоял возле памятника Свердлову, разглядывая здание оперы и балета, и тогда почувствовал невыносимо сильную головную боль, как будто кто-то загонял в темечко кол. Подняв глаза, я увидел, что стою недалеко от правой рукой статуи, которая указательным пальцем тычет в мою сторону. Я поспешно кинулся прочь вперед, а потом оглянувшись я увидел на лице Свердлова отвратительно пугающую гримасу, рот был раскрыт для крика, который вскоре и зазвучал в моей голове. Он гнал меня по улице, до тех пор, пока я не очутился в каком-то узком и грязном дворе, скрытом полностью от посторонних глаз. Та же сила, причиняя боль погнала меня дальше, в один из подъездов, на самый верхний этаж. На лестничной площадке оказалась одна распахнутая дверь, в которую изнемогая от боли ворвался я и упав, замер, чувствуя облегчение и усталость. Боль прошла, как будто ее и не было, в голове было ясно и тихо, но то, что было недавно пугало меня своим возвращением. Подняв голову, я увидел две широко расставленные женские ноги в темных брюках и малиновых туфлях. Это была высокая красивая девушка, она помогла мне подняться и провела в свою комнату. Мы ничего не говорили друг другу, но прекрасно понимали, что нужно делать.

   Место куда она меня привела было пустыней. Да, это была большая зала с  круглым столом посередине и пятью расставленными вокруг него стульями из красного дерева, с открытыми окнами и развевающимися от сквозняка малиновыми шторами, с гигантским черным диваном, чья спинка упиралась в потолок, но все же это была бесконечная пустыня с почти белым песком, с выжженными редкими клочками какой-то травы и невыносимым адским огнем солнца, другого солнца, которое было физически ощутимо, как кипящая вода. Это было как две реальности наложенные друг на друга или вернее проникающие друг в друга и становящиеся единым. В голове бурлило и все смешалось, гул увеличился, я слышал его, как рев водопада, как вой вьюги, как рычание сотни львов. Скинув одежды, мы прижались друг к другу беззащитными белыми телами. Она обвила мою шею пальцам и поднявшись на цыпочки поцеловала. Поцелуй был чарующе дурманящем. У меня в голове промелькнули какие-то пугающие образы. Она что-то отделила от себя и передала мне. По вкусу это было похоже на острую вишню, на что-то очень опасное. На мгновение закрыв глаза мне показалось, что я нахожусь в пустоте. Что-то кровавое и смертельное теперь было во мне, я был заражен этим, я чувствовал, что погибаю. Спустя мгновение это нечто заполонило собой всю глотку и мне ничего больше не оставалось как его проглотить. После этого невыносимо закружилась голова. Сильными руками она увлекла меня вниз на раскаленный песок, который стал казаться подо мной почему-то обжигающе ледяным. Мелькания, множество пульсаций поглотили нас в своей круговерти, с каждым мгновением становясь все сильнее и быстрее. Я смотрел на нее и видел, как одно женское лицо сменяется другим, как ее тело становится то крупным с налитыми грудями, то усыхает, а то вновь принимает прежние формы. В глазах было голубое свечение. Ее звали Ава, Ава Турхен. Ее меняющиеся гримасы завораживали и мне стало казаться, что им не будет конца. Это длилось до тех пор, пока я под ее мускулистыми крутыми бедрами не потерял сознание. Впав в беспамятство, я видимо долго провалялся в этой квартире и очнувшись увидел себя на том самом памятном черном диване с непомерно высокой спинкой, укутанным одной из штор с недельной щетиной на впалых щеках. Комната была теперь обычной, только на полу в нескольких местах белели пятна песка, напоминая о прошедшем. На кухне, примыкавшей к этой зале, в углу стояла корзина, полная яблок и еще каких-то неизвестных мне фруктов. Я с жадностью съел наверно с десяток и того и другого и насытившись понял какие во мне произошли перемены. Гул в голове сменился осмысленной речью, вкрадчиво и медленно шепчущей мне один и тот же стих. Но как только я обратился к нему, он ответил, и я понял, что могу общаться с ним как с каким-нибудь сторонним человеком и это точно не были мои собственные мысли.

   Через несколько дней я полностью перебрался от тетушки сюда. Со мной произошло еще одно изменение, что потом не оставляло почти два года, это ужасно ненасытная похоть, страсть захватывать и обладать. В этот же день все и началось. Я всегда знал что нравлюсь женщинам, но я был робок с ними и особо не стремился к их обществу, которое казалось мне обременительным и скучным. Теперь же, что-то животное поселилось во мне, что влекло и заставляло овладевать ими. Я стал ходить по улицам города в поисках самых красивых женщин. Каждый день я приводил в эту квартиру с не запирающейся дверью новых своих почитательниц и соединялся с ними, после чего они становились полностью мне покорны. Иногда в день их было несколько, и тогда квартира вновь превращалась в пустыню. Все они на следующий день рожали от меня камни и приносили их вместе со своими отсеченными мизинцами на левых руках в знак преданности и полного послушания. В дверях их встречала улыбающиеся Ава и принимала все это. А потом они исчезали, растворяясь в воздухе и становились моими тенями. А на следующий день я вновь, как и прежде искал новую красивую плоть. Это продолжалось около года, моя армия множилась и крепла. И вот как я понял, на что она была способна. Однажды возвращаясь поздно с учебы, меня в подворотне обступила толпа гопников с обычными своими претензиями на мои деньги и вещи и тогда я просто воззвал всех тех, с кем я был, и они пришли, медленно проявляясь из воздуха. Все они были ужасны и совершенно не похожи на тех прекрасных дев, с которыми я так коротко был знаком. Эти монстры были голодны и злобны, демоницы с огненными глазами ждали только моего приказа. Тогда я только указал пальцем на сжавшихся от страха парней, и они с жадностью на них накинулись, растерзав и быстро поглотив их. Буквально через минуту на их месте было только около десятка мокрых пятен.

   Ава целыми днями в течении этого времени работала над камнями, каждый новый камень она тщательно полировала на каком-то причудливом шлифовальном станочке, который приводила в движение своими восхитительными ногами. Она шлифовала его до тех пор, пока он не становился изумительно гладким, затем проделывала в нем отверстие и нанизывала на длинную нить. Через полтора года это ожерелье стало невероятно длинным на нем разноцветные сияющие камни чередовались с замумифицированными пальцами. К этому времени я все реже и реже выбирался в город пока совсем не прекратил это делать, я охладел к женщинам и к их поискам. Теперь я подолгу, забравшись на кровать с ногами сидел и смотрел на то, как Ава работает. Она стала сутулой, сильно постарела и только ее лицо еще было молодым и спокойным. Мы совсем не разговаривали меж собой, она жила так как будто меня не было рядом. Лишь очень редко она смотрела на меня в упор, как будто силилась что-то разглядеть ей не подвластное. Если мне становилось не выносимо скучно я разговаривал с голосом в голове или просил его что-нибудь рассказать. Я думал, что все успокоилось и теперь я смогу наконец-то закончить учебу, но это оказалось не так. Как только труд Авы был закончен она поднесла это ожерелье мне, опутав меня им словно в одежду и во мне вновь всплыло все то жуткое и отвратительное, что я думал уже похоронил в себе на всегда. Теперь я каждую ночь голый в этом ожерелье носился по городу, и в месте со мной неслась вся моя армия из одичавших демониц, разрывая и сметая всякого на своем пути.  Долго бегая, я как правило останавливался на какой-нибудь улице и обессилив от усталости и скорости падал вниз, застывая и каменея. Все это время, тени несчастных носились надо мной охраняя и оберегая то, что со мной происходило. А происходило страшное, я творил злое и ужасное, от чего меня потом долго тошнило и рвало. Замерев на асфальте, я видел, как от меня отделяется какая-то сила, провоцирующая многих на убийства, насилие и прочие мерзости. Все это продолжалось около трех месяцев. Но однажды, когда я увидел, что стал причиной канибализма, меня вывернуло наизнанку так сильно, что я что-то из себя вывел, что-то, что не давало мне до сих пор освободиться, в тот же миг нитка ожерелья оборвалась и мелкие бусины, и совсем уже засохшие палочки пальцев раскатились по улице. Тени с воем стали подбирать свои остатки и взмывая вверх, уже навсегда исчезали из этого мира. Обезумев, я кинулся к реке и несколько часов мылся, стирая в кровь кожу песком и ногтями, стараясь очиститься от этой скверны. Затем, видимо от холода и голода в голове прояснилось, и я тоже стал свободным. Грязный и в подобранной на какой-то помойке одежде я вернулся к тетушке, которая приняла меня приветливо и радушно, ничего не спрашивая. Всю следующую неделю я отсыпался и отходил душою от пережитого.

   Восстановившись в университете, в первый же день я познакомился с группой Богоискателей, представляющую собой около десяти тщедушных юношей с разных факультетов с первого по третий курс и примерно такое же количество девиц. Как я понял они собирались пару раз в неделю или больше и обсуждали меж собой прочитанное, пытаясь и доказать существование Бога и найти истинную религию и наконец понять свое место и предназначение в этом мире. В большинстве своем все они были люди пугливые и асоциальные. Поприсутствовав на их собрании, я высказался, что вижу во всех их речах лишь желание получить царствие Божие только для себя, отсутствие посыла к всеобщему благу. Что их теории ничем не лучше гедонизма. Кто-то, пытался спорить почему я не склоняюсь к тому, что увеличение довольствия ни есть хорошо, а уменьшение боли ни есть величайшая цель человечества, ну или одна из таковых. Мне пришлось парировать, говоря, что даже если допустить блаженство отдельных, пусть даже, к примеру их, то как они смогут жить и быть счастливыми среди прочих бедолаг. После этого на меня обратили внимание уже исключительно все и пристали со множеством вопросов, на которые пришлось также тщательно и методично отвечать. Это привело их в какой-то религиозный восторг, мне заявили, что наконец-то обрели истинное знание, которое сейчас срочно нужно оформить в виде тезисов и написать небольшую работу для дальнейшего ее распространению среди масс.  Был среди них такой наиболее активный, который на себя все это и взвалил. Звали его Васенька Прокофьев. Месяц спустя из меня сделали какого-то идола, который якобы способен отыскать дорогу к Богу. Не знаю, что такого увидели они в моих словах, по-моему обычное здравое понимание сути жизни, которое есть во многих произведениях, но машина уже была запущена и видимо мне было ее уже не останавливать. Я в тот момент думал, что поступаю правильно, что это моя единственная возможность замолить свои грехи. Но на самом деле все было куда иначе, женская половина была просто очаровано мной, видимо во мне еще остались эти демонические силы, до конца не исчезнув. Они скорее всего и привлекали все новых и новых приверженец нашего движения. Возможно, этому же дьявольскому наваждению были подвержены и многие юноши. Кружок из двух десятков человек, разросся до нескольких сотен, где образовалась строгая иерархия из четырех кругов. Попасть из дальнего в более ближний круг можно было только пройдя сложную систему испытаний и ученичества у тех, кто стоял выше. По сути, это было простое рабство и использование положение. Так же были организованы денежные поборы, граничащие с вымогательством, где основным мотивом было: все для достижения Бога, все значит и деньги, и свободное время и даже если понадобится – жизнь. Я когда узнал обо всем этом, ужаснулся и попытался все упразднить, но не смог. Мне просто дали понять уже не кружковцы, с которых все началось, а какие-то взрослые криминальные лица то, что в это уже лучше не вникать иначе из меня сделают религиозного мученика, который только повысит рейтинг секты и принесет еще большие доходы. Не зная, что делать я решил навестить Аву и поговорить с ней.

   Квартира все также был не заперта, я осторожно прошел по скрипящим половицам в зал. В этот раз комната был обыкновенной, только пол был полностью устлан бело желтым песком. Стол куда-то исчез и вместо него было большое птичье гнездо, в котором восседала Ава. Она теперь была больше похоже на курицу чем на человека. Черные большие покрытые перьями руки простирались в разные стороны, пальцы были унизаны перстнями со сверкающими камнями и вместо ногтей были крючковатые красные когти. Туловище разрослось и стало совершенно птичьим, лишь только лицо оставалось прежним. Ава спала или находилась в глубоком забытьи. Я стал обходить комнату и с интересом ее изучать, раньше я не обращал на нее внимание, а между тем, почти все свободные стены здесь были заполнены стеллажами с занимательными книгами. Листая их, я понял, что все они написаны на неизвестных мне языках, буквы и символы ни имели ничего общего с тем, что я когда-либо видел. Прошло полчаса и все, казалось бы, было спокойным, но потом я спиной почувствовал, что лучше уходить, быстро схватив с полки первое что попалось в руки, я выбежал на лестничную клетку и стал тороплив спускаться вниз. Выше начиналось что-то булькать и клокотать, подняв голову я увидел, яркие всполохи зарниц. Вниз неслись столбы света, прожигая себе дорогу, тряслись окна и трескались стены. Выбравшись на улицу, я что есть силы понесся домой. Тетушки дома не оказалось, раздевшись я ушел в свою комнату, чтобы осмотреть трофей. Оказалось, что это черная коробка, содержащая в себе две книги. Раскрыв первую, я обнаружил не понятные знаки и символы, перемежающиеся с замысловатыми картинками, которые были больше похоже на цветные узоры из различных геометрических форм и не имели каких-либо определенных сюжетов. Во второй книге были все те же буквы и картинки, только отличался шрифт и цвет его был не черным, а красным. Полистав вторую книжку, я посмотрел на раскрытую страницу первой и обнаружил, что могу понять все то, что там написано. Дальше, просматривая и читая две книги одновременно, я был посвящен в один таинственный ритуал, целью которого было полное подчинение своему влиянию большого количества людей. Я понял, что так смогу исправить все то, что творится в университете и в городе. Обряд подразумевал под собой написание собственного портрета со внесением в него определённых символов, от просмотра которого зритель становился полностью зависимым от хозяина, изображенного на портрете. Я решил все это проделать со своей фотографией и размножив ее раздать всем адептам и бандитам, которые стали во главе этого кружка. А потом, собрав их всех вместе, произнести речь о роспуске организации, об равенстве меж всеми людьми и прочем, что способствовало бы восстановлению прежнего порядка. Но что-то пошло не так, все получившие портреты, копировали их, часть рассылали прочим, а часть сжигали и употребляли этот пепел, перемешав его с солью. Кто-то распространил этот рецепт, написав, что в этом случаи наступает полное просветление и обретение Бога в себе. Но вместо этого наступали жуткие боли во всем теле и через несколько минут все заканчивалось мучительной смертью. Тогда во многих квартирах и на улицах можно было увидеть скрюченные фигуры с обтянутой черной кожей и выпавшими глазами. Я был в замешательстве и не знал, что делать. В голове опять появился гул очень похожий на зловещий хохот Авы. Забыв обо всем, я побежал из города, побежал, ничего не соображая и не разбирая пути. Сколько длился мой бег я не знаю, может день, может быть год. Глаза мои стали слепы ко всему и только когда усталость и отсутствие сил сковали ноги, я упал и провалился в глубокий долгий долгожданный сон.

   Проснувшись, я осмотрелся и понял, что нахожусь в незнакомом месте, а рядом со мной спит восхитительная красавица. Наше ложе представляло собой упавшее дерево с очень большим количеством маленьких веточек, с сухими круглыми, величиной с ладонь, желтыми листами, которыми густо была усеяна вся крона… девушка спала меж его корней.»

Глава 3

 Полина открыла глаза и посмотрела по сторонам. Ну вот опять, опять ходила в беспамятстве… Вокруг был какой-то заброшенный парк, усеянный грязными опавшими листьями. Сама она лежала на каком-то поваленном видимо ветром дереве, а подле нее на коленях сидел бледный юноша и во все глаза на нее смотрел, беспрерывно повторяя «Сантама, Сантама…» Она встала и отряхнулась, но несколько мелких веточек упрямо зацепились за юбку и не стряхивались.

– Вы, собственно, кто такой?

– Родион, меня зовут Родион.

– Понятно, всего доброго Родион. – Полина помахала ему рукой и направилась к ближайшей скамейке. Устроившись на ней и еще раз попытавшись безуспешно, отряхнуть прилипший мусор, она раскрыла свою сумку и порывшись в ней достала свой блокнот. Долго читая, почти все с самого начала, она наконец добралась до конца, где было следующее: «Земля, та, по который ты каждый день ходишь, так же жива, как и ты. Есть одно место, где можно с ней поговорить, оно постоянно меняет свое положение и потому чтобы добраться до него тоже нужно постоянно ощущать все то, что в тебе происходит и чутко следить за всем тем, что вокруг тебя происходит, и накладывать одно на другое. Так будешь знать направление. Я знаю, что ты хочешь спросить у Земли, но лучше, когда найдешь это место, просто промолчи, помолчи так, чтобы и мыслей никаких на тот момент не было и никаких движений. А потом увидишь, что случиться.»

   Город, в котором они оказались был малонаселенным, в некоторых кварталах, казалось, вообще никто не жил. Полина решила готовится к походу и согласно инструкции следила за всем внешним и внутренним, не чему не противясь и все принимая. Так же она приняла и Родиона, который покорно, молча чуть наклонив голову вниз, неустанно следовал всюду за ней. Зайдя в первый приглянувшийся дом, они обнаружили, что ни одна из квартир не заперта и поселились на первом этаже в больших трех комнатных апартаментах, три больших окна выходили на унылую улицу с названием Северная. Стекла дома на против, каждый день на закате наливались оранжево-красным цветом и освещали пространство вокруг себя загадочным спокойным светом, на который Родион и Полина смотрели каждый вечер до тех пор, пока он не становился тусклым. Это вошло у них в обычай, в эти минуты они молчали, но на самом деле находились в каком-то очень тесном невербальном общении, где их связь чувствовалась даже кожей, хотя Родион всегда держался от нее на расстоянии. Спал он как верный пес подле Полининой кровати на голом полу. Она пыталась поговорить с ним об этом и предлогала спать на диване в гостиной, но отвечал, что не достоин и что очень грешен, и что так он в случае чего может ее защитить. Бывало, если Полина его случайно касалось, то он вздрагивал и замирал на мгновение от наслаждения и потом долго молча улыбался этому. Он все так же, как и в первый раз неизменно называл ее Сантамой. Питались они продуктами из ближайшего магазина, работающего круглосуточно, у Родиона была платежная карта с небольшим капиталом, который ему подарила в свое время тётушка и теперь их сильно выручавшая. Однажды случилось следующее, Родион, возвращаясь из магазина, запнувшись, уронил сумку и как потом оказалось разбил несколько яиц. Полина, открыв хлипкую упаковку на двух острых защелках, от которых постоянно резались и потом протекали пакеты с молоком, увидела шесть разложенных скорлупок, которыми были накрыты словно одеялом маленькие человечки. Увидев это, она вскрикнула, Родион подошел к ней сзади и тоже удивился представившемуся.

– Это… гомункулы какие-то… может выкинем все?

Но выкинуть они забыли, наспех переложив разбитые яйца в пакет, остальное Поля сунула в холодильник, и они пошли хоронить шестерых неизвестных. Они вернулись в тот парк, где первый раз встретились и Родион раскопал шесть не глубоких ямок, Полина проложила их листвой и аккуратно опустила в каждую по человечку. Засыпав все, на холмики свежей земли водрузили камушки, потом постояли немного и вернулись домой. На следующий день Полина в холодильнике увидела, что из одного яйца вылупился живой человечек и съел все оставшиеся. Он дрожащий от холода и покрытый прозрачной слизью белка, сидел голый с раздутым животом и пристально смотрел на нее. Полина с криком выронила сковороду и на ее возглас прибежал Родион.

– Какая мерзость, давай его тоже отнесем в парк к остальным?

– Это неправильно – и тут у Полины в голове в очередной раз произошло наложение внешнего на внутреннее. Промелькнули образы дорог, большого скального массива, среди которого было маленькое озерцо с бьющим из центра родником…

Человечка назвали Васенькой, вернее назвала Полина. Рос он необычайно быстро, уже через неделю это был взрослый мужчина с лысой головой и пугающе пронзительным взглядом. Теперь он почти каждый день надолго уходил из дома и возвращался только под вечер, когда Полина и Родион уже отходили от окна налюбовавшись на закат. Говорил он мало и знал всего несколько десятков слов, из которых и строил неумело корявые фразы с неожиданными окончаниями, но вполне понятные по смыслу. Например, говоря, что уходит, он сообщал следующее: «Уход нужно долго сейчас мне без тебя.» На улице он находил местных алкашей и просиживал с ними все время, жадно ловя их слова и пристально наблюдая за тем, как они пьют. Но сам не употреблял. От всего этого он становился красным и довольным, как комар, напившийся кровью. Его всякий раз любовно принимали, приятельски постукивая по плечу и часто обращались с длинными монологами, которых он не понимал, но очень внимательно слушал. Надо заметить, что он ничего не ел и не пил, Родион Полине говорил, что он наверно питается своими экскрементами, что у него внутри это как-то зациклено и поэтому внешне ничего не видно, возможно это и было так, потому что строение тела Васька было странным и запутанным. При всей внешней благообразности, внутри было не понятно что. Эдакий биологический вечный двигатель. И засыпал он очень по чудному, он просто умирал после того, как заходило солнце, а утром с первыми лучами солнца мучительно долго оживал. Яйца после этого случая больше не покупали.

   Однажды утром Полина объявила всем, что уходит и действительно собрав немного еды и кое-какую нажитую одежду, она к полудню ушла. Родион, не собирая ничего последовал следом, Васек тоже отправился за ними, но лицо его теперь как бы окаменело и ничего не выражало.

Глава 4

   Дорога серой асфальтовой полосой тянулось из города и пропадала, спустя несколько километров, в непролазной дремучей ветвистой куче леса, который покрывал все остальное пространство до самого конца Света. Трое шли уже четвертый час, небо висело над ними совсем близко, касаясь их голов причудливым выменем облаков.

   В лес зашли уже ближе к вечеру. Было душно и жарко, парило. Потные, пыльные и уставшие они первый раз за все время пути услышали шум машины. Оглянувшись и сойдя на обочину, в мокрый и грязный кювет, они увидели, что к ним приближается дребезжащий перекошенный автобус. В частично запотевшие окна были видны лица и тела, множества людей, плотно прижатых друг к другу из-за нехватки места. Задние фонари горели кроваво красным светом как будто насмехаясь. Прошумев перед ними своим старым желтым кузовом, автобус укатил вперед, разрывая сумерки, трясущимся светом фар. Стало тихо, как будто все умерли. Через два километра стало совсем темно. Полина, найдя руку Родиона вцепилась в нее и уже не отпуская пошла дальше.

– Надо где-то остановиться, переночевать и мы так ничего не поели…

– Да, наверно должна уже встретиться какая-нибудь деревня, давно уже идем…

Но и спустя еще километр им так ничего и не встретилось. Собираясь найти место для привала, Полина бросила сумку у ближайшего дерева. Васек подошел сзади и невнятно промычал: «Дым воздуха светит черный», показывая в сторону, узловатой рукой. В дали еле виднелся тусклый, видимо доживающий последний час огонек. Подняв сумку, все отправились туда. Через сто метров им открылась меленькая поляна, поросшая высокой травой с уже одеревенелыми стеблями. Из всей этой заросли виднелось светящееся окно крепкой, вросшей в землю избушки, с двускатной крышей покрытой видимо той же травой. Дверь была раскрыта. Родион вошел первым и поманил остальных. Внутри была одна большая комната, перегороженная ширмой с китайским орнаментом. Два больших дракона пожирали друг друга на фоне больших цветущих кустов алых пионов. В ближней части возле окна стоял огромный стол, занимающий две трети всего пространства, на нем горело несколько свечей, а за ширмой была большая деревянная кровать. На ней, еле прикрывшись, лежала женщина. Ее кукольное лицо было глянцевым от пота и на правой щеке виделось растянутое отражение низкого потолка. Воздух, не смотря на распахнутую дверь был спертым и влажным, откуда-то мирно капало, пахло грибами и чесноком. Последним вошел Васек и закрыл дверь. Увидев женщину, он весь затрясся и начал нервно произносить: «Ам, Ам» -, громко и затянуто, потом коротко крикнул: «Мама» – и бросился к ней. Обняв ее, он как бы сросся с ней и уже через мгновение нельзя было разобрать ни его рук, ног и туловища, только, голова еще находилась отдельно на уровне груди лежащей. Он еще раз сказал мама и потом, зарывшись в ее волосы исчез. Женщина лежала безучастная к случившемуся, как мертвая, лишь только редкое не высокое поднятие и опускание груди выдавало в ней жизнь.

   Спать пришлось под столом, подложив под головы свои куртки. Все время кто-то мирно тукал откуда-то снизу. Этот стук и усиливающаяся духота еще сильнее клонили ко сну.

– Родион, пожалуйста отвори окна и дверь, может прохладней будет.

Он встал на четвереньки и прополз к двери. Она, захлопнувшись за Васьком, теперь не отпиралась. Забравшись на стол, Родион попробовал открыть окно, но тоже без успешно.

– Полина, ничего не получается, давай утром еще раз попробую, может быть от влажности все раздалось и заклинило…

Ночь, прошла в постоянных пробуждениях и долгих утомительных засыпаниях. Сон у обоих был поверхностный, похожий больше на бред, на болезнь. Несколько раз поднималась женщина. Она медленно отрывала туловище от постели и с закрытыми глазами сидела несколько минут, а потом так же медленно опускалась назад.

   Все пробудились от сильных стуков в дверь. Женщина встала первой и как была голая, бросилась через весь стол к окну. Что-то там дав понять кому-то знаками, она вернулась назад и отодвинув ширму в угол села на кровати. Из-под стола выбрались Родион с Полиной.

– Здравствуйте, мы здесь заплутали ночью и решили у вас остановиться…

Женщина сидела и не замечала ни их, ни их обращение. Родион подошел к ней вплотную, но это ничего не изменило, она продолжала смотреть сквозь него. Все освещалось плавным утренним светом из окна. Родион попробовал вновь его открыть, но оно также не поддавалось, а дверь стала почти единым целым со стеной, выделяясь на ее фоне только ручкой и едва заменой щелью по всему периметру.

– Что будем делать? – он сел напротив Полины и погладил ее плечо.

– Может попытаться извлечь из нее Васька? Только я не знаю как, он просто пропал… ты думаешь она действительно его мать?

– Не знаю, ему виднее, сама понимаешь, Сантама, он был не совсем человеком…

Дом задрожал от сильных вибраций не понятно кем производимых, а потом ухнул вниз, сначала быстро, метров на двадцать, потом замедляясь, пока его движение не стало ровным как в вагоне поезда. Ощущалось, что дом иногда меняет свое направление, отклоняясь то вправо, то влево, а иногда двигался горизонтально. Женщина все так же безучастно сидела с открытыми глазами. Где-то после часов трех езды дом замер. С наружи послышался шум и веселые голоса. В дверь легко постучали. Женщина, очнувшись, одела что-то наподобие халата и открыла дверь.

– Привет, Семеновна, сегодня чего-то ты рано! Не ела что ли?! – на пороге стояла, улыбаясь крупная женщина с другим милым кукольным лицом. В руках она держала большой короб.

– Привет, Кузминишна, нет, дом сегодня управлял сам. Всю ночь промаялась, толком и не спала.

Оставив дверь открытой, они обе удалились. Полина и Родион, быстро соскочив с пола, последовали за ними. Выбежав наружу, они оказались среди бескрайнего поля, засаженного каким-то неизвестным им растением. В разных местах стояли такие же избы, проклюнувшиеся из земли и разбросанные по полю словно неведомо откуда взявшиеся параллелепипедные шишки. Небо было покрыто густым туманом, свет стоял черный, как под водой.

   В разных участках находились женщины и собирали в короба плоды, резко сдергивая их со стеблей, а обобранные зоны косами стригли другие. За ними же следовали третьи и собирали все в большие копны конусной формы. Полина нагнулась и посмотрела на растения. Это были ростки высотой около тридцати пятидесяти сантиметров светло зеленого цвета с большими широкими резными листьями, под которыми висели крупные, величиной с человеческий глаз ягоды. Вокруг стоял веселый шум, женщины переговаривались и смеялись. Кое где, некоторые расположившись на земле перекусывали этими же плодами. Постепенно воздух стал нагреваться и спустя примерно час он так накалился, что стало трудно двигаться и дышать. Большинство работниц вернулись в свои избы и скрылись под землей. Полина легла и ей стало казаться, что все сестры с ней рядом, а она идет и собирает плоды. Ольга следом за ней скашивала растения, а Зося и Антонина собирали все в большие скирды. Родион присел рядом, но как только он это сделал поднялся сильный ветер, усиливающийся с каждой минутой. Оставшиеся женщины в спешке, покидав корзины, забегали в избы и уходили вниз. Наконец ветер достиг такой силы, что Полю и Родиона поволокло через все поле, то отрывая от земли, то вновь прибивая к ней. Встать на ноги не удавалось, благо земля была мягкой и скрадывала сильные удары. Один порыв сменялся другим и это было похоже на морские волны. Прошло минут тридцать ужасного путешествия и их вынесло на край поля, они спешно спустились вниз, на что-то твердое и черное, где не было ветра. Теперь можно было выпрямиться и не бояться того, что тебя вновь понесет. Поля осторожно ступала не понятно, чего боясь.

– Это похоже на стекло…– Родион дотронулся до того, по чему они шли, оно было безупречно гладким и холодным.

К полю решили не возвращаться, а идти дальше пока не набредут на что-нибудь спасительное. Идти было скользко и они взялись за руки, чтобы не упасть. Но тут не ведомо откуда взявшийся ветер уронил их, сильно прижав к этой гладкой поверхности. Теперь только они увидели, что было под ними. Вдалеке на непонятном расстоянии висел гигантский глаз. Тут что-то стало опускаться, а глаз напротив стал накрываться веком. Спустя мгновение оно стало подниматься вверх. Потом они увидели, что глаз сильно приблизился, до такой степени, что стало видно только зрачок, а когда и он стал занимать собой все видимое пространство, то они увидели свои отражения. Придавленные невидимой силой они, распластавшись лежали, не имея возможности пошевелиться. Потом веко опустилось еще раз и больше не поднималось.

   Сколь долго длилась эта непроглядная темнота было не ясно.

Глава 5

   Темнота стала проясняться. Серый воздух, стоявший за окном, уже ввалился в комнату и заполнил своей сединой все углы. Семен Федорович, несколько раз откладывал рукопись и задремывал, потом опять просыпался и продолжал чтение. С самого начала этого следствия у него никак не выходило из головы, то какой он увидел Полину Марум… это было омерзительно чудовищным, не приемлемым для нормального человека, коим он себя считал и в крайней степени неприятным. Еще раз очнувшись из забытья, Семен поднял упавшие листки и вновь углубился в чтение: «… темнота сначала давила, а потом стало легко, я помог Полине подняться, и мы на ощупь пошли вперед. Спустя какое-то время стало светлее, видимо веко немного приоткрылось. Скользя, мы наконец вдали увидели край поля. Выбравшись на него, мы увидели только пару избушек не ушедших в землю. Зашли в ближайшую, в ней оказалось немного просторней чем у нашей бывшей хозяйки Семеновны, стояло две кровати, а между ними находился большой круглый стол с четырьмя стульями с узорчатыми спинками и сильно выгнутыми ножками. На трех окнах были цветные кружевные занавески. Полина от усталости рухнула на кровать, а я уселся за стол. Было прохладно. Дверь захлопнулась сама собой, дом задрожал, и мы ушли вниз. Через полчаса мытарств по подземным коридорам, мы оказались, как потом выяснилось в Основинском парке Екатеринбурга, прямо по середине высокого холма. Когда все замерло и дверь приоткрылась, я посмотрел на Сантаму. Она сидела и ревела, захлебываясь слезами. С ней это часто происходило, на мои вопросы из-за чего плачешь, она все время говорила, что ей всех жалко и она ничего не может с этим поделать. Наспех перекусив каких-то булок из ближайшего киоска, мы дождались такси и отправились к ней домой. Там нас ждала большая неожиданность, открыв дверь Полина увидела девушку, которая была почти полностью похожая на нее. Постояв в пороге, мы ушли и решили посмотреть, что нас ждет у моей тети. Все время меня не покидало странное чувство, которое я не мог себе описать, что-то было не так со мной. Потом, уже спустя почти час, когда мы подходили к моему дому, я понял, что совершенно не испытываю сексуального влечения. Абсолютного никакого и ни к кому. У тети то же был двойник, на этот раз мой. Я решил с ним поговорить и вошел в квартиру. Это было моей самой большой ошибкой, я навсегда потерял Сантаму. Она видимо ушла туда, куда все время хотела попасть. Потом, после всего того, что случилось, я долго ее искал, до тех пор, пока отец не отвез меня в больницу.

   Подойдя к Родиону номер два, я прямо ему сказал, что из нас должен остаться в живых только один и предложил ему решить все полюбовно, раздобыв пистолет и жеребьем выбрав, кто будет стреляться. Но он внезапно схватился за кухонный нож и … в общем пришлось его убить. Всего перепачканного в крови с обезображенным телом меня и нашли родители.»

Дальше шли долгие рассуждения о смысле жизни, об угрызениях совести и еще много о чем. Семен, немного порывшись в бумагах, что-то для себя уточняя и делая пометки у себя в блокноте, в конце концов положил их на пол и пошел спать.

Глава 6

   Анатоль Павлович Шмон был низкорослым очень полным, рыхлым мужчиной с круглым лицом, издалека напоминающим лицо пожилой дамы, которая всю свою жизнь посвятила приготовлению еды и ее поглощению с двухчасовыми перерывами в день на отечественные сериалы. Это грузное мешковидное тело переносилось на удивительно тонких ножках, которые Анатоль холил и лелеял и каждый божий вечер натирал в строгой последовательности какими-то только ему ведомыми отварами и мазями. Свое детство, лет до восьми, он провел в детском доме. Потом его, как ни странно, усыновили, хотя претендентов, более благообразно выглядевших было предостаточно. В то время лицо Анатоля представляло, если так можно выразиться, не раскрывшийся бутон пиона, то есть было скомканным, комичным если не сказать уродливым. Усыновляющие были очень странной парой. Папу звали Лукой, у него не было указательных и больших пальцев на обоих руках. Причину их отсутствия никто не знал, даже его супруга – Вероника Адольфовна. У Луки было две страсти, он любил наблюдать и подглядывать за всем что бы не встретилось его взгляду в настоящий момент. Он буквально впадал в какой-то мистический ступор, неотрывно разглядывая происходящее, до тех пор, пока его кто-то или что-то не отвлекало от этого занятия или ему не начинало надоедать это зрелище. Вероника Адольфовна имела отличную от мужа фамилию Карамзина и этим обстоятельством очень гордилась. Так как фамилия Луки была не очень благозвучной, то она еще до замужества объявила ему, что ни за что не станет Вероникой Брехня и останется при всем своем. Ее же большим увлечением и делом всей ее жизни было написание романа, который она начала еще в детстве и писала всякий раз, когда была чем-нибудь вдохновлена и оказывалась свободной. А свободной она была очень часто, потому как семью содержал Лука, заведуя каким-то складом на местной овощебазе.

   Второй же страстью Луки была его собака, за которой он тщательно ухаживал и также самозабвенно наблюдал. В ее поведении его интересовало все, иногда он даже мог предугадывать ее действия. Было совершенно не понятно зачем они усыновили Анатоля, который после недели прибывания на новом месте понял, что он никому не нужен и ему придется дальше так же, как и в детдоме карабкаться самому.

  В школу его допустили после долгих тестов и собеседований и определили после завершения вышеозначенных процедур во второй класс. С этих самых пор началась его черная полоса, так как мальчишек в классе было много и почти все они были агрессивные и постоянно выясняли свое место в обществе путем драк, препирательств и наездов разного характера. Анатоля били ежедневно и уже на второй день он получил кличку Мошна, как анаграмму его неудачной фамилии, которую его приемные родители почему-то не потрудились сменить. Мошна Анатоль первый год обучения был очень огорчен таковым положением дел, он даже один раз пытался повысить свое положение в классе, наехав на тощего Степочку Куроухова. Но тот, понимая, что если сейчас проиграет ему, то дальше уже падать будет некуда, взорвался как сумасшедший и надавал Анатолю таких тумаков, своими острыми костлявыми ручками, что тот полностью признав свое поражение, больше не возобновлял попыток вырваться из этой круговерти. Не очень успешно окончив второй класс и перейдя в третий Анатолю, улыбнулась удача и вот как это случилось. Возвращаясь домой после очередных унижений с отбитой спиной, по которой топталось и прыгало трое его самых ярых угнетателей Витька Сычной, Серега Краетыров и покрупневший за летние каникулы Степочка Куроухов, он по своему обыкновению смотрел по сторонам, еле передвигая ноги в изрядно затасканных ботинках. И тут в серой стене его привлекло что-то поблескивающее, напоминающее стекло. Подойдя ближе, он увидел, что на уровне его живота в небольшом углублении цоколя дома находится большой глаз. Размером он был примерно с очень большое яблоко. Мошна уставился на него, не зная, чего ожидать. А глаз просто смотрел не мигая на него и видимо в этот-то момент что-то и произошло с Анатолем, и видимо что-то не хорошее, потому что он стал сильно нервничать, а потом взял валяющуюся рядом палку и со всей силы ткнул ее в этот самый глаз. Потом он выкинул ее и пошел домой дальше, как ни в чем не бывало. И вот с этих самых пор с ним начали происходить чудодейственные изменения, которые растянулись на несколько лет.

    На следующий день в классе никто к нему не подошел и не пихнул как это бывало обычно. Его полностью оставили в покое. Анатолю даже казалось, что его стали побаиваться, потому что при приближении к кому-либо, человек всегда как-то съёживался, отворачивался в сторону и старался как можно быстрее закончить общение и уйти. Даже учителя стали его сторониться. Уже к концу третьего класса он сидел в полном довольстве один за партой в самом дальнем ряду около окна.

   Школу Анатоль Шмон окончил почти на все тройки и не зная куда себя пристроить, поступил учиться в училище на штукатура маляра. В это время расцвели еще две его особенности. Первая состояла в том, что он стал по ночам голым бегать в местном лесопарке, пугая стаи бездомных собак и редкие парочки влюбленных. Эти его нагие забеги вдохновляли его стихи, которые он никогда не записывал и бережно хранил в голове. Иногда он вспоминал некоторые из них и к месту и не к месту цитировал шепотом, еле произнося слова. Второе его безумство, как он их называл, было воровство посылок из самых разных почтовых отделений. Каждый раз он похищал только одну коробку, которую хитроумно укрывал либо в полах своего долгополого пальто, либо в большущей сумке, сшитой самостоятельно из опять-таки украденного куска материи в магазине тканей по улице Ленина именно для этих криминальных целей. Принеся домой посылку, он медленно вскрывал ее и тщательно изучал содержимое. Почти всякий раз у него от этого кружилось голова и сбивалось дыхание. Попадались самые разнообразные вещи и во всем этом он видел таинственные знаки, данные ему для будущих великих свершений. Он мог часами сидеть и восторженно разглядывать украденное, испытывая почти сексуальное удовлетворение от этого.

   К тридцати годам, похоронив обоих своих приемных родителей, он унаследовал от них большую трехкомнатную квартиру, скромный счет в сбербанке и большую коллекцию каких-то стекляшек, на которые просто было приятно смотреть. Каждая из них хранилась в отдельной коробочке, была пронумерована и содержала описание на русском языке, но совершенно не понятное. Таких коробочек было несколько тысяч и все они хранились в отдельной комнате, в которой помимо них стоял только стол с зеленой лампой и стул, оббитый кроваво красной материей. Тайна этих стеклянных вещиц так и не была разгадана Анатолем. Еще в детстве, когда Лука забывал плотно закрыть дверь, Шмон видел сквозь щель, как тот их аккуратно берет, рассматривает в увеличительное стекло, шепчет себе под нос, а потом что-то долго записывает в толстую синюю тетрадь. После этих изыскания Лука выходил всегда очень довольный и пребывал оставшийся день в прекрасном расположении и даже иногда давал Анатолю немного карманных денег. Тетрадь эта синяя после смерти Луки Шмоном так и не была найдена, хотя на это он потратил много времени и сил, перерыв полностью всю квартиру.

   Проживая довольно спокойную жизнь, Шмон стал замечать за собой, что ему стало нравиться представлять себя мертвым. Обычно вечером, он устраивался у себя под кроватью и расслабившись начинал ни о чем не думать. В эти моменты он видел себя со стороны, видел, как бледнеют его щеки и вваливаются внутрь глаза. Ему начинало казаться, что кожа от него отслаивается и безжизненно стекает вниз. Очнувшись после этого он еще долго не мог встать, потому что не слушалось тело и ему всякий раз приходилось неимоверным усилием воли заставлять себя вновь шевелиться.

   Шло время, Шмон, закончив училище, стал ходить на работу, но в сердце своем он точно знал, что рожден не для этого и что вскоре все изменится и он станет великим и всемогущим. Надо сказать, что Анатоль действительно добился некоторых высот и спусти несколько лет стал сутенером, но не простым, а ментальным. Его услуги были засекречены и ими пользовались только проверенные люди из высшего общества и за очень большие деньги. Новых членов клуба он принимал не охотно и только по предъявлению определенных рекомендаций и как правило неофиты проходили еще долгую с ним беседу, по результатам которой он решал берт он их или нет. Несмотря на то, что денег у него было теперь очень много, Шмон все равно проживал в своей трешке, ходил в старой одежде и никоим образом не выдавал своего финансового превосходства над прочими. Его протеже были женщины, которых он выбирал все также с помощью своих таинственных знаков, полученных из краденых посылок. Например, происходило все так. Открыв коробку и увидев ней банку соленых огурцов, две пары шерстяных носков и россыпь грецких орехов, он только ему одному ведомым образом прокладывал путь по карте Екатеринбурга и находил определённый дом. Затем поздним вечером он подкрадывался к нему и подолгу заглядывал в светящиеся окна, подглядывая за жизнью людей. После этого он что-то помечал в своем блокнотике и на следующий день выходил на очередную жертву. Женщины эти были как правило либо сильно уродливы, либо бесполезно красивы, но все они, узнав о гонорарах и обязанностях, непременно соглашались и после этого, во-первых, переходили в его базу, а во-вторых, проходили небольшое обучение – посвящение, после которого становились очень и очень особенными. Это всегда замечали их близкие и родные, но они никогда не выказывали особого недовольства, потому что свалившееся на их семью богатство, смывало все возникающие вопросы по этому поводу и не приятие, которое они стали после этого посвящения вызывать. Женщины становились сканерами, они с лёгкостью читали своих клиентов и находили самые потаенные не осознанные желания, которые реализовывали, усиливая и вращая в разных умственных проекциях своих клиентов, от чего те приходили в многочасовые экстазы и потом еще несколько недель не могли отойти от произошедшего.

   Человек – это многослойная энергетическая структура, на которую воздействуют как внешние возбуждения, их природа понятна, так и внутренние. Вот последние – это продукт движения к гармонии, то есть к равновесному состоянию не бытия, которое требует отсутствия всякого движения. И для этого одни энергетические потоки текут в одном направлении, другие, чтобы их погасить должны проистекать им на встречу. Но есть множество условий, из-за которых полное гашение не происходит. Это не согласованность волн, вызвана их отклонением от траекторий и прочими модуляциями. Только волевое направление может приблизить человека к некоему подобию этого состояния. Вот эти ментальные жрицы своей волей и заставляли эти бесчисленные потоки затухать до такого состояния чтобы клиент не умер и в тоже время обрел такую компенсацию, после которой на долго был бы доволен собой и окружающим. Для них самих это были конечно не энергии, а вполне определённые образы.

   Сам Анатоль про себя называл себя либо Толиком, либо Тошей. Первым делом, что он сделал после смерти последнего своего приемного родителя, это залез в подпол, люк в который располагался в самой дальней комнате под кроватью. Там он как обычно свернулся калачиком и вновь стал представлять себя мертвым. Так он обычно делал всякий раз в конце дня, когда его особенно сильно что-нибудь потрясло. Отлежав правый бок, он повернулся на другой и больно ударился об стеллаж, заполненный пустыми запыленными стеклянными банками. И тут ему пришла в голову замечательная идея. Он решил на все оставшиеся деньги, а может быть даже украв где-нибудь еще, под своей квартирой вырыть себе место для нового дома. То есть построить дом под землей, в котором можно было бы спокойно переживать все свои странные состояния, которые только множились год от года и порой просто сводили его с ума, наслаиваясь друг на друга в совершенно невероятных сочетаниях. Подобрав по газетным объявлениям бригаду, он начал свое новое трудное дело. Используя свое чудесное умение, он заставлял рабочих трудиться до изнеможения, до смерти. Поэтому приходилось нанимать новых работников, которых ждала участь их предшественников. Почти через год под трехкомнатной квартирой у Толика вырос на костях почти целый подземный замок со множеством комнат, запутанных коридоров, лестниц, ниш, закутков, просторных залов и всего прочего. Точная карта дома была только у него в голове и только он один знал, как достичь сердца замка и как из него выйти. Теперь же он использовал это необычное строения для обслуживания своих клиентов, которые попадая туда, становились полностью подвластными ему и его сотрудницам.

   Это утро было испорчено песней, доносившейся с улицы, через едва приоткрытое окно. По напеву она походила на какой-то религиозный гимн, а содержание рассказывало о какой-то похабной истории, где бесхарактерная, слабовольная дева лет тридцати наглым образом залезла в окно к богатой соседке и украла у нее водицы, попив которой стала красавицей прекрасавицей и в последствии охмурила самого завидного жениха, обогатилась, а соседка, узнав о произошедшем сдохла от зависти.

   Сегодня Толику нужно было потрудиться, спустя полгода к нему опять обратился один из самых его состоятельных клиентов Дмитрий Петрович Краковяк, он был уже в летах, давно отошел от дел, но все еще имел большое влияние в определённых кругах и мог даже изменить направление некоторых политических веяний, если они не совпадали с его воззрениями на ситуацию. В общем он мог многое. Еще дней за десять Толик стал искать знаки, которые бы указали на то какая из сотрудниц ему на этот раз подойдет. Для этого он опять отправился на почту. Сев в метро, он уехал куда-то на Уралмаш, где до этого никогда не бывал. Где-то в полдень, расспрашивая прохожих и заглядывая во все закоулки, он отыскал на окраине почтовое отделение, в которое с удовольствием нырнул, как кот в подвальную дыру после уличного мороза. Там было как всегда тихо, в углу сидела размазанная в пространстве женщина неопределенного возраста, которая разрывала эту тишину шлепками штампа. Увидев очередного клиента, подошедшего к соседнему окошку, она громко крикнула: «Работает только одно окно! Все сюда.» Толик отошел, затаился в углу на подоконнике и стал ждать. Через час накопилась очередь человек в пятнадцать, все хотели как можно скорее покончить свои дела и уйти прочь, поэтому на него никто не обращал внимание. Наконец появилась вторая служащая и открылась вторая очередь, к этому времени людей прибавилось примерно в два раза, напротив того, что было. Толик пристроился за последней теткой с порванным пакетом, из которого выглядывал угол картонной коробки. Он как бы стал еще меньше, еще круглее, чтобы его точно никто не заметил, а руки уже напряглись, пальцы сводило от нетерпения и все зудело от тягостного ожидания. Через какое-то время с криками ввалились две бабульки в одинаковых синих пальто с собачьими воротниками и нахально стали впереди очереди. Конечно, поднялся галдеж и суета. Уставшая от угнетающей атмосферы и длительного ожидания очередь возмущалась, изменила свое прямоточное направление и вздыбилась самыми яростными противниками этого акта у окошка приемщицы. Толик, выбрав момент молниеносно метнулся в полураскрытую дверь, ведущую в недра почтамта и уже через минуту, был у груды коробок с посылками, схватив первую попавшуюся, он скорейшим образом выкатился обратно и грохнув шпингалетом выбежал на улицу. Сердце как бешенное билось, разрывая грудную клетку, норовя выпрыгнуть вон. Посылка неудобно колотилась о правое бедро, «Наверное будет синяк», – подумал он, и заулыбался, его уже отпускало и становилось легче, руки судорожно ощупывая коробку успокаивались. Глаза тоже перестали бегать по сторонам и устало уставились под ноги.

   В этот раз Толик решил заморочиться и провести обряд по полной программе. Бывало у него такое, когда особенно сильно перенервничает во время воровства, то обязательно наобещает себе и вселенной, что обряд будет по всем правилам, а не как обычно.

    Спустившись в подземный дом, он прошел в главную залу, где на полу были выбиты условные портреты всех его жриц и опустившись посередине с коробкой, начал неторопливо ее вскрывать. Для этих целей он уже давно использовал только специальный нож с очень замысловатой рукояткой в виде обнаженной женщины, у которой вместо головы был очень крупный не огранённый алмаз, внутри которого по лабиринту ползал черный червь. Липкая лента рвалась под лезвием неровно, налипала и мешала двигаться дальше. Толик от старания высунул язык, слюна капала вниз и левый глаз от напряжения стал как обычно дергаться. Наконец, определённым образом сделав все надрезы, он опустил руки вниз за содержимым и тут же с воплем вынул их обратно. Было больно, из маленьких дырочек капала кровь. «Что это!?» – он встал и силой, со всей злости пнул коробку. Из нее выкатились два круглых тёмно-зелёных кактуса полностью оторванных от корней, земля же из горшков грязным фонтаном окатила часть пола. Толик посмотрел туда, где оказались кактусы. Они оба остановились под фотографией Жмыховой Галины, как раз в том месте, где должны быть ее груди. Потирая окровавленные руки Толик, пропел счастливым голосом: «Куда, куда, куда вы удалились» и счастливый пошел искать телефон. Руки еще болели от мелких многочисленных уколов, но главное было сделано.

   Галина встретилась со Шмоном, как ей казалось, случайно, хотя он ее выслеживал около недели. На тот момент она была ужа разведена, работала в местном ЖЭКе бухгалтером, а по ночам вышивала крестиком эпические полотна, как правило эротического содержания. Однажды ее зациклило на повторении картины «Истина, выбирающаяся из колодца» некоего французского живописца Жана-Леона Жерома, так, что она вышила ее тридцать раз.

    Муж ее после развода скоропостижно скончался, как будто брак это было единственное, что его удерживало в этой жизни. Лицом она напоминала учительницу, поэтому с ней часто здоровались не знакомые люди и приветливо улыбались.

   После инициации Галина в отличие от остальных сильно изменилась внешне, расцвела что ли. Волосы сами собой стали завиваться и их пришлось уложить в прическу, которая надо заметить очень ей шла. Лицо стало очень красивым, но злым. На первые скопленные деньги она поменяла свою однушку на апартаменты в новостройке на самом верхнем восемнадцатом этаже и в лице у нее, ко всему прочему, появилось выражение легкого презрения к окружающим, которые все знакомые воспринимали как неотъемлемую часть ее нового образа. Работу в ЖЭКе она бросила и теперь помимо вышивания еще занялась сводничеством, за деньги. Но в этом ее больше интересовало не гонорары, а те процессы, которые происходили. Она была настолько вовлечена во все это, что знала намного больше, чем та пара, с которой работала. А иногда она, пользуясь своей новой приобретенной способностью, инспирировала влюбленным всякие гадости, которые те безвольно исполняли, а сама самозабвенно за этим наблюдала, смакуя и фотографируя происходящее. У нее уже накопилось несколько альбомов, которые она, иногда умиляясь прошедшему пересматривала одинокими вечерами.

   После звонка Толика она явилась очень быстро. Сняв сапоги, Галина привычно быстро засеменила в бывшую комнату Вероники Адольфовны, к заветному люку в подпол. Там дождавшись Анатоля, она робко пошла за ним. Ей не нравилось это место, было что-то не зримо пугающее во всей этой атмосфере, что давило и заставляло сильно биться сердце. Но это, как ни странно, помогало работать. Раскрутив рулетку Анатоль, определил комнату, где все произойдет, это оказалось подвальное помещение, в каком-то отдаленном крыле, в котором он сам бывал всего несколько раз.

– Анатолий Павлович, вам бы нанять какую-нибудь служанку что ли, а то в прошлый раз закончив, я пол дня просидела одна, пока клиент прибывал внутри себя. И выйти не смогла, ни поесть ни извините в туалет нормально сходить… у вас же здесь просто пропасть можно…

– Галиночка, не могу видит Бог, не могу никому все это доверить, ведь донесут завистники проклятые, и клиенты не спасут. Народ дик и неукротим, с ним нужно быть настороже, а лучше совсем избегать, что я успешно и делаю. А насчет сегодня не волнуйся, вы только вдвоем будете, остальные по другим местам разбросаны. Так что я вас сам обслужу и не забуду тебя потом извлечь. Через минут двадцать, казалось, бесконечных спусков и кружений по коридорам, они наконец таки добрались. Дверь была отперта, и они вошли в узкую комнату, сужающуюся к концу, где две стены соприкасались, образуя острый угол, в котором стояла каменная статуя дикобраза. По всему полу были разбросан подушки разных размеров, а сверху все это освещало три лампочки красного и две зеленого цвета, без плафонов и каких-либо абажуров.

– Это видишь ли – корабль, корабль дураков, помнишь у Босха?

– Босх?..

– Темная ты Галина… поплывете вы сегодня спасаться, но спастись можно будет только через жертвоприношение… но это так, не бери во внимание…

– Вы сегодня все как-то не понятно говорите, мне даже страшно становится…

– Не бойся, это я так… бывает иногда находит на меня, не обращай внимание.

   Дмитрий Петрович опоздал почти на два часа, но Толик и не ожидал от него пунктуальности, как говориться приехал сегодня и то ладно. Грузно ухнув в люк, он так же проследовал за хозяином, как и его предшественница, только громко ругаясь матом и толкая Толика то здоровенной ладонью, то пинками. На что тот только улыбался и рассыпался в любезностях. Наконец, закрыв дверь за Кроковяк, Толик освободившись вернулся на свою кухню и заварил себе имбирный чай и поставил по среди стола малиновое варенье.

   Галина, собрав себе из подушек что-то наподобие дивана, возлежала на нем скрестив руки на груди и закрыв глаза. Дмитрий Петрович подобострастно уселся у ее ног, слегка касаясь коленом подушки. Галина открыла глаза и приподнялась.

– Не молчи, раздеваясь по пояс начни мычать и сядь подальше от меня, иди к этому, к этому большому ежу…

– Это дикобраз…

– Дикобраз это ты, а это большой еж, видно же!

Кроковяк замычал словно сирена как было приказано и пошел, задевая головой лампочки к углу комнаты.

– Что дальше?

– Снимай пиджак с рубашкой, садись и обними ежа!

Кроковяк послушно мыча разделся и, усевшись около дикобраза, тут же вырубился. Галина начала ковыряться у него в мыслях, и тут Дмитрия Петровича понесло. Бесчисленные карлики, вооруженные дубинками разной величины, сыпались на него со всех сторон, он, пытаясь от них отбиться, падал в какой-то колодец и вывихнув ногу, стал на четвереньки и как можно быстрее старался от них убежать. Но это у него не получилось, потому что дорогу ему перегородил султан в красных шароварах, развевающихся на канализационном сквозняке, как два паруса, у столкнувшихся друг с другом фрегатов… Прошел час, а Галина так и не могла прокачать Кроковяк, тот зарывался в себя все глубже и глубже. Она уже стала видеть первые признаки того, что он уходит на такой уровень, откуда его уже было почти невозможно достать. Все они знали, что если начинали попадаться меленькие разноцветные ящерки с разодранными ртами, то скорее всего клиент уже потерян. Так уже было несколько раз, но каждый раз Шмон присоединялся и все доводил сам. Галина открыла глаза и позвонила ему.

– Анатолий Павлович, он уходит…

– Жди меня, тяни его со всех сил, я скоро.

Анатоль на бегу из кухни, сбил стеллаж и несколько шариков разбилось, а остальные покатились по полу с неприятным напряженным звуком. Забираясь в люк, Шмон успел дозвониться до Аллы и вызвал ее, сказав, что путь к комнате проложит с помощью света, и чтобы она все бросила и совершенно не задерживаясь, быстро неслась сюда.

   Аллу все называли Алей или Лелей, и она была единственной кому несколько раз удалось всех собрать в квартире у Анатоля и устроить что-то в виде профессиональной вечерники, где все они наконец перезнакомились и пообщались на только им понятные темы. Ее вызывали тогда, когда совсем было плохо или когда клиент начинал высасывать энергию или когда клиентов было сразу два или когда как в этот раз клиент уходил на дно и оказывался при смерти. Только ей одной удавалось не возможное и все заканчивалось благополучно. Конечно приходилось с ней делиться половиной денег, но никто не был в претензии, все понимали, что в противном случаи все могли бы погибнуть. Даже Анатоль Шмон не обладал такими способностями как Аля. Она был своего рода самородок. Шмону даже толком не пришлось ничего делать, она если так можно выразиться сама прорвала себя. Когда Толик как обычно хотел провести посвящение Аля почему-то взяла его за шиворот и приподняла сантиметров на десять от пола и тогда-то вот с ней и произошел этот прорыв. Конечно возможно Шмон и способствовал как-то этому, но после произошедшего у него было полное впечатление, что у нее это произошло самостоятельно и самопроизвольно. Аля была очень эффектной женщиной несмотря на то, что абсолютно не красилась и не одевалась модно. Ее бешенный пронзительный красивый взгляд мог творить просто чудеса с мужчинами, про что она прекрасно знала и чем успешно пользовалась.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.