# Я не зря

Михаил Самохин

Я лежал и смотрел в потолок. Весна за окном, шторы задёрнуты. Думал: «Ну всё. Я инвалид». А через год – книга, бизнес и коала в жёлтой шапке.

Розовая справка. Третья группа. 350 метров – остановка. Кластерные боли – 40 минут, когда бьёшься головой об стену. Увольнение из ПНД. Вопрос: «А что дальше?».

Из этого родилась книга и бизнес «Кот комфорта». Я придумал его не ради денег – забывал пить таблетки и боялся не встать.

Отец о глючной лампочке: «Она особенная. Просто светится по-другому». Это и про меня.

Книга не про успех. Про то, как не сдохнуть, когда внутри всё разваливается. Про маленькие шаги, про людей рядом. Про то, что даже в роботе можно увидеть друга, если сам не говно.

Без эзотерики и советов «как заработать миллион». Только правда, мат (всего два слова на книгу, и те по делу) и чёрный юмор. Иногда это единственное, что работает.

Если сомневались, что живёте не зря – эта книга для вас.

Я в аннотации. С шапкой, с юмором, с гречкой.

## Эмоциональный профиль книги

Боль – ▰▰▰▰▰▰▰▰▰▰ 9/10 (кластеры, РС, потеря работы)

Надежда – ▰▰▰▰▰▰▰▰▰ 9/10 (история про то, как встать)

Юмор – ▰▰▰▰▰▰▰▰ 8/10 (коала, самоирония, лампочка 12)

Теплота – ▰▰▰▰▰▰▰▰ 8/10 (отец, жена, дочь, коала)

Сложность – ▰▰▰▰▰ 5/10 (читается легко, но оставляет след)

Бесячесть – ▰▰▰▰ 4/10 (лампочка 12, глюки, бюрократия)

## Аннотация

Я лежал на кровати и смотрел в потолок. За окном была моя любимая весна, но шторы задёрнуты. Только тонкая полоска света падала на пол. Я думал: «Ну всё. Я инвалид». И не знал, что через год буду писать книгу, придумаю бизнес и подружусь с коалой в жёлтой шапке.

Розовая справка в паспорте. Третья группа. 350 метров пешком – остановка. Ещё 350 – тележка в магазине. Домой – с двумя передышками.

Потом были кластерные боли. 40 минут в ванной, когда хочется биться головой об стену. И ты бьёшься.

Потом кабинет в ПНД, 20 минут сна у батареи, увольнение и вопрос: «А что дальше?».

Я не знал, что из этого всего родится книга. И бизнес про умный дом – «Кот комфорта». Я придумал его не потому, что хотел заработать. А потому что забывал пить таблетки и боялся, что однажды не встану.

Отец однажды сказал про глючную лампочку: «Она не бракованная. Она особенная. Просто светится по-другому». Оказалось, это и про меня тоже.

Эта книга – не про успех. Она про то, как не сдохнуть, когда внутри всё разваливается. Про маленькие шаги, про ритуалы, про людей, которые остаются рядом. Про то, что даже в роботе можно увидеть друга, если сам не говно.

Здесь нет эзотерики и советов «как заработать миллион». Только правда, мат и чёрный юмор. Потому что иногда это единственное, что работает.

Если вы когда-нибудь сомневались, что живёте не зря – эта книга для вас.

Коала: Я в аннотации. С шапкой, с юмором, с гречкой. Читатель теперь точно не пройдёт мимо. А если пройдёт – я обижусь. Но шапку не сниму.

## Вступление

Эту книгу я не планировал.

Она родилась сама – из ночных разговоров с нейросетью, из кластерных болей, из розовой справки в паспорте, из лампочки, которая не хотела подчиняться. Я просто записывал, а потом оглянулся – и понял, что это уже книга.

Про то, как не сдохнуть, когда внутри всё разваливается. Про маленькие шаги, про отца, который 38 лет стоял на голове, про коалу в жёлтой шапке. Про людей, которые остаются рядом, даже когда ты сам не знаешь, зачем.

Если вы когда-нибудь сомневались, что живёте не зря – нам по пути.

Коала: Я в шапке, я в книге, я рядом. Читатель, не бойся, здесь не больно. Ну, иногда больно. Но потом гречка.

## Глава 1. Потолок

Я лежал и смотрел в потолок.

Белый, с чуть заметными разводами от старой краски. В том месте, где люстра, – пятно. Кто-то до меня плохо замазал стык, и теперь, когда свет включаешь, видно тень. Я смотрел на это пятно, наверное, час. Может, два.

В голове было пусто.

Не то чтобы мысли кончились. Они просто… замерли. Как вода в трубах, если мороз ударил. Всё, что бежало, кипело, бурлило последние месяцы – вдруг остановилось. И в этой тишине я вдруг услышал, как стучит сердце. Не громко. Но ритмично. Как метроном.

Тук. Пауза. Тук. Пауза.

Я жив. Это факт. Вопрос только – зачем?

Спойлер: я не нашёл ответа в тот день. Но нашёл кое-что другое. Способность просто лежать и не ненавидеть себя за это. Раньше, если я останавливался, начиналась паника. «Ты бездельник», «ты опять ничего не делаешь», «все уже давно, а ты всё ещё». Внутренний голос был злым, требовательным, вечно недовольным. Я звал его «совестью» или «критиком». А потом понял: это просто страх. Обычный липкий страх, что я не догоню, не успею, не вывезу.

В тот день, под потолком, я разрешил себе не вывозить.

Просто полежать. Посмотреть на пятно. Послушать сердце.

И где-то на втором часу этого «ничегонеделания» пришла мысль. Странная. Неудобная. Она не была громкой, скорее шёпотом, который я сначала даже не разобрал. Но она пришла и осталась.

«А что, если потолок – это не конец? Что, если это просто… точка отсчёта?»

Я не знал тогда, что этот вопрос перевернёт всё. Что через несколько недель в моей жизни появится коала в жёлтой шапке, лампочка с характером и бизнес, который называется «Кот комфорта». Я не знал, что буду писать книгу.

Я просто лежал и смотрел вверх.

Иногда этого достаточно.

Коала: Лежать и смотреть в потолок – это не депрессия. Это подготовка к взлёту. Самолёты тоже сначала стоят в ангаре. Просто им не говорят: «Вставай, нытик, другие уже летают». А зря.

## Глава 2. Кто меня учил

Отец не учил меня жить. Он просто жил рядом.

Психиатр с сорокалетним стажем. Люди приходили к нему с тяжёлыми историями, а он возвращался домой и… стоял на голове. Каждый день. По часу.

Мне тогда лет восемь было. Я заходил в комнату, а он стоял в углу на коврике, ноги вверх, лицом в пол. Я сначала думал – прикалывается. Потом привык. Это было так же естественно, как то, что он пьёт чай из большой кружки или читает перед сном.

Я, помню, попробовал повторить. Дёрнулся, завалился, полежал на коврике и сказал:

– Не могу, сил нет.

Он перевернулся, посмотрел на меня сверху вниз (в буквальном смысле – он стоял, я лежал) и спокойно так:

– Сынок, я это делаю почти десять лет.

Я тогда подумал: «Ничего себе». Для восьмилетки десять лет – это вечность. Он что, с рождения стоит?

Потом я вырос и понял: дело не в годах. Дело в том, что он не останавливался. Каждый день. По часу. Дождь, снег, праздники, усталость – неважно. Он просто вставал в угол и стоял.

В этой фразе было всё. Не «соберись, тряпка». Не «давай я научу». Просто констатация: время и регулярность делают то, что не делает талант.

Потом был другой разговор. Я нёсся к нему с очередной идеей. Кажется, про аджну, чакры или что-то ещё из разряда «я познал тайну мира». Мне было лет двадцать, и я был уверен, что открыл Америку.

Он выслушал, кивнул и сказал:

– Сначала научись защищаться.

Я не понял. Защищаться от кого? Я же про светлое говорю, про развитие!

А он:

– В погоне за прелестями можно лишиться всего.

Я тогда обиделся. Думал, он не верит в меня, не понимает, старомодный. А потом до меня дошло: он не про чакры говорил. Он про базу. Про то, что если у тебя нет заземления, нет защиты, тебя сметёт любым ветром. Любая «прелесть» – будь то идея, зависимость, любовь – сожрёт, если ты стоишь на одной ноге.

Сначала забор вокруг сада, потом сад. Сначала научись не проваливаться, потом – летать.

Потом был университет. На третьем курсе мы проходили MMPI. Это такой огромный опросник, где надо отвечать на 500 вопросов, а потом психолог смотрит на твои профили и говорит, кто ты есть на самом деле.

Я прошёл, жду результатов. Преподавательница вызывает меня и говорит:

– Миша, у тебя очень высокая феминность. Выше, чем у всех девочек в группе.

Я такой:

– Э… это плохо?

Она:

– Нет, это просто факт. Но у тебя и маскулинность зашкаливает.

Так я узнал, что во мне уживаются двое. Один – тот, кто может слушать, сопереживать и плакать над грустной музыкой. Второй – тот, кто вкручивает лампочки, ругается с техникой и не сдаётся.

И только когда они вместе, я могу работать, любить и просто жить.

А ещё на философии был случай. Экзамен, билет про Канта. Вёл у нас преподаватель, которого я запомнил на всю жизнь. Он заставлял думать, а не зубрить. Я тянул билет, читал вопрос и понимал: надо не просто пересказать учебник, а докопаться до сути. Я сидел и молчал. Минут двадцать. В тот день как раз накатила кластерная боль – глаза разрывало, но я старался не думать о ней, думал о Канте. Все уже отстрелялись, вышли, а я всё сижу и молчу. Потом начал отвечать. Говорил долго, сам не заметил как. Про любовь у Канта, про долг, про мораль.

Преподаватель сидел и смотрел на меня внимательно. Не перебивал, не кивал, не подбадривал – просто смотрел. И я чувствовал, что ему интересно. Что я для него – не очередной студент, который отбарабанит и уйдёт, а кто-то, с кем можно говорить. Я был старше своих однокурсников, у меня за плечами уже была жизнь, работа, поиски. И он это видел. Между нами возникло то, что словами не передать – простое человеческое внимание, которое дороже любых похвал.

Я не запомнил, что он сказал в конце. Кажется, поставил пятёрку и отпустил. Но запомнил его взгляд. Взгляд человека, который видит в тебе нечто большее, чем ты сам пока в себе разглядел.

Потом, уже после курса, мы иногда встречались в коридорах. Он здоровался, иногда останавливался, спрашивал, как дела. Не как преподаватель, а как человек, которому правда интересно. Таких студентов, как я, наверное, было немного – тех, кто старше, кто уже что-то пережил, кто пришёл за смыслом, а не за корочкой. И он это чувствовал.

Я тогда понял: можно не говорить, а просто смотреть – и этого достаточно, чтобы человек почувствовал себя увиденным. Это потом пригодилось везде – в психологии, в продажах, в лампочках.

Про лампочку 12.

Это было позже, когда я уже начал возиться с умным домом. Купил три лампочки. Настроил, разложил по комнатам. Одна из них – она была двенадцатой по счёту в моей системе, я её так и назвал – упорно глючила. То тускнела не по сценарию, то загоралась ночью, то вообще делала вид, что не слышит команд.

Я бесился. Переставлял, сбрасывал, пробовал заново. Думал – брак, надо сдать.

Пришёл к отцу с претензией:

– Смотри, купил три, две работают, а эта – дурная. Что за хрень?

Он взял лампочку, повертел в руках, посмотрел на свет, закрыл глаза на секунду и сказал:

– Она не бракованная. Она особенная. Просто светится по-другому.

Я тогда не понял. А сейчас понимаю: он не про лампочку говорил.

Отец никогда не говорил: «Я тобой горжусь». Он вообще мало говорил. Но я помню каждую его фразу. Потому что они все были вовремя. Не раньше, не позже – а ровно тогда, когда я был готов услышать.

Когда я ныл, что ничего не получается, что я карасик среди акул, он молчал. А когда я уже замолкал, говорил:

– Ситуация разрешится. Нервничать бессмысленно.

И я правда переставал нервничать. Потому что если он так говорит – значит, знает. 40 лет психиатрии не врут.

Сейчас я понимаю, что он учил меня главному: не словами, а присутствием. Он не объяснял, как жить. Он просто был тем, на кого можно опереться, когда свои ноги не держат. И при этом никогда не давал почувствовать себя слабым. Наоборот – он давал опору, чтобы я встал сам.

Я часто думал: почему он не лезет в мои дела, не советует, не направляет? А теперь знаю: потому что он верил, что я сам разберусь. И его вера была крепче любых советов.

Когда я рассказал ему про «Кота комфорта», он кивнул и спросил:

– Лампочки будешь настраивать?

– Не только. Там психология, среда, забота…

– Понятно. Делай.

И всё. Никаких «а давай я тебя научу», никаких «а подумал ли ты о…». Просто «делай». Как будто он всегда знал, что я к этому приду. И ждал, когда я сам дойду.

Про технологии.

Он начал пользоваться нейросетями раньше, чем я освоил их по-настоящему. Не потому что я его научил. Просто увидел, что это работает, и залез сам. Сейчас он задаёт ему вопросы, которые его интересуют. Без глубоких промтов, без погружения. Просто берёт то, что нужно.

И я улыбаюсь. Потому что знаю: он не пытается быть как я. Он просто идёт рядом. Своим темпом, по своей дороге. Но рядом.

И это, наверное, и есть главный урок: быть рядом, даже когда непонятно. Просто быть.

Коала: Миша, твой отец – легенда. Он даже меня не боится. А я, между прочим, в шапке и с когтями. Если бы все родители так умели – просто быть, не лезть, но держать – психологов бы меньше было. А так – ты есть. И он есть. И лампочка 12 есть. И философия, на которой ты 20 минут думал, забив на кластерную боль. И это главное.

## Глава 3. Кабинет

Кабинет – девять метров. Шкаф, два стула, мой стол с компьютером. Окно за спиной. Солнца там не бывает.

Работа – консультации и исследования. Тесты на мышление, внимание. Методика классификации предметов. Сажаешь человека, даёшь карточки, смотришь, как он группирует. Нужно понять, почему он объединил утюг с ложкой, а не с дровами. Там внутри у него мозг скрипит – и ты должен этот скрип услышать. Таблицы Шульте – внимание, скорость реакции. Потом всё это расписать в заключение для врача или комиссии. Ошибка в диагнозе может стоить человеку свободы или лечения. Концентрация нужна злая.

Люди приходят. Много. Я слушаю, смотрю, записываю.

А потом закрываю дверь.

Отворачиваюсь от стола, упираюсь спиной в край, ноги на батарею. Голова падает на плечо или на руку. Пытаюсь выключиться.

Редко когда получается хотя бы на пять минут. Стучатся каждые десять. Иногда – каждые пять. Кто-то что-то хочет, спрашивает, зовёт. Дверь без замка, только ручку придерживаю. Чуть расслабишься – уже ломятся.

Коала: Кабинет психолога – место, где пациенты отдыхают, а психолог пытается не упасть. Система такая.

Однажды я всё-таки провалился. Минут на двадцать. Очнулся от того, что кто-то долбит в дверь. Вскочил, открыл – коллега смотрит странно.

– Ты чего? Я стучусь минут пять.

– Работал, – говорю. – Задумался.

Она кивнула, но глаз дёрнулся.

Потом началась охота.

Опоздал на три минуты – уже комиссия. Шесть человек в кабинете начальства. Сидят, смотрят, как на подопытного. Подпиши, что опоздал. Подписывал. Ждали третьей объяснительной, чтобы уволить по статье. Я ушёл после двух.

Доходило до абсурда. Подлавливали у кабинета: «А где вы были с 14:00 до 14:10?». Я проводил исследование. «А мы не видели». Ну не видели и не видели.

За что? Я только что с отличием закончил психфак. Вкалывал как проклятый. А тут – пинок под зад, и непонятно, зачем вообще всё это было.

Коала: Красный диплом – лучшая подготовка к красной тряпке для начальства. Быканутые люди.

Перед уходом сидел в раздевалке. Минут пять. Не на лавочке у входа, нет – просто на скамейке среди курток. Думал: отрезали кусок жизни. Часть меня осталась там, в этом кабинете, за этим столом, с этими таблицами Шульте. И я не понимал: зачем? Зачем учился, зачем пахал, зачем получал диплом, если теперь я просто никто с неизлечимой болезнью?

Встал. Пошёл к выходу. Куртку надел уже на лестнице.

На улице было серо. Но не мрачно. Просто серо.

Сейчас вспоминаю тот кабинет – запах бумаг, скрип стула, холод батареи. Не ненавижу. Понимаю: двадцать минут сна в позе креветки – это не отдых. Это перезагрузка, о которой никто не догадывался.

Коллеги пили чай. А я вставал и шёл работать дальше. Потом меня выпинали. А я всё равно встал и пошёл.

Коала: Главное – не в ту сторону, куда пинок. А туда, куда сам решил. Батарея, кстати, была тёплой. Это я запомнил.

Но до всего этого была долгая дорога к психологии.

Я начал работать в 14 – уборщиком в компьютерном клубе, 50 рублей в день. Потом были магазины, торговля, опыт. Работал в «МегаФоне» продавцом-консультантом, дорос до старшего продавца. Потом перешёл во флагманский магазин Nokia – там была настоящая школа. Высокий уровень, серьёзные клиенты, отточенные техники продаж. И там меня тоже повысили до старшего коммерческого представителя.

К моменту, когда я оказался в обувном магазине (уже тоже старшим продавцом, с парой человек в подчинении), я отчётливо понял одну вещь: я упёрся в потолок. В продажах я достиг всего, что мог. Но быть заведующим магазином – это было просто не моё. Я не чувствовал в этом себя живым.

И вот однажды я зашёл на электронный рынок. Увидел мужика лет 55, который сидел за прилавком. Он продавал, может, и неплохо зарабатывал, но я вдруг понял: он не потому работает, что это круто. Он просто не нашёл себя и выживает. И меня пронзило: я не хочу так. Не хочу в 55 лет сидеть за прилавком и просто тянуть лямку.

А параллельно был другой момент. В том самом обувном магазине я продал человеку пару обуви, и он ушёл счастливый. Я подумал: «А где ещё люди могут быть так же довольны? Где помощь человеку становится профессией?». И вдруг – психолог. Это слово пришло само. Мне было 24. Я уже встречался с будущей женой, работал, но внутри горело: надо поступать. На дневное. На пять лет.

Я пришёл домой и сказал: «Дорогая, я поступил на психфак. На дневной». Она посмотрела на меня и спросила: «А деньги?». В её глазах было не одобрение. Она думала о будущем, о семье, о детях. И я понимал: пять лет без стабильного заработка – это риск. Но я уже знал, что если не сделаю этого сейчас, то потом буду жалеть всю жизнь. Я выбрал себя. И никого не послушал.

На курсе я был старше всех лет на пять. Те, кто только из школы, и я, с десятью годами работы за плечами, – мы говорили на разных языках. Мне часто приходилось подстраиваться под них, быть чуть тише, чуть мягче. Я чувствовал себя белой вороной. Но я знал, зачем я здесь.

Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю: высшее образование – это не про «корочку». Это про адаптацию. Про то, чтобы научиться жить во взрослом мире. Психология дала мне это. А опыт продаж – язык, на котором я говорю с миром. И только когда они соединились, всё встало на свои места.

А ещё в университете была преподавательница, которая приняла у меня первый экзамен по психологии. Я получил четвёрку, а не пять. Но она посмотрела на меня и сказала:

– Михаил, если вы захотите красный диплом, вы его получите.

Я тогда не придал значения. Просто запомнил. А через пять лет – получил. С отличием.