Алиса Романова
Учительница и вор

ПРОЛОГ

Автор предупреждает: все совпадения имён и событий с реальностью неслучайны, ибо реальность, как известно, бывает фантастичнее всякого вымысла.

В час заката, когда над Ленинградским шоссе загорались первые фонари, похожие на жёлтые глаза любопытных котов, в своей квартире на седьмом этаже сидела девица Ольга, по профессии – учитель математики. И надо сказать, девица была хоть куда: роста небольшого, но ладного, с глазами цвета майского мёда и губами, которые природа создала явно в припадке вдохновения, забыв об экономии материала.

– Эх, – сказала бы какая-нибудь старая ведьма, увидев такие губы, – пропадёт девка из-за них. Или, наоборот, других погубит.

Но ведьм в Химках, по счастью, не водилось. Водились только бабки на лавочках, что, согласитесь, иногда пострашнее ведьм будет.

Квартира Ольги состояла из одной комнаты, кухни, где едва помещалась сама хозяйка, и балкона, на котором сохло бельё и лежали лыжи, купленные в прошлом веке и ни разу не использованные. В общем, квартира как квартира, самая обыкновенная.

В то утро, с которого начинается наша история, Оля стояла перед зеркалом и вела с собой диалог, достойный пера древнегреческих трагиков:

– Ты – учитель! – говорила она отражению сурово.

– Учитель, – соглашалось отражение.

– Ты пример!

– Пример, – кивало отражение.

– Ты не имеешь права на слабость!

– Не имею, – вздыхало отражение, но в медовых глазах его плясали чёртики. Самые настоящие. Впрочем, у всех красивых девушек 24-х лет в глазах пляшут чёртики. Это медицинский факт.

На ней было синее платье, скроенное так строго, что сам Людовик XIV, известный любитель женской строгости, одобрительно кивнул бы из своего Версаля. Платье доходило ровно до колена – ни сантиметром выше, как того требовал устав, и ни сантиметром ниже, как того требовало чувство прекрасного. Чёрные волосы лежали на плечах аккуратным полотном, а чёлка – непременная деталь её облика – падала на лоб, придавая лицу выражение одновременно строгое и озорное.

Лифт не работал. В Химках лифты вообще отличались капризным характером – они то работали, то нет, повинуясь каким-то своим, лифтовым, законам бытия. Ольга спустилась пешком с седьмого этажа, пересчитывая ступеньки и вдыхая привычные запахи подъезда: сырость, кошки и вечность.

Двор её встретил привычным пейзажем: качели, с которых давно содрали краску, бабки на лавочке, обсуждающие мировые заговоры, и старые «Жигули», доживающие свой век с философским спокойствием стоиков.

На улице светило солнце. Оно светило совершенно одинаково и над Рублёвкой, и над Химками, не делая различий между бедными и богатыми, – и в этом была его высшая справедливость, о которой, впрочем, никто не задумывался.

Она пошла к школе короткой дорогой – через дворы, вдоль гаражей, где воробьи устраивали свои базары, и вскоре скрылась за поворотом.

И никто не знал, что через несколько часов её спокойная жизнь даст такой крен, что даже опытные химкинские бабки ахнут и перестанут обсуждать мировые заговоры, переключившись на неё.

Глава 1

В то же самое утро, в противоположном конце Москвы, на Рублёвке, просыпался человек, о котором в определённых кругах ходили слухи. Слухи, надо сказать, самые противоречивые: одни утверждали, что он бандит, другие – что бизнесмен, третьи – что и то и другое вместе, а четвёртые просто завидовали и потому молчали.

Человека этого звали Андрей, по фамилии Воронов. И фамилия эта ему удивительно шла: был он черноволос, с глазами тёмными, как ноябрьская ночь, и с той особенной хищной грацией, которая бывает у людей, прошедших огонь, воду и медные трубы московских разборок в свои небольшие 28 лет.

Проснулся Воронов в половине седьмого – привычка, выработанная годами, когда проспать означало потерять всё, включая жизнь. Лежал он на огромной кровати, глядя в потолок с деревянными балками, и думал о тщете всего сущего. Впрочем, мысли о тщете быстро проходили, стоило взглянуть на кошелёк.

– Деньги, – говаривал его друг Руслан, – это такие же бумажки, как и любые другие. Только их почему-то больше хотят.

Воронов встал, подошёл к окну. За окном был лес – настоящий, сосновый, с птицами и белками. Тишина стояла такая, что звенело в ушах. И в этой тишине отчётливо слышалось только одно: скука.

– Скука, – сказал Воронов вслух, и слово это прозвучало как приговор.

Он оделся с нарочитой небрежностью – джинсы, белая футболка, пиджак. Взял ключи от машины. И тут зазвонил телефон.

Звонила директор школы, где Воронов когда-то учился. Голос у неё был такой, будто она звонит не бывшему ученику, а по меньшей мере министру просвещения.

– Андрюша, – сказала она, – выручай. Спонсорство нужно. Соревнования. Ты же наш, химкинский.

– Давно я уже не химкинский, – усмехнулся Воронов, но почему-то согласился.

Человеческая психика – тёмная материя. Может, ему захотелось вспомнить детство. Может, просто скука заела. А может, в это утро над Москвой сгустились те самые тучи, которые всегда сгущаются перед большими переменами. Кто знает?

В спортзале пахло мастикой, старыми матами и пылью – запах, знакомый каждому, кто хоть раз в жизни получал мячом по голове. Солнце било в высокие окна, и в этих лучах плясали миллионы пылинок, похожих на маленьких духов прошлого.

Воронов вошёл и сразу почувствовал себя неуютно. Стены помнили его пацаном – тощим, злым, с разбитыми костяшками. В углу, где стояла шведская стенка, он однажды сломал руку. На этом самом паркете целовал Ленку из параллельного класса, которая потом уехала в Израиль и, говорят, вышла замуж за раввина. В общем, место было пропитано историей.

Директор – Светлана Михайловна – суетилась рядом, что-то говорила про инвентарь и соревнования. Воронов кивал, не слушая. Он смотрел на солнечные пятна на полу и думал о том, что через час надо быть на стрелке с Шахом, а это, мягко говоря, неприятно.

И тут она вошла.

Солнце в этот момент вышло из-за облака – или это только показалось? – и осветило её так, будто специально высвечивало каждый миллиметр.

Маленькая. Хрупкая. В синем строгом платье, которое на ней сидело так, что хоть сейчас в Эрмитаж выставляй. Глаза – медовые, и в них – холод. Ледяной, сдерживающий, почти полярный. Губы – такие, что поэты сошли бы с ума, а прозаики бросили писать.

Воронов замер. И в это мгновение, как потом он сам себе признавался, с ним случилось то, чего он не испытывал никогда за свои двадцать шесть лет бурной жизни.

В груди что-то ёкнуло. И это «что-то» было совершенно не похоже на обычное мужское любопытство. Это походило на удар молнии. На разряд. На короткое замыкание в системе, работавшей безотказно много лет.

– Очень приятно, – сказал он, протягивая руку, и голос его прозвучал хрипло, как у подростка, впервые приглашающего девушку на танец.

Она руки не подала. Посмотрела на него, как на таракана, случайно заползшего в стерильную операционную.

– Чем конкретно я должна заняться, Светлана Михайловна? – спросила она, проигнорировав его ладонь. Голос её звенел, как хорошо настроенный камертон.

Ладонь Воронова повисла в воздухе. Он убрал её в карман. Усмехнулся. И тут чёрт, который, как известно, сидит в каждом мужчине, особенно в таком, как Воронов, дёрнул его за язык.

– Конкретно? – переспросил он, и в голосе появились те самые игривые нотки, которые обычно открывали перед ним любые двери. – Ну, можете мной заняться. Я послушный.

И сразу понял: зря. Это была не та девушка.

Глаза её сузились. Губы сжались в тонкую ниточку. Если бы взглядом можно было убивать, Воронов упал бы замертво прямо на этот пыльный паркет.

– Молодой человек, – сказала она голосом, способным заморозить водопроводные трубы во всём Химкинском районе, – я здесь работаю. А вы, я так понимаю, бывший ученик? Тогда ведите себя соответственно. Это школа, а не ночной клуб.

В спортзале повисла тишина. Директор побледнела так, что слилась с меловой стеной.

А Воронов смотрел на неё и… чувствовал странное. Никто, слышите, никто не смел с ним так разговаривать. Модели, актрисы, светские львицы – все они вились вокруг него, как мухи вокруг мёда. А эта… эта маленькая, строгая, с пухлыми губами и ледяными глазами…

– Извините, – сказал он, и впервые за много лет в голосе его прозвучало искреннее уважение. – Вы правы. Давайте по делу.

Она отвернулась и стала обсуждать с директором какие-то списки. Не смотрела на него. Совсем.

А он смотрел. Впитывал каждую деталь: как она поправляет прядь волос, падающую на лоб, как хмурит тонкие брови, как перекладывает ручку из одной руки в другую.

Она была прекрасна. Прекрасна той особенной, опасной красотой, от которой нормальные люди бегут без оглядки, а ненормальные – лезут в самое пекло.

Воронов относился ко вторым.

И в этот момент, стоя посреди пыльного спортзала, он понял: пропал. Совсем пропал. Так пропадают люди, встретившие свою судьбу на перекрёстке, когда все светофоры горят красным.

– Поплыл, – сказал он себе мысленно. – Воронов, ты поплыл. И это, кажется, не лечится.

А она, закончив разговор, вышла из спортзала, даже не взглянув в его сторону. И только на пороге, когда он уже потерял всякую надежду, вдруг остановилась на секунду. Обернулась.

На одно мгновение их взгляды встретились. И в этом мгновении промелькнуло что-то такое, отчего у Воронова перехватило дыхание.

– До свидания, молодой человек, – сказала она сухо и вышла.

Дверь за ней закрылась. Солнце спряталось за облако. В спортзале стало темно и пыльно, как и положено быть спортзалу.

А Воронов стоял посреди этого зала и чувствовал, как в груди разрастается что-то тёплое, пугающее и совершенно неконтролируемое.

– Имя, – прошептал он. – Как её имя?

– Ольга Игоревна, – ответила директор, с удивлением глядя на него. – Учитель математики. А что?

– Ничего, – сказал Воронов. – Просто запомнил.

И это была правда. Он запомнил. Навсегда.

Глава 2

Утро следующего дня началось с того, что будильник, вопреки своим дурным привычкам, не затих в три часа ночи, а, наоборот, прозвенел ровно в семь, как и положено приличному будильнику. Ольга открыла глаза и поняла: сегодня что-то будет. Сердце билось быстрее обычного, ладони слегка дрожали. Вспомнился вчерашний наглец в спортзале – его тёмные глаза, насмешливая улыбка, седина на висках (откуда у него седина? он же молодой?).

– Чёрт, – сказала она вслух. – Приснится же такое.

Но это был не сон. Это была реальность. А реальность, как известно, хуже любого сна, потому что от неё нельзя проснуться.

Она оделась строже обычного: белая блузка с высоким воротником, строгая чёрная юбка, волосы собрала в пучок, оставив только чёлку. Отражение смотрело так же строго, но в медовых глазах опять плясали те самые чёртики. Сегодня их было особенно много.

– Отставить, – приказала Ольга Игоревна чёртикам. – Рабочий день.

Чёртики подчинились, но, кажется, только для вида.

В учительской её ждал сюрприз.

На её столе стояла ваза. Если это можно было назвать вазой. Скорее это была целая цветочная композиция, достойная императорского дворца в Пекине. Белые пионы – огромные, нежные, как облака, пахучие, как целый парфюмерный завод – занимали половину стола, свешиваясь тяжёлыми шапками во все стороны.

– Это вам, – ехидно сказала Нина Петровна, завуч, женщина с лицом, выражавшим вечную несправедливость бытия. – Курьер в семь утра притащил. Пришлось расписываться. А я, между прочим, была без очков, чуть не подписала какую-то ерунду.

Ольга подошла ближе. Пионы пахли так, что кружилась голова. Среди цветов, в самом центре, белела маленькая открытка. Она взяла её дрожащими пальцами (почему дрожащими? с чего бы это?).

«Прости за наглость. Ты снишься мне каждую ночь. А.»

Почерк был мужским – резким, размашистым, с наклоном вправо. Графологи утверждают, что такой почерк бывает у людей открытых, но склонных к авантюрам. Впрочем, графологи часто ошибаются, особенно когда речь идёт о московских авантюристах.

– От кого? – Лена, учительница английского, молодая особа с глазами, вечно ищущими сенсацию, подплыла к ней немедленно. – Тайный поклонник? Богатый? Красивый? Познакомь!

– Ошиблись, наверное, – холодно ответила Оля, сжимая открытку в кулаке. Бумага жалобно хрустнула.

– Ага, ошиблись, – не унималась Лена. – Прямо на адрес школы, прямо на твой стол. Случайно, да?

Но Ольга Игоревна уже села за стол, делая вид, что проверяет журнал. Строчки прыгали перед глазами. Буквы складывались в слова, слова – в лицо. В его лицо. С тёмными глазами и наглой улыбкой.

– Чёрт, – прошептала она. – Чёрт, чёрт, чёрт.

И в это мгновение за окном что-то сверкнуло. Молния? В ясное-то утро? Ольга подняла голову и увидела, как по небу, затягивая его серой ватой, стремительно ползут тучи.

Быть грозе. Или чему похуже.

После второго урока в дверь класса постучали. Вошёл Петров – тот самый, лопоухий, с вечно испачканными чернилами пальцами.

– Ольга Игоревна, там это… к вам пришли.

– Кто?

– Ну… такой дядя. Крутой. В чёрном пальто. Сказал, что вы его ждёте.

Сердце ухнуло куда-то в район желудка и забилось там, как пойманная птица.

Ольга вышла в коридор и замерла.

Он стоял у расписания уроков, засунув руки в карманы, и разглядывал список классов с таким видом, будто решал судьбу человечества. На нём было тёмно-серое пальто из такой тонкой шерсти, что даже слепой определил бы его стоимость в годовых зарплатах среднего учителя. Под пальто – чёрная водолазка, облегающая грудь и плечи. Ботинки блестели так, что в них можно было смотреться, как в зеркало.

Он обернулся, увидел её и улыбнулся. Улыбнулся той самой медленной улыбкой, от которой у неё подкосились колени. Чёрт бы побрал эту улыбку! Чёрт бы побрал эти глаза! Чёрт бы побрал всё на свете!

– Ты с ума сошёл? – прошипела она, подлетев к нему и схватив за рукав. Пальцы утонули в мягчайшей шерсти. – Ты зачем приехал? Меня уволят!

– Не уволят, – спокойно ответил он. – Я спонсор соревнований. Имею право приехать обсудить детали.

– Какие детали в восемь утра?!

– Вот эти.

Он достал из-за спины бумажный пакет. Белый, с логотипом дорогой кофейни, которая находилась за сорок километров отсюда, в центре Москвы. Из пакета вкусно пахло кофе и свежей выпечкой.

– Ты не позавтракала. – Он протянул пакет ей. – Кофе с миндальным молоком, без сахара. Круассан с миндалём.

– Откуда ты знаешь, что я не позавтракала? – спросила она, и голос её прозвучал хрипло.

– Ты учительница. – Он пожал плечами. – Уроки с восьми тридцати. Значит, встала в шесть. Побегала? Наверняка побегала, у тебя фигура спортивная. Потом душ, потом сборы. На завтрак времени нет. Элементарная математика.

– Ты… следишь за мной?

– Нет. – Он смотрел прямо, не отводя глаз. В этом взгляде не было наглости. Было что-то другое. – Я просто думаю о тебе. Представляю, как проходит твой день. Что ты ешь, что носишь, о чём думаешь. Это не слежка. Это… не знаю. Наваждение?

Последнее слово он произнёс почти шёпотом, и в этом шёпоте было столько искренности, что у неё перехватило дыхание.

– Андрей…

– Просто возьми завтрак. – Он сунул пакет ей в руки. – Идём сегодня ужинать?

– Нет.

– Почему?

– Потому что я тебя не знаю. Потому что у меня работа. Потому что…

– Потому что боишься, – закончил он за неё. – Я знаю. Я тоже боюсь. Впервые в жизни.

Она подняла на него глаза. В его взгляде она увидела то, чего не ожидала увидеть никогда. Растерянность. Беззащитность. И такую отчаянную надежду, что у неё защемило сердце.

– Я позвоню, – сказал он. – И пионы будут каждый день. Привыкай.

– Андрей! – крикнула она вдогонку.

Он обернулся.

– Спасибо за кофе.

Он улыбнулся – той самой улыбкой – и вышел.

А Оля осталась стоять посреди коридора с пакетом в руках, чувствуя, как внутри неё что-то происходит. Что-то странное, пугающее и совершенно неизбежное.

В этот момент за окном грянул гром. Первый гром в этом году. И первые капли дождя ударили в стекло.

Начиналась гроза. Самая настоящая, московская, с молниями и раскатами, от которых вздрагивают стёкла и замирают сердца.

После уроков, когда дождь кончился так же внезапно, как начался, Ольга Игоревна зашла в учительскую за тетрадями. Пионы по-прежнему стояли на столе, благоухая на всю комнату. Нина Петровна косилась на них с таким видом, будто это были не цветы, а по крайней мере улики с места преступления.

– Ольга Игоревна, – вдруг подала голос Лена, – а правда, что ваш этот… ну, спонсор… он же вроде бандит? Мне знакомый говорил. Торгует крадеными машинами.

В учительской повисла тишина. Все уши навострились, все глаза уставились на Ольгу.

Она медленно повернулась.

– Лена, во-первых, это не твоё дело. А во-вторых, если ты будешь распускать сплетни, я попрошу Андрея, чтобы он поговорил с твоим знакомым. Лично. Уверена, разговор будет содержательным.

Лена побледнела и уткнулась в журнал. Нина Петровна сделала вид, что проверяет списки. Остальные учителя дружно уставились в окна.

А Ольга Игоревна взяла тетради и вышла, чувствуя, как колотится сердце.

«Что я делаю? – думала она. – Я его защищаю? Я, учитель математики, защищаю человека, о котором ходят такие слухи? Где моя принципиальность? Где моя строгость?»

Но внутри неё уже поселилось что-то, чему не было названия. Что-то тёплое и опасное, как летняя гроза.

Домой она вернулась поздно. Город уже зажигал огни, в окнах загорался уютный жёлтый свет. У подъезда, прислонившись к фонарному столбу, стоял человек.

Ольга замедлила шаг. Сердце опять ухнуло куда-то вниз.

– Не бойся, это я, – раздался знакомый голос.

Андрей вышел из тени на свет. На нём была та же одежда, что и утром, только пальто расстёгнуто, волосы слегка влажные – видимо, попал под дождь.

– Ты что здесь делаешь? – спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

– Жду тебя.

– Зачем?

– Хочу убедиться, что ты доехала. Что с тобой всё в порядке.

– Со мной всё в порядке.

– Я вижу. – Он шагнул ближе. – Оль, я понимаю, что пугаю тебя. Понимаю, что веду себя как ненормальный. Но я ничего не могу с собой поделать.

Она молчала. Смотрела на него при свете фонаря. Тени падали на его лицо, делая его загадочным и чужим. Но глаза – глаза были родными. Тёплыми. Любящими.

– Я дурак, – продолжал он. – Я это знаю. Но если ты сейчас прогонишь меня, я уйду. И больше не появлюсь. Если скажешь – уеду из Москвы. Куда скажешь. Только скажи.

Она стояла, борясь с собой. Разум кричал: «Прогони! Он опасен! Он не для тебя!». Сердце шептало: «Останься. Дай ему шанс. Дай себе шанс».

В небе, между тучами, проглянула луна. Полная, круглая, яркая. Она осветила их двоих – маленькую женщину в строгом пальто и высокого мужчину, стоявшего перед ней, как на исповеди.

– Ты правда уйдёшь, если я скажу? – спросила она тихо.

– Правда.

– И не вернёшься?

– Не вернусь.

Она смотрела на него. Долго. Очень долго.

– Не уходи, – сказала она наконец. – Ещё не время.

Он выдохнул. Так громко, что она услышала.

– Спасибо, – прошептал он. – Спасибо тебе.

– Не за что. – Она улыбнулась в первый раз за весь день. – Иди уже. Завтра на работу.

– Я провожу до двери.

– Проводи.

Они вошли в подъезд. Лампочка мигала, бросая жёлтые блики на обшарпанные стены. Лифт, как всегда, не работал. Они пошли пешком.

На седьмом этаже, у её двери, он остановился.

– Можно тебя поцеловать? – спросил он.

– Нельзя.

– Почему?

– Потому что тогда ты точно не уйдёшь.

– Я и так не уйду. – Он улыбнулся. – Я теперь вообще никуда не уйду. Ты же сама сказала: не время.

Она засмеялась. И в этом смехе было столько облегчения, столько счастья, столько надежды, что у него защемило сердце.

– Спокойной ночи, Андрей.

– Спокойной ночи, Оль.

Он поцеловал её в лоб. И ушёл. А она стояла у двери, прижимая пальцы к тому месту, где только что были его губы, и чувствовала, как мир вокруг меняется.

За окном светила луна. Полная, круглая, таинственная. Такая луна бывает только раз в месяц. Или раз в жизни.

Андрей сидел в своей машине, припаркованной у её дома, и смотрел на светящееся окно на седьмом этаже. Рядом на сиденье лежал букет – запасной, на всякий случай, если бы она согласилась на ужин.

– Попал, – сказал он вслух. – Воронов, ты конкретно попал.

Телефон зажужжал. Руслан.

– Ты где? – спросил друг. – Шах звонил три раза. Говорит, завтра встреча. Если не придёшь – будут проблемы.

– Скажи ему, что я выхожу из игры, – ответил Андрей. – Совсем выхожу.

– Ты с ума сошёл?!

– Может быть. – Он посмотрел на окно, в котором погас свет. – Но это лучший вариант.

– Из-за бабы?

– Из-за неё.

– Ворон…

– Рус, я серьёзно. Она – то, чего у меня никогда не было. И я не потеряю это из-за каких-то разборок.

Руслан молчал долго. Потом выдохнул.

– Ладно. Я с тобой. Что нужно делать?

– Готовить документы. Автосалон. Легальный бизнес. И охрану для неё.

– Сделаем. – Руслан помолчал. – Везёт тебе, Ворон.

– Бывает. – Андрей улыбнулся в темноту.

Он завёл мотор и уехал. А луна всё светила над Химками, над Рублёвкой, над всей Москвой, равнодушная к людским страстям и одновременно – причастная к ним.

Глава 3

Ольга, надо отдать ей должное, была девушкой умной и правила соблюдала. Однако наступила пятница, и в воздухе запахло такой грозой, что стало страшно даже ей.

Андрей приехал ровно в семь. Оля, выглянув в окно, увидела его у подъезда – стоял, прислонившись к капоту чёрного "Мерседеса", и смотрел наверх. В свете фонаря лицо его казалось высеченным из мрамора, только глаза горели живым, нетерпеливым огнём.

На ней было чёрное платье – единственное приличное в гардеробе, купленное два года назад на распродаже. Открытые плечи, струящаяся юбка, тонкий ремешок на талии. Волосы она распустила, и чёрные пряди падали на грудь, закрывая часть декольте. В ушах – маленькие серебряные серёжки-гвоздики, подарок мамы на окончание университета.

– Господи, – прошептала она своему отражению, – что я делаю?

– Танцуешь на краю пропасти, – ответило отражение. – И, кажется, тебе это нравится.

Лифт, как всегда, не работал. Пришлось спускаться пешком на шпильках, проклиная всё на свете. На четвёртом этаже она чуть не упала, споткнувшись о чью-то забытую сумку, но удержалась. Если судьба готовит падение, пусть оно будет хотя бы не таким банальным.

Андрей встретил её у двери подъезда. Увидел – и замер. Глаза его расширились, зрачки дрогнули. Он медленно, очень медленно осмотрел её с головы до ног, и в этом взгляде было столько восхищения, что Ольга Игоревна почувствовала, как краснеют щёки.

– Вау, – выдохнул он. И это было сказано таким тоном, будто он увидел чудо света.

– Что "вау"? – смутилась она. – Я выгляжу смешно?

– Ты выглядишь так, что я забыл, как дышать. И как говорить. И как думать.

– Перестань.

– Не могу. – Он взял её за руку. – Ты прекрасна. Идём.

Он открыл перед ней дверь машины. На заднем сиденье лежали цветы – нежные кремовые розы, перевязанные атласной лентой.

– Это тебе.

– Андрей… у меня уже вся квартира в цветах.

– Привыкай. – Он улыбнулся. – Я только начал.

Машина мягко тронулась с места, и Химки поплыли за окном – серые панельные дома, облезлые гаражи, бабки на лавочках, всё как обычно. Но Оле казалось, что даже бабки провожают их взглядами, полными любопытства и лёгкого осуждения. Впрочем, бабки всегда смотрят с осуждением. Это их профессиональная обязанность.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.