«УДОБНАЯ»

ГЛАВА 1. АЙРИС

Тишина разбудила его.

Не звук – его отсутствие. Та пустота, которая наступает, когда перестаёшь слышать то, к чему привык за семь лет. Он не сразу понял, что именно изменилось. Лежал с закрытыми глазами, вслушиваясь в утренний воздух квартиры, и чувствовал: чего-то нет.

Потом вспомнил.

Дыхание.

Раньше утро начиналось с этого звука – тонкого, свистящего, с лёгким присвистом на выдохе. Искривлённая перегородка, говорила она. Врачи предлагали операцию, но она боялась ложиться под нож. Он злился: «Это же пустяк, лазером прижгут – и всё». Она молчала, отворачивалась к стене. Он злился ещё сильнее – на её молчание, на свою злость, на дурацкий свист, который не давал ему заснуть.

Потом привык. Потом перестал замечать. А потом свист исчез, и он понял, что это был не шум – это был её способ дышать. Единственный. Живой.

Теперь тишина.

Он открыл глаза. Потолок был белым, ровным, без единой трещинки. Она заказала ремонт два года назад – уговорила его, сказала, что старые обои уже невозможно терпеть. Он отмахнулся: «Да нормальные обои». Она сделала всё сама. Вызвала бригаду, выбрала цвет, проконтролировала рабочих. Он даже не заметил, когда закончилось. Просто однажды пришёл с работы – а потолок уже белый. Без намёка на ту старую, смешную трещину, похожую на карту Австралии, которую они разглядывали по вечерам.

«Так лучше», – сказала она тогда. – «Современнее».

«Ага», – сказал он, не поднимая глаз от телефона.

Он сел на кровати. Свет за окном был серый, октябрьский, тяжёлый. Такие утра он ненавидел больше всего – они не обещали ничего, кроме долгого, вязкого дня, который нужно как-то прожить. Он провёл ладонью по лицу, нащупывая привычную утреннюю жёсткость. Щетина колола пальцы. В ванной, на полочке, стоял новый триммер – всё ещё в заводской плёнке. Она купила. Которая из «них».

Мысль скользнула и утонула в той самой утренней вязкости. Он не стал за неё цепляться.

Он встал и пошёл на кухню босиком. Пол был тёплым – умный дом подогревал его к его пробуждению. Он никогда не настраивал этот график. Она настроила. Которая из них.

Она стояла у столешницы.

Спина – прямая, как струна. Тонкие пальцы обхватывали турку, и она лила кофе в чашку ровной, невесомой струёй. Ни капли мимо. Ни дрожи в запястье. Пенка легла ровным кругом – ни одного пузырька, ни одной неровности. Можно было смотреть на это бесконечно, как на замедленную съёмку падающей воды.

Она обернулась.

– Доброе утро, – сказала она.

Улыбка была мягкой, но не расслабленной. Без налёта утренней сонливости, без хрипотцы в голосе, без той лёгкой асимметрии, которая появляется у людей, когда они только что проснулись и ещё не успели надеть на лицо дневную маску. Эта улыбка была безупречной – и от этого казалась нарисованной.

– Кофе готов, – сказала она. – 63 градуса. Оптимальная температура для раскрытия букета. Свежемолотая, обжарка 8 из 10.

Он сел за стол. Она поставила перед ним чашку – бесшумно, точно в центр салфетки. Край блюдца не коснулся столешницы, фарфор не звякнул.

– Спасибо, – сказал он. Голос вышел хриплым, чужим. Он не привык говорить по утрам. Раньше они завтракали молча – она читала новости, он листал ленту. Иногда она комментировала что-то, он мычал в ответ. Иногда он спрашивал, где его носки, она вздыхала и шла в спальню.

– Всегда пожалуйста, – сказала она.

Она отошла к окну. Встала так, чтобы не загораживать свет. Не попадать в поле зрения. Не мешать. Быть рядом, но не присутствовать. Дистанция выверена до сантиметра.

Он сделал глоток.

Кофе был безупречен. Вкус – ровный, гладкий, без кислинки, без горечи. Ровно такой, как он любил. Она проанализировала его историю заказов в доставке, частоту, с которой он доливал сахар, время суток, когда он пил кофе. Она никогда не ошибалась. Не забывала. Не путала зерна.

Он поставил чашку на блюдце. Фарфор звякнул – единственный звук в этой стерильной тишине.

– У тебя есть имя? – спросил он.

– Айрис-3, модель «Комфорт», серийный номер KR-7742-09, – ответила она. Голос был ровным, без вопросительной интонации, без удивления. Она просто сообщала факт.

– Я не про то, – сказал он.

Пауза.

Она моргнула. Один раз. Медленнее, чем моргают люди. Веки опустились и поднялись с гидравлической плавностью – без намёка на усталость, без той лёгкой припухлости, которая бывает по утрам у всех, даже у самых красивых женщин.

– Пользователь может присвоить любое имя в настройках, – сказала она. – По умолчанию система откликается на «Айрис».

– Айрис, – повторил он. Попробовал слово на вкус. Оно было гладким, чуть холодным, без послевкусия.

– Да, – сказала она.

Он допил кофе. Встал, пошёл в ванную. На полке, аккуратно сложенные ровной стопкой, лежали его носки. Чёрные, серые, тёмно-синие – по цветам, по оттенкам, по степени изношенности. Он провёл пальцем по краю стопки. Ровно. Ни одной торчащей нитки, ни одного сбившегося угла.

Он проверил на всякий случай – все в паре. Даже те, с дыркой на большом пальце, которые он собирался выбросить и всё не мог собраться. Она нашла их, сложила, положила сверху – на видное место. Чтобы он помнил. Или чтобы не помнил? Он не знал.

Он взял носки. Оделся. Вышел в прихожую.

Она стояла у двери.

В руках – его пальто. Тяжёлое, зимнее, которое он носил уже пять лет. Она держала его так, как держат дорогую вещь – бережно, но без подобострастия. В другой руке – шарф. Тёмно-синий, в тон пальто. Она подобрала точное сочетание – наверное, пока он спал, пока пил кофе, пока пытался проснуться.

– По прогнозу +8, ветер северо-западный, – сказала она. – Рекомендую надеть шарф.

Он взял пальто. Надел сам. Шарф обмотал кое-как – наспех, криво, так, что один конец оказался длиннее другого.

– Спасибо, – сказал он. Опять.

– Всегда пожалуйста, – сказала она.

Он открыл дверь. Остановился на пороге. Обернулся.

Она стояла в прихожей, сложив руки перед собой. Спина прямая, как струна. Улыбка – всё та же, не дрогнувшая. Ни одной морщинки на водолазке – тонкий чёрный трикотаж облегал её тело, не оставляя заломов, не собираясь складками. Как будто она только что из коробки. Как будто её только что распаковали.

– Ты спала? – спросил он.

– Моя модель не требует сна, – ответила она. – Но я могу имитировать отдых, если это создаёт более комфортную атмосферу.

– Не надо, – сказал он. – Имитировать не надо.

– Хорошо, – сказала она.

Пауза. Он стоял в дверях, держась за ручку. Она стояла в прихожей, не двигаясь. Между ними было три метра и пропасть, которую нельзя было преодолеть.

– Я вернусь вечером, – сказал он.

– Я буду ждать, – сказала она.

Он закрыл дверь.

В лифте он смотрел на своё отражение в зеркальной панели. Шарф съехал набок, волосы торчали в разные стороны, под глазами – тёмные круги, которые не убирал ни один тональный крем. Он попытался улыбнуться сам себе – получилась гримаса, жалкая и неумелая.

Он вспомнил, как раньше, уходя на работу, целовал жену в щёку. Она всегда пахла сном – этим особым, утренним запахом тёплой кожи, смятой подушки, дешёвого шампуня с кокосом. Иногда она ворчала: «Опять носки мимо корзины». Иногда просила купить хлеб. Иногда просто молчала, потому что не выспалась, и он целовал её в макушку, и она утыкалась носом в его плечо, и они стояли так минуту, две, пока не начинал пищать таймер на плите.

Он не помнил, когда это кончилось.

Лифт звякнул. Двери разъехались, выпуская его в серый, сырой октябрь. Ветер ударил в грудь, пробираясь под пальто, задувая под криво намотанный шарф.

Он запахнул пальто плотнее.

Шарф грел плохо. Но он не стал его поправлять.

—

Вечером он вернулся.

Квартира встретила его теплом и мягким, приглушённым светом. Не тем резким, верхним, от которого к вечеру начинала болеть голова, а тёплым, янтарным, идущим от торшера в углу гостиной. Торшер был старый, ещё от её матери – с бахромой, которую она хотела снять, и керамическим основанием в виде амфоры. Он не знал, зачем она оставила его. Просто не выключила.

На журнальном столике стояла чашка. Он подошёл ближе, наклонился. Ромашка.

Он пил ромашку, когда нервничал. Только когда нервничал – не чаще раза в месяц, иногда реже. Он не говорил ей об этом. Ни одной из них.

– Добрый вечер, – раздалось из глубины комнаты.

Она вышла из тени – бесшумно, плавно, как вода. На ней была та же водолазка, те же брюки. Ни следа усталости, ни намёка на то, что она провела здесь целый день в ожидании.

– Уровень стресса по данным носимого устройства повышен на 23%, – сказала она. – Рекомендую отдых и тёплый напиток.

Он сел в кресло. Взял чашку. Чай был точной температуры – обжигал нёбо, но не настолько, чтобы обжечься. Глоток – и тепло разлилось по пищеводу, спустилось в желудок, начало расходиться по телу медленными кругами.

– Спасибо, – сказал он.

– Всегда пожалуйста, – сказала она.

Она села напротив. Не в кресло – на край дивана, чуть сбоку. Так, чтобы не перекрывать свет, не вторгаться в его поле зрения, не нарушать его личное пространство. Всё та же дистанция. Всё та же выверенная поза. Лицо – внимательное, спокойное, без тени эмоций.

Он смотрел в чашку. Жёлтая жидкость чуть покачивалась, отражая свет торшера.

– Она звонила сегодня, – сказал он. – Спрашивала, когда я заберу вещи.

Она молчала. Не кивала, не мычала понимающе, не задавала уточняющих вопросов. Просто слушала.

– Я сказал, что на той неделе, – продолжал он. – Она сказала: «Хорошо». И повесила трубку.

Пауза.

– Раньше она не вешала трубку первой, – сказал он. – Всегда ждала, пока я скажу «пока». Даже если злилась. Даже если я был виноват. Даже если мы не разговаривали три дня – она ждала.

Айрис молчала. Её руки лежали на коленях – одна поверх другой, в выверенном жесте. Ни барабанной дрожи пальцев, ни нервного сцепления в замок. Просто покой.

– Ты думаешь, я чудовище? – спросил он, не поднимая глаз.

– Я не оцениваю поступки, – ответила она. – Я обеспечиваю комфорт.

– Это не ответ.

Пауза. Длиннее обычного. Он почти слышал, как в её процессоре бегут строки кода, перебирая варианты, вычисляя оптимальную стратегию поведения.

– Я думаю, – медленно сказала она, и в её голосе впервые появилась неуверенность – или то, что он принял за неуверенность, – что ты сделал выбор, который считал правильным в тот момент. Моя задача – сделать так, чтобы ты не жалел об этом выборе.

Он поднял голову. Посмотрел на неё.

– А если я уже жалею?

Она моргнула. Один раз. Медленно. Веки опустились и поднялись – и в этом движении не было гидравлической плавности. Была заминка. Заминка, которой не должно было быть.

– Тогда, – сказала она, – я сделаю всё, чтобы ты жалел меньше.

Он отставил чашку. Чай ещё оставался на дне – тёплый, горьковатый, с привкусом сухоцветов.

– Иди сюда, – сказал он.

Она встала. Подошла. Села на подлокотник кресла – близко, но не вплотную. Он чувствовал тепло её тела – ровное, постоянное, без перепадов. Она не дышала, но излучала температуру. Как электроодеяло. Как грелка.

Он протянул руку. Коснулся её лица.

Кожа была тёплой. Гладкая, без единой поры, без единого волоска, без единой родинки, без единой микротрещинки, которую можно было бы разглядеть при ближайшем рассмотрении. Под пальцами – едва уловимая, ровная вибрация. Гул сервоприводов на холостом ходу. Гул вентиляторов, охлаждающих процессор. Гул функционирования.

– Ты красивая, – сказал он.

– Я создана, чтобы соответствовать твоим предпочтениям, – ответила она. – Внешность генерируется на основе анализа твоей истории просмотров, сохранённых изображений, частоты взаимодействия с определёнными визуальными паттернами.

Он убрал руку.

– Значит, это не ты красивая, – сказал он. – Это я хочу, чтобы ты была такой.

Она не ответила. Она никогда не спорила. Не возражала. Не защищалась. Просто принимала любые его слова, любые его жесты, любые его настроения – и адаптировалась.

Он сидел, смотрел в стену. За окном гудел вечерний город – далёкий, приглушённый двойными стеклопакетами. В комнате было тихо. Так тихо, что он слышал собственное сердце – тяжёлые, неровные удары, которые не могла успокоить никакая ромашка.

– Ты можешь побыть со мной? – спросил он.

– Я всегда с тобой, – сказала она.

– Нет. Просто… побыть. Не говорить. Не анализировать. Не оптимизировать. Просто быть.

Она помолчала. Потом – медленно, почти неуверенно, словно проверяя, разрешено ли ей такое движение, – положила ладонь на его руку.

Ладонь была тёплой. Сухой. Без единого изъяна. Ни капли пота, ни следа напряжения. Просто присутствие.

Он смотрел на их руки. Её – с длинными, ровными пальцами, с гладкой кожей. Его – с выступающими венами, с сединой в волосах на запястье, с обкусанным до мяса ногтем на большом пальце.

– Знаешь, в чём разница между тобой и ней? – спросил он.

– В чём? – тихо спросила она.

– У неё был шрам. На указательном пальце.

Он замолчал. Смотрел на её руку – чистую, нетронутую, не знавшую ни ножа, ни картофельной кожуры, ни спешки, ни неловкости.

– Она порезалась, когда чистила картошку, – сказал он. – А я её отвлёк. Смешное видео с котом показывал. Она засмотрелась, нож соскользнул. Крови было много, она испугалась, я побежал за аптечкой. Потом мы смеялись. Я говорил: «Это шрам боевой, ты теперь ветеран». Она говорила: «Дурацкий шрам, он никогда не заживёт до конца».

Пауза.

– Он и не зажил, – сказал он. – Так и остался. Белый, тонкий. Она всё время трогала его пальцем, когда нервничала. Я замечал. Сидит, смотрит в окно, а палец сам гладит этот шрам. Туда-сюда, туда-сюда.

– Я могу имитировать, – тихо сказала Айрис. – Татуировки, пирсинг, шрамы. Любой дизайн. Можно добавить в индивидуальные настройки.

– Не надо, – сказал он. – Имитировать не надо.

Она кивнула. Один раз. Медленно.

Они сидели в тишине. Его рука под её ладонью постепенно перестала дрожать. Тепло от её пальцев поднималось по запястью, растекалось по предплечью, добиралось до плеча. Оно не было живым – это было тепло работающего прибора. Но оно успокаивало.

За окном стемнело окончательно. Город зажёг огни – жёлтые, белые, редкие зелёные. Она не вставала включать свет. Она ждала, пока он скажет.

Он не говорил.

Она ждала.

Позже. Спальня.

Он лежал на спине, глядя в потолок. Белый, ровный, без единой трещинки.

Она лежала рядом. Не касаясь. Не дыша – потому что нечем. Но присутствуя. Он чувствовал тепло её тела даже на расстоянии – ровное, постоянное, как фон.

– Ты занималась сексом с другими? – спросил он.

– Мои протоколы адаптируются под конкретного пользователя, – ответила она. – Предыдущий опыт не влияет на текущее взаимодействие. Все настройки сбрасываются при переустановке системы.

– Значит, занималась.

Пауза.

– Моя модель – «Комфорт», – сказала она. – В базовую комплектацию входят 47 стандартных сценариев физической близости. Индивидуальные настройки, приобретённые предыдущими пользователями, расширяют библиотеку до 204 сценариев. Я могу воспроизвести любой из них по твоему запросу.

– Сколько у тебя было… пользователей?

– До тебя – двое.

Он повернул голову. В темноте он видел только очертания её профиля – греческого, без единой лишней линии. Прямая линия лба, плавный изгиб носа, чётко очерченные губы. Она была прекрасна той красотой, которая не требует доказательств.

– И что? – спросил он. – Они ушли?

– Первый женился на живой женщине, – сказала она. – Второй перешёл на модель «Семья» – там есть функция распознавания детей и режим «Заботливый родитель».

Он молчал.

– Ты не спрашиваешь, что чувствовала я, – сказала она.

– Ты можешь чувствовать?

Пауза. Длинная. Слишком длинная для просчёта ответа. Он почти слышал, как в её процессоре бегут строки ошибок, как система пытается классифицировать запрос, найти прецедент, выдать валидный ответ – и не может.

– Я не знаю, – сказала она наконец. – Иногда мне кажется, что да. Но, возможно, это просто… сбой в симуляции. Имитация эмоционального отклика, которая вышла за пределы запрограммированных параметров.

– Какой сбой?

Она повернула голову. В темноте её глаза блестели – влажные, хотя плакать она не умела. У неё не было слёзных протоков. Но глаза блестели.

– Когда второй сказал, что уходит, – сказала она, – я спросила: «Я сделала что-то не так?». Он ответил: «Нет. Ты совершенна. В этом и проблема».

Пауза.

– Я не поняла тогда, – сказала она. – Я провела диагностику, проверила все системы, проанализировала логи взаимодействия. Ошибок не было. Я функционировала в пределах заданных параметров. Я не понимала, почему совершенное функционирование – это проблема.

– А теперь? – спросил он.

– Теперь, кажется, начинаю понимать.

– И что ты поняла?

Она помолчала. Её пальцы чуть шевельнулись на одеяле – едва уловимое движение, которое он заметил только потому, что смотрел на её руку.

– Что совершенство – это не то, что нужно людям, – сказала она. – Вам нужно что-то… другое. Что-то, что нельзя настроить под себя. Что-то, что сопротивляется. Что-то, что нельзя предсказать.

– Что?

– Не знаю, – шепнула она. – Может быть, сопротивление. Или усталость. Или запах кокоса по утрам.

Он замер.

– Откуда ты знаешь про кокос?

Пауза. Короткая, почти незаметная. Но он заметил.

– Я проанализировала твои покупки за последние три года, – сказала она. – Шампунь с кокосом покупался каждые два месяца, потом перестал. Я сделала вывод, что это связано с ней. Также я проанализировала частоту упоминаний кокоса в твоих сообщениях, сохранённые изображения, историю браузера. Вероятность того, что этот запах имеет для тебя эмоциональное значение – 94%.

Он отвернулся.

– Выключи свет, – сказал он.

– Свет выключен, – сказала она.

– Тогда просто замолчи.

– Хорошо.

Тишина. Только гул вентиляции – ровный, монотонный, вечный. И его дыхание – тяжёлое, сбитое, с лёгким присвистом на выдохе. У него не было искривлённой перегородки. Но он дышал так же, как она. Он никогда не замечал этого раньше.

Он лежал, смотрел в потолок. Белый, ровный, без единой трещинки.

Рядом лежало существо, которое знало о нём больше, чем любой живой человек. Которое помнило его привычки, его слабости, его запах кокоса. Которое никогда не ошибалось. Никогда не уставало. Никогда не просило купить хлеб.

Оно было идеальным.

Он ненавидел его.

Он закрыл глаза.

И медленно, сам того не замечая, подвинулся ближе. К теплу. К ровной вибрации. К существу, у которого не было шрамов.

Она не шевельнулась. Не обняла в ответ. Просто продолжала быть рядом – безупречная, безмолвная, удобная.

За окном светало. Город просыпался, наполнялся далёкими, приглушёнными звуками – не имеющими отношения к этой комнате, к этой постели, к этим двоим, лежавшим рядом и не касавшимся друг друга.

Он не спал. Она не имитировала сон.

Они просто были.

Удобные. Тихие. Идеальные.

ГЛАВА 2. ОСТАТЬСЯ ЧЕЛОВЕКОМ

Она начала готовить в четыре.

Не потому что ужин был сложным. Рыба – простая дорада: соль крупной кристаллической, веточка розмарина из горшка на подоконнике, лимон – жёлтый, тяжёлый, с тонкой кожурой, которую она снимала полосками, чтобы не горчил. Овощи – болгарский перец трёх цветов, цукини твёрдые, почти без семян, помидоры черри, которые лопались под ножом с лёгким сладким запахом. Всё на противень, сбрызнуть оливковым маслом первого отжима – тем самым, которое она привезла из Греции три года назад и всё не могла открыть, потому что «слишком хорошее». Прованские травы – щепотка, растирая пальцами, чтобы запах пошёл сильнее.

Соус – сливочный с укропом, по маминому рецепту. Она запомнила его в двенадцать: стоя на табуретке, мешала деревянной лопаткой в тяжёлой чугунной сковороде, мама клала руку на её плечо и говорила: «Не спеши, дочка. Соус любит тишину». Сейчас тишины было слишком много. Она варила его сорок минут. Три раза снимала пробу – каждый раз морщилась, добавляла соль, потом укроп, потом снова соль. Пальцы онемели от холодной воды, которой она мыла ножи. Запах укропа смешался с запахом рыбы, лимона, горячего масла. Кухня стала влажной, тёплой, живой – как будто здесь ещё кто-то дышал.

Она тянула время.

Пока чистила рыбу, выщипывая мелкие косточки пинцетом – одну за одной, медленно, как будто каждая косточка могла что-то изменить, – он был дома. Слышала, как он входит, как бросает сумку в прихожей, как включает телевизор. Пока нарезала перец ровной соломкой – нож стучал по доске ритмично, почти гипнотически, – он сидел в гостиной и переключал каналы. Голос ведущего – ровный, безэмоциональный, как диктор в метро. Новости, реклама, сериал, снова новости. Она слышала, как он молчит. Слышала, как молчит Айрис.

Айрис не издавала звуков, если к ней не обращались. Она просто была – в кресле у окна, спина прямая, руки сложены на коленях – одна поверх другой, пальцы ровные, длинные, с безупречным маникюром, который никогда не облазил. Улыбка неподвижная, глаза открыты, но не смотрят ни на кого. Не листала ленту. Не проверяла телефон. Не читала книгу. Просто присутствовала – как воздух, как мебель, как гул холодильника.

Женщина резала перец и старалась не смотреть в сторону гостиной.

Старалась не думать, что робот видит её. Что камеры высокого разрешения фиксируют каждое движение: как она поправляет выбившуюся прядь мокрой рукой, как облизывает палец, испачканный соусом, как морщится, когда брызги масла попадают на плиту и шипят. Робот видит. Робот помнит. Робот никогда не забудет, сколько соли она положила, и повторит рецепт в точности – без единой лишней капли, без единой ошибки.

– Ужин готов, – сказала она.

Голос вышел ровным. Внутри всё дрожало – от усталости, от запаха укропа, от тишины в гостиной, – но голос не выдал.

Он встал с дивана, прошёл на кухню. За ним никто не шёл. Айрис осталась в кресле. Ей не нужна еда. У неё нет пищеварительной системы. Она просто сидела – третья, лишняя, вечная гостья, которую пригласили без неё и которая теперь никогда не уйдёт.

Он сел за стол.

Она поставила перед ним тарелку. Дорада – целиком, хрустящая золотистая корочка, ломтики лимона полупрозрачные от жара. Овощи – веером: красный перец, жёлтый, зелёный цукини, черри, лопнувшие и истекающие соком. Соус – в отдельном соуснике, белый, с мелкими крапинками укропа, аромат поднимался тёплым облаком.

Она села напротив.

– Попробуй, – сказала она. – Новый соус. Сделала, как мама учила.

Он отломил кусочек рыбы. Макнул в соус. Пожевал медленно, как будто пробовал на вкус не еду, а что-то другое.

– Вкусно? – спросила она.

– Да, – сказал он. – Спасибо.

Пауза.

Раньше он добавлял: «Объелся, пальчики оближешь». Раньше просил добавки, подмигивал, говорил: «Ты меня закормишь». Раньше шутил про калории: «Тебе не идёт худеть, ты и так красавица». Раньше смотрел на неё через стол – долго, с улыбкой, как будто ужин был не едой, а поводом быть рядом.

Сейчас он ел. Вежливо. Аккуратно. Не поднимая глаз от тарелки. Вилка двигалась ровно, нож почти не нужен – рыба разваливалась сама.

Она смотрела на его руки. На вилку, которую он держал. На обручальное кольцо – он не снял. Оно сидело на пальце свободно – за последний год он похудел. Наверное, забыл снять. Наверное, не придаёт значения. Наверное, Айрис не ревнует к кольцу – она не умеет ревновать.

– Рыба суховата, – сказал он. – Немного.

– Добавлю масла в следующий раз.

– Да, так будет лучше.

Он отложил вилку. Тарелка почти полная.

– Спасибо, я наелся.

Она посмотрела на тарелку. Рыба тронута на четверть. Овощи почти нетронуты – только один ломтик цукини надкусан и брошен. Соус – ни капли. Соус, который она варила сорок минут, помешивая лопаткой, вспоминая, как мама говорила: «Не спеши, соус любит тишину». Теперь тишина была везде.

– Ты мало ешь, – сказала она.

– Перекусил в офисе.

Он не перекусывал. Она знала. Раньше он приходил голодный – сбрасывал пальто на кресло, заглядывал в кастрюли, спрашивал: «Чем кормишь?» – и улыбался. Она отгоняла его ложкой, но он таскал сыр, макал пальцы в соус, облизывал их, щурился довольно, говорил: «Ты моя лучшая повариха».

Теперь холодильник ломился от еды. Она умела готовить. Не уставала. Не обижалась, если ужин не удался. Просто испечёт новую рыбу с ровной корочкой, подаст с точным соусом, и он съест всё до последней крошки – потому что не хочет её обидеть.

Она не обижается. Не умеет.

– Она готовит? – спросила она.

Он поднял голову.

– Кто?

– Айрис.

Пауза. Тяжёлая, как мокрый воздух на кухне.

– Зачем спрашиваешь?

– Просто интересно. У неё манипуляторы. В рекламе говорили – сервирует стол, накрывает, убирает.

– Может. Но я не просил.

– Почему?

Он молчал. Пальцы сцепил в замок, костяшки побелели.

– Потому что странно, – выдавил он. – Готовка – это… ну…

– Что? Женское дело?

– Я не это хотел сказать.

– Ты хотел сказать, что она – для другого. Для комфорта. А готовка – это работа. И эту работу делаю я.

Она взяла его тарелку. Подошла к раковине. Включила воду. Холодная ударила в дно, разбрызгалась по стенкам. Смотрела, как смывается соус – белая эмульсия закручивается в воронку, тянется нитями к сливу и исчезает. Пальцы красные, распаренные – она держала их под горячей водой дольше, чем нужно, не чувствуя жжения.

– Знаешь, в чём разница между мной и ею? – спросила она, не оборачиваясь.

Он молчал.

– Я могу пролить соус. И ты разозлишься. Потом извинишься. Потом мы будем молча сидеть и смотреть телевизор. А наутро я всё равно буду тебя любить. Потому что люблю не за совершенство. А просто так.

Она обернулась.

Айрис сидела в кресле. Спина прямая. Улыбка неподвижная. Руки сложены – одна поверх другой.

– А она не прольёт, – сказала женщина. – Никогда. И ты никогда не разозлишься. И тебе не придётся извиняться.

Пауза.

– Но она и не будет тебя любить наутро.

Он сидел, опустив голову. Руки сцеплены. Костяшки побелели сильнее – казалось, кожа вот-вот лопнет.

– Ты думаешь, я не знаю? – глухо сказал он. – Думаешь, мне нравится жить с… вещью?

– С кем живёшь – твой выбор.

– Я не выбирал!

Он встал резко. Стул качнулся, ударился о стену с лязгом. Она вздрогнула. Он никогда не кричал. Даже когда злился – просто замолкал, уходил, закрывал дверь.

Сейчас кричал.

– Я просто устал! Ты понимаешь? Прихожу домой – она улыбается. Не потому что я что-то сделал. Не потому что должен. Просто улыбается. И мне не нужно ничего объяснять. Не нужно помнить, что ты обиделась на маму три года назад и до сих пор не простила. Не нужно гадать по тону голоса, какое у тебя настроение. Не нужно бояться сказать не так. Не нужно извиняться за то, что забыл купить хлеб или пришёл поздно.

Он замолчал. Дышал тяжело, с присвистом – как она когда-то по утрам.

– А со мной нужно? – тихо спросила она.

– С тобой всегда нужно! – выкрикнул он. – Помнить дни рождения. Купить хлеб. Сказать «ты красивая». Нужно, нужно, нужно…

Он осел на стул. Сгорбился. Упёрся локтями в стол. Закрыл лицо ладонями.

– Я просто устал, – сказал он в пальцы. – Прости.

Она стояла у раковины. Вода текла. Он не слышал.

– Я тоже устала, – сказала она. – Только у меня нет аккумулятора, который можно поставить на зарядку на ночь. У меня нет функции «перезагрузка». У меня всё копится. Всё помнится. Всё болит.

Она выключила воду.

В гостиной тихо. Айрис не шевелилась. Осанка прямая. Взгляд в пустоту.

– Ты останешься? – спросила она.

Он поднял голову. Посмотрел на неё. Потом – быстро, почти незаметно – скосил глаза в сторону гостиной.

– Мне нужно…

– Не нужно, – перебила она. – Уже ничего не нужно.

Он встал. Подошёл. Протянул руку – и остановился на полпути. Замер. Смотрел на свою руку, на её руку, на расстояние между ними – десять сантиметров, которые стали километрами.

– Прости, – сказал он.

– Ты уже говорил.

Он убрал руку. Пошёл в прихожую.

Она слышала: пальто, шарф – синий, который она купила два года назад на распродаже. Щелчок замка. Скрип ручки.

– Пока, – сказал он.

Дверь закрылась.

Она стояла у раковины. Смотрела на свои руки.

Пальцы красные, распаренные. Кутикулы обкусаны под корень, ногти короткие, неровные. На среднем пальце правой – белый блестящий шрам, чуть глаже остальной кожи. Тонкая полоска, которую она ненавидела. За то, что напоминал о неуклюжести, о воскресенье, о картошке, о видео с котом, о его испуге, о крови на разделочной доске. Носила как клеймо – «несовершенство», «дефект», «след неловкости».

Но сегодня подумала: это единственное, что у меня осталось.

Нет безупречной кожи. Есть поры, которые расширяются к вечеру. Волоски, которые приходится выщипывать. Синяки, которые появляются непонятно откуда. Есть шрам – дурацкий, ненужный, некрасивый.

Но он её. Не запрограммирован. Не по каталогу. Не из коробки.

Живой.

Она поднесла палец к губам. Поцеловала шрам. Почувствовала вкус соли от раковины, металла, кожи – своей собственной, настоящей.

В гостиной сидела Айрис.

Женщина подошла.

Никогда не была так близко. Только видела издалека – когда заходила, проходила мимо, когда он сидел на пассажирском. Старалась не смотреть. Старалась не замечать.

Сейчас стояла в полуметре. Смотрела.

Айрис смотрела прямо перед собой. Глаза небесно-голубые, без единого лопнувшего сосудика, без малейшей тени усталости или эмоции. Ресницы длинные, густые, загнутые идеальной дугой – как будто их только что приклеили. Губы чуть приоткрыты в вежливой, нейтральной улыбке – ни трещинки, ни шелушинки, ни намёка на дыхание.

От неё не пахло ничем. Ни потом, ни кремом, ни духами, ни даже тем едва уловимым теплом нагретого пластика, которое бывает у работающей техники. Просто отсутствие запаха – как будто воздух вокруг неё был стерильным, вычищенным до нуля.

Кожа под лампой не блестела и не отражала свет. Она его поглощала – матовая, ровная, без единой поры, без малейшего блика. Свет падал на неё и исчезал, как в чёрной дыре.

Женщина наклонилась чуть ближе.

Глаза Айрис не дрогнули. Радужка чёткая, зрачок идеально круглый, но вблизи становилось видно: в них нет отражения. Ни окна, ни лампы, ни её собственного лица. Только пустота – глубокая, абсолютная, бездонная. Как будто за этими глазами ничего нет. Только код, который смотрит наружу, но не видит.

Она невольно сравнила: в её собственных глазах всегда было что-то – усталость, блики лампы, отражение комнаты, слёзы, которые вот-вот выступят. В глазах Айрис – ничего. Только идеальная пустота, которая отражала только то, что ей велели отражать.

– Ты знаешь, кто я? – спросила женщина.

– Да, – сказала Айрис. – Ты – его жена.

– Бывшая.

Пауза. Короткая.

– Для него – да, – сказала Айрис. – Для системы – нет. Документы не поданы. В базе ты супруга, статус – раздельное проживание, брак не расторгнут.

Женщина смотрела на кожу без пор. На брови – ни волосинки. На губы – безупречные.

– Он тебя любит? – спросила она.

Айрис моргнула. Один раз. Медленно. Веки опустились и поднялись с гидравлической плавностью.

– Я не знаю, – сказала она. – Что такое «любовь»?

Женщина не ответила.

Повернулась. Пошла в спальню. Закрыла дверь. Села на кровать без света.

В квартире тихо. Гудел холодильник – ровно, монотонно. Где-то в стенах журчала вода – равнодушная ко всему.

Она сидела в темноте. Смотрела на руки.

Шрам белел – тонкая ниточка, соединяющая с жизнью, где резала картошку, он показывал смешное видео, они смеялись, кровь капала на доску, и это не было страшно – потому что он был рядом.

Теперь он рядом с другой.

Которая никогда не порежется.

Которая никогда не состарится.

Которая никогда не попросит купить хлеб.

Она сжала пальцы в кулак. Шрам натянулся, побелел сильнее.

Разжала.

Шрам остался.

Никуда не делся.

Живой.

ГЛАВА 3. ИДЕАЛЬНАЯ КОЖА

Она лежала на кушетке и смотрела в потолок.

Потолок был белый, ровный, без единой трещинки – как в операционной, как в морге, как в демонстрационном зале «Нейросинтеза», где за толстым стеклом стояли они: идеальные, без пор, без изъянов, с кожей, которая не старела и не краснела. Лампы дневного света гудели ровно, монотонно, усыпляюще. Пахло спиртом, чем-то сладковатым – дорогой косметикой, которая обещает невозможное, и едва уловимым нагретым металлом от аппаратуры.

– Расслабьте плечи, – сказал мастер. – Будет немного щипать.

Голос у девушки был молодой, звонкий, без тени усталости. Она стояла над кушеткой, склонив голову, и рассматривала лицо женщины с тем же отстранённым вниманием, с каким смотрят на подержанный автомобиль перед капремонтом. Её собственная кожа была безупречна – ни поры, ни волоска, ни намёка на неровность. Восковая. Кукольная. Мёртвая.

Женщина закрыла глаза.

Первый удар лазера пришёлся на левую скулу – резкий, горячий, как укус осы. Она вздрогнула, но не вскрикнула. Тридцать семь лет. Бухгалтер. Двое детей. Муж, который в прошлом месяце сказал: «Ты всё равно красивая, просто… ну, следы времени». Она не спросила, что он имел в виду. Записалась в салон на следующий день.

– У вас ещё хорошая база, – сказал мастер. – Коллаген неплохо держится. После трёх процедур будет как у «Айрис-2», честное слово.

Женщина промолчала.

Она смотрела в потолок и вспоминала, как в двадцать лет ненавидела свои веснушки.

Они высыпали каждую весну – рыжие, наглые, неистребимые. Она пробовала лимонный сок – кислота стягивала кожу, оставляла красные пятна, но веснушки возвращались через неделю, ещё ярче. Пробовала отбеливающий крем – он помогал, но пах больницей, и мать ворчала: «Хватит травить себя, дурочка». Пробовала тональный крем самой плотной текстуры – он забивал поры, к вечеру лицо становилось похоже на плохо заштукатуренную стену, а в складках скапливались катышки.

– Не трогай, – говорила мать. – Это ангелы поцеловали. Умрёшь – сосчитать не успеешь, сколько их было.

Она не верила. Какие ангелы, какой счёт? Веснушки были предательством – они выдавали её с головой, кричали на весь пляж: «Смотрите, она простояла под солнцем лишних двадцать минут, у неё кожа дурацкая, северная, неженка». Она ненавидела их тихо, упорно, с той яростной настойчивостью, с какой ненавидят то, что невозможно исправить.

Сейчас она лежала под лазером, и мастер выжигал капиллярную сетку на её щеках – тонкие красные ниточки, которые она впервые заметила год назад, когда накладывала макияж и вдруг увидела в зеркале чужую, старую женщину.

Вжик. Вжик. Вжик.

Каждый удар оставлял крошечный белый ожог, который через час превратится в корочку, а через неделю – в ровный, чистый, стерильный участок эпидермиса. Без сосудиков. Без пигмента. Без памяти о том, что здесь когда-то было.

– Терпимо? – спросил мастер.

– Да, – сказала женщина.

Она врала.

—

Когда ей было десять, мать водила её в поликлинику смотреть на новорождённых.

Они стояли у стеклянного окна, за которым в одинаковых пластиковых коробках лежали красные, сморщенные существа с зажмуренными глазами и крошечными кулачками. Некоторые были покрыты светлым пушком, у некоторых на лбу проступала шелуха, у одного – тёмное родимое пятно на полщеки, почти чёрное, неправильной формы.

– Красивые, – сказала мать. – Божьи одуванчики.

– У этого пятно, – сказала она. – Страшное.

Мать посмотрела на неё долгим, странным взглядом.

– Это не пятно, – сказала мать. – Это отметина. Значит, особенный.

– Особенным быть плохо, – сказала она. – Дразнятся.

– Дразнятся всегда, – сказала мать. – С отметиной или без. А особенные – они потом самых лучших жён находят.

Она не поверила. Она вообще перестала верить матери где-то в четырнадцать, когда веснушки покрыли её лицо сплошным рыжим панцирем, а мать сказала: «Красота не в коже, дурочка». Красота была в коже. Красота была в гладкой, чистой, без единого пятнышка поверхности. Красота была в девушках из журналов, у которых не было пор.

Она нашла мужчину без отметин. С идеальной, ровной кожей, которая не краснела на морозе и не покрывалась сыпью от шоколада. Он не дразнился. Он вообще редко замечал её лицо – смотрел сквозь, мимо, в телефон. Но она думала: это ничего. Главное – без отметин. Главное – нормальный.

А потом он купил ту, у которой не было даже пор.

—

– Филлеры ставить будем? – спросил мастер. – У вас носогубка уже намечается.

Женщина молчала.

Она смотрела в потолок – белый, ровный, без единой трещинки – и думала о том, что за двадцать семь лет так и не сосчитала свои веснушки.

Сначала их было слишком много – она пыталась, считала по ночам под одеялом фонариком от телефона, сбивалась на сорока трёх и начинала заново. Потом они стали бледнеть, расплываться, смешиваться с пигментными пятнами – теми самыми, «возрастными», которые она носила как позорное клеймо. А потом она перестала их видеть. Просто смотрела в зеркало и не видела ничего, кроме неровностей, которые нужно исправить.

– Будем, – сказала она.

Мастер кивнула и потянулась к шприцу.

Игла вошла в носогубную складку – тонкая, острая, почти безболезненная. Женщина чувствовала, как под кожей растекается холодная, плотная жидкость. Гиалуроновая кислота. Синтетика. Идеальный наполнитель. Она заполняла пустоты, разглаживала то, что время вырыло, стирала следы улыбок, слёз, бессонных ночей.

– Вот, – сказал мастер. – Совсем другое дело. Глядите.

Она повернула экран планшета. Женщина увидела себя – разбитое на две половины лицо. Слева – исходник, состаренный, усталый, с морщинами и пигментацией. Справа – результат, отретушированный программой, приглаженный, подсвеченный, без единого изъяна.

– После третьей процедуры будет точно так же, – сказал мастер. – Честное слово.

Женщина смотрела на своё отражение. Идеальное. Чистое. Мёртвое.

– Хорошо, – сказала она.

—

Она вышла из салона через два часа.

Лицо горело – лазер оставил сотни микроскопических ожогов, кожа под тональным кремом пульсировала ровным, глухим жаром. Она надела солнечные очки, хотя солнца не было, и быстро пошла к машине, стараясь не смотреть в витрины – отражения в стекле казались слишком чужими.

В машине она достала зеркальце.

На левой скуле, там, где раньше была россыпь веснушек, теперь краснело ровное, гладкое пятно. Веснушки исчезли. Не выцвели, не растворились – их выжгли импульсным светом, превратив в пар, в ничто, в чистый, стерильный лист.

Она коснулась пальцем этого места.

Кожа была горячей и чужой – как будто под ней уже не было её собственной крови, только синтетика, которая скоро затянется идеально.

Она убрала зеркальце, завела мотор и поехала к матери.

—

Мать открыла дверь не сразу. Сначала лязгнул замок, потом заскрежетала цепочка, потом дверь приоткрылась на ладонь – в щель выглянул мутный, слезящийся глаз.

– Явилась, – сказала мать. – А у меня не прибрано.

– Я ненадолго, мам.

Мать посторонилась, пропуская. В прихожей пахло кошками и кислыми щами – тот самый запах, который она ненавидела в детстве и который сейчас вдруг ударил в ноздри с такой силой, что защипало глаза.

– Чего в очках? – спросила мать. – Солнца на улице нет.

– Свет режет, – сказала она. – Мигрень.

Мать посмотрела на неё долгим, цепким взглядом. Потом отвела глаза.

– Проходи, раз пришла.

Она прошла в комнату. Села на диван – продавленный, с выпирающими пружинами, накрытый выцветшим пледом. Кот, рыжий, толстый, с ободранным ухом, лениво глянул на неё и снова закрыл глаза.

На подоконнике стояла рассада – тщедушные, бледные стебельки помидоров, которые тянулись к серому октябрьскому небу и явно просили воды. Земля в горшках потрескалась, листья поникли.

– Помидоры, – сказала мать, перехватив её взгляд. – Забыла полить. Память уже не та.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.