# Сайонара

Кирилл Лебедев

Научно-фантастический рассказ об уходе из жизни великого советского учёного И. И. Сакурова, который непонятным образом сумел связаться с внеземным разумом, из Японии…

> Злые, жадные глаза смотрели на нас через бездну космоса.

> Война миров. Герберт Уэллс

6 августа 1945 года

Исторически так сложилось, что в это самый день старик ссутулился своей длинной спиной, точно как кривая сабля, и сделал последнюю в своей долгой жизни запись, со старческой долей безумия, идеальным каллиграфическим почерком или почти идеальным, с японскими закорючками, огромной перьевой ручкой надёжного советского производства, подарком великого вождя с именной поздравительной гравировкой. Посидел молча. Поразмыслил, со своими идеально чистыми пальцами свидетельствующими о немыслимой аккуратности. Затем тычком, словно отработанным дерзким выпадом поставил жирную точку не уродующую великолепный, каллиграфический идеал, ни на мё, из традиционной японской системы мер Сякканхо.

Так, завершив кропотливую работу над тяжёлым текстом, он вытянул свои беспечные старые губы под острым носом и нежно подул тихим дуновением на ещё влажную, выпирающую тушь, словно на свежий неглубокий порез на подушечке пальца навсегда маскирующий идентифицирующий отпечаток, или на кухонный ожог, который того однозначно стоит, если умеешь готовить вкусную еду, а не занят приготовлением семейного корма.

Старик вновь задумался слегка закусив пухлую, славянскую нижнюю губу уже со всей надуманной им щепетильностью и экзотичной, японской привлекательностью.

Как только начисто подсохло, то есть перестало блестеть и буквы приобрели всю необходимую матовость, этот самый старик наконец сдвинул в сторону промокашку и с приятным бумажным хлопком, без облака пыли в тусклом свете, закрыл тщательно прошитый блокнот из рисовой бумаги в кожаном переплёте, модель которого он предпочитал и обожал.

– Ну-с… вот и всё, – нашептал он себе под нос свою стандартную рабочую мантру знаменующую об окончании работ. На этот раз – в последний раз.

Он вновь подался законному размышлению, отчего прикрыл морщинистыми веками старческие дальнозоркие глаза и немного задремал. Очки он напрочь отрицал считая их проявлением слабости, отчего работал скорее интуитивно, как слепец привыкший к собственной квартире за долгие годы во мраке, слепец, выходящий время от времени на прогулку с тросточкой на массаж.

Записями старик занимался всю свою долгую жизнь. Даже, когда он просто о важном думал, рука его очерчивала в пространстве невидимый великий текст, любимой, словно невидимой, уже упомянутой тяжёлой перьевой ручкой тренирующей кисть подобно штанге атлета тренирующей немного другие участки тела у не столь интеллектуально одарённых, но, безусловно, уважаемых и физически одарённых личностей.

Совсем недавнее горячее омовение в сэнто, в компании обнажённой служанки и двух профессиональных гейш, после длительного дисциплинарного воздержания, растирания опытными руками обнажённой массажистки, очистительной клизмы и токкури обостряющего грешную, но изящную часть ума, тёплого саке, его сладко и умиротворённо морило. Вдобавок ощущалась, воистину, стерильная чистота не только телесная, объясняющая ламинарные приступы задумчивости, но и внутренняя, как и чистота сознания после великого, кропотливого труда дилетанта-энтузиаста, заново открывшего нечто не особо замысловатое для специалиста.

Никакого стыда после планомерного введения клизмы в запретное отверстие или боязни оказаться застигнутым врасплох, старик не испытывал, он не боялся микротрещирования, как настоящий самурай, ведь для таких бесполезных чувств жизнь слишком скоротечна. О скоротечности жизни он знал не мало, ему на днях стукнуло аж девяносто шесть лет и столь нечастое событие он блаженно отметил с женщинами и массажем с нежными покусываниями и лёгкими дуновениями по всем оставшимся на дряхлом теле эрогенным зонам.

Осталось только, для финала, вдобавок отказаться от накопленного сдуру материального имущества, для абсолютной свободы, но в этом нет особого смысла, так как всё его имущество при нём и вокруг него и вот-вот ни от того, ни от другого, ничего не останется, лишь пепел, да зала, ну и силуэт на камне для медитации между сакурой и древом камелии, в пресном саду.

Старик внезапно собрался с силами и с болью в суставах распутал свои венозные ноги и поднялся из-за низкого столика-котацу с плоской подушки, опираясь на подаренную императором киосоку.

Не с первой попытки распрямившись, он расправил, подобно заокеанскому ковбою, полы белого кимоно с нанесённой красками сакурой, техникой бенгата, на Окинаве, чтобы складки лежали идеально на жилистом теле, худобой которого он гордился, но не наравне с научными достижениями.

Столь долгое, благородное распрямление, равно, как и каждый шаг в таком возрасте, обязано сопровождаться телесной болью, но боль данного старика заглушали мысли о науке и актуальные познания вселенной на фоне которых меркло всё значимое даже в Японии. Боль его не смутила. Он даже насмехался над ней, в некотором роде.

Он взял рисовый блокнот под мышку, взял опасный бумажный фонарь со стола в левую руку, и проковылял, как фонарщик или киник, но в идеально чистых белых носках, по соломенному татами, к пустой стене расписанной розовой сакурой на манер его славного кимоно.

Уже у бумажной стены присел на корточки. Острожно, дабы не сжечь дотла бумажный дом, поставил фонарик на плетёные из тростника игуса и набитый рисовой соломой татами. Нащупал сокрытый и одновременно ловко и незатейливо отмеченный листвой механизм, надавил слегка, до приятного щелчка. Вспомнил опускание спускового крючка семизарядного нагана, перед оглушительным выстрелом в помещении; с тех пор он почти глух на одно ухо. Углубил и сдвинул вправо потайную дверь-сёдзи сокрытую от посторонних узких глаз, взял с пола фонарь и прошёл в свою тёмную, тайную комнату, где завернул в самый тёмный угол со стальным огнеупорным сейфом поглощающим фотоны.

Тяжёлый сейф разработан согласно технологии первых бортовых самописцев в Советском Союзе, но, специально для личных нужд старика. Больше в тайной комнате, куда не заглядывает даже служанка, намеренно ничего не находилось и не должно находиться.

Важно добавить, что пересекая васицу апостольской поступью из-за старческих болей в старой голове искрой неожиданно промелькнула сладкая молодость со страданиями пострашнее предстоящих и настоящих, молодость, столь необходимая для описания не на шутку великой личности.

Сперва на старый ум призраками пришли родители, всего виновники, их фантомы буквально появились сбоку от него. Крестьяне Лукояновского уезда Нижегородской губернии. Своим крестьянским умом он ещё при жизни своих предков утратил интерес к религиозным празднествам и твёрдо обрёл маниакальную тягу к естественным наукам и стерильности, как и его будущий кумир открывший атмосферу Венеры. Не к какой-то одной науке, а ко всем вместе, подобно человеку эпохи Возрождения или человеку из средневековых легенд, и самостоятельно научившись чтению по запретным научным книгам раскольников и подделав все возможные документы, он отправился пешком прямиком в столицу империи, ещё будучи отроком, в Царскосельский лицей, жадно хватать элитарные знания, без знатной родословной, без разрешения помещика, без выкупа от крепостной зависимости.

В имперской столице тогда он довольно рано разочаровался в жизни и во всём остальном, включая смерть, в чём ему помогли власти, в особенности мелкие щепетильные чиновники, и он скоротечно оказался этапирован в ссылку, в Сибирь, по грязной политической статье. Значился он, как политический заключённый с наполовину выбритой головой: Иван Иванович Сакуров, – это искусственное имя он и продолжил носить после освобождения. Под этим именем его и будут помнить даже спустя сотни лет, и даже воссоздадут его интеллект из уцелевших странных записей, и поместят вместе с философией «Хагакурэ, или Сокрытое в листве» в накопитель данных гуманоидного робота стилизованного под великого сёгуна с двумя плазменными резаками стилизованными под катану и танто, о чём, разумеется, страшно пожалеют, ведь интеллект каким-то мошенническим образом убедит наивных сорок семь величайших учёных совершить групповое сэппуку, после чего Иван Иванович отправится бороздить вселенную на космолёте в одиночестве, по своим крестьянским делам, оставив всё человечество в недоумении.

В молодые годы, ещё будучи Иваном, он пересекал холодные просторы великой страны-матери без устали, с боем, иногда даже скованный по рукам и по ногам гремящими цепями. В далёком будущем же ему уготовано судьбой бороздить бесконечные космические пространства разных галактик, где всё не только познает математически, но и всё увидит воочию своими сверхсветочувствительными оптическими сенсорами. Сейчас же его тело еле-еле волочит существование от пересечения японской комнаты по мягкому татами, в просторном кимоно, в раю, где ничего нет излишнего и не должно быть, как в его любимом, манящем космосе ожидающем его кибернетический разум.

…Тускло осветив тайную комнату с поглощающим фотоны монолитом опасным фонарём, стряхнув отягчающие, лишние думы и немного призадвинув дверь-сёдзи, для придания большей таинственности, он наконец отворил толстую стальную дверцу чёрного монолита при помощи ключа с которым он не расстаётся даже когда спит, и при помощи девятизначного кода. Код знает только он один, его он никогда не произносил вслух своим старым ртом, код не записан ни на рисовую бумагу, даже ту, что уже в сейфе, ни на что-либо другое включая собственное тело. Подосланная врагами завербованная массажистка-шпионка ничего стоящего не раздобудет из его наружности.

Тьма в помещении, очевидно, побеждает свечение, фонарь начинает эякулятивно-мерцая гаснуть, как и воспоминания о прошлом и родителях.

Отворённый сейф, что высотой со средний человеческий рост забит не теряющими ценность деньгами, как было принято в те времена и ещё довольно долго будет принято, а одними лишь блокнотами и тетрадями с записями вольнодумных размышлений о жизни в целом и о научной работе. Собственные знания он тщательно складировал на протяжении последних шестидесяти лет не пропустив ни дня без важной философской или научно-значимой мысли без подробных разъяснений, с самого начала руководства величайшим проектом в истории человечества, и с отдельной очень подробной предысторией становления собственной личности, которую он завершил ещё до тридцатилетнего возраста, чем он очень гордился, как субъективно-выдающийся литератор с завышенным самомнением.

Никто, кроме него самого, не видел текстов, никому он их не зачитывал, даже не позволял никому сдувать пыль с приятных специально подобранных на каждую из тем обложек, даже самые приближённые коллеги в неведении, включая заместителей, даже молоденькая служанка, даже старший лаборант! Всё это, разумеется, неспроста. В глобальном человечестве он фундаментально разочарован ещё до появления мимических морщин.