Николай I
Составление, подготовка текста и примечания В. Лапина, Я. Гордина

Серия «Государственные деятели России глазами современников»

ГОСУДАРСТВЕННЫЕ ДЕЯТЕЛИ РОССИИ ГЛАЗАМИ СОВРЕМЕННИКОВ ВОСПОМИНАНИЯ, ДНЕВНИКИ, ПИСЬМА

РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ:

В. В. ЛАПИН,

С. В. МИРОНЕНКО,

А. Н. ЦАМУТАЛИ,

В. Ю. ЧЕРНЯЕВ

Вступительная статья В. Лапина

© Гордин Я. А., составление, примечания, 2025

© Лапин В. В., составление, вступительная статья, примечания, 2025

© Обласов В. Ю., оформление серии, 2025

© Издание. «Издательство «Омега-Л», 2025

Неудачная погоня
В. В. Лапин

Царствование Николая I, занимающее в российской истории без малого три десятилетия (декабрь 1825 – март 1855), долгое время в историографии и общественном сознании было представлено в предельно контрастных черно-белых тонах. При создании образа самого императора, формировании памяти о нем развернулись острейшие дискуссии монархистов (сторонников особого цивилизационного пути России) с теми, кто ратовал за преобразования страны в соответствии с основными тенденциями в политическом, социальном и экономическом развитии Европы. Для условных либералов правление Николая I было временем застоя, обскурантизма, исполнения роли международного жандарма, удушения свободы. Столь же условные консерваторы полагали: этот император вел страну правильным курсом, и только непреодолимые обстоятельства в конце царствования не позволили ему сохранить имидж триумфатора.

В этом долгом споре важную роль играет сравнение Николая I с Петром I.

Россия Петра Великого в научных текстах и обыденном историческом сознании – слава Полтавы и Гангута, мощь и задор молодой великой державы, корабль, несущийся вперед на всех парусах. При этом в литературе всех жанров малозаметны слова о том, что для утверждения на престоле царь не боялся проливать кровь своих подданных (вспомним жестокое подавление восстания стрельцов). Жестокость, если не свирепость, с которой выдиралось все старое и внедрялось все новое, апологеты Петра Великого оправдывают великими целями и великими результатами. Дыба и кнут как инструменты управления, насилие как принцип реформирования оказались освященными именем великого царя.

Николай I поначалу также выглядел триумфатором. Он выиграл войну с Персией 1826–1828 гг. и войну с Турцией 1828–1829 гг., что позволило присоединить к России большие территории в Закавказье. На его время пришлись самые тяжелые годы покорения кавказских горцев. Хотя их организованное сопротивление закончилось уже при Александре II, к началу 1855 г. такой результат уже был предопределен. Тысячи верст дорог и просек, десятки укреплений, формирование Отдельного кавказского корпуса, приспособленного к местным условиям военных действий – все это стало важнейшими шагами для установления контроля над Адыгеей, Осетией, Чечней и Дагестаном. В 1831 г. было подавлено восстание в Польше, в 1849 г. – в Венгрии. В 1833 г. русский десант спас Константинополь от войск мятежного египетского паши. В 1850 г. дипломатический демарш Петербурга оказал решающее влияние на исход конфликта между Пруссией и Австрией. Наконец, на медали, выбитой в память о присоединении Средней Азии, изображен среди прочих символов вензель Николая I, поскольку именно при нем русские отряды начали движение в Туркестан. Однако, несмотря на все несомненные признаки укрепления державного величия, николаевская Россия в представлении общества – это свирепая цензура, погубленные таланты, вездесущие жандармы, всеобщий страх и подозрительность, экономический и политический кризис, нарастающее отставание от Европы, следствием которого стало поражение в Крымской войне. Петр I оказался на престоле, подавив сопротивление тех, кто тянул страну в прошлое. Николай I получил корону после расстрела картечью тех, кто звал Россию в новое будущее. Получил в руки страну на вершине могущества и славы – и довел ее до критической черты…

Справедливости ради следует сказать, что этому императору, приложившему столько усилий для повышения военного потенциала России, не повезло в том, что на его царствование пришлась первая волна гонки вооружений. Боевая техника конца XVII – середины XIX в., при всем ее непрерывном совершенствовании, не знала революционных изменений. Фрегат петровской эпохи имел неплохие шансы на победу при встрече с кораблем того же ранга, но построенного полтора столетия спустя. При Полтаве в 1709 г. и при Альме в 1854-м в руках русских солдат были фактически одинаковые ружья. Появление паровых судов, приводимых в движение винтом, выбросило парусники из разряда морских вооружений, а винтовки, более точные и дальнобойные, обеспечили победу в бою с полками, имевшими гладкоствольные мушкеты. До начала этого соревнования в создании все новых и новых видов нападения и защиты, главным показателем военной мощи была численность вооруженных сил, и Россия с ее колоссальными людскими ресурсами находилась в очень выгодном положении. А вот к ответу на новый технологический вызов она оказалась не готовой.

Английские и французские пушки в 1854–1855 гг. разрушили не только Севастополь, но и саму возможность дать положительную оценку царствованию, которое длилось более четверти века. За Петром I прочно закрепилось реноме реформатора. При Николае I шла неустанная законодательная деятельность буквально во всех сферах, но о преобразованиях его времени имеют представление только профессиональные историки.

Петр I с малых лет проявлял черты гения, пробился к власти сквозь козни бояр-реакционеров, был и академик, и герой, и мореплаватель, и плотник, возвел Россию в ранг великой державы, построил новую столицу, создал непобедимую армию, могучий флот, одолел шведов, вышел к морям, реформировал государственный аппарат, приучил страну читать, писать, курить табак, чистить зубы, брить бороду, выводить в свет жен и дочерей, не считать иноземцев чертями. И все это – сам царь, своим умом, своей энергией, при поддержке талантливых и энергичных сподвижников. Как несомненный признак ума воспринимается и то, что он был крестным и посаженным отцом для простых солдат и матросов, лично конопатил борта фрегатов и пил перцовку с корабелами, колотил палкой провинившихся подданных вне зависимости от рангов.

Трудно найти что-либо в биографии нашего героя, не вызывающее аллюзий с его великим предком. 25 июня 1796 года великая княгиня Мария Федоровна, жена наследника-цесаревича Павла Петровича, разрешилась от бремени третьим сыном. Все видевшие новорожденного были поражены его ростом – 62 сантиметра (аршин без двух вершков). Необычным было и имя, данное младенцу, – Николай. Тогда оно нечасто встречалось в благородном обществе и никогда не было в списках членов царствующих домов. В почти обязательном упоминании «странности» имени и роста младенца в текстах о его детстве видны два послания. Первое напоминало о той же необычности царя Петра (высокий рост и необычное для Рюриковичей и Романовых имя). Второе было сигналом о том, что этому внуку Екатерины Великой судьба предопределит править великой державой, хотя в день его рождения вряд ли кто мог предвидеть, что этот ребенок когда-нибудь станет императором. Перед ним «в очереди» за короной были старшие, взрослые братья Александр и Константин (19 и 17 лет), а также неизвестное число сыновей, которые могли родиться у этих великих князей до достижения совершеннолетия Николаем.

Принимая во внимание значение детских впечатлений для формирования личности, следует упомянуть, что сильное влияние на будущего царя оказала его няня, шотландка Евгения Лайон, обладавшая сильным, энергичным и открытым характером. В 1794 году она случайно оказалась в восставшей Варшаве и была заключена в крепость вместе с другими иностранцами. Уже в зрелом возрасте Николай I вспоминал, что ненависть к полякам в нем зародили яркие рассказы няни о буйстве варшавской черни.

В 1798 году у него родился брат Михаил, ставший сначала участником игр, а затем ближайшим соратником и доверенным лицом императора. Следующим воспитателем стал директор 1-го кадетского корпуса генерал Матвей Иванович Дамсдорф. Павел I определил только нижнюю планку уровня воспитания Николая и Михаила: не сделать их такими шалопаями, каковыми, по его мнению, были почти все немецкие принцы. Так как розги считались действенным и универсальным средством воспитания молодежи, детям царя не делали исключений. Будущий император свыкся с мыслью, что формирование нравственности подрастающего поколения возможно только с помощью крутых мер и, к сожалению, пронес это убеждение через всю жизнь. Что касается преподавания, то здесь была сделана грубейшая ошибка: к мальчикам приставили лучших ученых той поры, но они оказались никудышными педагогами. В результате младшие сыновья Павла I приобрели прочное отвращение к гуманитарным наукам, недоверие и плохо скрываемое презрение к интеллигенции.

Расхожее мнение о невежестве царя требует корректировки. Действительно, по его собственному признанию, учился он без охоты, выучивая лишь к экзаменам «кое-что вдолбяжку, без плода и пользы для будущего»¹, а нелюбовь к латыни была настолько сильна, что в 1851 году он распорядился передать в Публичную библиотеку из Эрмитажа все книги на древних языках, так как «терпеть не мог вокруг себя этой тоски»².

В то же время будущий император с большей или меньшей аккуратностью прошел курсы физики, политической экономии, права, русской и всемирной истории, географии, математики, древних языков, свободно владел французским, немецким, английским и польским языками. В детстве проявилась склонность Николая к строительному делу: он любил рисовать крепости и различные здания. С возрастом эта склонность превратилась в серьезное занятие, и начальником инженерного корпуса будущий царь стал по праву профессионала, а не по праву царского отпрыска, он «во всю свою жизнь сохранил в себе остатки генерал-инспектора по инженерной части»³.

Детство и юность великого князя пришлись на то время, когда в России пышным цветом расцвела парадомания, когда все – от домашней хозяйки до министра – видели в разводе караула ответственное государственное мероприятие. В 18-летнем возрасте он пережил триумф русского оружия – войска его брата Александра разгромили наполеоновскую армию и вошли в Париж! Отпали малейшие сомнения в том, что путь на страницы истории лежит через войну.

Императрица Мария Федоровна тщетно пыталась направить интересы сыновей на гражданские дела. Николай и Михаил выросли воинами. По свидетельствам многих современников, все стороны военного дела – парады, смотры, маневры, новшества в обмундировании и армейском быте – являлись предметом его внимания. И здесь мы видим одну любопытную деталь: подобно Петру I Николай I начал свое обучение в «потешной роте» – специальном отряде сверстников, созданном для августейших марсовых игр⁴. Из петровских потешных вышли многие видные сподвижники царя-реформатора; о николаевских такого сказать нельзя.

Одним из важных элементов воспитания и обучения детей императорской фамилии были путешествия по России и Европе. В 1816 году великий князь Николай Павлович, поездивший уже по Франции и Германии, отправился в Англию. Существовало опасение, что он может увлечься британскими порядками и заразиться вредными идеями. Граф Нессельроде составил даже специальную записку, главной мыслью которой было отрицание возможности переноса английских учреждений на русскую почву. Опасения эти были более чем напрасными. В Британии будущего царя интересовали только войска, а по поводу демократических институтов он писал следующее: «Если бы, к нашему несчастью, какой-нибудь злой гений перенес к нам эти клубы и митинги, делающие больше шума, чем дела, то я просил бы Бога повторить чудо смешения языков или, еще лучше, лишить дара слова всех тех, которые делают из него такое употребление…»⁵

Образцом государственности ему казалась Пруссия с ее откровенно казарменным духом. Он сам признавался, что с юных лет наиболее комфортно чувствовал себя в военной среде: «Здесь порядок, строгая безусловная законность, никакого всезнайства и противоречия, все вытекает одно из другого; никто не приказывает, пока сам не научится повиноваться, никто без законного основания не становится впереди другого; все подчиняется одной определенной цели, все имеет свое назначение. Поэтому-то мне так хорошо среди этих людей, и потому я всегда буду держать в почете звание солдата. Я смотрю на всю человеческую жизнь только как на службу, так как каждый служит»⁶. Можно сказать, что в этих словах – основы его мировоззрения и принципы практической деятельности.

В отличие от Петра I он не любил и не знал морского дела, никогда не надевал морского мундира, так как не считал себя достаточно подготовленным для службы на флоте. Надо сказать, что и море не любило царя. Почти всегда его морские путешествия сопровождались авариями, бурями и т. д. В 1828 году он едва не оказался в турецком плену, когда шторм настиг линейный корабль «Императрица Мария» в районе Варны и понес его к вражескому берегу.

До вступления на престол, об этом можно сказать совершенно определенно, Николай Павлович не занимался никакими серьезными государственными делами, выходящими за пределы компетенции гвардейского начальства и руководства инженерным корпусом. Причиной того была известная отчужденность между ним и царствовавшим братом Александром и отсутствие интереса к вопросам гражданского управления. Однако вероятность того, что ему придется взойти на престол, совершенно призрачная в 1796 г., становилась все более и более отчетливой. Император Александр I не имел сыновей, а известный всем разрыв отношений между супругами и болезненность царицы не оставляли надежд на рождение наследника. Цесаревич Константин Павлович не только не имел детей, но и расстался в 1801 г. с женой, великой княгиней Анной Федоровной, фактически сбежавшей от сумасбродного мужа, полностью унаследовавшего неуравновешенность и грубость своего отца Павла I. В 1820-м Константин Павлович обвенчался с очаровательной полькой графиней Иоанной Грудзинской, дети которой, разумеется, не могли претендовать на престол как рожденные некоронованной особой. Был составлен специальный манифест о передаче прав наследника престола Николаю, но об этом документе знали немногие, и эта тайна сыграла затем огромную роль в событиях декабря 1825 года.

Но даже в то время, когда вероятность прихода к управлению огромной страной стала очень велика, великий князь по-прежнему сторонился государственных дел, не интересовался вопросами финансов, транспорта, промышленности, сельского хозяйства. Как он сам писал: «мое знакомство с светом ограничивалось ежедневным ожиданием в переднях или секретарской комнате, где, подобно бирже, собирались ежедневно в 10 часов все генерал-адъютанты, флигель-адъютанты, гвардейские и приезжие генералы и другие знатные лица, имевшие допуск к государю. <..> От нечего делать вошло в привычку, что в сем собрании делались дела по гвардии, но большею частью время проходило в шутках и насмешках насчет ближнего, бывали и интриги. В то же время вся молодежь, адъютанты, а часто и офицеры ждали в коридорах, теряя время или употребляя оное для развлечения, почти так же и не щадя [ни] начальников, ни правительство. <..> Время сие было потерей времени, но и драгоценной практикой для познания людей и лиц, и я сим воспользовался»⁷. Так в значительной степени определился круг лиц, из которых в последующие четверть века комплектовались управленческие кадры России – завсегдатаи царской передней, в большинстве своем облаченные в военные мундиры.

Внимание к вооруженным силам, даже чрезмерное, не является большим пороком для главы государства, но Николая Павловича, как его отца, деда и братьев, увлекала прежде всего парадная сторона военного дела. Декабрист Н. Лорер писал об этом увлечении будущего императора: «Оба великих князя, Николай и Михаил, получили бригады и тут же стали прилагать к делу вошедший в моду педантизм. В городе они ловили офицеров; за малейшее отступление от формы одежды, за надетую не по форме шляпу сажали на гауптвахты. <..> Приятности военного звания были отравлены, служба всем нам стала невыносимою! По целым дням по всему Петербургу шагали полки то на ученье, то с ученья, барабанный бой раздавался с раннего утра до поздней ночи. <..>

Оба вел[иких] кн[язя] друг перед другом соперничали в ученьи и мученьи солдат. Великий князь Николай даже по вечерам требовал к себе во дворец команды человек по 40 старых ефрейторов; там зажигались свечи, люстры, лампы, и его высочество изволил заниматься ружейными приемами и маршировкой по гладко натертому паркету. Не раз случалось, что великая княгиня Александра Федоровна, тогда еще в цвете лет, в угоду своему супругу становилась на правый фланг сбоку какого-нибудь 13-вершкового усача-гренадера и маршировала, вытягивая носки…»⁸ Служебное рвение в сочетании с природной вспыльчивостью и грубостью создавало взрывоопасную смесь. Во время смотра лейб-гвардии Егерского полка великий князь оскорбил штабс-капитана В. С. Норова, следствием чего стал скандал, всколыхнувший весь Петербург, – двадцать офицеров решили демонстративно подать заявление о переводе в армию.

На формирование личности императора оказала большое влияние его семья, 1 июля 1817 года состоялась свадьба великого князя Николая Павловича с принцессой Шарлоттой, дочерью короля Пруссии Фридриха-Вильгельма III, принявшей при обращении в православие имя Александры Федоровны. 17 апреля 1818 года родился первый сын, будущий император Александр II. И далее императрица радовала мужа рождением детей: 1819 – Мария (любимая дочь), 1822 – Ольга, 1825 – Александра, 1827 – Константин, 1831 – Николай, 1832 – Михаил. Николай I был заботливым отцом и любящим мужем, что, впрочем, не мешало ему заводить романы, как правило, становившиеся известными, поскольку персоне такого ранга было невозможно сохранить инкогнито. Императрица Александра Федоровна не вмешивалась в государственные дела и только иногда уступала просьбам замолвить слово за тех, кто провинился перед царем и подвергся наказанию. Со старшими братьями отношения у Николая Павловича были прохладными, если не сказать напряженными, ни о каком доверии, разумеется, не было и речи. Нельзя назвать простыми и отношения с матерью, вдовствующей императрицей Марией Федоровной, которая не смогла забыть убийства своего мужа Павла I и даже попыталась сыграть «свою партию» в период междуцарствия. Доверенным лицом царя был его младший брат Михаил, а после его смерти – старший сын Александр. Дочерей своих он воспитывал как будущих невест для немецких принцев, а сыновей готовил к государственной службе. Александра – наследником, Константина – руководителем морского ведомства, Николая – старшим по кавалерии, а Михаила – старшим по артиллерии.

Личные качества человека, находящегося на вершине власти, находят свое проявление в практике государственной деятельности. Поэтому характеристика царствования Николая I была бы неполной без описания его человеческих качеств. Уже в детском возрасте отмечались случаи грубости и даже жестокости по отношению к слугам, товарищам по играм и даже к членам царской семьи. В конфликтных ситуациях он был неуступчив и злопамятен, хотя порой проявлялось и то, что принято называть рыцарством. Крайне болезненно переживал собственные промахи, особенно если таковые становились известными окружающим. Он унаследовал от Павла I вспыльчивость, причем внезапные приступы высочайшего гнева не сдерживались ни заслугами, ни возрастом вызвавших их. Так, например, царь публично пригрозил разжаловать в матросы седовласого адмирала П. И. Рикорда за ошибку барабанщика (бил не тот сигнал), приказал капитану 1-го ранга сидеть несколько часов на верхушке мачты за то, что тот не расслышал высочайшего приказа. Крайне рискованно было давать царю советы до тех пор, пока он их не спрашивал. Плохо скрываемая нетерпимость к независимому мнению крайне негативно сказывалась на государственных делах: далеко не у всех сановников хватало мужества не только спорить с царем, но даже сказать что-то, не находящее у него сочувствия.

Даже пользовавшийся большим доверием императора министр государственных имуществ П. Д. Киселёв готовил два варианта доклада и подавал тот или другой в зависимости от царского настроения⁹. Однако все современники отмечали постоянство царя в дружбе, заботу о семьях верных сослуживцев.

Он оказал материальную помощь семье Пушкина на огромную по тем временам сумму в четверть миллиона рублей, дал пенсию детям и вдове Карамзина, вдовам Грибоедова, Рылеева, назначил специальные пособия Гоголю и Крылову¹⁰.

Здесь не лишним будет упоминание о том, что Петру Великому также были свойственны вспышки гнева, с которыми зачастую могла справиться только его жена. Он не раз проявлял свое недовольство в нетрафаретных и жестоких поступках, которые шокировали окружающих. Вместе с тем, он заботился о своих соратниках разных рангов.

Судьба распорядилась так, что Николаю I не пришлось демонстрировать личную храбрость на поле боя, но во время событий 14 декабря 1825 года он проявил завидное самообладание, способность принимать решения в экстремальных ситуациях, не проявляя при этом излишней трепетности по поводу собственной безопасности. Попросту говоря, этот царь был не трус.

Николай I, подобно своему великому предку, был настолько скромен в быту, насколько это было возможно человеку его положения. Он спал всегда в походной постели, на тюфяке, набитом соломой; не признавал халатов и домашних туфель; предпочитал русскую кухню, очень любил гречневую кашу и соленые огурцы. Любимой загородной резиденцией была дача Александрия под Петергофом, напоминавшая усадьбу помещика средней руки. Его рабочий день начинался очень рано – назначение аудиенции на 7 часов утра никого не удивляло. Утром царь около двух часов просматривал бумаги, после чего следовала получасовая прогулка и прием чиновников (министры, высшие военные и т. д.). Нередко вместо приема царь совершал инспекционную поездку, при этом любил прихватить с собой начальника инспектируемого учреждения. После обеда продолжалась работа, причем часто царь сидел за письменным столом до поздней ночи. Николай I не любил охоту и балы, но очень часто посещал театр, не скупился на подарки артистам и вообще придавал театру государственное значение¹¹. Спартанские привычки царя становились настоящим испытанием для свиты во время его многочисленных путешествий. За 30 лет своего царствования он преодолел сухим путем 124 000 верст, т. е. трижды обогнул земной шар, причем сделал это в основном по печально знаменитым российским дорогам, способным в считанные часы вытрясти душу из несчастного путника. Царь любил ездить «с ветерком», причем зимой пользовался простыми санями, а летом – тарантасом, не проявлял особой заботы о ночлеге и организации питания. Сопровождавшие его лица вынуждены были также переживать все эти неудобства. Царский экипаж проваливался в ледяную воду на необорудованных переправах, опрокидывался на крутых поворотах. Один из таких инцидентов в Пензенской губернии привел к перелому царской ключицы¹². Такой образ жизни требовал недюжинных волевых усилий, так как Николай I при всей своей богатырской стати богатырским здоровьем вовсе не обладал: императора преследовали частые головные боли (на почве гипертонии), запоры, простудные заболевания, а в конце жизни – жестокие приступы подагры. О царских хворях знал очень ограниченный круг лиц, так как сам Николай делал все возможное, чтобы скрыть свои недуги, и нередко во вред здоровью, еще не оправившись от простуды или гипертонического криза, принимал парад или пускался в дорогу. Это обстоятельство в сочетании с запоминающейся внешностью и создавало впечатление царя-богатыря. Николай I, благодаря своему росту (189 см) и прекрасной выправке (ходили даже слухи, что он затягивался в корсет), не терялся на фоне рослых гвардейцев. Редкий мемуарист забывал отметить «особый» царский взгляд – властный, выдержать который было очень нелегко. Заметный ущерб царской внешности наносила только лысина, появившаяся уже в 1830-е гг.

Начало царствования Николая I проходило под знаком восстания декабристов. Император был для бунтовщиков и судьей, и сыщиком, и тюремщиком – следил за их поведением на каторге и в ссылке, лично решал судьбу самих осужденных и членов их семей. В то же время по его распоряжению был составлен «Свод показаний членов злоумышленного общества о внутреннем состоянии государства», ставший настольной книгой царя. Заключение этого документа выглядит как программа, выполнение которой означало бы переворот в жизни страны и общества, сравнимый только с тем, который произвел Петр I. Однако Николай I имел дело со сплоченным фронтом российского дворянства, которое не собиралось поступаться своими сословными интересами в угоду весьма абстрактной общегосударственной пользе. Перед ним стояли образы отца и деда, сложивших головы в столкновении с аристократической фрондой, он понимал, что только политическая поддержка благородного сословия может обеспечить успех реформ. На такую поддержку рассчитывать не приходилось, а вариант с петровской дубинкой в XIX веке также не годился. В самом главном вопросе – об отмене крепостного права – царь не решился пойти на открытый конфликт с сановной аристократией, задававшей тон в созданных во время его правления секретных комитетах¹³.

Стремительная милитаризация государства была одним из важнейших признаков Петровской эпохи. Специалист по истории XVIII века Е. В. Анисимов цитирует в своей монографии другого исследователя этого времени Н. И. Павленко: «Идеальным Петру представлялись учреждения, уподобленные казарме, а служители учреждений – военным чинам, с такой же неукоснительностью выполняющим указы, как солдаты и офицеры выполняли военные уставы»¹⁴. Николай I был здесь достойным наследником Петра Великого. К середине XIX века довел систему, заложенную его великим предком, до логического завершения, милитаризировав все, что только можно. Петр I создавал новую военную организацию на мало приспособленном для этого социально-экономическом базисе, в результате вооруженные силы России образовали автономную систему, которая в целом успешно функционировала до середины XIX столетия, но оказалась неспособной принять вызов нового индустриального времени. Военный министр Д. А. Милютин в 1871 году с предельной откровенностью высказался о многофункциональности армии. Он писал главе Государственного совета князю Урусову¹⁵: «Мы далеко еще не вышли из того исторического периода, начатого Петром Великим, когда созданная им армия завоевала нам место в Европе и сделалась краеугольным камнем всего нашего государственного строя. И поныне русская армия, ограждая внешнее могущество государства, служит вместе с тем весьма многим общегосударственным, гражданским целям, а военное управление, помимо войск, совмещает в себе и многие задачи управления гражданского. Наши окраины, как и некоторые области внутри империи, держатся военной администрацией. <..> Для удовлетворения материальных потребностей войск оно (военное начальство. – В. Л.) находит под рукой только сырые или полуобработанные продукты; по предметам же, требующим технического совершенства, должно само создавать техников, само водворять производства и затем из немногих центральных пунктов развозить эти предметы на целые тысячи верст…»

Использование административного нажима как наиболее действенного инструмента в управлении неминуемо сопровождалось формированием военных и полувоенных структур, что, в свою очередь, вырабатывало определенные модели поведения и мышления. Важной особенностью государственного устройства России была прочная традиция назначения генералов и офицеров на посты в гражданской администрации. Петра I к таким действиям подталкивал прежде всего дефицит управленцев нового типа, а также твердая уверенность в том, что лучшего исполнителя монаршей воли, чем солдат, нет и быть не может. Рядовой (!) Семеновского полка Кузьма Александров был командирован в Киевскую и Орловскую губернии «для понуждения губернаторов, вице-губернаторов, воевод, камергеров, комиссаров и прочих правителей и сборщиков в сборе всяких денежных сборов за 1719-й, 1720-й, 1721-й и наступающий 1722 годы». При Николае I военный чин был лучшей рекомендацией для назначения на любой пост. Генералы составляли половину министров, губернаторов, членов Государственного совета и треть сенаторов.

Историки и мемуаристы несколько злоупотребляют акцентом на склонность царя к военному делу. Действительно, он был парадоманом как все остальные Романовы от Павла I до Николая II (только Александр III не был фанатом церемониальных маршей). При этом упускается то, что армия и флот – не только вооруженная рука государства, но и сложные хозяйственно-административные механизмы. Офицеры и генералы не только зычно кричали на плацу, но и постигали науку управления структурными единицами (взвод, рота, батальон, полк, бригада, дивизия и т. д.), обеспечения их жизнедеятельности (провиант, фураж, обмундирование; казармы, лазареты, мастерские и пр.). Они вели довольно сложную документацию, подбирали кадры. Поэтому высокие военные чины на службе в строю и в штабах приобретали знания и опыт, которые они успешно применяли в сфере гражданского управления, когда судьба заносила их в кресло градоначальника, губернатора или даже министра.

Слабость местного самоуправления вкупе с подозрением к нему со стороны коронной власти ставила во главу угла бюрократическое устройство государственной машины, где приводящим ремнем была Дисциплина – краеугольный камень военной организации. Милитаризация России в этих условиях оказывалась неизбежной.

Элементы милитаризма зарождались и в недрах канцелярий, поскольку сама бюрократическая система являлась для них питательной средой: строгая иерархичность, связь материального положения с чином и должностью, а не с результатами труда, дисциплина в качестве опорной плиты управленческой конструкции – все это в равной степени характерно и для пехотного полка, и для министерского департамента. Зато милитаризация позволяла истолковывать халатность, волокиту, казнокрадство и критику начальства как нарушение воинской дисциплины со всеми вытекающими отсюда последствиями.

При Николае I на военную ногу были поставлены Горный департамент, Главное управление путей сообщения, Корпус лесничих. Известное единообразие одеяний было установлено даже для священнослужителей. Символом того, что вооруженные силы – краеугольный камень российской государственности, является архитектурный ансамбль Дворцовой площади в Санкт-Петербурге. Здания Зимнего дворца, Штаба гвардейского корпуса, Главного штаба и Главного адмиралтейства формируют кольцо «трон – гвардия – армия – флот» с военным памятником в центре. На вершине этого памятника застыла фигура ангела в позе, напомнившей неизвестному стихотворцу гренадера, жонглирующего мушкетом:

В России дышит все военным ремеслом,
И ангел делает на караул крестом¹⁶,

Таким образом, в военный мундир Россию одел Петр I, а Николай I стал его добросовестным преемником.

Униформа и государство стали почти синонимами. Николай, рассерженный пестротой церковных одеяний во время одной из официальных церемоний, приказал придать священнослужителям вид, который не колол бы глаз человеку, привыкшему, чтобы люди, состоявшие в одном ведомстве и в одном чине, различались только ростом, голосами и лицами.

Высокий уровень милитаризации всей системы государственного управления дореволюционной России приводил к тому, что даже в мирное время в ней поддерживалась некая мобилизационная напряженность, штабная система распределения управленческих функций. Со времени Петра Великого в развитии правительственного аппарата прослеживаются две противоположные тенденции: систематизация управленческих функций путем создания системы специализированных учреждений и стремление самодержца повысить собственную эффективность как политического института, что выражалось в постоянном вмешательстве царя или его доверенных лиц в сферу компетенции отдельных ведомств.

Несмотря на то, что император физически был не в состоянии охватить своей властью все стороны государственного управления, он касался буквально всего, и это символическое всеприсутствие царского взора имело не меньшее значение, чем реальное исполнение им властных функций. В царствование Николая I торжество чрезвычайных методов управления проявилось в развитии Собственной его императорского величества канцелярии. Ключевые посты в ней занимали люди, выделяющиеся личной преданностью императору, не отличавшиеся знатностью и не имевшие прочных связей в среде российской аристократии.

I Отделение канцелярии осуществляло общий контроль за деятельностью правительственных учреждений и за прохождением службы гражданскими чиновниками. II отделению этого учреждения поручили привести в порядок российское законодательство: тысячи существовавших тогда нормативных актов противоречили не только жизненным реалиям, но и друг другу. Курируемая лично императором кодификация завершилась составлением и изданием Полного собрания законов и Свода законов Российской империи. Колоссальная работа по ревизии законодательных актов России, начиная с Уложения царя Алексея Михайловича 1649 года, по их кодификации и по составлению сводов действующих законов в 1826–1839 гг. проводилась под руководством едва ли не самого крупного государственного деятеля первой половины XIX столетия – М. М. Сперанского. Не случайно на постаменте памятнику Николаю I в Петербурге на одном из барельефов, отражающих великие деяния этого царствования, изображено, как Сперанский представляет императору первый том Первого полного собрания законов Российской империи. В эпоху реформ Александра II именно в этом отделении была сосредоточена вся подготовка законов, имевших исторический характер для страны. Сотрудники этого учреждения рассматривали законодательные предложения министерств и ведомств, консультировали чиновников, занятых разработкой нормативных документов разного уровня. Это был настоящий штаб по подготовке реформ, по их юридическому обеспечению.

Признавая кодификацию безусловно важным государственным делом, следует подчеркнуть, что правовому регулированию, нормотворчеству Николай I придавал такое же гипертрофированное значение, как и Петр I. Оба самодержца считали в принципе возможным составление неких разумных правил, регулирующих жизнь общества и отдельных людей во всех ее проявлениях, и неукоснительное соблюдение этих правил под присмотром специально для того созданных структур. Они исповедовали рационализм, веру в возможность административного подхода к созданию стройной системы бытия. Доминантой правительственного мышления остается представление об абсолютном могуществе рационального управления: любые проблемы – политические, социальные, экономические – можно решить с помощью правильно организованной системы.

3 июля 1826 г. высочайшим указом охрана империи от посягательств на ее устои (речь о государственных преступлениях) поручалась специально созданному III отделению Собственной его императорского величества канцелярии во главе с генерал-адъютантом А. Х. Бенкендорфом, героем Отечественной войны 1812 года. Исполнительным органом новой, тайной полиции стал учрежденный тогда же Корпус жандармов. Всю территорию страны разделили на 7 округов, во главе каждого оказался жандармский генерал, в каждой губернии – жандармский штаб-офицер. Создание мощного аппарата борьбы с государственными преступлениями не было продиктовано исключительно страхом перед революционерами. Важным толчком к созданию III отделения стали факты чудовищного казнокрадства и другие злоупотребления местных властей, выявленные в самом начале правления Николая I. III отделение получило столь широкую известность, а его значение в жизни государства и общества в 1826–1880 гг. было столь велико, что само понятие «Третье отделение» стало нарицательным в российском лексиконе. Отделение являлось высшим органом политического сыска, обеспечивало незыблемость государственного строя, надзирало за деятельностью чиновников и общественной жизнью.

Первая экспедиция Третьего отделения ведала делами, имевшими «особо важное значение» (в 1866 году эти дела были переданы в ведение III экспедиции): наблюдение за «состоянием умов», за поведением лиц, оказывающих на эти умы особое влияние (литераторы, общественные деятели, ученые и т. д.). В поле зрения этой экспедиции находились уличенные ранее или подозреваемые в поступках, опасных для устоев государства, церкви и общественной нравственности (революционеры, фальшивомонетчики, раскольники, чрезмерно бойкие журналисты, заворовавшиеся чиновники). Здесь же рассматривались различные дела, по разным причинам занесенные в разряд тех, которые считались особо важными, достойными представления императору. При этом наряду с вопросами, традиционно попадающими в поле зрения высшей тайной полиции, чиновникам этого подразделения приходилось иметь дело с ситуациями, смело претендующими на звание курьезов. Вот заголовки отдельных дел: «О чиновнике провиантского ведомства Семенове, писавшем о благочестивых сновидениях своих», «О промысле жидов и иностранцев пиявками и происходящей от того дороговизне их в России».

Вторая экспедиция ведала сектантами и вообще вопросами, связанными с религией, а также политическими тюрьмами. Здесь же рассматривались дела по особо важным должностным и уголовным преступлениям, а также по изобретениям и усовершенствованиям, могущим оказаться важными для государства.

Третья экспедиция наблюдала за пребыванием иностранцев в России, выявляла шпионов, контрабандистов и вообще лиц, оказавшихся на территории империи с преступными или подозрительными намерениями.

Четвертая экспедиция должна была представлять высшей власти картину важнейших событий, происходивших в империи: ситуация с продовольствием, уровень цен, крестьянские волнения, громкие скандалы и преступления, стихийные бедствия, масштабные пожары, злоупотребления местной администрации (из ряда вон выходящие), инциденты на границах, шалости контрабандистов и таможенников. Благодаря скрупулезности чиновников экспедиции шеф жандармов мог дать ответ не только о ценах на рожь в Вологде или о падеже скота на Волыни, но и о том, сколько человек за отчетный период погибло от рук убийц, от удара молнии, от нападения диких и домашних животных, сколько удавилось и сколько запарилось насмерть в бане.

Пятая экспедиция заведовала драматической цензурой, контролировала деятельность книгоиздателей и книготорговцев, содержание и направление периодической печати.

Превращение Собственной его императорского величества канцелярии в мощную управленческую структуру было одним из признаков того, что Николай I уже в самом начале своего царствования почувствовал силу пассивного, но при этом непреодолимого сопротивления огромной государственной машины, созданной по «чертежам» Петра I. Пройдет совсем немного лет, и самодержец удрученно произнесет знаменитую фразу: «Россией управляю не я… Россией управляют столоначальники…» Эти слова стали признанием того, что бюрократия фактически вышла из подчинения императора. Распоряжения власти по мере продвижения к исполнителям на местах искажались до неузнаваемости, либо просто игнорировались под завесой убедительно объяснительных записок. А информация о положении в стране по мере продвижения вверх от одной инстанции к другой приобретала все более и более фантастический характер.

Любимые Николаем I личные инспекции-набеги мало помогали: всю бездорожную Россию не объездишь, да и русских управленцев в мастерстве строить потемкинские деревни никто превзойти не мог. Царь пытался создать если не «параллельный» аппарат управления, то по крайней мере средство контроля и канал получения достоверной информации о положении на местах. И здесь он является по существу продолжателем дела Петра Великого, о чем свидетельствует сравнение текста главы «О полицейских делах» в регламенте Главного магистрата 1724 года с содержанием инструкции, выданной шефом жандармов в 1827 году. В первом случае «полиция… споспешествует в правах и правосудии, рождает добрые порядки и нравоучения, всем безопасность подает от разбойников, воров, насильников и обманщиков и им подобных… препятствует дороговизне… запрещает излишество в домовых расходах и все явные прегрешения, призирает нищих, больных, увечных и прочих неимущих, защищает вдовиц, сирых и чужестранных по заповедям Божиим, воспитывает юных в целомудренной чистоте и честных науках; вкратце ж над всем сим полиция есть душа гражданства и всех добрых порядков и подпор человеческой фундаментальности и удобности». Век спустя жандармам предписывалось «споспешествовать благотворительной цели государя императора и отеческому его желанию утвердить благосостояние и спокойствие всех в России сословий, видеть их охраняемыми законами и восстановить во всех местах и властях совершенное правосудие. <..> Обратить особое внимание на могущие произойти без изъятия во всех частях управления и во всех состояниях и местах злоупотребления, беспорядки и закону противные поступки… наблюдать, чтобы спокойствие и права граждан не могли быть нарушены чьей-либо личной властью и преобладанием сильных лиц».

Как видно из цитированного выше документа, Николай I хотел быть отцом нации. Формирование патриархальных, домашних отношений между властью и подданными создавало иллюзию ликвидации множества проблем. Низы должны были благоговеть перед авторитетом верхов, полностью полагаться на их разум и справедливость, почитать их как отцов и старших братьев, которые, в свою очередь, должны трогательно заботиться о своих детях (читай – подчиненных). Здесь сразу тускнеет проблема законности как таковой: кому придет в голову искать в суде управу на родителя, поступившего так, как ему подсказало сердце, пусть и чересчур горячее? Моделирование государства по образцу семьи позволяло придавать человеческий облик таким явлениям, как вторжение полиции в частную жизнь: разве не вправе «отец» подсказать верный путь «сыну»? Здесь он не был новатором: его предок, поднявший Россию на дыбы, не жалел усилий для превращения себя в отца нации.

Петр Великий возвел служение императору, служение государству в ранг высшей добродетели. В России не оставалось места просто деятельности. Землепашец служил на ниве, священник служил в церкви. Купец служил своей предприимчивостью, чиновник служил своим умом и усердием, художник служил своим талантом. Идея всеобщего служения имела огромное мобилизующее значение, помогала решать многие проблемы, но в то же время стала одним из препятствий на пути создания гражданского общества, невозможного без личной свободы человека, человека не служащего, а просто работающего, преумножающего собственное благополучие и богатство страны. Николай I своей неутомимостью в государственной службе, попыткой дать личный пример подданным хотел использовать инструменты, казавшиеся выверенными, не понимая, что на дворе уже иной век и иные люди.

Петр I превратил православную церковь «в контору по делам веры, подчинил все ее ценности нуждам самодержавия, уничтожил духовную альтернативу режиму и идеям, идущим от государства и имеющим свои истоки в этатизме, государственном мышлении, в авторитетной светской власти»¹⁷. Николай I по отношению к церкви занимал сходную позицию. Он не церемонился с духовенством: назначил обер-прокурором Синода гусарского генерала, возродил практику так называемых разборов священно– и церковнослужителей, отправляя в солдаты поповичей, не имевших места службы. Как и Петр, Николай вел непримиримую борьбу с сектантами и раскольниками.

С приходом к власти очередного правителя Россия всякий раз с трепетным нетерпением ожидает перемен. Естественно, что многочисленное крестьянство надеялось на освобождение от крепостного гнета, ослабление пресса налогов и повинностей. Николай I прекрасно понимал, что крестьянский вопрос является основой основ социально-экономического и политического уклада. 6 декабря 1826 г. был образован специальный секретный комитет, которому поручался анализ всего государственного устройства, в том числе и рассмотрение крестьянского вопроса. Волнения, постоянно вспыхивавшие в разных губерниях, убедили царя в том, что их происхождение обусловлено не кознями смутьянов, а глубокими сословно-классовыми противоречиями в русской деревне. Целый ряд комитетов на протяжении всего царствования Николая I пытался найти рецепт для лечения финансовой, судебной, административной, социальной системы государства, но каких-то решительных действий предпринято не было. Правящие круги надеялись модернизировать, укрепить существовавшую систему, не затрагивая ее фундамента – крепостнической экономики. Царь понимал и чувствовал, что в сложной, окостеневшей схеме российской государственности середины XIX столетия крайне опасно проводить частичные преобразования. Любой шаг в этом направлении станет трещиной, которая, постепенно расширяясь, превратится в зияющую брешь, откуда хлынет все, к чему Николай I с юных лет испытывал неодолимое отвращение: парламентаризм, адвокаты, журналисты, свободная пресса и т. д.

В аллегорической картине, изображающей царствование Николая I, где-то неподалеку от жандарма должен находиться цензор, так как надзор за печатным словом, за содержанием и направлением драматических произведений, за духом и сюжетами живописных работ стал в те времена одной из важнейших черт культурной жизни России. В 1826 г. был принят цензурный устав, сразу же получивший название «чугунный», – его венцом стало положение, гласившее, что «не позволяется пропускать к печатанию места в сочинениях и переводах, имеющие двоякий смысл, ежели один из них противен цензурным правилам»¹⁸. Поскольку точное следование этому уставу не позволяло печатать даже торговые объявления, через несколько лет он был заменен другим, «менее чугунным».

В Петровскую эпоху цензурного ведомства не существовало, поскольку само печатное слово только-только входило в жизнь. Однако уже в одном из первых актов о книгопечатании – в грамоте, выданной в 1700 г. голландскому издателю Яну Гесингу, указывалось, что публикаторы книг и чертежей должны были следить за тем, чтобы в изданиях не наносилось ущерба чести царя и государства. В 1723 г. было предписано позволять портреты царствующих особ писать только искусным мастерам, а признававшиеся безобразными изымать и отсылать в Синод. По уставу 1828 г. цензоры «принимали всегда за основание явный смысл речи, не дозволяя себе произвольного толкования оной в другую сторону»¹⁹. В то же время запрещались «всякие рассуждения о потребностях и средствах к улучшению какой-либо отрасли государственного хозяйства, когда под средствами разумеются меры, зависящие от правительства, и вообще суждения о современных правительственных мерах»²⁰.

Цензурный гнет, активность правительственных чиновников в «направлении мыслей», атмосфера духовного насилия разворачивали ладью творчества по курсу самоцензуры, конформизма, иносказательности, ставшей едва ли не особым отечественным жанром. Один из мемуаристов разглядел признаки эпохи в такой, казалось бы нейтральной области, как маринистика: «Не знаю, какой прибрежный вид Айвазовского обратил на него высочайшее внимание. <..> Айвазовский был сделан штатным морским живописцем, его одели в нарочно измененный мундир, заставили писать то, что требовалось, и кисть, осмеливавшуюся выказаться своеобразной, подвергли морской дисциплине. <..> Корабли в колоннах, с парусами в геометрических рамах, грозные твердыни в правильных линиях, палящие пушки – все это была только эмблема, ярко раскрашенная аллегория. Требовалось видимое, поражающее торжество силы, и по полотну стлалась одна идея, одно только представление, поражающее воображение зрителя: корабли, крепости, самое море и воздух уступали воле, власти…»²¹

Неравнодушие Николая I к батальным картинам Айвазовского во многом объясняется тем, что этот самодержец по праву мог называть себя продолжателем дел Петра Великого в укреплении военно-морского могущества державы. К 1825 г. Балтийского флота фактически не существовало. Народ прозвал мелководную Невскую губу «Маркизовой лужей», намекая на маркиза И. Траверсе, управлявшего морским ведомством в 1811–1828 гг., когда из-за ветхости и в целях экономии средств кораблям предписывалось держаться в этом районе. В Черноморском флоте положение было не столь трагичным, но и там большинство кораблей требовало срочной замены. 31 декабря 1825 г. в рескрипте на имя главы морского ведомства Николай I четко определил характер судостроительных программ: «Россия должна быть третья по силе морская держава после Англии и Франции и должна быть сильнее союза второстепенных держав». К 1854 г. в строю было уже 42 линейных корабля, 24 фрегата и корвета, 16 пароходо-фрегатов и 300 боевых и вспомогательных судов других классов. С такой силой приходилось считаться и Англии.

Он построил форты Кронштадта, остановившие в 1854 и 1855 гг. англо-французские эскадры на их пути к Петербургу, и батареи у входа в Севастопольскую бухту, не позволившие противнику проделать проход через заграждение из затопленных там кораблей.

Во всех военных портах построили каменные казармы, склады, эллинги, доки, форты, артиллерийские погреба. Во второй четверти XIX столетия были проведены масштабные гидрографические работы – составлены лоции Черного, Азовского, Каспийского, Балтийского и Белого морей. В царствование Николая I завершилась кодификация морских законов. Правительство осознавало, что развитие торгового флота имеет большое значение для морского могущества державы: коммерческие суда давали в случае надобности большое число опытных матросов и сами служили для перевозки десанта и припасов. В связи с этим министерство принимало меры по развитию торгового флота и рыболовства: в Петербурге, Херсоне, Архангельске и Кеми были открыты специальные учебные заведения по подготовке шкиперов, бывшую военную верфь в Херсоне передали местному купечеству.

Однако Россия оказалась не в состоянии совершить быстрый переход от парусного судостроения к паровому, как это сделали Англия и Франция в конце 1840-х гг. Революционные изменения в военных технологиях стали причиной того, что накопленный потенциал оказался обесцененным. Огромные запасы корабельного леса, пеньки, парусины, смолы, уникальные навыки плотников-судостроителей остались без употребления. Выявилась потребность в машиностроительных предприятиях с современным для той эпохи станочным парком, с большим числом обученного персонала. Беспомощность России на море стала одной из главных причин поражения в Крымской войне.

В области внешней политики Николай также следовал во многом схемам, контуры которых были прорисованы еще в начале XVIII столетия. 1) Австрия – главный европейский союзник (отсюда – прощение Вене всех ее грехов, защита от прусских угроз, подавление Венгерского восстания 1848–1849 гг., отказ от «округления» своих владений за счет ослабевшего западного соседа). 2) Турция – стратегический противник (война 1828–1829 гг., поддержка восставших греков, настойчивое стремление вообще разрушить Османскую империю, окончательное пресечение турецких притязаний на Кавказ как на сферу своего влияния).

Стратегическое соперничество с Турцией было одной из важных причин многолетней Кавказской войны, которая в буквальном смысле слова высасывала все соки из отечественной экономики, стоила России тысячи человеческих жизней. На период царствования Николая I приходится наиболее напряженный период покорения Чечни и Дагестана – борьба с имамом Шамилем. При этом не лишним будет упоминание о том, что впервые Россия попыталась установить свою власть в этом регионе во время Персидского похода Петра I в 1722–1723 гг.

Николаевское время считается периодом, когда Россия отставала от передовых государств Запада, что было доказано Крымской войной. Это правильное в целом положение требует некоторых корректив. Петровские преобразования дали столь мощный толчок социально-экономическому развитию страны, что к рубежу XVIII–XIX столетий Россия практически ни в чем не уступала Европе. Торжество русского оружия в 1812–1814 гг. привело к формированию представлений о том, что Россия сильна и без «якобинских штучек». Противоположного мнения были декабристы, но их оппоненты, как известно, нашли более весомые аргументы в споре о власти. Россия победила, несмотря на крепостническую экономику, несмотря на невежество и бесправие народа, на военно-бюрократический аппарат. Отсюда следовал вывод, что при таком положении Россия вовсе не находится на пути к национальной катастрофе, как это казалось некоторым путешественникам, следовавшим из Петербурга в Москву. Не было осознания отставания: крестьянство не задумывалось и не имело представления о том, как живут люди в соседней губернии, а не то что в каком-то Ганновере. Читающая, путешествующая и думающая публика находилась под неусыпным надзором и не имела сколько-нибудь действенных механизмов влияния на власть.

Тем не менее различия в уровне жизни России и Западной Европы не могли не беспокоить правительство, которое искало способ благоприятного для себя истолкования происхождения таковых. «Россия и Европа сознательно противопоставлялись друг другу как два различных культурно-исторических мира, принципиально различные по основам их политического, религиозного, национального быта и характера»²², что снимало саму проблему отставания: его как такового быть не может, поскольку мы идем своим, оригинальным путем, и потому всякие сравнения с Западом просто некорректны.

Создание мощных вооруженных сил во многом определило путь культурного развития страны – избирательное восприятие элементов западной цивилизации, причем в основном из арсенала практических знаний, точных наук и государственной организации. Прочие ценности европейского происхождения (преимущественно гуманитарного характера) были практически не востребованы. Такой путь выбрал Петр, по такому пути шел и Николай.

Железные дороги, шоссе и судоходные реки можно сравнить с каркасом, который поддерживал все здание государственного и общественного устройства. Для России с ее огромными пространствами это было особенно важно. Николай I, так же, как и его великий предок, уделял огромное внимание коммуникациям: совершенствовалась структура дорожного ведомства, росла численность инженеров-путейцев. Петр Великий, как известно, был одержим строительством каналов, которые во время путешествий по Европе поразили его воображение. Для его эпохи подъем судна по системе шлюзов было сродни полету аэроплана в начале XX столетия: человек силой инженерного искусства преодолевал силу земного притяжения. Именно при нем была построена Вышневолоцкая водная система, по которой суда могли пройти из Волги в Неву, исследованы трассы Тихвинской и Мариинской системы. При Николае все три водные пути были модернизированы, а в 1829 г. началось судоходство по каналам, соединившим Волгу с Белым морем, что стало исполнением мечты Петра Великого. По многим рекам пошли пароходы, вытесняя бурлаков. В 1838 г. открылось движение по каналу Неман – Висла. В царствование Николая I развернулось эпохальное строительство канала между Москвой-рекой и Волгой через Истру и Сестру. Циклопический каскад из 30 шлюзов не был закончен в связи с появлением железной дороги.

В 1834 г. завершилось, наконец, строительство шоссе Петербург – Москва (дорогу европейского типа между двумя столицами начали прокладывать еще в начале XVIII века). При Николае шоссе протянулись от Москвы до Нижнего Новгорода, Тулы, Ярославля, Смоленска, Харькова, Киева и Рязани. Была проложена трасса Петербург – Ковно. Столицу империи наконец связали с дорожной сетью Европы.

4 апреля 1838 г. можно назвать днем рождения российского железнодорожного транспорта – первый состав пошел из Петербурга в Царское Село. Следующим этапом стало строительство трассы Петербург – Москва, получившей название Николаевской в честь императора, при котором она была построена. Это была николаевская Россия в миниатюре. Император любил свое детище с его стройностью, строгостью, военным порядком и парадно-казарменной эстетикой. Будучи образцом для других магистралей, дорога между двумя столицами стала образцом для всех других дорог России, и их устроители не задумываясь разносили по всей стране удивительную смесь капральства и технического прогресса.

Будущий министр государственных имуществ П. Д. Киселёв, прибывший с пакетом к путешествовавшему за границей Николаю I, поразил его лаконичным отзывом о происходящем на родине – «врут и воруют». Это выражение вполне подходит и для характеристики нравов петровского окружения: многие птенцы его гнезда были сколь талантливы, столь и вороваты.

Существует мнение, что люди первого сорта выбирают помощников из людей первого сорта, а люди второго сорта – из людей третьего сорта. С этой точки зрения кадровая политика Николая I выглядит довольно пестро: наряду с людьми серыми, безликими и даже совершенно непригодными к выполнению возложенных на них обязанностей, в правительстве Николая I были безусловно талантливые люди – П. Д. Киселёв, Е. Ф. Канкрин, Д. Н. Блудов, С. С. Уваров, Д. В. Дашков. Кроме того, при всей нещадной критике николаевской администрации следует помнить о том, что в ее недрах выросло целое поколение реформаторов 1860–1870-х гг. – П. А. Валуев, Д. А. и Н. А. Милютины, А. А. Абаза, А. В. Головнин и другие. Николай I ради интересов дела мог преодолеть личные антипатии: например, он согласился вернуть на службу М. М. Сперанского, имевшего чудовищное реноме вольнодумца и реформатора, когда выяснилось, что работу по кодификации законов может возглавить только этот человек.

С именем Петра Великого связывается начальный этап индустриализации России. При Николае I количество предприятий и число работающих на них возросло втрое, около половины всей машиностроительной продукции производилось внутри страны. Увеличивались производство и экспорт зерна и другого сельскохозяйственного сырья. Главной же бедой было то, что правительство, стимулировавшее и опекавшее отечественную промышленность, проглядело техническую революцию на Западе. Один из проницательных русских путешественников с грустью заметил на Лондонской международной выставке 1852 года, что экспонаты русского раздела доказывают: империя живет еще в век ремесленного производства и средневекового мышления. Те, кто формировал по высочайшей воле российскую экспозицию, явно не понимал, что станок, изготавливающий сотни гвоздей в час, убедительнее доказывает богатство страны, чем дивная малахитовая ваза в рост человека.

В «Думе русского во второй половине 1855 года», написанной будущим министром внутренних дел П. А. Валуевым, дана предельно жесткая характеристика правительственного аппарата второй четверти XIX столетия: «Благоприятствует ли развитию духовных и вещественных сил России нынешнее устройство разных отраслей нашего государственного управления? Отличительные черты его заключаются в повсеместном недостатке истины, в недоверии правительства к своим собственным орудиям и в пренебрежении ко всему другому. Многочисленность форм подавляет сущность административной деятельности и обеспечивает всеобщую официальную ложь. Взгляните на годовые отчеты. Везде сделано все возможное; везде приобретены успехи… Взгляните на дело, отделите сущность от бумажной оболочки, то, что есть, от того, что кажется, правду от неправды или полуправды, – и редко где окажется прочная плодотворная почва. Сверху блеск, внизу гниль… Везде преобладает у нас стремление сеять добро силой. Везде пренебрежение и нелюбовь к мысли, движущейся без особого на то приказания… Везде противоположение правительства народу, казенного частному вместо ознаменования их естественных и неразрывных связей. Пренебрежение к каждому из нас в особенности и к человеческой личности вообще водворилось в законах…»²³.

В России глава государства – герой всех побед и виновник всех поражений. Ограничения критики действий правителя при жизни нередко оборачивались безудержной хулой безответного и уже безвластного покойника. Либералы видели в бывшем властелине оплот реакции, а консерваторы – человека, который не сумел сохранить и преумножить, довел страну до кризиса.

Эпидемия холеры, захлестнувшая страну в 1830–1831 гг., выявила слабость и неэффективность местной администрации и фактическую неуправляемость государственной деревни. Неурожай 1832–1834 гг. привел к голоду и небывалому росту недоимок, выколачивать которые пришлось с помощью «драгонады» – экзекуционного постоя войск. Результатом стало создание в 1837 г. Министерства государственных имуществ, которому поручалось управлять казенной собственностью, разрабатывать и претворять в жизнь законы, которые по замыслам их создателей должны были способствовать экономическому расцвету государственной деревни.

При сравнении двух царствований следует учитывать, что из исторической памяти общества не без помощи официальной историографии выпали события из эпохи Петра Великого, которые вступают в противоречие с хрестоматийным образом умного царя. Сюда можно отнести авантюрный поход в Молдавию 1711 года, когда Петр I, пребывая в эйфории от Полтавской виктории, решился на войну с Турцией. На берегу реки Прут русская армия во главе с царем оказалась в окружении и чудом спаслась от уничтожения или плена. Пришлось подписать мир, зачеркнувший на полвека результаты взятия Азова в 1696 г. и погубивший флот, построенный в Воронеже с такими колоссальными затратами. Любимые царские детища пришлось распродать или сжечь, а возведенные укрепления – срыть. Не менее авантюрным был и Персидский поход 1722–1723 гг., когда без особых усилий царю удалось установить контроль над западным и южным побережьем Каспийского моря. Он приобрел ценный и горький колониальный опыт: занять войсками территорию в Азии не очень трудно, а вот удержать ее – крайне тяжело. В 1735 г. императрице Анне Иоанновне пришлось вернуть Персии занятые земли, оставив в них тысячи могил солдат и офицеров, умерших от болезней.

Далеко не рациональными были и многие решения в экономической сфере (бессистемное строительство каналов, устройство заводов, не обеспеченных сырьем), в области управления (многие административные структуры оказались совершенно непригодны для России). По части же презрения к человеческой жизни Петр I ничуть не уступал своему потомку.

Царствование Николая I стало временем бурного памятникостроения в России. За 25 лет в стране появились десятки монументальных символов «славного прошлого». Правительство поощряло и прямо финансировало художников-баталистов, заказывая и покупая полотна, сиявшие блеском русского оружия, по очень высоким ценам. Отечественные литераторы, чуткие к настроениям власти, застрочили исторические романы и повести, которые жадно читала вся страна. Декорации и костюмы, окунавшие зрителей в былые эпохи, успешно исправляли неудачи драматургов, постановщиков и актеров.

Настоящее настораживало императора, а будущее пугало своей неизвестностью. Ведь здесь он оказывался заложником культа Петра Великого, который повернул страну на курс всеобщего воспринимания элементов западной цивилизации. Но во второй четверти XIX столетия над Европой веяли ветры, грозившие российской монархии большими неприятностями. Совместное движение в будущее с разного рода карбонариями оказывалось несовместимо с консерватизмом Николая I. В великом прошлом было гораздо комфортнее, и этот комфорт можно было повысить разного рода украшениями в самых важных точках публичного пространства. Поскольку памятник и кумир – понятия почти синонимичные, установка мемориальных сооружений была очевидным способом идеализации прошлого. В центре внимания была победа над Наполеоновской Францией. Триумфальные арки в Москве и Петербурге, статуи Кутузова и Барклая перед Казанским собором, помпезные знаки на местах важнейших сражений 1812 года, величественный ансамбль Дворцовой площади с колонной в честь величайшего триумфа русского оружия, победные названия кораблей «Бородино», «Лейпциг», «Фершампенуаз», «Кульм» – все это было напоминанием России и Европе о спасении от Наполеона. Император лично редактировал «Историю Отечественной войны 1812 года» А. И. Михайловского-Данилевского, которая представила каноническую картину событий «великой годины». В 1837 г. была заложена традиция отмечать юбилеи Бородинской битвы грандиозными военно-историческими реконструкциями. В день 25-летия этого сражения на знаменитом поле под Можайском прошли маневры с участием десятков тысяч солдат и офицеров и самого царя. Наконец, при Николае I было возобновлено строительство храма Христа Спасителя в Москве, задуманного как памятник победе над французами.

Что нужно было сделать Николаю I для того, чтобы вывести Россию на новый уровень, обеспечить ей достойное место среди великих держав? Отменить крепостное право, ликвидировать жесткое сословное деление, ввести всеобщую воинскую повинность, состязательный суд, дать конституцию, расширить права местного самоуправления, допустить свободу совести, реформировать налоговую систему в интересах предпринимательских кругов. Другими словами, императору предстояло совершить, ни много ни мало, буржуазно-демократическую революцию! Ц, арь должен был сделать то, против чего боролся всю свою жизнь, что считал язвой Европы. Кроме того, проведение этих реформ означало уничтожение петровской России, отступление от священных принципов, завещанных Петром Великим, закрепленных Екатериной Великой, оплаченных потом и кровью тысяч россиян. Рекрутчина, сословное устройство общества, крепостное состояние, полицейский режим, подушная подать, безгласный суд, преследование инакомыслящих, гонения на сектантов – все это появилось или усовершенствовалось в первой четверти XVIII столетия. Наконец, движение по пути реформ означало, что злодеи-декабристы были правы! Их надо было возвращать из Сибири, величать предвестниками и первопроходцами! Пришлось бы расписаться в проявлении жестокой несправедливости по отношению к членам кружка Петрашевского, которых в 1848 г. приговорили к суровому наказанию фактически за чтение литературы, признанной цензорами «неблагонамеренной». Это уже было решительно невозможно…

Дурак умного догоняет, да Исаакий ему мешает… Живучесть этой незатейливой присказки о двух памятниках – Петру I на Сенатской и Николаю I на Исаакиевской площади – можно объяснить только тем, что она отражает оценки, поставленные в народном историческом сознании этим самодержцам. Скачущий впереди всадник на гром-камне – олицетворение прогресса и побед, а его преследователь на пьедестале с барельефами – застоя и неудач. Похожий образ неудачной погони существовала и в отечественной историографии, причем в советское время она была господствующей.

Николай I пытался продолжать дело Петра I, но созданная царем-реформатором государственная машина, социальная структура и крепостная экономика окостенели и стали непреодолимым препятствием на пути прогресса.

Главное в несчастье императора и страны было то, что он пытался держать курс на великое прошлое, не замечая движения человечества в противоположную сторону. Петр I страшился прошлого, отталкивал его, даже воевал с ним – вспомним расправу со стрельцами и беспощадность ко всяким попыткам повернуть государственный корабль вспять. В этой борьбе царь-реформатор не пощадил даже родного сына Алексея. Первый российский император без четкого плана гнал стану в будущее, не страшась неизвестности. Николай I лелеял сложившийся в его сознании образ имперского прошлого, причем он сам приложил немалые усилия для формирования этого образа.

Царь был достаточно умен, чтобы понимать масштаб проблем, стоявших перед страной, но он не видел путей выхода из создавшегося положения. Он оказался жертвой идеологии, в основе которой лежали заветы великого реформатора. Николай I не мог, подобно Петру, сокрушить устаревшие конструкции и построить здание новой России. У него отсутствовал революционный дух Петра, и потому его погоня оказалась безуспешной. Николай не был Великим, он был просто Первым.

Крымская война не только потрясла николаевскую Россию, она показала, что существенной корректировки требует курс, по которому шла страна в предшествовавшие полтора столетия. Российское общество, потрясенное поражением, постепенно просыпалось. Слово «гласность» – новое и волнующее – сплачивало сторонников реформ. Новый царь, Александр II, – решился на перемены, которые заметно сдвинули государство и общество с того маршрута, который обозначали бронзовые всадники, скачущие по центру Санкт-Петербурга.

В 1826 г. А. С. Пушкин обратился к императору со словами о наследовании дела Петра:

Семейным сходством будь же горд
Во всем будь пращуру подобен:
Как он неутомим и тверд,
И памятью, как он, незлобен.

Петру Великому довелось быть на престоле около трети века, Николаю I – столько же. Многие тысячи людей видели их в различных ситуациях, имели возможность изложить свои впечатления на бумаге. Различия эпох, которые они представляли, и эпох, которые пришли после их кончины, оказали значительное влияние на то, как эти правители России отразились в мемуаристике. При помощи такой памяти о Петре I сформировался настоящий культ, при котором не только любое осуждение самодержца, но даже недостаточно восторженное отношение к его деяниям воспринималось едва ли не как богохульство. Кроме того, во второй четверти XVIII века (когда еще были живы современники) только небольшая часть довольно узкого круга грамотных людей осознавала важность фиксации своего жизненного опыта. При жизни Николая I, и особенно после его кончины, ситуация была совершенно иной. Его великий предок открыл новую эру в истории России, и она длилась еще много десятилетий. Наш герой своей смертью свою эпоху закрыл.

На оценки Николая I оказало огромное влияние отношение к его царствованию в последующие либеральные времена. Мемуаристы, придерживавшиеся прогрессивных взглядов, смотрели на прошлое со знанием того, что все величие этого монарха, казавшееся ослепительным и незыблемым до разгрома России в Крымской войне, вдруг в одночасье из реальности превратилось в декорации. Сказался и эффект маятника: многолетнее восхищение и славословие, во многих случаях совершенно искренние, сменились столь же искренней критикой. В свою очередь те, кто осуждал перемены, происходившие в 1860–1870-х гг., ностальгировали по временам, когда немногие решались критиковать правительство, и самодержец со стальным взглядом оставался их идеалом. Можно сказать, что по характеристике Николая I можно довольно четко определить общественно-политическую позицию мемуариста.

Из-за высокого уровня централизации власти в России и «ампутации» у российских подданных чувства ответственности за происходящее вокруг них, глава государства был творцом всего происходящего – будь то триумф или катастрофа. Размышления о судьбах державы, о ситуации внутри страны, о ее положении в мире заставляли обращать взор на того, чьи повеления значили так много для всех, кто был его современником. В течение многих поколений россияне воспитывались в духе служения государству, заслуги перед которым были мерилом их успешности и морального уровня. При монархическом устройстве державы во всех своих образах (пейзажи, исторический миф, канонические представления о населении и т. д.) неизбежно сливаются с личностью царя. Человек, решивший доверить бумаге свои личные впечатления о событиях своей жизни, должен был приложить особые усилия к тому, чтобы обойти вниманием фигуру императора.

Это явилось одной из важных причин большого числа упоминаний о Николае I в дневниках и воспоминаниях второй половины XIX столетия. Кроме того, появление маленького человека на страницах книг в роли литературного героя означало, что «станционный смотритель» и сам мог взяться за перо, осознав ценность своих личных впечатлений для современников и потомков. Поэтому среди авторов мемуаров мы видим не только государственных деятелей высокого ранга, годами работавших бок о бок с императором, но и тех, кому довелось видеть его всего один раз.

В совокупности эти материалы позволяют получить разнообразную информацию о Николае I и его времени, а также о времени своего создания и о людях, которые вели дневники и составляли записки о прошлом. А интерес читателей к таким публикациям многое говорит о дне, когда книгу берут с полки…

¹ Из записок барона (впоследствии графа) М. А. Корфа // Русская старина. 1900. Т. 102, вып. 6. С. 527.

² Там же.

³ Записки сенатора К. И. Фишера // Исторический вестник. 1908. Т. 113, вып. 7. С. 68.

⁴ Выскочков Л. В. Император Николай I: человек и государь. СПб., 2001. С. 14.

⁵ Лакруа П. История жизни и царствования Николая I, императора всероссийского. Т. 1. М., 1877. С. 58.

⁶ Там же.

⁷ Николай I. Записки о вступлении на престол. Наст, изд., с. 139.

⁸ Записки декабриста Н. И. Лорера. М., 1931. С. 56–58.

⁹ Из воспоминаний Л. Ф. Львова // Русский архив. 1885. Т. 56, вып. 3. С. 351.

¹⁰ ВыскочковЛ. В. Император Николай I: человек и государь. С. 351–352, 544.

¹¹ Там же. С. 511–517.

¹² Там же. С. 420–423, 430, 441.

¹³ Мироненко С. В. Страницы тайной истории самодержавия. Политическая история России первой половины XIX столетия. М., 1990. С. 192–193.

¹⁴ Анисимов Е. В. Время Петровских реформ. XVIII век. 1-я четверть. Л., 1989. С. 247.

¹⁵ Милютин Д. А. О сравнении военных бюджетов государств: Северогерманского союза и России // ЦГИА. Ф. 1261. Оп. 3. Д. 154.

¹⁶ Русская эпиграмма (XVIII – начало XX века). Л., 1988. С. 369.

¹⁷ Анисимов Е. В. Время петровских реформ… С. 248.

¹⁸ Высочайше утвержденный устав о цензуре // Полное собрание законов Российской империи. Собрание 2. Т. 1. С. 563. § 151.

¹⁹ Высочайше утвержденный устав о цензуре // Полное собрание законов Российской империи. Собрание 2. Т. 3. С. 460. § 6.

²⁰ Там же. С. 461. § 15.

²¹ Шестаков И. А. Полвека обыкновенной жизни. Т. 1. СПб., 2013. С. 77.

¹¹ Пресняков А. Е. Апогей самодержавия. Л., 1925. С. 15.

²³ Валуев П. А. Дума русского в первой половине 1855 года // Русская старина. 1893. Т. 79, вып. 9. С. 509–511.

НИКОЛАЙ I

Я прежде всего христианин и подчиняюсь велениям Провидения; я часовой, получивший приказ, и стараюсь выполнять его как могу.

Николай I

(Из воспоминаний П. Д. Киселёва)

На крещение великого князя Николая Павловича
Г. Р. Державин

Блаженная Россия!
Среди твоих чудес
От высоты святыя
Еще залог небес
Прими и веселися,
Сугубым блеском осветися!

Се ныне дух Господень
На отрока сошел;
Прекрасен, благороден
И, как заря, расцвел
Он в пеленах лучами:
Дитя равняется с царями.

Родителям по крови,
По сану – исполин;
По благости, любови,
Полсвета властелин:
Он будет, будет славен,
Душой Екатерине равен.

1796

Екатерина II – Ф.-М. Гримму

25 июня 1796

Объявляю козлу отпущения¹, что сегодня, в три часа утра, мамаша родила большущего мальчика, которого назвали Николаем. Голос у него бас, и кричит он удивительно; длиною он аршин без двух вершков, а руки немного поменьше моих. В жизнь мою в первый раз вижу такого великана[1]. Прощайте, будьте здоровы. Если он будет так продолжать, братья выдут перед ним карлики.

2 июля 1796

В воскресенье крестины великана Николая; он совершенно здоров. <..>

5 июля

Великан Николай поминутно просит есть, так что вот уже три дня, как его стали кормить кашкой; это неслыханное дело для ребенка, которому всего неделя. У нянек просто руки опускаются от удивления; если так будет продолжаться, придется к шести неделям отнять его от груди. Он смотрит на всех во все глаза, а голову держит прямо и поворачивает не хуже моего.

Воспоминания о младенческих годах
Николай I

Всем известно, кто был мой отец и кто моя мать; я могу только прибавить, что родился 25 июня стар[ого] ст[иля] 1796 г. в Царском Селе.

Говорят, мое рождение доставило большое удовольствие, так как оно явилось после рождения шести сестер подряд и в то время, когда родители мои перенесли чувствительный удар вследствие несостоявшегося бракосочетания старшей из моих сестер Александры с королем шведским Густавом-Адольфом, тем самым, которого впоследствии так жестоко преследовала судьба, лишив его даже престола и наследия его предков; она обрекла его на прозябание без пристанища, скитание из города в город, нигде не позволяя остановиться надолго, и разлучила с женой и детьми¹.

Причиной этого несостоявшегося брака было, говорят, упрямство короля, который ни за что не хотел согласиться на то, чтобы сестра моя имела при себе православную часовню, а также неумелость графа Моркова, которому было поручено составление брачного договора и который, желая устранить это затруднение, откладывал существенный пункт договора до последнего момента – пункт, который, как это ему было известно, положительно отвергался королем и без соблюдения которого императрица Екатерина не желала согласиться на брак: это было как почти основной закон нашего дома. Это было очень жестоким ударом для самолюбия императрицы. Сестра моя была уже причесана, все подруги ее были в сборе – ожидали лишь жениха, – когда пришлось все это остановить и распоряжения отменить. Все, которые были этому свидетелями, говорят, что это событие чуть не стоило жизни императрице, с которой приключилось потрясение, или апоплексический удар, от которого она уже более не могла оправиться.

Я родился и думаю, что рождение мое было последним счастливым событием, ею испытанным; она желала иметь внука, – я был, говорят, большой и здоровый ребенок, она меня благословила, сказав при этом: «Экий богатырь». Слабое состояние ее здоровья не позволяло ей лично участвовать в обряде крещения; она присутствовала при крестинах, помещаясь на хорах придворной церкви Царского Села. Государь, тогда еще великий князь Александр, и сестра моя Александра были моими восприемниками.

С давних пор существовал обычай определять к каждому из нас по англичанке в качестве няньки и нескольких дам, долженствовавших по очереди находиться при наших кроватях в течение всего первого года. При мне была назначена состоять мисс Лайон, шотландка, взятая от генеральши Чичериной; г[оспо]жи Синицына и Панаева состояли при ночных дежурствах; и не более и не менее как четыре горничных для услуг, кроме кормилицы – крестьянки Московской Славянки.

Императрица Екатерина скончалась 6 ноября того же года; при ее жизни все мои братья и сестры всюду неотлучно за нею следовали; таким образом мы, разлученные с отцом и матерью, мои сестры и я, оставались на попечении графини Ливен, уважаемой и прекрасной женщины, которая была всегда образцом неподкупной правдивости, справедливости и привязанности к своим обязанностям и которую мы страшно любили. Мой отец по вступлении на престол утвердил ее в этой должности, которую она и исполняла с примерным усердием. Обязанности ее при жизни императрицы были тем более тяжелыми, что отношения между сыном и матерью были часто натянутыми и она, постоянно находясь между обеими сторонами, только благодаря своей незыблемой прямоте и доверию, которое она этим внушала, умела всегда выходить с честью из этого трудного положения.

6 ноября отец удостоил зачислить меня в Конную гвардию, зачислив моих братьев во 2-й и 3-й гвардейские полки. По возвращении в 1799 г. из Итальянского похода брат мой Константин был переведен в Конную гвардию, а я получил вместо него 3-й гвардейский полк, который с тех пор навсегда и сохранил². Впечатление, которое на меня произвело это известие, было столь сильно, что оставило в памяти моей живой след о том, каким образом я об этом узнал и сколь мало я в то время был польщен этим назначением. Это было в Павловске, я ожидал моего отца в нижней комнате; он возвращался, я пошел к нему навстречу к калитке малого сада у балкона; он отворил калитку и, сняв шляпу, сказал: «Поздравляю, Николаша, с новым полком, я тебя перевел из Конной гвардии в Измайловский полк, в обмен с братом».

Я об этом упоминаю лишь для того, чтобы показать, насколько то, что льстит или оскорбляет, оставляет в раннем возрасте глубокое впечатление – мне в ту пору было едва три года!

Вскоре после кончины императрицы Екатерины ко мне приставили в виде старшей госпожу Адлерберг, вдову полковника, урожденную Багговут. Во время коронования государя и путешествий, как предшествующего, так и последующего, сестра моя Анна и я, так как были слишком малы, чтобы сопутствовать государю, были оставлены в Петербурге под присмотром обер-шенка Загряжского. Одновременно с сестрою Анною же нам была привита оспа, что по тогдашним временам представлялось событием необычайной важности, как совсем в обиходе незнакомое³. Оспа у меня была слабая, у сестры же она была сильнее, но мало оставила следов.

Одновременно с нами также привили оспу сыну и единственной дочери госпожи Адлерберг, сыну Панаева и еще нескольким детям. Это происходило в Зимнем дворце; некоторое время спустя, ввиду того, что в то время переезжали в Павловск, мы были отделены от прочих и помещены с сестрою в доме Плещеева. Михаил, родившийся 28 января 1798 года, находился в то время сперва в Мраморном дворце с Дурновым, а впоследствии в Царском Селе.

Когда мы поправились, нас взяли в Зимний дворец, и я был помещен в верхнем этаже, над комнатами государя, близ малого садика. События того времени сохранились весьма смутно в моей памяти, и я могу перечислить их лишь без соблюдения последовательности. Так, помню, что видел шведского короля, вышеназванного Густава-Адольфа, в Зимнем дворце, в прежней голубой комнате моей матушки; он мне подарил фарфоровую тарелку с фруктами из бисквита[2]. В другой раз помню, что был в Зимнем дворце, в комнате моего отца, где видел католических священников в белых одеяниях или куртках и страшно их испугался. Припоминаю свадьбу моей сестры Александры в Гатчине с эрцгерцогом австрийским, ожидавшим начала церемонии в спальне моей матушки. Императрица, в то время еще великая княгиня, Елизавета возила меня на шлейфе своего платья⁴.

Во время венчания по православному обряду меня посадили в кресло на хорах; раздавшийся пушечный выстрел меня сильно испугал, и меня унесли; во время католического венчания, происходившего в большом верхнем зале, престол был устроен на камине. Мне помнится, что я видел желтые сапоги гусар венгерской дворянской гвардии. У меня еще сохранилось в памяти смутное представление о лагере Финляндской дивизии, пришедшей на осенние маневры в Гатчину; стрелки были поставлены на передовые линии, в лесу; я был этим поражен так же, как и всем порядком тогдашнего лагеря. Помню также, как несли первые штандарты кавалеров Мальтийской гвардии. То были серебряные орлы, державшие с помощью цепочек малиновую полосу материи с серебряным на ней крестом ордена Св. Иоанна. Во время происходившего на гатчинском дворе парада отец, бывший на коне, поставил меня к себе на ногу. Однажды, когда я был испуган шумом пикета Конной гвардии, стоявшего в прихожей моей матери в Зимнем дворце, отец мой, проходивший в это время, взял меня на руки и заставил перецеловать весь караул.

Пока я числился в Конной гвардии, я носил курточку и панталоны сперва вишневого цвета, потом оранжевого и наконец красного, согласно различным переменам в цветах парадной формы полка. Звезда св. Андрея⁵ и крестик св. Иоанна были пришиты к платью; при парадной форме – лента под курточкой, а иногда – супервест св. Иоанна⁶ из золотой парчи с серебряным крестом под обыкновенной детской курточкой.

Отец мой нас нежно любил; однажды, когда мы приехали к нему в Павловск, к малому саду, я увидел его, идущего ко мне навстречу, со знаменем у пояса, как тогда его носили, он мне его подарил; другой раз обер-шталмейстер граф Ростопчин от имени отца подарил мне маленькую золоченую коляску с парою шотландских вороных лошадок и жокеем.

В это время я познакомился с детьми госпожи Адлерберг: дочь ее, Юлия, была 8 годами старше меня, а сыну ее, Эдуарду, было тогда пять лет. Я шел по Зимнему дворцу к моей матушке и там увидел маленького мальчика, поднимавшегося по лестнице на антресоли, которые вели из библиотеки. Мне хотелось с ним поиграть, но меня заставили продолжать путь; в слезах пришел я к матушке, которая пожелала узнать причину моего плача; приводят маленького Эдуарда, и наша 25-летняя дружба зародилась в это время. Сестра моя в то же время нашла в лице Юлии подругу, которая 25 лет спустя должна была сделаться гувернанткой моей старшей дочери.

Образ нашей детской жизни был довольно схож с жизнью прочих детей, за исключением этикета, которому тогда придавали необычайную важность. С момента рождения каждого ребенка к нему приставляли английскую бонну, двух дам для ночного дежурства, четырех нянек или горничных, кормилицу, двух камердинеров, двух камер-лакеев, восемь лакеев и восемь истопников. Во время церемоний крещения вся женская прислуга была одета в фижмы и платья с корсетами, не исключая даже кормилицы. Представьте себе странную и затянутую в корсет до удушия. Тем не менее это находили необходимым. Лишь только отец мой, при рождении Михаила, освободил этих несчастных от этой смешной пытки. Только в течение первого года дежурные дамы находились ночью при детской кровати, чередуясь между собою, – позднее они оставались лишь в течение дня – ночью же присутствовали лишь няньки с одной горничной.

Когда нас возили на прогулку в экипаже (что при жизни императрицы никогда не случалось без предварительного разрешения самой императрицы, после же ее смерти – с дозволения графини Ливен), то мы обыкновенно выезжали в полдень, моя сестра со мною вместе; впоследствии сестра выезжала одна, а Михаил и я катались вдвоем.

То были позолоченные шестиместные кареты, которым предшествовали два гвардейских гусара, позднее впереди ехали два вестовых в сопровождении конюшенного офицера с вестовым; два лакея сзади за каретой. В праздничные дни карета была в семь стекол, т. е. вся прозрачная, кроме спинки. Две англичанки с детьми на коленях занимали заднее сиденье, две дежурные дамы помещались против них. Когда госпожа Адлерберг была приставлена ко мне, то преимущественно она со мною выезжала, и с нею дежурная дама.

Ничто не делалось без разрешения графини Ливен, которая часто нас навещала. Обедали мы, будучи совсем маленькими, каждый отдельно, с нянькой, позднее же я обедал вместе с сестрою. Обыкновенно это давало повод к частым спорам между детьми и даже между англичанками из-за лучшего куска.

Спали мы на железных кроватях, которые были окружены обычной занавеской; занавески эти, так же как и покрышки кроватей, были из белого канифаса и держались на железных треугольниках таким образом, что ребенку, стоя в кровати, едва представлялось возможным из нее выглядывать; два громадных валика из белой тафты лежали по обоим концам кроватей. Два волосяные матраса, обтянутые холстом, и третий матрас, обтянутый кожей, составляли самую постель; две подушки, набитые перьями; одеяло летом было из канифаса, а зимою – ватное из белой тафты. Полагался также белый бумажный ночной колпак, которого мы, однако, никогда не надевали, ненавидя его уже в те времена. Ночной костюм, кроме длинной рубашки, наподобие женской, состоял из платья с полудлинными рукавами, застегивавшегося на спине и доходившего до шеи.

Скажу еще несколько слов о занимаемых нами помещениях в Царском Селе. Я помещался с самого дня моего рождения во флигеле, который в настоящее время занят лицеем, в комнате, находившейся против помещения покойной Александры, устроенной немного лет тому назад для императрицы. Брат мой помещался за мною с противоположной стороны. В Зимнем дворце я занимал все то же помещение, которое занимал император Александр до своей женитьбы. Оно состояло, если идти от Салтыковского подъезда, из большой прихожей, зала с балконом посередине над подъездом и антресолей в глубине, полукруглое окно которых выходило в самое зало. Зало это было оштукатурено, и в нем находились только античные позолоченные стулья да занавеси из малиновой камки. Зало это, или гостиная, предназначалась, в сущности, для игр; комната эта, пока я не научился ходить, была обтянута в нижней части стен, так же как и самый пол, стегаными шерстяными подушками зеленого цвета; позднее эти подушки были сняты. Стены были покрыты белой камкой с большими разводами и изображениями зверей, стулья – с позолотой, обитые такой же материей, в глубине стоял такой же диван с маленьким полукруглым столом – маркетри; две громадных круглых печи в глубине занимали два угла, между окнами помещался стол белого мрамора с позолоченными ножками.

Затем следовала спальня, в глубине которой находился альков; эта часть помещения, украшенная колоннами из искусственного мрамора, была приурочена к помещению в ней кровати, но там я не спал, так как находили, что было слишком жарко от двух печей, которые занимали оба угла; напротив двух других, у алькова, крайне узкого, находились два дивана, упиравшиеся в печи; два шкафа в стене алькова помещались в двух углах напротив печей, а рядом со шкафом, стоящим с правой стороны, находилась узкая, одностворчатая дверь, которая вела к известному месту.

Комната была оштукатурена, с богатыми живописью фресками в античном вкусе по золоченому фону; такой же был и карниз; паркет великолепного рисунка был сделан из пальмового, розового, красного, черного и другого дерева, в некоторых местах сильно попорченный ружейными прикладами и эспантонами моих старших братьев, – изъян, который Михаил и я с тех пор старались еще усугубить, свалив, конечно, все это на наших братьев. Два больших трюмо стояли одно против другого, одно из них помещалось между двумя окнами этой комнаты, другое же находилось между двумя арками алькова. В комнате стоял лишь античный позолоченный диван, крытый зеленой камкой с ярко-зелеными разводами, и огромные стулья со съемными пуховыми подушками. Диваном, крытым подобной же материей и помещавшимся у левой стены, пользовалась англичанка; перед диваном находился маленький полукруглый столик, украшенный деревянной мозаикой. Два наброска, писанные масляными красками, «Александр у Апеллеса» и тот же «Александр, отвергающий подаваемый ему воином шлем с водой», висели на боковых стенах, один против другого.

Налево под ним находился рисунок карандашом моей матери: белая ваза, а под ним миниатюрный портрет моего отца. Между окнами помещались белый мраморный стол на ножке из красного дерева, а треугольный красного дерева стол в левом углу комнаты предназначался для образов; существовал обычай, и я его сохранил для моих детей, что императрица дарила каждому новорожденному икону его святого, сделанную по росту ребенка в день его рождения. За этой комнатой следовала другая, узенькая, в одно окно, по стенам которой стояли большие красного дерева шкафы; в них в прежнее время помещались книги императора Александра, а самая комната служила ему кабинетом; в глубине этой комнаты находилась лестница…

Маленькая одностворчатая дверь вблизи этой лестницы вела в другую, сходную с ней по размерам, комнату, оканчивающуюся большою стеклянною дверью; эти две комнаты предназначались: первая – для дежурной горничной, позднее для хранения халатов, а вторая была отведена для остальных служащих; для хранения вещей прислуга имела маленькую каморку под этими деревянными лестницами, которые вели к тем же антресолям, как и другая лестница; эти антресоли были расположены над обеими комнатами и находились под помещением госпожи Адлерберг; в них моя англичанка занимала одну часть, а госпожа Адлерберг – другую.

Нас часто посещали доктора: господин Роджерсон, англичанин, доктор императрицы, господин Рюль, доктор моего отца, господин Блок, другой его доктор, господин Росберг, хирург, господин Эйнброт и доктор Голлидей, который нам привил оспу.

Говоря о свадьбе моей сестры Александры, я забыл сказать, что смутно вспоминаю мое прощание с нею в ее комнатах в Гатчине, но не могу припомнить ни ее вида, ни ее лица, с трудом представляю себе лицо моей сестры Елены. То же самое могу сказать и относительно великой княгини Анны⁷, первой супруги брата моего Константина, которую припоминаю тоже лишь в редких случаях; так, помню ее во время спуска кораблей «Благодать» и «Св. Анна», из коих спуск первого не удался – событие, наделавшее в то время много шума, в особенности же в моих ушах⁸. Нас поместили у императрицы Елизаветы. Бастион Адмиралтейской крепости находился тогда как раз под ее окнами, и когда раздался пушечный выстрел, я с криком бросился на диван; великая княгиня Анна старалась насколько возможно меня успокоить. Видел я ее [и] на вечере у моей матушки в голубой комнате; я стоял тогда за ее карточным столом. Это было в один из вечеров, когда мой отец, проходивший всегда через спальню, дверь которой Кутайсов ему открывал изнутри, дал мне пачку гравюр, которую он держал под мышкою; гравюры эти представляли нашу армию в прежней форме; фигуры были такие же, как они изображены в коллекции прусской армии времен Фридриха П.

Одно из последних событий этой эпохи, воспоминание о котором будет для меня всегда драгоценным, это удивительное обстоятельство, при котором я познакомился со знаменитым Суворовым. Я находился в Зимнем дворце, в библиотеке моей матери, где увидел оригинальную фигуру, покрытую орденами, которых я не знал; эта личность меня поразила. Я его осыпал множеством вопросов по этому поводу; он стал передо мной на колени и имел терпение мне все показать и объяснить. Я видел его потом несколько раз во дворе дворца на парадах, следующим за моим отцом, который шел во главе Конной гвардии. Это повторялось моим отцом каждый день. По окончании парада мой отец свертывал знамя собственноручно. Я помню также несколько неудавшихся парадов. Мой отец несколько раз заставлял проходить неудачно парадировавшую гвардию.

Одно лето мы провели некоторое время в Царском Селе. Помню парад там и учение на дворе. Под колоннадой близ аркад находился артиллерийский пикет, который шел в караул под начальством офицера; я помню, что присутствовал при его смене; одна батарея была расположена близ спуска к озеру. Как мне кажется, именно в это время скончалась маленькая великая княжна Мария Александровна в новом дворце[3]; я был у нее перед ее смертью один или два раза. Я припоминаю парад Семеновскому полку во время моего пребывания в Петергофе и происшедший от удара молнии взрыв порохового погреба в Кронштадте. Я находился в портретной комнате близ балкона, когда произошел взрыв.

Надо думать, что чувство страха или схожее с ним чувство почитания, внушаемое моим отцом женщинам, нас окружавшим, было очень сильно, если память об этом сохранилась во мне до настоящего времени; хотя, как я уже говорил, мы очень любили отца и обращение его с нами было крайне доброе и ласковое, так что впечатление об этом могло быть мне внушено только тем, что я слышал и видел от нас окружавших.

Я не помню времени переезда моего отца в Михайловский дворец, отъезд же нас, детей, последовал несколькими неделями позже, так как наши помещения не были еще окончены. Когда нас туда перевезли, то поместили временно всех вместе, в четвертом этаже, в анфиладе комнат, находившихся не на одинаковом уровне; довольно крутые лестницы вели из одной комнаты в другую. Отец часто приходил нас проведывать, и я очень хорошо помню, что он был чрезвычайно весел. Сестры мои жили рядом с нами, и мы то и дело играли и катались по всем комнатам и лестницам в санях, т. е. на опрокинутых креслах; даже моя матушка принимала участие в этих играх.

Наше помещение находилось над апартаментами отца, рядом с церковью; смежная комната была занята англичанкою Михаила; затем следовала спальня, потом комната брата, столовая была общая, моя спальня соответствовала спальне отца и находилась непосредственно над нею; потом шла угловая круглая комната, занятая сестрою Анною, за нами помещались сестры; за моей спальней находилась темная витая лестница, спускавшаяся в помещение отца. Помню, что всюду было очень сыро и что на подоконники клали свежеиспеченный хлеб, чтобы уменьшить сырость. Всем было очень скверно, и каждый сожалел о своем прежнем помещении, всюду слышались сожаления о старом Зимнем дворце.

Само собою разумеется, что все это говорилось шепотом и между собою, но детские уши часто умеют слышать то, чего им знать не следует, и слышат лучше, чем это предполагают. Я помню, что тогда говорили об отводе Зимнего дворца под казарму; это возмущало нас, детей, более всего на свете.

Мы спускались регулярно к отцу в то время, когда он причесывался; это происходило в собственной его опочивальне; он тогда бывал в белом шлафроке и сидел в простенке между окнами. Мой старый Китаев, в форме камер-гусара, был его парикмахером, – он ему завивал букли. Нас, т. е. меня, Михаила и Анну, впускали в комнату, с нашими англичанками, и отец с удовольствием нами любовался, когда мы играли на ковре, покрывавшем пол этой комнаты.

Как только прическа была окончена, Китаев с шумом закрывал жестяную крышку от пудреницы, помещавшейся близ стула, на котором сидел мой отец, и стул этот отодвигался к камину; это служило сигналом камердинерам, чтобы войти в комнату и его одевать, а нам – чтобы отправляться к матушке; там мы оставались некоторое время, играя перед большим трюмо, стоявшим между окнами, или же нас посылали играть в парадные комнаты; серебряная балюстрада, украшающая придворную церковь и в прежнее время окружавшая кровати большой опочивальни, была местом наших встреч, и ее-то мы по преимуществу и избирали для лазания по ней.

Однажды вечером был концерт в большой столовой; мы находились у матушки; мой отец уже ушел, и мы смотрели в замочную скважину, потом поднялись к себе и принялись за обычные игры. Михаил, которому было тогда три года, играл в углу один в стороне от нас; англичанки, удивленные тем, что он не принимает участия в наших играх, обратили на это внимание и задали ему вопрос: что он делает? Он не колеблясь отвечал: «Я хороню своего отца!» Как ни малозначащи должны были казаться такие слова в устах ребенка, они тем не менее испугали нянек. Ему, само собою разумеется, запретили эту игру, но он тем не менее продолжал ее, заменяя слово «отец» – «семеновским гренадером». На следующее утро моего отца не стало. То, что я здесь говорю, есть действительный факт.

События этого печального дня сохранились также в моей памяти, как смутный сон; я был разбужен и увидел перед собою графиню Ливен.

Когда меня одели, мы заметили в окно, на подъемном мосту под церковью, караулы, которых не было накануне; тут был весь Семеновский полк в крайне небрежном виде. Никто из нас не подозревал, что мы лишились отца; нас повели вниз к моей матушке, и вскоре оттуда мы отправились с нею, сестрами, Михаилом и графиней Ливен в Зимний дворец. Караул вышел во двор Михайловского дворца и отдал честь. Моя мать тотчас же заставила его молчать. Матушка моя лежала в глубине комнаты, когда вошел император Александр в сопровождении Константина и князя Николая Ивановича Салтыкова; он бросился перед матушкой на колени, и я до сих пор еще слышу его рыдания. Ему принесли воды, а нас увели. Для нас было счастьем опять увидеть наши комнаты и, должен сказать по правде, наших деревянных лошадок, которых мы там забыли.

М. А. Корф
Материалы и черты к биографии императора Николая I и к истории его царствования
Рождение и первые двадцать лет жизни (1796–1817 гг.)

Предисловие

Уже давно сказано, что истории не могут писать современники. Под пером их она, смотря по личному положению, отношениям и чувствам каждого, вместо правдивости и беспристрастия почти всегда выходит или безусловным хвалебным гимном или ослепленною страстями и предубеждением хулою, панегириком или сатирою. Но собирание материалов для истории, напротив, должно лежать именно на обязанности современников, пока живет еще память событий и не исчезли их свидетели и деятели. <..> Так точно изволит смотреть на сей предмет государь император Александр Николаевич.

Как сын, преданный всеми чувствами сердца памяти незабвенного родителя, как истинный русский, благоговеющий перед великими воспоминаниями тридцатилетнего царствования императора Николая I, его величество признать изволил за благо приступить неотложно к труду, но не к истории этого тридцатилетия… а к собранию всех тех материалов, из которых история и биография некогда должны соорудиться – к спасению от истления в архивах и от человеческой забывчивости всего того, на чем будущий историк и биограф созиждут свой критический труд. Наше поколение не увидит и не оценит этого труда их, но наш труд положит основу будущему делу, а без основы нет здания. <..>

Период первый

Младенчество императора Николая I 1796–1801

<..> В сентябре того же 1795 года великая княгиня Мария Феодоровна, находившаяся тогда в Гатчине, почувствовала, что ей снова предназначено быть матерью. Если позволено разоблачать тайные, темные ощущения сердца человеческого, то не трудно указать, какие чувства преобладали в эту эпоху в ее супруге. Они были: 1) нелюбовь к императрице Екатерине, 2) враждебное чувство к Польше, которой последнее деление совершалось именно в это время, и 3) страсть к военным экзерцициям, которыми великий князь беспрерывно и, можно сказать, ежеминутно занимался тогда в Гатчине. Все эти три чувства должны были резко отразиться на характере будущего его сына[4].

Императрица Екатерина любила лично присутствовать при рождении своих внуков и внучек, и в дворцовых документах, рассказывающих о рождении великого князя Константина Павловича и великих княжон Марии, Екатерины и Анны Павловны именно упоминается, что за несколько минут до разрешения великой княгини Марии Феодоровны от бремени, императрице было доносимо о том, что время разрешения приближается, и она немедленно прибывала на половину ее высочества, где и оставалась до появления на свет младенца.

Вследствие ли усилившегося охлаждения императрицы к ее сыну, или от увеличившейся преклонности ее лет, только при рождении Николая Павловича, последнего из внуков, рожденных при ее жизни, было иначе.

Екатерина находилась тогда в Царском Селе, и туда же, ко времени предстоявшего разрешения, переехала великая княгиня Мария Феодоровна со своим супругом. <..> 25 июня 1796 года в 3 1/2 часа утра ее величеству дано было знать через присланного из комнат их высочеств камердинера, что великая княгиня скоро должна разрешиться от бремени; четверть часа спустя, в 3 3/4 утра, тот же камердинер явился с докладом, что Мария Феодоровна благополучно разрешилась сыном. Уже только по этому извещению императрица прибыла на половину своего сына и, в ее присутствии, духовник ее протоиерей Савва Исаев совершил молитву над новорожденным, которого нарекли небывалым в нашем царственном доме от времен Рюрика именем: Николай. Кому в то время дано было провидеть личную будущность младенца, столь далекого от престола, и начавшуюся в нем новую будущность для России!

О рождении великого князя было объявлено в Царском Селе пушечною пальбою и колокольным звоном, а в С.-Петербург послано известие с нарочным, лейб-гвардии Конного полка вахмистром Ивашенцовым.

Ранним утром того же дня родитель новорожденного один отслушал благодарственный молебен в царскосельской придворной церкви, а в 10 часов утра явились к нему с поздравлениями придворные особы, причем жалованы им к руке. Парадное молебствие, в присутствии императрицы и всего двора, было совершено в полдень; после чего всеми придворными чинами принесены поздравления самой императрице, которая также жаловала их к руке.

В Царскосельском дворце были: в тот же день парадный обед на 64 куверта[5], однако без пушечной пальбы, а 29 июня, в день тезоименитства великого князя Павла Петровича, большой бал для особ первых пяти классов, назначенный, по словам камер-фурьер-ского журнала, как для празднования сего тезоименитства, так и для принесения поздравления императрице и великому князю с рождением ему сына.

Крещение новорожденного совершилось 6 июля, в воскресенье. В повестках, разосланных по сему случаю, не было сказано, как обыкновенно, «таким-то особам съезжаться» и проч., но, после обычной формы: «Ее Императорское Величество Высочайше назначить соизволила быть крещению высоконоворожденного Великого Князя Николая Павловича сего июля 6-го…», прибавлено: «кто при оном крещении быть пожелает, первых пяти классов обоего пола особы должны быть в село Царское, дамы в русском, а кавалеры в обыкновенном цветном платье» и проч. Восприемниками от купели назначены были: великий князь Александр Павлович и великая княжна Александра Павловна.

Обряд крещения происходил со следующими церемониями.

6 июля, в 10-м часу по утру, при Царскосельском дворце и внутри его поставлен караул от одного только лейб-гвардии Преображенского полка: в гренадерском уборе, с белым знаменем, так что не было даже кавалергардского караула, который в то время постоянно ставился у дверей Лионской комнаты.

В половине 12-го часа их высочества великие князья Александр и Константин Павловичи с супругами, великие княжны Александра, Елена, Екатерина и Мария Павловны, в преследовании штата своего и придворных кавалеров, пошли в придворную церковь. Вскоре потом императрица с великим князем цесаревичем в сопровождении придворных кавалеров пошла на половину великой княгини Марии Феодоровны и, оставив при входе в ее покой свою свиту, прошла через ту половину в церковь на хоры. Между тем, новорожденный из комнат своих был принесен в церковь на глазетовой подушке под покрывалом из белой кисеи с кружевом статс-дамою Ливен; по сторонам г[оспо]жи Ливен шли и подушки с покрывалом поддерживали: с правой стороны – обер-шталмейстер Нарышкин, с левой – генерал-аншеф граф Салтыков.

Крещение и миропомазание совершал духовник императрицы Савва Исаев. Во время крещения восприемник и восприемница стояли против купели, а между ними стояла и держала младенца статс-дама Ливен с своими двумя ассистентами. Согласно обычаям нашим, отца новорожденного в это время не было в церкви, он прибыл на хоры уже по совершении обряда крещения. Благодарственный молебен с коленопреклонением совершен: архиепископом казанским Амвросием, архиепископом псковским и рижским Иннокентием, епископом тверским и кашинским Иринеем, епископом вятским Амвросием, духовником ее величества и протоиереем Преображенского собора.

Перед окончанием молебна произведен троекратный (при дворцовой церкви) колокольный звон и сделан 101 пушечный выстрел с царскосельской батареи.

После окончания молебна и принесения их высочествам поздравления от духовенства и членов Синода (с жалованием их к руке) духовником императрицы отправлена соборне[6] Божественная литургия, во время которой великий князь Александр Павлович подносил новокрещенного брата своего к приобщению Святых Тайн, а перед окончанием литургии возложил на него знаки ордена Св. Андрея Первозванного, которые были поднесены обер-гофмейстером графом Безбородко, и, по возложении, оправлены великою княжною Александрою Павловною. По совершении литургии новокрещенный прежним порядком отнесен к родительнице и потом в свои покои.

В тот же день императрица и великий князь цесаревич принимали поздравления от всего двора, после чего был парадный обед на 174 особы, кончившийся в 2 часа пополудни. В продолжение стола в зале была итальянская вокальная и инструментальная музыка, с хором придворных певчих. Первый кубок пит императрицею за здоровье великого князя Николая Павловича, причем играли туш на трубах и литаврах и сделан 31 пушечный выстрел с царскосельской батареи. Вечером был придворный бал, продолжавшийся до 10-го часу, при обыкновенной камерной музыке.

По принятому при высочайшем дворе порядку великому князю Николаю Павловичу немедленно назначили свой особый штат, в который многие лица были избраны еще до его рождения. Они были следующие:

1) Статс-дама Шарлотта Карловна Ливен.

2) Три дамы, исполнявшие обязанности гувернанток: полковница Юлия Федоровна Адлерберг, подполковница Екатерина Синицына, надворная советница Екатерина Панаева.

3) Англичанка Евгения Васильевна Лайон (Jane Lyon) – нянька.

4) Кормилица Евфросинья Ершова, красносельская крестьянка.

5) Две камер-юнгферы: Ольга Никитина и Аграфена Черкасова.

6) Две камер-медхен: Пелагея Винокурова и Марья Перьмякова.

7) Два камердинера: Андрей Валуев и Борис Томасон.

Сверх того, при великом князе вскоре потом назначено состоять: лейб-медику доктору Беку, аптекарю Ганеману и зубному врачу Эбелингу.

Подробности сохранились о госпожах Ливен, Адлерберг и Лайон.

Муж статс-дамы Ливен (пожалованной уже во вдовстве, в 1799 году, ко дню Пасхи, в графини, а впоследствии в княгини) был генералом и киевским комендантом. Императрица Екатерина, издавна его знавшая, после его смерти определила его вдову к воспитанию своих внучек, а потом и великого князя Николая Павловича – до семилетнего их возраста. Будучи женщиной чрезвычайно доброй и умной, она не имела, однако же, высшего образования и даже не могла свободно и правильно изъясняться ни на каком языке.

Юлия Федоровна Багговут, сестра известного нашего генерала, павшего впоследствии в кампании 1812 года, вышла за полковника и командира Выборгского мушкетерского полка Адлерберга. Стоя с полком своим в Выборге, муж ее и сама она имели случай близко познакомиться с доверенным секретарем великого князя Павла Петровича, бароном Николаи, владевшим под Выборгом известною мызою Монрепо. Когда, по смерти полковника Адлерберга, вдова его с двумя детьми (граф Владимир Федорович и графиня Юлия Федоровна Баранова) остались без всякого состояния, то барон Николаи рекомендовал ее ко двору, и она в 1797 году была принята гувернанткою к Николаю Павловичу, а впоследствии ее попечениям, вместе с другими гувернантками, доверен был и Михаил Павлович. В 1802 году она пожалована именным указом в генеральши, награждена орденом Св. Екатерины 2-й степени и назначена начальницею Воспитательного общества благородных девиц (Смольного монастыря), в каковом звании, удостоенная особенного благорасположения императрицы Марии Феодоровны и всего императорского дома и окруженная всеобщим уважением, она оставалась до своей кончины, быв до того пожалована и в статс-дамы и орденом Св. Екатерины 1-й степени.

Наконец, англичанка, как ее официально называли (или, точнее, шотландка), Евгения Лайон (впоследствии по замужеству Вечеслова) была дочь лепного мастера, вызванного в Россию в числе других художников императрицею Екатериною!!.<..>

Во время детства своего Николай Павлович много раз слышал… рассказы об ужасах и жестокостях, происходивших в 1794 году в Варшаве[7], и геройстве своей, в то время 17-ти или 18-тилетней, няни. Впоследствии, будучи уже императором и видаясь иногда с нею, он много раз говаривал, что от нее наследовал свою ненависть к полякам и что чувство это укоренилось в нем со времени тех рассказов, которые он слышал от нее в первые годы своей жизни.

Характер мисс Лайон был необыкновенно смелый, решительный, прямой и благородный. В те семь лет, которые она провела в пестовании великого князя, ей не раз случалось поступать наперекор приказаниям не только гувернанток и графини Ливен, но даже самой императрицы Марии Феодоровны. Таким образом, во время болезней своего питомца, когда ее пугал какой-нибудь неожиданный поворот недуга, она вдруг решалась изменить предписания докторов и взяв на одну себя всю ответственность, не предваряя о том ни одну из приставленных дам, смело действовать по внушению своего инстинкта и некоторых медицинских познаний[8]. Последствия ни разу не вышли дурные, и хотя вначале Лайон получала выговоры за отважность ее поступков, но она не теряла доверенности императрицы, потому что сделанное или предпринятое ею оказывалось всегда хорошо и полезно. Она была весьма вспыльчива и, как большая часть вспыльчивых натур, необыкновенно добра. Привязанность к августейшему воспитаннику доходила в ней до страсти, до фанатизма, которые она сохранила по конец жизни. Лайон, между прочим, до последних дней своих гордилась тем, что [она] хотя и англичанка, первая учила великого князя произносить русские молитвы – «Отче наш» и «Богородицу», – первая также учила его складывать персты для крестного знамения.

Николай Павлович, с самых ранних лет жизни пламенно привязанный к своей няне, – таков он был и во всех прочих душевных своих привязанностях, – сохранил ей свое уважение и воспоминание прежних чувств до самого ее конца.

Нередко он навещал ее в Аничковском дворце, где ей государем после вдовства дана была квартира, и даже удостаивал иногда кушать у ней чай со всем августейшим своим семейством.

Не дозволено ли предполагать, что в первые годы существования младенца – великого князя, когда все чувства, впечатления, антипатии воспринимаются ребенком бессознательно, между ним и его нянею существовала глубочайшая родственность натур, и что геройская, рыцарски-благородная, смелая и открытая натура этой няни-львицы (Lyon, каламбур самого императора Николая) была не без сильного и счастливого влияния на питание и укрепление, в его существеннейших элементах, характера русского орла-богатыря?

Кончина императрицы Екатерины последовала, как известно, менее чем через полгода после рождения Николая Павловича. В это время она почти каждый день навещала его, подобно тому, как делывала то и после рождения прочих внуков и внучек своих.

Великий князь Павел Петрович и супруга его наблюдали то же самое; но с восшествием их на престол этот порядок несколько изменился. Императрица Мария Феодоровна продолжала, как видно из камер-фурьерских журналов, ежедневно ходить на половину малолетнего великого князя, исключая, однако ж, тех дней, когда какой-нибудь особенный праздничный случай препятствовал ей в том, требуя ее присутствия при празднествах или придворных церемониях. Но император Павел приходил на ту половину реже своей супруги и уже отнюдь не всякий день. Обыкновенно эти посещения делались вечером, после раннего тогдашнего обеда (никогда не кончавшегося позже 2-х часов или 3-х), в промежуток времени между 7-ми 9-м часом. Императрица оставалась всегда недолго, минут десять или четверть часа, – очень редко больше; иногда она заходила навестить своего сына, в случае невозможности выбрать другое время, после куртага[9], и тогда посещение бывало еще короче, потому что императрица спешила к ужину, на котором присутствовала вся императорская фамилия, и который бывал в 9-м часу. Император всегда приходил совершенно один и почти всегда после ухода своей супруги; только однажды (10 февраля 1797 г.) он навестил своего сына в сопровождении генерал– и флигель-адъютантов.

Когда для торжества коронации (5 апреля 1797) вся императорская фамилия отправилась в Москву, то в Петербурге остались одни только малолетние: Анна Павловна и Николай Павлович; но по возвращении императрицы их повезли немедленно в Павловск, к их родительнице (8 мая), а оттуда в Гатчину (27 мая), и со времени этого небольшого путешествия великий князь уже всегда проводил половину года, вместе с остальными членами царской фамилии, за городом: в Павловске, Гатчине или Петергофе[10].

7 ноября 1796 года Николай Павлович был назначен шефом лейб-гвардии Конного полка, первому батальону коего присвоено его имя, и, в звании полковника, уже получил за сентябрьскую треть 1796 года и первое свое жалованье (1105 руб.).

В приходо-расходных книгах 1797 года находится известие, что в ноябре месяце, в числе прочих вещей, куплено для великого князя 20 аршин андреевских лент и 5 аршин лент Мальтийского ордена, которые, конечно, и были надеваемы малютке, особенно последние, вследствие пристрастия императора Павла к Мальтийскому ордену и его орденским знакам.

Должно предполагать, что великого князя Николая Павловича начали выносить на воздух с первых месяцев его жизни, не прекращая сего и в зимнее время, потому что в январе 1797 года в приходо-расходных книгах встречаются следующие статьи, сделанные портным Петерсоном в сентябрьской трети 1796 года: «шуба, атласная розовая на собольем меху, две рацеморовые[11] черные на горностаевом меху, – на тафтяной подкладке; две шапочки венгерские, рацеморовые черновые, с собольими околышками». Эти самые шубы, или другие подобные же, имели весьма богатые украшения: в мае месяце 1797 года заплачен счет бахромщицы Гофштеттер за сделание золотого прибора с блестками к шубе. В ноябре того же года упоминается еще о двух шубах: голубой и розовой атласных, на собольем и горностаевом меху, с такою же опушкою и о трех шапках атласных тех же цветов на горностаевом и собольем меху. Что касается до прочей одежды, то она состояла из канифасных платьев, сюртуков: розового атласного, черного рацеморового, голубого гродетурового, пунцового, поплинного с шелковыми кистями; из платья камлотового алого, халата тафтяного розового. В июне 1797 года в первый раз упоминается об одной паре сапогов, о башмаках кожаных английских и о белых бумажных чулках. Кушаки по платью были из лент разных цветов, и летом ношены соломенные шляпки (некоторые обшитые черною тафтою). Сверх того, на великого князя шло немало кружев, как видно из сумм, уплачивавшихся с его половины кружевной кастелянше.

Обязанности представительства начались для великого князя весьма рано. Всего еще одного года и четырех месяцев он уже присутствовал и даже танцевал на придворном бале, в Гатчине, – этой любимой резиденции императора Павла, где в осень 1797 года праздники, балы, концерты[12] и увеселения всякого рода следовали одни за другими безостановочною чередою. На одном из таких балов, а именно 2 ноября (в понедельник) принял участие и малютка великий князь. «Бал (начавшийся в 7 1/4 часов вечера) открыла, – говорит камер-фурьерский журнал, – императрица Мария Феодоровна польским[13] с великим князем Александром Павловичем, между тем также танцевать изволил великий князь Николай Павлович с великою княжною Анною Павловною».

На парадном выходе великий князь Николай Павлович впервые присутствовал одного года и четырех месяцев, а именно 2 февраля (вторник) 1798 года в Зимнем дворце, по случаю принесения поздравлений императору с рождением младшего его сына Михаила Павловича, родившегося 28 января того же года.

В день крестин Михаила Павловича, 6 февраля, брат его во второй раз участвовал в парадной придворной церемонии. При торжественном выходе в церковь новорожденный был несен статс-дамою графинею Ливен, с поддерживанием подушки двумя фельдмаршалами: князем Репниным и графом Салтыковым, а непосредственно перед ними находился в процессии великий князь Николай Павлович, следуя за находившимися позади императора великими князьями Александром и Константином Павловичами и их супругами.

20 марта того же 1798 года посол мальтийский, граф Литта, на парадной аудиенции поднес императору Павлу для великого князя Николая Павловича Мальтийский крест, который с соблюдением особенных церемоний тут же был отнесен в покои великого князя.

Между тем, еще с половины предшедшего 1797 года императрица Мария Феодоровна прекратила ежедневные посещения к своему сыну. Он настолько подрос, что ему более не опасна была перемена воздуха, и потому уже его самого всякий день приносили или привозили к императрице; для последнего служила колясочка, обшитая зеленой тафтой, с такой же бахромой и с вызолоченными металлическими частями. Несколько позже была также в употреблении небольшая комнатная карета, обитая зеленым бархатом, золотым гасом и сафьяном и вызолоченная.

С этих пор свидания великого князя с его родителями происходили уже не по одному, а по два раза в день: один раз утром, в весьма, впрочем, неопределенное время, в промежутки от 8 и до 12 часов, а другой раз вечером, также в неопределенные часы, между 6-м и 9-м часом. Держали великого князя в покоях императрицы полчаса, иногда час, иногда даже (по вечерам) два часа, смотря по тому, была ли императрица свободна и оставалась ли она у себя в апартаментах, или должна была присутствовать на бале, либо на представлении в Эрмитажном театре и т. д. Император, великие князья, великие княжны обыкновенно проводили время у императрицы вечером, до начала бала, театра или другой придворной церемонии, а иногда, в простые дни, оставались тут до ужина; с утренних и вечерних посещений у императрицы, где Николай Павлович встречался с своими братьями, сестрами и невестками и играл с ними, он возвращался в свои покои нередко в одной колясочке с великою княжною Анною Павловною, которая была старше его только полутора годами, впоследствии же – с великим князем Михаилом Павловичем.

В начале 1797 года и в первой половине 1798 года посещения эти были весьма постоянны и регулярны; но потом встречается в камер-фурьерских журналах все более и более пробелов в этом отношении. Великого князя приносят или привозят к императрице уже не с прежнею точностию, так что весьма часто упоминается об одном только посещении в день (больше вечером), а иногда проходит даже по нескольку дней без посещения императрицы ее детьми.

В мае 1798 года император Павел уезжал на пять недель в Москву, и в течение этого времени пробелы встречаются чаще прежнего, так что, в общей сложности, от 5 мая по 1 июня (время отъезда императрицы в С.-Петербург), Николай Павлович провел со своею родительницею не более 6 или 7 часов. Под конец того же года посещения становятся еще реже, так что, например, в продолжение всего ноября императрица видела своего сына не более 14 или 15 раз, и то на недолгое время.

Вообще говоря, по сохранившимся преданиям, императрица Мария Феодоровна, этот воплощенный ангел доброты и милосердия, в младенческом возрасте своих детей была с ними довольно холодна и суха, находясь сама в то время в полном цвете лет и быв, как по вкусу, так и по обязанностям своего сана, развлечена многочисленными увеселениями и придворными пышностями, не всегда оставлявшими досуг для попечений материнской заботливости. Но после минования первых лет молодости и увлечений величия, нежная и добрая душа ее возвратилась к исполнению обязанностей матери, и, оставшись во вдовстве, она вся предалась надзору за воспитанием двух младших своих сыновей; может быть даже так – мы увидим это ниже, – что заботливость ее перешла меру необходимости.

Император Павел, напротив того, страстно любил малолетних детей своих, особенно Николая. Когда только являлся досуг, он играл с ними и забавлял их как отец семейства в частном быту. Великих князей Николая и Михаила Павловичей он обыкновенно называл «мои барашки», «мои овечки» и ласкал их весьма нежно, что никогда не делала их мать. Точно так же, в то время как императрица обходилась довольно высокомерно и холодно с лицами, находящимися при младших ее детях, строго заставляя их соблюдать в своем присутствии придворный этикет, который вообще столько любила, император, совсем иначе обращаясь с этими лицами, значительно ослаблял в их пользу этот придворный этикет, во всех других случаях и им строго наблюдавшийся. Таким образом, он дозволял нянюшке не только при себе садиться, держа великого князя на руках, но и весьма свободно с собою разговаривать; нередко нагибался сам, чтобы достать с полу какую-нибудь игрушку или вещь, выроненную ребенком или нянею, которой тогдашние робронды, прически, перья и фижмы были и без того уже значительною помехою во всяком свободном движении.

Императрица, с своей стороны, не обращая ни малейшего внимания на эти неудобства и маленькие мученья няни или гувернанток, никогда не удостаивала их ни малейшего смягчения в чопорном этикете тогдашнего времени, а так как этот этикет простирался и на членов императорской фамилии, то Николай и Михаил Павловичи в первые годы детства находились с своею августейшею матерью в отношениях церемонности и холодной учтивости и даже боязни; отношения же сердечные, и притом самые теплые, наступили для них лишь впоследствии, в лета отрочества и юношества.

Любопытно заметить, что в 1798 году, когда великий князь Николай Павлович начал ходить, большая часть его одежд была красного цвета[14]. Из приведенных выше сведений о костюмах 1796 и 1797 годов мы видели, что они делались разных цветов, преимущественно нежных (розового и голубого); теперь же все почти, кроме редких исключений, упоминаются красного цвета. Так, например, в числе новых статей, приобретенных в 1798 году для великого князя, находятся: 50 аршин кушачных лент алых, два платья алых, сюртук тафтяной алый, два платья пунсовых. Только легкие платья были все белые канифасные, а верхние выходные – темного цвета, большею частью зеленого (гродетуровый зеленый сюртук, гроденаплевый зеленый сюртук, тафтяной зеленый сюртук и проч.). Одна лишь шуба была сделана розовая. Упомянем еще, что с 1798 года великий князь начал носить шелковые чулки (белые).

Из предметов, служивших к увеселению Николая Павловича, раньше всех прочих упоминается о маленьком фортепиано (красного дерева) и о гармонике, купленных в конце января или начале февраля 1798 года у Февриера, первого в то время фортепианного мастера в С.-Петербурге. Вероятно, кроме гувернанток великого князя забавляли музыкою и великие княгини, его невестки, и великие княжны, его сестры, которые все немало занимались этим искусством. Из игрушек у него раньше всех других было в руках – деревянное ружье, купленное ему (за 1 р. 50 к.) в августе 1798 года; в феврале 1799 года придворный лакей Перфильев поднес разные чучелы птиц, сделанные в трех рамках; в ноябре того же года сделаны для великого князя маленькие детские литавры (заплачено 60 руб.); в декабре куплено четыре деревянных шпаги (по 60 к.); в августе 1800 года – шесть деревянных шпаг (по 50 к.), а в сентябре того же года выдано мисс Лайон 600 р. за выписанные из Англии разные игрушки, поднесенные ею великому князю. В числе последних находилось несколько механических, весьма замысловатых игрушек с движением, сделанных братом мисс Лайон, который сам их вытачивал и устраивал (слышано от дочери г[оспо]жи Вечесловой, урожденной Лайон). Сверх того, для забавы великого князя служила пара канареек, купленных в апреле 1800 года, но, вероятно, еще более [забавна была] их комнатная собачка, поднесенная ему конюшенным капитаном Гавриленковым в марте 1799 года. Для нее сделан был ошейник с замочком[15]. Подносимы были также в то время великому князю от разных лиц книги и эстампы, но какие – не объяснено. (Между прочим, графине Бальмен за поднесенные ею книги было выдано 1000 руб., а мисс Лайон за две французские книги с 100 эстампами – 200 рублей.)

В апреле 1799 года великий князь выздоровел благополучно от привитой ему (тогда еще не коровьей, а натуральной) оспы и, по выздоровлении, в первый раз надели ему первый военный мундир. Это был мундир малиновый гарусный, по цвету – офицерский вицмундир лейб-гвардии Конного полка, по новой форме, определенной в начале 1799 года.

В ноябре того же года было ему сделано два мундира алых [из] шальевой материи, праздничных с лацканами бархатными и золотыми петличками того же лейб-гвардии Конного полка.

С этого же времени великий князь стал носить замшевые форменные перчатки.

В 1800 году не заказывалось уже более малиновых мундиров, и только однажды является пунцовый [из] шальевой материи. Зеленый с золотыми петлицами мундир Измайловского полка, которого великий князь назначен был шефом 28 мая 1800 года, сделан был в первый раз в следующем июле, и с этих пор Николай Павлович почти исключительно носил мундир этого только полка. Другие встречаются редко, и то не прежде 1803 года (о чем будет ниже).

Должно думать, что вместе с этими мундирами император Павел предписывал надевать своему сыну и орденские знаки; по крайней мере по счетам видно, что в апреле 1800 года куплена для великого князя (в первый раз) андреевская звезда и несколько аршин лент орденов Св. Андрея и Св. Иоанна Иерусалимского.

Оставшись после кончины своего родителя невступно пяти лет от рода, великий князь Николай Павлович, несмотря на этот нежный возраст, был в 1801 году вместе с прочими членами императорского дома отвезен в Москву к коронации императора Александра I и, как предполагать надобно, делал там не мало выездов, потому что по окончании празднеств от половины великого князя выдана была известная сумма денег поручику московской полиции «за выезды с их высочествами».

В сентябре этого года великий князь в первый раз садился на верховую лошадь (как можно заключать из следующей статьи приходо-расходных книг: «Выдано, по повелению государыни императрицы Марии Феодоровны, полковнику господину] Ушакову для отдачи ст[атскому] советнику господину] Крупенникову за подведенную от него для его высочества великого князя лошадь, в пожалование человеку его – 50 рублей»). Ему за три месяца перед тем минуло пять лет.

В то же время куплены были для великого князя первые карманные часы (золотые).

Период второй

Детство императора Николая I 1802–1809

Период детства великого князя Николая Павловича несравненно богаче предыдущего сохранившимися до нас сведениями, особенно потому, что с наступлением этого возраста великий князь почти уже совершенно перешел из рук женских (гувернанток и нянюшки) в руки мужские, т. е. гувернеров, носивших тогда имя кавалеров. С 1802 года начинают мало-помалу занимать его ученьем и ведется журнал, ежедневно представляемый в виде рапорта дежурного кавалера самой императрице. Гувернантки и нянюшка хотя и остаются еще несколько месяцев при великом князе, для того чтобы не дать ему ощутить, через внезапное их отсутствие, слишком быстрого перелома в привычках и в обращении, но он видается с ними все реже и реже и к 1803 году уже совершенно остается под надзором одних мужчин; в течение этого года его няня выходит замуж, так же некоторые камер-юнгферы и камер-медхен. Г[оспо]жа Адлерберг поступает в начальницы Смольного монастыря, и только одна графиня Ливен имеет еще некоторое участие в распоряжениях, касающихся до великого князя, – впрочем, только со стороны ассигнуемых для него сумм, так как в заведовании графини находилась вся администрация половин великих княжон и малолетних великих князей.

Главный надзор за воспитанием великого князя Николая Павловича был поручен, еще при жизни императора Павла, генералу Ламсдорфу.

Матвей Иванович Ламсдорф, занимавший с 1793 года пост начальника Курляндской губернии, в 1799 году был назначен директором 1-го Кадетского корпуса и, состояв одно время кавалером при цесаревиче Константине Павловиче, в последний год царствования Павла Петровича удостоился чести быть призванным к надзору за воспитанием двух младших сыновей императора. Однажды рано утром ему велено было явиться в Зимний дворец, и Павел Петрович сказал ему: «Ich habe Sie zum Erzieher meiner Sohne gewahlt»[16]; на ответ же Ламсдорфа, что он вполне чувствует великую к нему милость и доверие монарха, но не смеет принять столь лестного поручения, опасаясь исполнить его не с тем успехом, которого ожидают, Павел Петрович возразил: «Wenn Sie es nicht fur mich thun wollen, so mussen Sie es fur Rusland thun; aber das sage ich ihnen, das Sie aus meinen Sohnen nicht solche Schlingel machen, wie die deutschen Prinzen es sind»[17].

Неизвестно, на чем основывалось то высокое уважение к педагогическим способностям генерала Ламсдорфа, которое могло решить выбор императора Павла, но достоверно то, что ни Россия, ни великие князья, в особенности же Николай Павлович, не выиграли от этого избрания. Ламсдорф, как по всему заключать можно, не обладал не только ни одною из способностей, необходимых для воспитания особы царственного дома, призванной иметь влияние на судьбы своих соотечественников и на историю своего народа, но даже был чужд и всего того, что нужно для человека, посвящающего себя воспитанию частного лица. Вовсе не понимая воспитания в истинном, высшем его смысле, он, вместо того чтобы дать возможно лучшее направление тем моральным и интеллектуальным силам, которые уже жили в ребенке, приложил все свои старания единственно к тому, чтобы переломить его на свой лад и идти прямо наперекор всем наклонностям, желаниям и способностям порученного ему воспитанника. Великие князья были постоянно как бы в тисках. Они не могли свободно и непринужденно ни встать, ни сесть, ни ходить, ни говорить, ни предаваться обычной детской резвости и шумливости: их на каждом шагу останавливали, исправляли, делали замечания, преследовали моралью или угрозами. Императрица Мария Феодоровна, кажется, точно так же ошибалась в задаче воспитания и только побуждала Ламсдорфа действовать по той несчастной системе, которую он одну и разумел: системе холодных приказаний, выговоров и наказаний, доходивших до жестокости. Николай Павлович в особенности не пользовался расположением своего воспитателя, всегда предпочитавшего ему младшего брата. Он, действительно, был характера строптивого, вспыльчивого, а Ламсдорф, вместо того чтоб умерять этот характер мерами кротости, обратился к строгости и почти бесчеловечно[сти], позволяя себе даже бить великого князя линейками, ружейными шомполами и пр. Не раз случалось, что в ярости своей он хватал мальчика за грудь или за воротник и ударял его об стену так, что тот почти лишался чувств[18]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Николай Павлович родился очень трудно. Екатерина, которая присутствовала при всех родах своей невестки и помогала повивальной бабушке, немедленно по рождении ребенка приказала вынести новорожденного на балкон царскосельского дворца и показать гуляющим третьего своего внука. Дежурным камер-юнкером был в этот день князь Сергей Михайлович Голицын. Он рассказывал, что Екатерина выразилась при этом: «Je n'ai eu d'enfants qui me donnat tant de fils a retordre (Ни с кем из детей у меня не было столько возни)». – Примеч. П. И. Бартенева, издателя «Русского архива».

Вернуться

2

неглазурованного фарфора. – Примеч. ред.

Вернуться

3

Александровский дворец (Новый царскосельский), построенный в 1792–1796 гг. по проекту Дж. Кваренги – Примеч. ред.

Вернуться

4

Нерасположение к памяти императрицы Екатерины, никогда не таимое императором Николаем I, было известно всем его приближенным. Враждебное чувство к полякам началось в нем отнюдь не вследствие лишь низкой их измены, а с самого первого еще младенчества, как мы увидим ниже. Наконец, касательно известной всем, и русским и иностранцам, страсти императора Николая к внешностям военной службы, мы находим в записках графа А. Х. Бенкендорфа следующее любопытное место: «Государь, – говорит граф, описывая гвардейские маневры 1836 года, – был неутомим: целый день на коне под дождем, вечером у бивачного огня в беседе с молодыми людьми своей свиты или в рядах войск, окружавших его маленькую палатку, он большую часть ночи проводил за государственными делами, которых течение нисколько не замедлялось от этого развлечения государя с своими войсками, составлявшего, по собственному его сознанию, единственное и истинное для него наслаждение». – Примеч. авт.

Вернуться

5

Столовый прибор (от франц, convert – накрытый). – Примеч. ред.

Вернуться

6

То есть всем собором. – Примеч. ред.

Вернуться

7

Речь идет о восстании Тадеуша Костюшко в Речи Посполитой, направленного против Конституции 1791 г., наделявшей шляхту особыми правами, и против политики сближения с Российской империей. – Примеч. ред.

Вернуться

8

От слов «Таким образом» отчеркнуто карандашом и рукою императора Александра II написано: «Это неправда». – Примеч. П. И. Бартенева.

Вернуться

9

Выход, приемный день (устар: cour – двор, франц., и Tag – день, нем.) – Примеч. ред.

Вернуться

10

Сколько мне известно, императрица Екатерина внучат своих держала постоянно при себе, и они только изредка посещали родителей своих как в Павловске, так и в Гатчине. – Заметка императора Александра Николаевича.

Вернуться

11

То есть крашеные химическим способом, с применением отходов виноделия, например винного камня (от лат. racemus – виноград). – Примеч. ред.

Вернуться

12

Концерты эти были даваемы иногда с участием самих членов императорской фамилии. Так, например: «18 октября 1797 года был комнатный концерт перед балом, начавшийся в исходе 7-го часа и продолжавшийся до 8 часов 25 минут, в кавалерской комнате, который составлять изволили вместе с музыкантами государи великие князья и государыни великие княгини (Елизавета Алексеевна и Анна Феодоровна) и все великие княжны (Мария, Александра, Елена и Екатерина Павловны) и некоторые придворные. Для сего поставлены клавиры и пульпеты после обеда от средины комнаты к дверям до коридора, где пост кавалергардов». – Примеч. авт.

Вернуться

13

То есть полонезом. – Примеч. ред.

Вернуться

14

Присвоенного офицерским вицмундирам лейб-гвардии Конного полка, коего он был шефом. – Отметка государя императора.

Вернуться

15

В продолжение всей своей жизни император Николай любил держать при себе собак разных пород. Эта привычка взята им была, таким образом, с самого юного возраста. – Примеч. авт.

Вернуться

16

Я выбрал вас воспитателем моих сыновей (нем.).

Вернуться

17

Если вы не хотите сделать это для меня, вы должны сделать это для России; но я предупреждаю вас, чтобы вы не превращали моих сыновей в таких же сорванцов, как немецкие принцы (нем.).

Вернуться

18

О частом употреблении розог можно заключить из того, что Михаил Павлович, однажды (19 апреля 1804 г.) сделав какой-то маловажный проступок, пришел к своей няне и сам просил, чтоб она его высекла. Вероятно, он думал отвратить этим сильнейшее наказание гувернеров. – Примеч. авт.

Вернуться