Анн Кō
Бунтари. Сумерки Бакумацу

Бунтарям посвящается

***

Бакумацу (幕末) дословно означает «последние дни сёгуната».

Однако иероглиф 幕 имеет и другое значение – «занавес», «акт в пьесе». Так слово приобретает поэтическое звучание: «падение занавеса», «конец действия».

Японцы, тонко чувствующие игру смыслов в языке, увидели в этом времени не только кризис власти, но и красоту завершения – момент, когда старая пьеса движется к неизбежному финалу.

Эта книга – первая в цикле о людях, оказавшихся на сцене в тот миг, когда занавес начал опускаться.

Пролог

Клонился к закату пятый год эпохи Каэй¹. По западному календарю уже наступил новый, 1853-й год от Рождества Христова. Датэ Мунэхиро, казначей княжества Кии, известный в узком кругу под именем Тихиро, находил занятным и странным, что просвещённые чужеземцы ведут летоисчисление от явления в мир, как он выражался, «Варварского Будды».

Господин Датэ питал страсть к иностранным наукам, но скрывал своё увлечение: западные учения в Японии были под строгим надзором сёгуната и нередко становились поводом для преследования. Но это только подзадоривало Тихиро, он добывал варварские книги, как редкую дичь в запретных угодьях. Некоторые экземпляры проделывали долгий путь – из государства Цин, через острова Рюкю, в Осаку, – прежде чем попасть в его руки. По ночам он расшифровывал их при свечах, пока бдительные надзиратели спали. Особое впечатление на него производили французские сочинения – такой дерзости Тихиро даже помыслить не мог. Со временем на его лице отпечаталось выражение постоянного удивления – настолько, что у посторонних невольно возникал вопрос: чем же он так озадачен?

Вот и нынче, на вечеринке в чайном доме «Ичирики», Тихиро, отделившись от гостей, думал о своём и рассеянно наблюдал, как придворные играли в «мелкую речку»².

К нему подсел незнакомый самурай с суровой физиономией – казалось, он презирал всё происходящее.

– Вас тоже удивляет эта беспечность? – кивнул он на придворных, резвившихся с гейшами.

Тихиро сдержанно посмотрел на него:

– Боюсь, мы не представлены.

– Прошу прощения, – незнакомец поклонился, – Угаи Китидзаэмон из княжества Мито.

Тихиро назвал своё имя и с лёгкой усмешкой заметил:

– Далековато вы забрались от Мито. Что привело вас в Киото?

– Я встречался с Микисабуро – сыном Райя Санъё³, автора «Неофициальной истории Японии». Читали?

– Читал, – кивнул Тихиро.

– Что думаете?

Тихиро сделал паузу:

– Право, неудобно вести столь занимательную беседу без участия остальных.

Угаи мрачно покачал головой:

– Кажется, здесь мало кого заботит будущее страны. Государевы слуги веселятся, пока Япония погружается во тьму. Народ страдает, Император тоскует, справедливость попрана. Разве мудрецам, «наблюдающим агонию из трав»⁴, не пора действовать?

Тихиро чуть склонил голову:

– Вы, вижу, не только почитатель Райя Санъё, но и Осио Хэйхатиро⁵. Он говорил много громких слов… К чему же привела его праведность? Хотел помочь народу, а в итоге: Осака в огне, да убытки. Такая ли нам нужна справедливость?

Угаи нахмурился:

– А что для вас справедливость?

– Справедливое в закономерном, – отозвался Тихиро, пригубив сакэ из позабытой чаши.

– Не вполне понял, – растерянно заметил Угаи.

Тихиро подозвал служанку, и та принесла его дорожный мешок. Он достал рукопись и положил перед собеседником.

– Видите ли, я в своём роде тоже историк. Это моё сочинение – «Тайсэй Сантэнко». Великое течение времени сквозь слом трёх эпох.

Угаи пролистал рукопись и прочитал вслух финальную строку: «Сёгунат долгое время возвышался в величии, но у всего есть конец. Как день клонится к ночи, так и одна форма сменяет другую. В этом закономерность, обусловленная волей небес».

Угаи надолго замолк, задумчиво просматривая страницы. А Тихиро, слегка поклонившись, вернулся к хозяину вечера – Накаяме Тадаясу, – тот звал присоединиться к игре.

Позже, когда веселье утихло и гости расселись на плоские подушки, чтобы подкрепиться и отдохнуть, Угаи снова обратился к Тихиро:

– Но разве такие люди, как Осио, не проводники новой эпохи? Не орудия Неба?

Тихиро посмотрел на него прямо:

– Всего лишь соломенные собачки для ритуала⁶.

Угаи округлил глаза:

– Кто же станет причиной конца сёгуната?

– Варвары, – сухо ответил Тихиро.

Придворный Ивакура, подслушавший беседу, едко усмехнулся:

– Ах, опять за своё, Тихиро-доно. Неужели варвары могут сокрушить такую прочную основу?

– Они уже пытались, – подхватил императорский советник Сандзё, посмеявшись. – Одних прогнал божественный ветер⁷, других – великий сёгун Токугава Иэясу.

– А нынче сёгун Токугава Иэнари благоволит сыну нашего господина Токугавы Нарияки, – вставил Угаи. – Если княжич станет преемником сёгуна, чужеземцы нам не страшны.

Тихиро лишь кротко улыбнулся.

В этот миг вошла хозяйка чайной и, слегка поклонившись, жестом подозвала его. Тихиро извинился и вышел. В комнате забренчал сямисэн, гейши затянули песню.

В чайный дом доставили письмо из Вакаямы. Тихиро пробежал строки глазами – сердце едва не оборвалось: его покровитель, князь Шункё, скончался.

Тихиро, смахнув слезу, присел на ступени лестницы, ведущей на второй этаж. Как горька и несвоевременна смерть господина. Деньги, пожалованные на вечеринку в честь рождения внука Накаямы, налаженные связи при дворе, совместные планы – всё должно было стать прологом к великим переменам.

Как теперь сохранить лицо? Как удержать влияние?

Сквозняк холодил ноги. Тихиро нашёл в себе силы подняться. С выражением кроткого удивления он вернулся в комнату и с поклоном объявил:

– Прошу простить, достопочтенные вельможи. Вынужден вас покинуть.

– Что-то случилось? – встревожились придворные мужи.

– Господину Шункё нездоровится, – солгал Тихиро. – Он нуждается во мне. Я немедленно возвращаюсь в Вакаяму.

– Помолимся, чтобы всё обошлось, – мягко сказал Накаяма, переглянувшись с Ивакурой и Сандзё.

Тихиро одарил всех успокаивающей улыбкой, глубоко поклонился и покинул чайный дом, оставив за собой напряжённую тишину.

***

Главная башня замка Вакаямы возвышалась над крышами домов и храмов, словно даймё⁸ над склонившимися вассалами. Призамковый город, обычно гудящий, как саранча, притих. Ко дворцу Нисихама – месту упокоения старого Шункё – тянулась очередь: вассалы шли проститься с господином. Не было среди них одного важного человека, чьё отсутствие порождало слухи и пересуды, – казначея Датэ Мунэхиро. Это обстоятельство было на руку его врагам, во главе которых стоял каро⁹ Мидзуно Таданака.

Господин Шункё давно покинул пост даймё, но сохранял власть в своих руках. Это сильно портило игру Таданаки, именно он некогда устроил отставку. Новые даймё в Вакаяме не прижились, одного за другим скосила болезнь. Усвоив урок, Мидзуно укрыл очередного ставленника в Эдо и вёл дела оттуда, временами наведываясь в замок Сингу на востоке княжества. Шункё же окружил себя не столь родовитыми, но способными вассалами. Датэ Мунэхиро был одним из них. Проиграв первую партию, Шункё понял: сочувствия в кругу сёгунских чиновников искать не стоит – Мидзуно обзавёлся там протекцией, пристроив своих сестёр в Ооку¹⁰. Нужно опереться на императорский двор. С тех пор он вёл тайную игру в Киото.

Слухи об этом дошли до Мидзуно. Доброжелатели шепнули: стоит заглянуть в учётные книги княжества. Мидзуно, пользуясь связями, устраивал проверки, подсылая мэцукэ¹¹ из Эдо. Но окружение Шункё каждый раз успевало подготовиться. Мидзуно ждал случая застать их врасплох.

Пятый год Каэй выдался для него удачным: сперва умер Яманака Тикуго-но-ками, правая рука Шункё, а спустя три месяца – сам Шункё скончался от удара. Мидзуно, находившийся в тот момент в замке Сингу, немедленно отправился в Вакаяму. И что же он увидел? Вассалы Шункё в растерянности, а казначей исчез!

Действуя без шума, Мидзуно немедленно послал своих людей по следам Датэ Мунэхиро. Сам же занял замок и начал собирать сторонников для разгона фракции почившего князя.

Тем временем в доме Датэ поселилась тревога. До старшего сына Датэ Горо¹² доходили дурные слухи. Отец отбыл в Киото пять дней назад, оставив его за главного, но не сказал, зачем и как долго там пробудет. Слуг с собой он не взял, поехал один. Для посторонних отец значился больным и гостей не принимал, но смерть Шункё сделала тайное явным. Горо нечего было ответить на расспросы соратников. О том, что он слышал в городе, помалкивал, чтобы не расстраивать семью.

Жена господина Датэ, Масако, неустанно молилась у буцудана¹³. Старшие дочери, молчаливые и подавленные, исполняли домашние обязанности машинально. Младшего сына Юшимаро усадили за каллиграфию. А куда сбежала баловница Сузу, только его и беспокоило.

«Вот же глупая девчонка! Верно, из-за неё все ходят как в воду опущенные», – ворчал Юшимаро. Каждый раз, когда отец уезжал, Сузу начинала проказничать или сбегала из дома. Вот и теперь – нет её со вчерашнего дня. Где её носит в такую мерзкую погоду? В Вакаяме шёл мокрый снег. Сырость проникла в дом, даже жаровня и одеяло не спасали.

Юшимаро отложил кисть и залюбовался своей каллиграфией. В неполные девять лет он знал уже около четырёхсот иероглифов и стремился превзойти Сузу. Сестра была старше на три года, и ей всё давалось легко, она быстро запоминала знаки, но не старалась писать красиво. Её больше увлекали драки на бамбуковых мечах с местными сорванцами. Юшимаро держался подальше от улицы, побаивался побоев от Сузу и её банды за насмешки над её письмом.

До восьми лет Сузу не давала покоя никому в доме. Озорничала, пугала Юшимаро и сестёр, пока отец не повесил ей на ногу колокольчик, чтобы слышать её приближение. Но Сузу кое-что придумала.

Однажды ночью она застала отца за работой над необычными книгами и спросила:

– Что это за странные закорючки ты пишешь, папенька?

Тот не слышал её шагов и от неожиданности едва не опрокинул чернильный камень. Выяснилось, что хитрая Сузу залила колокольчик топлёным воском.

– Ты сама додумалась? – спросил отец.

Она кивнула. Он подивился её сообразительности и с тех пор стал учить, как сына, даже запретные книги показывал. Занятая интересным делом, она становилась покладистее. Юшимаро грустил: он тоже хотел узнать, что за чудные трактаты читает отец.

Скрип фусума¹⁴ прервал воспоминания. Юшимаро вздрогнул, схватил кисть, решив, что матушка пришла проверить его занятия.

В комнату ввалилась Сузу – взъерошенная, босая, с чумазым лицом, подол зимнего кимоно оборван и испачкан.

– Ну и дикарка ты, сестрица! А если матушка увидит? – воскликнул Юшимаро. – Стой! Не пачкай пол!

Сузу плюхнулась рядом с жаровней и выставила руки к углям:

– Ты тут ещё не окоченел? Тепла совсем нет.

Она растёрла себя ладонями.

– А нечего бродить по улицам в такую погоду! – огрызнулся Юшимаро, кутаясь в одеяло.

– Бросай кисть, дело есть! – Сузу рывком отпихнула письменный столик. Юшимаро опешил от такой грубости. Сузу тем временем выглянула в коридор, не идёт ли кто? Притворив фусума, она сказала сдавленным голосом:

– Я видела отца в клетке. На подъезде к городу. Его сопровождали люди длинноносого Мидзуно.

– В клетке? – не понял Юшимаро.

– В тюремной корзине, бестолочь!

Юшимаро выронил кисть, капли туши окропили татами¹⁵. Подбородок у него затрясся.

– Не смей реветь! – шикнула Сузу, притопнув. – Мне нужен боец, а не размазня.

Но Юшимаро уже не мог остановиться, образы, порождённые её словами, живо предстали в воображении. Вытирая щёки и нос о рукав, он всё же поплёлся за ней в оружейную, где хранились фамильные мечи.

– Почему? Отец ведь хороший человек… – мямлил Юшимаро, пока Сузу выбирала себе клинок.

– С хорошими людьми тоже случаются плохие вещи. – Она сняла короткий меч-вакидзаси, осмотрела. – Его везут в управу. Мы спрячемся там и освободим его ночью.

– А Мидзуно?

– Возьму его на себя, как старшая, – воинственно заявила Сузу. – Бери меч и пошли!

Юшимаро стащил с подставки длинный клинок. Следуя за сестрой, он пару раз брякнул им об пол.

– Да ты его не удержишь, балбес! – проворчала Сузу. – Иди поменяй!

Она подтолкнула брата в плечо и юркнула в сад.

– Вот ещё! – огрызнулся Юшимаро.

Он попробовал поднять меч, но понял – слишком тяжёлый. Вздохнув, он пошёл за другим.

В коридоре пронёсся сквозняк. Юшимаро юркнул в молельню и прикрыл фусума. Снаружи раздались шаги, возглас Горо и женские вскрики.

– За растрату казны и отступление от пути самурая казначей Датэ Мунэхиро взят под стражу! Семье Датэ предписано покинуть дом! – прогремел чей-то голос.

Юшимаро, едва дыша, заглянул в щель. Самурай в чёрном хаори зачитывал постановление. Мимо проплыл упитанный человек в тёмно-коричневых шелках. Через мгновение из библиотеки донёсся разговор:

– Досточтимый каро изволил явиться лично? – говорил Горо.

– Разумеется. Я отвечаю за сохранность бумаг до прибытия мэцукэ, – язвительно откликнулся тот и рявкнул: – Ищите учётные книги!

Грянули удары, затрещали половые доски. Юшимаро прильнул к прорехе в соседних дверцах: Мидзуно просматривал иностранные томики, извлечённые из-под пола. Его слуги глядели на находку с презрением.

– Понятно, на что ушли казённые средства. Всё варварское изъять! – приказал длинноносый.

Юшимаро вспыхнул. Распахнув створки, он закричал:

– Сам ты вор!

Он с трудом обнажил клинок и кинулся в атаку, но его тут же дёрнули за шиворот и швырнули обратно в молельную. Меч выскользнул. Юшимаро ударился о буцудан и потерял сознание.

***

Юшимаро очнулся от озноба. Он лежал на сыром футоне, укрытый ночным халатом-каймаки. Вокруг стоял мрак. Потрогав голову рукой, он нащупал повязку. Попытался снять и тут же получил болезненный щипок.

– Даже не думай, болван! – прошипела Сузу. – Зачем напал один?

– Ты… Ты сбежала! – взвизгнул он, и слёзы хлынули из глаз – от обиды на сестру, на длинноносого и на своё бессилие.

Сузу обняла его, хоть он вредничал и брыкался.

– Не трать силы, – сказала она глухо. – Утром сборы в дорогу. Мы уходим из Вакаямы.

– А отец? – Юшимаро собрался уж было напомнить план, но Сузу приложила палец к губам:

– Ничего не получится. Отца нет в управе. Туда сбежалась толпа. За отца просили. Люди Мидзуно испугались и отвезли его в другое место. Одному Будде ведомо какое. – Она помолчала и добавила: – И длинноносому.

Юшимаро заскулил, уткнувшись ей в плечо. Вскоре у него снова разболелась голова, и он стих, задремав на руках у сестры.

Проснувшись утром, он обнаружил себя в чужом доме. Семейный скарб был навален в углу. Старшие сёстры и маменька спешно укладывали пожитки в дорожные короба. Горо отсутствовал. Сузу тоже не было видно. Средняя сестра, Мицухо, накормила его овощным бульоном. На расспросы о Сузу промолчала.

Юшимаро по очереди приставал то к матушке, то к старшей сестре Йоко… В ответ получил клубок и наказ – плести верёвочку и не хныкать, как девчонка. Верёвочка не ладилась, несмотря на подсказки Мицухо, слёзы снова покатились по щекам.

Вечером явился Горо. Лицо у него было белее рисовой муки. Из обрывков разговора Юшимаро понял, отца отправили в Танабэ, на дальнюю окраину провинции, под надзор рода Андо. Дом, где они теперь скрывались, принадлежал врачу, учёному рангаку¹⁶, Такаоке Канамэ. Про Сузу – ни слова.

Они пробыли у Такаоки ещё пять дней. Женщины почти не выходили из дома. Горо исчезал с утра и приходил за полночь. Накануне отъезда он вернулся и коротко сказал матери:

– Всё улажено.

Она лишь кивнула.

На рассвете семейство погрузило вещи в тележки и двинулись вдоль Кинокавы. У городской заставы их остановил дозор. Инспектор-мэцукэ предъявил Горо лакированные ножны от короткого меча, который взяла Сузу.

– Это обронил налётчик, пробравшийся в сад господина Мидзуно, – сообщил он. – Знакомая вещь?

Горо побледнел. Некоторое время молчал, затем сдержанно сказал:

– Эти ножны были в доме. Кто и что взял после нашего изгнания – откуда мне знать?

– Среди вас нет двух членов семьи, – заметил инспектор.

– Вторая дочь, Футако, недавно вышла замуж. А младшая девочка потерялась, – ответил Горо. – Вы считаете, это кто-то из них?

Инспектор окинул равнодушным взглядом худых и квёлых дочерей господина Датэ и прекратил расспросы.

Семейство побрело дальше по просёлочной дороге. Над полями стелился туман. По сторонам торчали надломленными стебли сухого хлопчатника. Юшимаро то и дело оглядывался, надеясь увидеть Сузу. Но к концу второго дня пути его чаяния иссякли.

В деревню Коиномура, где семья нашла приют, он вошёл с сердцем, изъеденным тоской.

Проходили дни, месяцы, а о Сузу вестей не было.

Глава 1. Замарашка

Датэ Тихиро, отбывавший наказание в Танабэ, мог бы назвать себя пророком. Варвары и впрямь нагрянули в страну, и сёгунат перед ними дрогнул. После прибытия американцев в 1853 году и другие иностранные державы направили в Японию миссии для установления дипломатических отношений. Если прежде непрошенных гостей удавалось прогнать, то теперь, под пушками чёрных кораблей, сёгунат вынужден был проявить гостеприимство.

Уже через год были заключены первые договоры, открывшие для иностранцев порты Симода, Хакодате и Нагасаки. Но этим дело не кончилось. В 1857 году американцы потребовали свободной торговли, постоянных поселений и новых открытых портов. Весть об этом быстро распространилась во все концы страны. Поговаривали, что Император не потерпит варварской ноги на «земле богов». Ширилось и крепло движение «Сонно Дзёи» – за почитание Императора и изгнание варваров.

Кое-кто из даймё, предвидя скорый конец бездетного сёгуна Иэсады, решил выдвинуть свою фигуру. Имя Хитоцубаси Кэйки – сына князя Мито, Токугавы Нарияки, – всё чаще звучало при дворе.

А затем Иэсада умер. Новый договор с варварами, подписанный незадолго до его кончины, да ещё и без санкции Императора, вызвал волну возмущения. Как же так – государева воля попрана? Прошёл слух, будто Император отправил в Мито тайный указ: сыну Нарияки велено заступить на место сёгуна и изгнать варваров.

В Эдо сёгунским советом в это время руководил тайро¹⁷ Ии Наосукэ. Через своих людей при дворе он быстро вызнал, кто стоял за тайным указом. К его раздражению, следы вели к «просвещённым» даймё, на чью поддержку сёгунат прежде рассчитывал. Ии принял жёсткое решение: высокородных смутьянов – в отставку и под домашний арест, исполнителей – казнить, прочих причастных – в ссылку или урезать довольствие. Начались аресты. Кто успел, подался в бега.

В провинции Канто всё чаще показывались беглые вассалы, ронины и отчаянные бродяги. Некоторые промышляли грабежами и насилием. Такие переходили из деревни в деревню в обход застав, через леса и поля. Власти повелели деревенским старостам проявлять бдительность и докладывать о подозрительных лицах.

В первый день пятого месяца шестого года Ансэй¹⁸ в деревне Хино пошёл слух о чужаке. Тощий, как жердь, длиннолицый, в пыли и худой одежде. Чужака прозвали Замарашкой. Сперва его заметили деревенские девицы, стиравшие бельё на реке. Позже похожий по описанию юноша наведался в дом на другом конце деревни, прося работу за еду и ночлег. Хозяева насторожились от его вороватого взгляда и прогнали. Но были и те, кто пожалел Замарашку. Крестьяне, трудившиеся на рисовых полях у Тамагавы, угостили его лепёшками. Он поблагодарил и ушёл, не причинив вреда.

О подозрительном юноше доложили деревенскому старосте Сато Хикогоро. Тот выслушал рассказы и призадумался: стоит ли схватить Замарашку и передать наместнику¹⁹?

– Поговаривают, у него при себе меч… Может, он самурайского роду? Шёл в Эдо и сбился с пути? – предположила Току, жена Сато.

– Вот именно, – вздохнул Сато. – Одно дело – бродяга, и совсем другое – государственный преступник. Укроем такого – сами попадём под подозрение. Надо быть начеку.

– Как же нам поступить?

– Лучше задержать и выяснить, кто он такой. Если и впрямь государственный преступник, нам за поимку благодарность будет. Скажи своему брату Тошидзо, пусть соберёт ребят из додзё²⁰ да разыщет этого Замарашку. Где он сам, кстати?

– Кто? Замарашка? – рассеянно переспросила Току.

– Тошидзо! – Сато строго взглянул на жену, заметив, как та отвела глаза. – Опять по девкам пошёл?

– Ну уж скажешь! – вспыхнула Току. – Он с утра снадобьями торгует.

– Знаю я эти его походы, – буркнул Сато. – Бездельник.

***

Тем временем в поле, на границе деревень Хино и Мангандзи, молодой человек чуть старше двадцати лет – Хиджиката Тошидзо – скрывался от полуденного зноя в высоком разнотравье и любовался сурепкой, колышущейся на горячем ветру. Разглядывая жёлтые соцветия в лучах солнца, он находил их образ поэтичным и, задумчиво закусив стебелёк, размышлял о хайку, которое можно сочинить по этому поводу. Позабытый короб с лекарствами лежал поодаль. За день Тошидзо не продал ни одной пачки доморощенного снадобья «кёро-санъяку». Сурепка оказалась слишком хороша, чтобы пройти мимо.

Его внимание привлёк звук со стороны тракта. Кто-то брёл, шаркая ногами. Тошидзо выглянул из травы и увидел долговязого путника. Одежда незнакомца была не по сезону. За плечами болтался ветхий дорожный мешок. Неровная походка наводила на мысль, что путник либо пьян, либо перегрелся. Того и гляди свалится в обморок. Тошидзо поднялся, перебросил короб за спину и быстрым шагом направился вслед за странником.

Впереди шумела сухими ветвями старая слива. Дойдя до её тени, путник повалился наземь. Тошидзо поспешил к нему на помощь. Он скинул короб и присел рядом с незнакомцем. Стоило ему коснуться руки чужака, как Тошидзо оказался на лопатках, с лезвием у шеи. Однако незнакомец, быстро взглянув, отпрянул.

– Ты кто? – хрипло спросил он, не спеша убирать меч.

– А ты кто? – растерянно откликнулся Тошидзо, прикрывая ладонью неглубокий порез на шее под самым ухом.

– Невежливо отвечать вопросом на вопрос.

– Хиджиката Тошидзо, продавец лекарств.

Незнакомец вложил меч в ножны и представился:

– Муцу.

– Ты чего на людей кидаешься? – упрекнул Хиджиката.

– А зачем ты меня преследовал? – огрызнулся Муцу. – Разве не знаешь правило двух шагов? Любой ронин на моём месте зарубил бы тебя.

– Я подумал, тебе плохо стало. – Тошидзо смутился. – Тебя так шатало…

– Ещё бы! Я давно нормально не ел, да и жажда одолела, – признался Муцу, отряхивая одежду и волосы, собранные в неряшливый хвост.

Хиджиката достал из короба флягу с водой и протянул бедолаге. Тот поблагодарил и жадно приложился к горлышку. Рассматривая юношу, Тошидзо недоумевал, зачем тот повязал на шею платок в такой зной?

– Я уж думал, ты ограбить меня решил. – Муцу вернул флягу.

«Было б на что позариться!» – ухмыльнулся Хиджиката и полюбопытствовал, сколько ему лет.

– Семнадцать, – ответил Муцу.

«Что-то не похоже, никак не больше четырнадцати», – подумал Тошидзо, разглядывая исхудавшее, гладкое лицо, без намёка на юношеский пушок.

– Куда же ты путешествуешь один?

– Иду из Осю в храм Исэ, поклониться богине солнца Аматэрасу от имени моей семьи.

Хиджиката удивлённо присвистнул:

– С самого севера? Вот это даль! – И тут же подумал, что настороженность Муцу вполне объяснима. На больших дорогах полно проходимцев, а уж на севере и бандиты, и дикие звери – не расслабишься! Он и сам, окажись на месте Муцу, отходил бы палкой любого «доброжелателя».

– Пойдём ко мне. Я живу здесь неподалёку, – предложил он, пожалев юного странника. – Поешь, отдохнёшь.

Муцу замялся, но Тошидзо, не слушая возражений, повёл его за собой.

Они свернули на тракт Косю-Кайдо и двинулись к почтовой станции Хино. Здесь по обе стороны дороги теснились невысокие деревянные дома-матия с черепичными крышами. Их тёмные фасады покрывала густая дорожная пыль. На первых этажах располагались лавки, где торговали свежими овощами, пряностями и речной рыбой.

Продавцы зазывали прохожих купить товар. У лотка со сладостями деревенская детвора дралась за упавший шарик данго²¹. Под навесом питейной отдыхали усталые путники, обмахиваясь широкими соломенными шляпами. Мимо прохаживались две девицы в ярких халатах-юката. Они шаловливо поглядывали на мужчин и отпускали пикантные шуточки, то и дело оттягивая ворот и демонстрируя наготу. Вдруг на улицу выскочил хозяин лапшичной и прогнал распутниц, смачно шлёпнув обеих мокрым полотенцем.

Тошидзо рассмеялся и подмигнул Муцу.

– У нас тут весело!

– И воняет, – проворчал тот, указав на сточные канавы. Тошидзо пожал плечами, запах был ему привычен.

Они свернули на тропку и двинулись вдоль заливных лугов. Вскоре показались крестьянские дома-минки с тростниковыми крышами, стоящие на некотором удалении друг от друга. Близ каждой хижины был обустроен огород, окружённый плетнём и небольшими хозяйственными постройками.

Тошидзо заслышал стук молотков и похвастался:

– Это мой зять новый дом строит! Самый большой в округе!

Муцу равнодушно кивнул.

«Какой-то он грубый», – огорчился Тошидзо, но, припомнив сказания о самураях севера, успокоил себя, ведь эти дикари такими и должны быть.

Они миновали деревянный каркас, подводимый под крышу. Плотники уже сколачивали стропила и прилаживали обрешётку. Внизу, на верстаках помощники строгали доски и обрабатывали бамбук. Готовый материал они складывали на циновки и, обвязав верёвкой, поднимали наверх.

Тошидзо вывел Муцу к времянке. Завидев на энгаве²² зятя, Хиджиката окликнул его. Тот отвлёкся от расходной книги и, взглянув на гостей, нахмурился.

– Вот, познакомьтесь, это Муцу. – Тошидзо указал на спутника.

– Сато Хикогоро, староста деревни, – обменялся приветствием зять Хиджикаты и крикнул в открытые двери-сёдзи. – Току, поди-ка сюда, у нас гость.

На зов выбежала сестрица, вытирая руки о полотенце. Увидав Муцу, она встревоженно взглянула на супруга.

– Гость, говоришь… – Сато смерил Муцу долгим взглядом. – Меч, смотрю, у гостя. Не ты ли, Муцу, селян наших пугаешь?

Тот непонимающе пожал плечами.

– Расскажи, откуда ты и куда направляешься? – потребовал Сато.

– Наш гость идёт из Осю в храм Исэ, – поспешил ответить за гостя Тошидзо. – Он устал, аж с ног валится. Давайте сначала его накормим.

– Ну-ну, я вижу. – В голосе Сато не было тепла. Он сунул расходную книгу под мышку, встал и присмотрелся к Муцу, как к товару на рынке. – Помыться бы не мешало, – буркнул Сато и велел жене подготовить купальню, а Муцу сказал: – Меч оставишь мне на хранение.

Тот настороженно оглянулся на Тошидзо, но всё же подчинился, с поклоном передав Сато меч.

– Покажи, где купальня, и присмотри за ним, – шепнул Сато Хиджикате.

Току вынесла старое кимоно на смену, а Тошидзо проводил Муцу на задний двор, к колодцу.

– Ополоснёшься здесь. – Он указал на пустую бадью.

– А нельзя ли внутри? Я сам принесу воды, – робко попросил Муцу, явно смутившись.

Тошидзо усмехнулся, отметив застенчивость гостя. Сам наполнил бадью водой и отнёс в купальню. Муцу поплёлся за ним. Раздевался он нерешительно: снял штаны-хакама и на этом остановился, переминаясь с ноги на ногу.

«Странный парень! Видно, таково строгое северное воспитание!» – объяснил себе Тошидзо. Он повесил чистое кимоно на крючок и вернулся к зятю.

Он застал Сато за изучением меча гостя.

– Коротковат для катаны. Клинок не дотягивает до двух сяку²³, – заметил зять и увлёк Тошидзо вглубь дома, к нише, где хранился его собственный меч. Сато приложил клинки друг к другу и указал на разницу. – Похоже, сделано на заказ и за немалые деньги.

Он вернул свой меч на место, а чужой вложил в свободную секцию подставки.

– Меня тревожит твоя беспечность, – неожиданно сказал он Хиджикате. – Ты привёл в дом незнакомца, не выяснив его намерений, и тут же готов ему услужить. А если это недостойный человек? Вор, убийца или государственный преступник?

– Он же совсем юн, ровесник Окиты, если не младше! – возразил Тошидзо.

Сато тяжело вздохнул и снова указал на меч:

– Обрати внимание – оправа из дерева. Такая предназначена для хранения клинка дома, а не для путешествий.

– Может, у Муцу просто не было денег на подходящую, – пожал плечами Тошидзо.

– Сделать дорогой клинок и не иметь возможности оплатить оправу? Сомнительно. – Сато покачал головой. – Скорее всего, меч краденый, а парень беглый. Ты хоть спросил у него подорожную грамоту?

– Нет. – Тошидзо сконфуженно отвёл глаза.

– Твой гость не первый день беспокоит соседей, на девушек у речки напал, к чужим домам присматривается, – продолжал Сато. – То, что привёл его сюда, – хорошо, но беспечности твоей не одобряю. Пора взрослеть, Тошидзо.

Потирая вспотевшую шею, Хиджиката случайно задел порез и поморщился.

– А это что? – Сато заметил царапину. – Уже успел подраться с утра?

– Зацепился за куст, – буркнул Тошидзо, отстраняясь.

– Иди-ка лучше посмотри, как там твой гость.

Тошидзо был рад убраться с глаз зятя, но к Муцу возвращаться не спешил. Он свернул за угол дома и, присев, мрачно уставился на мозолистые ладони – следствие долгих тренировок с боккэном²⁴. Он иногда брал боккэн с собой, когда уходил торговать лекарством, и упражнялся в поле. Только сегодня забыл. Сегодня он был просто аптекарем. Бестолковым, как сказал Сато.

Перетерпев, наконец, недовольство собой, Тошидзо набрал в кадку воды из колодца, коротко постучал в дверь купальни и вошёл внутрь. Муцу стремительно, словно обезьяна, перемахнул через край ванны-офуро и погрузился в воду по самый нос.

– Ты чего это? – опешил Тошидзо.

– Оставь кадку и выйди, – произнёс Муцу, приподняв подбородок над водой.

«Чем дальше, тем чуднее! Неужели в самурайском доме воспитывают такую стыдливость?» – подумал Тошидзо и засомневался: может, прав Сато насчёт Муцу? Он оставил кадку у входа и покинул купальню.

***

Току стряпала на кухне. Учуяв запах жареных лепёшек, Тошидзо завернул к ней. Он быстро стащил одну, пока сестра переворачивала новую порцию на сетке для жарки, и запихал в рот.

– Потерпи! – сердито обернулась Току.

– Можно мне в додзё отлучиться? – Тошидзо потянулся за второй, но получил по рукам.

– Ты и так полдня невесть где проболтался, бездельник! – отчитала сестрица. – После еды возьмёшь корзину и наберёшь тутовых листьев для шелкопряда.

Тошидзо обречённо вздохнул.

– Ничего, возьмёшь в помощники своего нового друга. Быстрее управитесь – быстрее пойдёшь в додзё, – назидательно сказала Току.

– Ладно, – буркнул Хиджиката и вышел из кухни.

Он бесцельно ходил вокруг дома, ожидая, пока Муцу закончит мыться, когда завидел друзей, идущих к нему. Иноуэ Гэндзабуро и Окита Содзи с боккэнами на плечах зашли за ним, позвать на тренировку. Тошидзо лишь руками развёл – дела.

– Ну смотри, Кодзима тебя неженкой и лентяем дразнить будет! – осклабился Окита.

– Передай, пусть готовится! Приду и задам ему жару! – откликнулся Тошидзо.

– В новом снаряжении приходи!

– А то!

Друзья помахали ему на прощание и двинулись к додзё. Тошидзо с тоской посмотрел им вслед.

Наконец появился Муцу. Кимоно было ему не по росту: рукава – слишком длинные, а подол едва доходил до щиколоток. Ворот тщательно запахнут и заколот булавкой. Чистый, Муцу оказался горазд смазливее. Будь его черты мягче, а движения плавнее – сошёл бы за девчонку. Хиджиката задумался, бывают ли девчонки такого высокого роста?

Сато пригласил всех к трапезе. Во время еды он обратился к гостю:

– Муцу – это твоё имя или фамилия?

Тот помедлил с ответом, тщательно прожёвывая лепёшку.

– Проверь свою подорожную грамоту, если сомневаешься, – усмехнулся Сато.

– Нет её у меня. Украли, – признался Муцу.

– Где же тебя постигло такое несчастье?

– На тракте Осю-кайдо, на станции Саттэ.

– Как же ты заставы проходил? – удивился Сато.

– Многие заставы пусты, а те, что на Косю-кайдо, обходил ночью через лес, – пояснил Муцу.

– И никто не задержал?

– Как видите.

– И как же ты собираешься до Исэ добраться? – хмыкнул Сато.

– Милостью небес.

– Досадно! Кабы помнил ты, как в бумагах записан, я бы помог тебе их восстановить, – сказал Сато.

Тошидзо нахмурился. Зять явно лукавил, он мог выписывать подорожные только жителям Хино. Но Муцу заметно оживился, во взгляде мелькнула жадная заинтересованность. Впрочем, быстро взяв себя в руки, он ответил:

– Не обременяйте себя лишними хлопотами. Я справлюсь сам.

– Что ж, тогда пусть Тошидзо с друзьями проводит тебя до ближайшей заставы. Там помогут, – предложил Сато.

– Непременно. – Муцу сглотнул и сжал кулаки.

– Ночевать будешь у нас, под присмотром Тошидзо, – заключил Сато и распорядился подготовить для гостя маленькую угловую комнату.

После трапезы Току всучила брату две корзины для сбора тутовых листьев.

– Пойдёшь со мной? – Тошидзо было неловко просить Муцу о помощи, но тот согласился и без лишних слов забрал одну корзину себе.

Вдвоём работа спорилась. Оба высокие и сноровистые, они без труда срывали листья и наполняли корзины.

– Зачем вы их собираете? – поинтересовался Муцу.

– Для шелкопрядов. Личинки шелкопряда питаются тутовыми листьями и вьют коконы. Как только коконы достигают зрелости, мы выносим их на солнце. Личинка гибнет, а кокон идёт на изготовление нити, – объяснил Тошидзо.

– А у нас рос хлопок. Целые поля, белые как снег.

– Разве на севере его выращивают? – удивился Хиджиката.

Муцу замялся.

– Я не всегда жил на севере, – буркнул он и отошёл к другому дереву.

– Подожди! – нагнал его Тошидзо. – Ты из высланных? Из тех, кого наказал тайро Ии?

– Нет. – Муцу помедлил и после паузы добавил: – Это случилось намного раньше.

– Когда?

– К чему касаться чужих печалей? – Муцу отвернулся и торопливо продолжил работу. – Давай быстрее закончим.

Они управились меньше чем за час. Току, поражённая скоростью работы, хотела отправить их снова, но Тошидзо умоляюще посмотрел на сестру, уж больно хотелось ему в додзё. Току со вздохом отпустила его.

– Хочешь посмотреть на тренировку? – с воодушевлением предложил Тошидзо новому другу.

Тот пожал плечами.

– Пойдём! Познакомлю тебя со своими! – оживлённо воскликнул Тошидзо и, прихватив новенькое снаряжение с красными тесёмками, отправился с Муцу в додзё.

***

В тренировочном зале, несмотря на распахнутые сёдзи, стоял убойный запах пота. На гладком дощатом полу виднелись следы грязных пяток. Несколько человек ожесточённо сражались, оглашая додзё воинственными криками, другие отдыхали, наблюдая за товарищами и время от времени подбадривая. Молодой наставник, Кондо Исами, с боккэном в натруженных руках, прохаживался между бойцами, давая указания. Коренастый, с мощной челюстью и грубыми чертами лица, он выглядел типичным деревенским парнем, но уверенная осанка и твёрдая поступь выделяли его среди остальных.

Встретившись взглядом с Кондо, Тошидзо поклонился. Он пригласил Муцу присесть на сложенные у стены татами, а сам начал облачаться в снаряжение.

– О, красавчик заявился! – раздался ехидный голос Кодзимы. – Кто это с тобой?

– Мой гость, – сухо ответил Тошидзо, – Муцу из Осю.

– Отличная из вас парочка! – усмехнулся Кодзима.

– Заткнись! – Тошидзо нахлобучил шлем и завязал красные тесёмки.

Кодзима жестом вызвал его на поединок:

– Сейчас проверим, насколько крепки твои новые доспехи!

Встав друг против друга, они подняли боккэны. Тошидзо не видел лица противника под маской, но чуял издевательскую ухмылку. Не дав сопернику шанса напасть первым, он издал боевой клич и атаковал. Кодзима парировал удар и съязвил:

– Красненькие тесёмочки нигде не давят?

Тошидзо вложил в следующий удар столько силы, что выбил боккэн из рук Кодзимы. Соперник мгновенно бросился вперёд, схватил Хиджикату за набрюшник, и оба рухнули на пол, яро мутузя друг друга.

– Довольно! – Кондо вмешался, разнимая драчунов. – Мы изучаем боевое искусство, а не приёмы для деревенских разборок! Кодзима, оружие воина – меч, а не язык. А тебе, Тошидзо, не хватает выдержки.

Затем Кондо обратил внимание на Муцу:

– Ты кто, новенький? Обучаться пришёл?

– Это мой гость, Муцу из Осю, – пояснил Тошидзо. Он поднялся, снял шлем и отёр пот со лба.

Кондо понимающе кивнул.

– Как насчёт приветственного поединка? – предложил он Муцу, кивая на Кодзиму. – Возьми боккэн и доспехи Тошидзо. Тебе подойдут.

– Доспехи мне не нужны, – невозмутимо ответил Муцу, принимая боккэн у Хиджикаты.

– Такой же хвастун, как и ты, – фыркнул Кодзима в сторону Тошидзо.

Муцу спокойно занял позицию напротив соперника, опустив деревянный меч вниз. Кодзима принял стойку, высоко подняв локти. Он громко крикнул и атаковал первым. Муцу сделал шаг в сторону. Он вывел деревянный меч горизонтально, но, принимая удар, наклонил, позволив боккэну Кодзимы соскользнуть. Соперник подался вперёд. Муцу провернулся под его рукой и пнул Кодзиму под колено. Тот рухнул на четвереньки, получив в довершение удар по спине.

– Нечестно! – выкрикнул Окита, наблюдавший за поединком.

– Простите, я долго путешествовал и подзабыл правила. – Муцу поклонился и вернул боккэн Хиджикате. – Покорнейше прошу позволить мне понаблюдать за остальными.

Он поклонился сопернику и наставнику додзё и снова сел на своё место, скрестив ноги.

Кондо, однако, заинтересовался гостем:

– Какому стилю обучался?

– Разным, то тут, то там, – уклончиво ответил Муцу.

– Тебе стоит поучиться и у нас, – сказал Кондо с важным видом и принялся рассказывать о стиле Тэннэн Рисин-рю, которому в додзё обучали уже четыре поколения наставников. Тошидзо почувствовал укол ревности из-за внимания, какое уделили новичку.

– Муцу здесь долго не задержится, – встрял Хиджиката, – он идёт в Исэ.

– Тогда обязательно остановись у нас на обратном пути, – пригласил Кондо.

– Благодарю, – ответил Муцу.

Он больше не участвовал в беседах, только наблюдал за поединками с отстранённым видом. Тошидзо остаток тренировки не мог сосредоточиться. Время от времени он пропускал удары и получал замечания от Кондо.

На обратном пути к дому Сато Муцу неожиданно сказал:

– Похоже, стиль «незамутнённого сознания» тебе не подходит.

– Да что ты? – огрызнулся Тошидзо. – И что посоветуешь?

– Тебя как будто что-то сильно злит, и ты даёшь злости выход в бою.

Тошидзо остановился, свирепо посмотрев на Муцу: «Да кто ты такой, чтобы судить обо мне, да ещё открыто об этом высказываться?»

В любом другом случае он бы уже отвесил нахалу оплеуху, но Муцу был не простым человеком.

– Легко делать замечания, когда сам самурайского рода, – процедил Тошидзо, продолжив путь.

– Велика честь! – усмехнулся Муцу.

Хиджиката опередил его и сурово заглянул в глаза:

– Некоторые многое бы отдали, чтобы её удостоиться!

– И принесли бы напрасную жертву, – хмыкнул Муцу.

– Мал ты ещё рассуждать о таких вещах, – раздражённо бросил Тошидзо.

Муцу рассмеялся, да так весело, что разозлённый Хиджиката свернул в поле, чтобы не идти вместе – уж слишком ему захотелось дать нахалу по ушам.

Тошидзо долго бродил в сумерках, пока не оказался у старой сливы, где днём повстречал Муцу. Вокруг – ни души, только сверчки поют. Он со злостью врезал кулаком по стволу – посыпалась трухлявая кора. Он вытер ободранные костяшки о штаны и сел на траву. Везёт же некоторым родиться в самурайской семье или быть усыновлённым! Он же не так удачлив, как Муцу, и не так талантлив, как Кондо. Его пристраивали в купеческую семью в Эдо, но и там он долго не продержался.

«Для чего я родился?» – спрашивал себя Тошидзо. К двадцати пяти годам он по-прежнему не имел ничего, кроме короба с лекарствами за плечами и деревянного меча. В додзё – середнячок. Торговля не шла. У местных девиц популярен, да что с того? Он бы променял это на возможность выбиться в люди. Стать вассалом сёгуна или хотя бы попасть в услужение к даймё! Все деревенские померли бы от зависти!

Быстро стемнело. Хиджиката спохватился, что уж слишком поздно. Он подобрал короб и поплёлся к дому Сато, ссутулив плечи. По возвращении он получил от зятя нагоняй за то, что оставил гостя одного. Благо Муцу сам нашёл дорогу к дому.

Постель для Тошидзо в угловой комнате была готова. Он обмыл ноги у колодца и отправился на футон. Муцу уже спал, подтянув колени к груди. Тошидзо затушил лучину, лёг и отвернулся к стене.

Посреди ночи он внезапно проснулся. Футон Муцу был пуст. Тошидзо немного подождал, но Муцу не возвращался. Тогда он поднялся, зажёг свечу и пошёл его искать. Он обнаружил Муцу на кухне, уже одетого в прежнюю выстиранную одежду. Меч в деревянной оправе снова был за поясом. Увидав Хиджикату, Муцу отпрянул от миски с остатками ячменных лепёшек.

– Куда это ты собрался? – изумился Тошидзо.

– Мне пора. – Муцу цапнул лепёшку и засунул в рот. Прикрыв миску полотенцем, нахал направился к выходу.

Тошидзо метнулся было за ним – задержать, но Муцу прытко отступил и схватился за меч.

– Послушай, я не хочу тебе навредить, – предупредил Муцу. – Просто вернись в комнату и забудь, что меня видел.

– Значит, ты беглый преступник без подорожной грамоты, нагло воспользовавшийся нашим гостеприимством, – заключил Тошидзо, приглядывая себе оружие из кухонной утвари.

– Ты додумываешь лишнее. – Муцу отнял руку от меча. – У меня действительно нет подорожной грамоты, но есть рекомендательное письмо. Хочешь взглянуть?

Не дожидаясь ответа, он достал из дорожного мешка аккуратно свёрнутую бумагу, перевязанную чёрной шелковой лентой, и протянул Хиджикате.

– Здесь написано, что…

– Я умею читать! – раздражённо перебил Тошидзо и быстро развернул письмо.

«Во исполнение долга служебной преданности и с подобающим уважением к достойному адресату сим письмом удостоверяю следующее.

Податель сего письма – человек скромного нрава и редкого усердия, обучен счёту и грамоте, искусен в составлении текстов в классическом и китайском стиле, опытен в трактовке распоряжений и указов. Может читать и истолковывать тексты на голландском языке, а в письменных переводах с оного проявил себя умелым и осторожным.

В течение шести лет пребывал при мне в качестве личного помощника, исполнял возложенные на него обязанности с должной осмотрительностью, неуклонным усердием и верностью. Проявлял уважение к старшим, бережное отношение к поручениям и охоту к обучению.

Сим рекомендую его рассудительному вниманию в надежде, что, если будет даровано ему место при учреждении или должностном лице, он послужит с честью и пользой.

Составлено шестнадцатого дня третьего месяца шестого года Ансэй.

С почтением, Накадзима Яэмон, мэцукэ, городская управа Мориока, княжество Мориока, провинция Муцу».

Тошидзо растерялся. Он ещё раз пробежал письмо глазами, не зная, что сказать и как быть. Судя по письму, Муцу – особа высокого положения, и грубое поведение, какое позволил себе Тошидзо, было неприемлемо. Но почему же Муцу не показал письмо Сато?

– А «Муцу» – это прозвище твоё? – Тошидзо удивился отсутствию имени рекомендуемого лица.

– Имя. Я – шестое дитя²⁵ в семье. Конечно, Рокубэй звучало бы привычнее, – усмехнулся Муцу.

– Тебе стоило показать письмо Сато.

– Это вызвало бы у него неловкость и ненужное беспокойство. Я и тебе не собирался показывать, но… – Муцу замялся и потупился, – ты заслужил доверие.

У Тошидзо вдруг потеплело в груди.

– Ты по-прежнему намерен идти в Исэ? – спросил он.

– Помолюсь о том, чтобы в Эдо мне досталась хорошая служба. Заодно навещу родные места.

«Верно! Он ведь сам говорил – не всегда жил на севере!» – вспомнил Тошидзо разговор под тутовыми деревьями.

Он подошёл к миске, завернул остаток лепёшек в полотенце и протянул Муцу:

– Вот, возьми! Дорога долгая.

– Спасибо, – Муцу улыбнулся, показав ямочки на щеках, – а теперь, если позволишь, я исчезну. Так будет лучше для всех.

Он кивнул на прощание и был таков.

Тошидзо вернулся в комнату. Он потушил свечу, плюхнулся на футон и заложил руки под голову. Тоска овладела им. Люди путешествуют, меняют свою жизнь, а он что? Был бы у него такой покровитель…

Наутро его разбудила Току. Он удивился её встревоженному виду:

– Что-то случилось?

– Муцу пропал! – Она пристально посмотрела на брата. – Чутьё мне подсказывает, ты что-то об этом знаешь! Иди объяснись с Сато!

Тошидзо пожал плечами и отправился к зятю.

– Я, кажется, велел тебе приглядывать за гостем, – рассерженно напомнил тот.

– Так и было.

– И где он?

– Ушёл в Исэ.

Сато некоторое время молчал, пристально глядя на Тошидзо.

– Мы же обсуждали, что Муцу может оказаться вором или государственным преступником.

– Вообще-то, он помощник мэцукэ, – перебил Тошидзо, – Накадзимы Яэмона из Мориоки.

– И что он здесь делал? – спросил Сато после короткой паузы.

– Не знаю. Может, проверял тебя как старосту. Как с гостями обходишься, берёшь ли взятки…

– Хватит, Тошидзо! Это не смешно!

– Я не шучу. Он показал мне письмо перед уходом. Можно воспользоваться твоими связями и узнать об этом Накадзиме Яэмоне.

Сато больше не спорил, а задумчиво потирал наморщенный лоб. Тошидзо отвернулся, скрывая торжество. Впервые он чувствовал себя иначе после «серьёзного разговора» со старшим – не провинившимся мальчишкой, а стороной с доводами. Одобрение Сато вдруг перестало быть чем-то, что нужно стараться заслужить. После еды, бодрый духом, Тошидзо взял короб с лекарствами, прихватил боккэн и отправился торговать.

Глава 2. Представление

В Эдо подходил к концу очередной театральный сезон. Простые горожане, далёкие от интриг тайро Ии, спешили насладиться последними представлениями перед затишьем. Однако позволить себе настоящий театр – один из трёх в квартале Сарувака-тё – мог далеко не каждый. Куда проще было сходить на представление у синтоистского храма за сто медяков или посмотреть пьеску в уличном театре возле рынка. Такое удовольствие обошлось бы в цену одной порции лапши.

В последний день девятого месяца в квартале Канда, неподалёку от храма Канда Мёдзин, на открытой площадке готовили сцену. Её обнесли бамбуковым плетнём, у входа поставили калитку. Поблизости расхаживал зазывала с бумажным плакатом на шесте и выкрикивал:

– Не пропустите! «Последняя осень душегуба» – только сегодня и только у нас!

К калитке потихоньку стягивались люди. Выстроилась очередь. Зрители приходили заранее, желая занять места получше. За калиткой сборщик принимал по пятьдесят медяков с каждого и записывал имена.

Тем временем за сценой, в деревянной пристройке, шло таинство перевоплощения. Актёры наносили белила, надевали парики, облачались в костюмы.

В самой дальней каморке, размером всего в два татами, повзрослевший Датэ Юшимаро глядел на себя в зеркало и тонкой кистью обводил глаза, чтобы походить на «иностранного варвара». Юшимаро давно сменил детское имя и был известен теперь как Кодзиро. Под этим именем он и писал свои пьесы и играл в них, чтобы оплатить обучение и кое-как прокормиться.

– Не нравится мне твоя затея, – проворчал он, бросив взгляд на приятеля, Мизумото, который как раз собирал волосы под сетку. – Напрасно заменили пьесу. Лучше бы сыграли «Девушку в беде». Зрителям она понравилась.

– Зато нам хорошо заплатят. – Мизумото снял с болванки парик и примерил. – Ну как, похож я на тайро?

– На идиота! – буркнул Кодзиро. – Подождал бы хоть, пока всё утихнет… Сыграли бы в следующем сезоне.

– Поздно будет, – небрежно отозвался Мизумото. – Не хочешь – не играй.

– Мне деньги нужны, – вздохнул Кодзиро, беря кисть потолще, для бровей. – Учёбу оплачивать надо.

– Не на то тратишь, – усмехнулся Мизумото. Он поднялся и принялся облачаться в камисимо²⁶. – Чему тебя научат эти старокнижники? Учиться надо у таких, как Сакума Сёдзан²⁷ и Фудзита Токо²⁸.

– Вообще-то, они противоположных взглядов, – фыркнул Кодзиро.

– Пример привёл, не придирайся. – Мизумото заправил за пояс деревянный меч. – Я готов. А ты?

Кодзиро нехотя вздохнул. Он закончил грим, надел парик и принялся напяливать костюм «западного варвара» – узкие штаны, куртку на блестящих пуговицах, с лохматыми нашивками на плечах.

– Хочешь, сведу тебя с нужными людьми? – неожиданно предложил Мизумото. – Уже не раз спрашивали, кто это такой талантливый пишет пьесы для театров Канды.

– Не хочу, – глухо отозвался Кодзиро.

– Напрасно, – хмыкнул Мизумото. – Некоторые из них могли бы помочь тебе похлопотать за отца. Это гораздо проще, чем твой мудрёный план выучиться на чиновника. Тебе не пробиться среди сынков внутренних даймё²⁹ и прямых вассалов сёгуна.

Он вышел, оставив Кодзиро наедине с раздражением и проклятым варварским костюмом.

Мизумото отошёл от пристройки к уголку, отведённому под курение. Там, под навесом, стоял курительный набор – табако-бон, предназначенный для актёров․ Мизумото взял трубку, помеченную красной нитью, начинил табаком и с наслаждением затянулся. Покуривая, он лениво наблюдал сквозь бамбуковый плетень за людьми, кто приходил, кто уходил, кто заглядывался на афиши.

Вдруг его окликнули. Мизумото обернулся – за плетнём стояли двое молодых мужчин. Оба в тёмных накидках-хаори, с мечами за поясом, макушки выбриты, пучки аккуратно уложены – типичный облик столичных самураев.

– Подойди, – приказал тот, что повыше.

Мизумото узнал их, положил трубку на подставку и подскочил к плетню.

– Господин Хобай, господин Ёсида, – с поклоном произнёс он. – Всё исполнено, как договаривались.

– Вижу, – усмехнулся Ёсида. – Хорош из тебя тайро. Только гляди, чтобы голову не снесли.

Мизумото деланно рассмеялся и спросил:

– Встреча в силе? Сегодня, в час Кабана в «Сливовой долине»?

– Шустрый какой, – осадил Ёсида, – сперва сыграй, а там видно будет.

– Как скажете. – Мизумото ответил поклоном.

– Мне нравится смотреть, как тайро гнёт перед нами спину, – кивнул Ёсида своему спутнику и бросил Мизумото напоследок: – Приятеля своего не забудь.

Оба самурая кивнули и отправились к калитке, чтобы оплатить вход и занять место среди зрителей.

Мизумото вернулся в каморку, подмигнул всё ещё мрачному Кодзиро, которому наконец удалось справиться с варварским костюмом, и поправил грим. До начала представления оставались считанные мгновения.

***

Ёсида и Хобай, сунув сборщику по пятьдесят мон³⁰, прошли ближе к сцене. Простые горожане сразу узнавали в них самураев и расступались без возражений. Но едва ли кто-то мог догадаться, кто они на самом деле: под ложными именами скрывались Такасуги Синсаку и Ито Шунскэ из княжества Тёсю. Такасуги, не простив сёгунату ареста учителя, замыслил пробудить в людских сердцах сочувствие и жгучую тоску по справедливости. Для такой тонкой игры анонимность была необходима.

На сцену вышли музыканты, поклонились публике и расселись вдоль задней стены – кагами-иты – с изображением бушующего моря и чёрных варварских кораблей. Запела флейта, за ней вступили барабаны. Появился сказитель со свитком. Зазвучал сямисэн. Сказитель взмахнул рукой, развернул свиток и затянул песнь.

– С древних времён земля богов пребывала под защитой ясноликого дракона…

На сцену выбежали актёры в чёрном – невидимки – и вынесли красно-оранжевого бумажного змея.

Пока змей парил над сценой, поддерживаемый тонкими палочками, сменяли друг друга исторические сюжеты. Вот Минамото и Тайра вступают в распрю; вот монгольские варвары плывут на кораблях, замышляя покорить священную землю; вот Кусуноки Масасигэ сокрушает регента Ходзё. Дракон проносился меж ними, одних карал бумажным пламенем, других миловал. Но вот на сцену выходит коварный Асикага, ловит дракона и заточает в клетку. Дракон томится в заключении, а в это время на землю богов вторгаются новые варвары.

Загремели барабаны – на сцене появился худощавый юноша в костюме чужеземца, с пеньковыми жёлтыми кудрями на голове. Толпа загудела, засвистела. Ему навстречу вышел тайро – публика заклокотала ещё большим возмущением. Тайро отстегнул с пояса мешочек – музыканты изобразили звон монет – и передал варвару. Публика зароптала; кто-то швырнул в тайро плетёной сандалией, но промахнулся.

– Хороши, – прошипел Такасуги.

– А по-моему, это чересчур, – возразил Ито.

Такасуги не ответил. Он жадно наблюдал за спектаклем, словно позабыв обо всём.

На подмостках появились семеро самураев. У четверых гербы княжества Мито на накидках, у остальных по одному гербу – Этидзэн, Обама и Тёсю. Они взломали клетку и освободили дракона. Тот взвился и ринулся на тайро и варвара. Варвар в страхе прыгнул к тайро на руки, и оба скрылись со сцены. Самураи и дракон торжествующе пустились в пляс.

– Вот это мне по вкусу, – воскликнул Такасуги. – Хочу, чтобы автор написал пьесу про поджог Дэнматё³¹!

– Ты в своём уме?.. – испуганно прошептал Ито.

– Ученик идёт по стопам учителя, не так ли? – Такасуги недобро расхохотался. – Позор будет, если голова Сёина-сэнсэя достанется сёгунату. Уж лучше пусть сгорит…

Ито в ужасе уставился на спутника. Такасуги не отводил одержимого взгляда от дракона, реющего на палочках.

– Такасуги Синсаку и Ито Шунскэ, – раздался за спинами сердитый голос. – Вас здесь быть не должно.

Оба вздрогнули и резко обернулись. Перед ними, скрестив руки на груди, возвышался самурай, похожий на огромного тануки. Лицо полное, мягкое, но глаза метали молнии. Это был Кацура Когоро.

Ито тут же согнулся в глубоком поклоне – по физиономии пробежала судорога.

– Кацура-сан, добрый вечер! – Такасуги держался вызывающе. – Вы, как всегда, вовремя. Сейчас начнётся самое интересное.

– Что может быть интересного в дешёвой пьеске за полтинник, мало отвечающей исторической правде? – презрительно отозвался Кацура.

– Людям нравится, – кивнул Такасуги на публику, заворожённо следящую за тем, как воины тайро охотятся за освободителями дракона.

Кацура поморщился, будто зрелище причиняло ему физическую боль.

– Пришёл приказ о твоём возвращении в провинцию, – сказал он Такасуги.

– А как же Сёин-сэнсэй? – воинственно возразил тот.

– Это больше не твоя забота, – отрезал Кацура и указал на калитку.

Такасуги не двинулся с места и дерзко поглядел исподлобья, словно проверяя, отступится ли Кацура. Барабаны ускорили ритм – на подмостках разыгрывалась сцена казни семи самураев.

– Мне тебя силой вести? – Кацура повысил голос.

Такасуги что-то буркнул себе под нос и порывисто двинулся к калитке, всё ещё бросая взгляды на сцену. Окончания спектакля он так и не увидел.

Всю дорогу трое молчали. Кацура не сводил глаз с Такасуги. Ито тенью следовал позади них – казалось, никому не было до него дела. Так они и добрались до главной резиденции Тёсю – Сакурады. У ворот Кацура остановился, обернулся к Ито и сказал:

– Ты, помнится, живёшь в нижней резиденции. Здесь тебе делать нечего.

Смущённый, Ито поклонился и, с трудом подбирая слова, произнёс:

– Глубоко сожалею о самовольной отлучке. Прошу, если возможно… не сообщайте об этом господину Курухаре.

– Это трудно обещать, – сухо отозвался Кацура. – Подожди Сидо Буноскэ. Пойдёте вместе.

Он и Такасуги скрылись за воротами.

Ито шумно вздохнул. Курухара, у которого он состоял на службе, милостиво отпустил его в Эдо учиться. А тут как грянуло одно за другим. Сёин-сэнсэй оказался в тюрьме, и Такасуги пристал со своей безумной затеей поднять бунт. Как младший и как бывший ученик Сёина, Ито не осмелился возразить и молча примкнул к бунтарю. А теперь что?

Из ворот вышел Сидо Буноскэ – отпрыск знатного рода, слуга самого даймё. Ито почтительно поклонился. Сидо молча вручил ему вязанку голландских книг и степенно зашагал на юго-запад, в сторону Кипарисовой резиденции. Ито смиренно семенил следом, разглядывая обложки книг. Видно, в Сакураде снова проводили чтения голландских трактатов. Он бы и сам хотел послушать, но языка не знал и только дивился, почему Рёзо Курухара отправил в Эдо его – деревенского недоучку.

Тем временем за закрытыми фусума малой приёмной Сакурады Кацура передал Такасуги приказ о возвращении в Хаги. Такасуги перечитал бумагу несколько раз. Его лицо выражало одно – нежелание подчиняться.

– Прекрасно. Вы с отцом добились своего, – прорычал он, раздувая ноздри, будто бык перед нападением.

– Обо мне думай как пожелаешь, – спокойно сказал Кацура. – Но помни, родительская любовь не ведает зла.

– Долг перед учителем не в счёт? – Такасуги небрежно свернул приказ. – Вы хоть знаете, что такое Дэнматё?

– Я навещал Сёина. – Кацура отвёл взгляд, губы его поджались.

– Значит, видели, что с ним стало за два с половиной месяца. – Голос Такасуги исполнился горечью. – Это не тот, кто нас учил.

Он помолчал, но не успокоился.

– Это был настоящий благородный муж – один из совершенномудрых³². Первый из Тёсю, кто взглянул варварам в лицо. Он мог бы спасти страну и прославить княжество.

– Он уже давно не тот человек, – тихо произнёс Кацура.

– И вы с лёгкостью отреклись? – воскликнул Такасуги и указал на приказ. – Ничего. У меня ещё семнадцать дней. Вы не имеете права держать меня под замком.

Кацура натужно вздохнул:

– Верно. Я не могу запретить тебе покидать Сакураду. Но будет ли рад учитель, если ты лишился головы по безрассудству? Навещай его, если хочешь. Только прошу, ничего не предпринимай. Ради него самого. Вы оба на виду. Приговор ещё не вынесен.

Такасуги стиснул челюсти и нехотя кивнул. На прощание он бросил:

– Если бы в княжестве не было столько ханжей, не пришлось бы ничего затевать.

Когда фусума за ним закрылись, Кацура опустил плечи и смахнул ладонью пот со лба. С Такасуги, как всегда, было непросто.

***

Кодзиро и Мизумото примчались в «Сливовую долину» сразу после спектакля. Некоторые зрители восприняли их образы всерьёз, и дело чуть не дошло до рукоприкладства. Укрывшись от недоброжелателей, приятели коротали время за дешёвым сакэ, купленным на вырученные монеты, и ждали покровителей, пообещавших вознаграждение посолидней.

– Говорил я тебе, не будет добра от этой пьесы! – ворчал Кодзиро. – Ещё власти заинтересуются, тогда не до смеха будет.

– А мне всё равно, – отмахнулся Мизумото. – Получу своё – и в Киото.

– Что это вдруг? – Кодзиро укололо его заявление. Вот же предатель!

– Там и публика поприличней, и девушки посговорчивей, и от моря подальше. – Мизумото лениво ковырял в ухе мизинцем. – А тут… только и жди, как варвары нагрянут. А с ними воевать я не нанимался.

– Ну и трус, – буркнул Кодзиро.

Мизумото лишь усмехнулся.

Время шло, а заказчики пьесы всё не появлялись. Кодзиро начал закипать:

– Мне деньги нужны! Ты обещал.

– Не горячись. Мало ли какое дело их задержало. Не сегодня, так завтра заплатят, – беззаботно отозвался Мизумото.

«Придурок!» – Кодзиро скомкал парик из пеньки, швырнул ему в грудь и ушёл, не простившись.

Он доплёлся до трущоб, где снимал комнатушку в длинном бараке. Ворота уже были заперты, но он ловко перелез через них и на цыпочках прокрался в жилище. Там он, не раздеваясь, рухнул на футон и уснул.

Поутру его разбудила тупая боль в голове. Уже рассвело. Кодзиро нашёл полотенце, смочил водой из чайника и приложил ко лбу. Надо было повторить урок, но вялость взяла верх. Кодзиро вернулся в постель.

Вдруг – стук в дверь. Кодзиро не шевельнулся. Снаружи раздалось знакомое покашливание – домоправитель пришёл за долгом. Кодзиро раздражённо обшарил карманы и напоясную сумку. Наскрёб только двадцать мон.

«Проклятье! Где остальное?!» – он резко сел и огляделся. Не мог же он растерять своё «богатство» в три сотни мон на пути из «Сливовой долины»?

– Кодзиро-сан, вы дома, я знаю, – просипел домоправитель. – Позвольте спросить, когда вы намерены внести плату? Уже третий месяц живёте даром!

Кодзиро тихо выругался. Обычно он успевал выбраться пораньше, до обхода должников. Его комната была одной из самых дешёвых – тёмная, сырая, тесная, с глухой стеной, примыкающей к земляному валу. Окно под потолком служило единственным источником света. Кодзиро приходил сюда только ночевать.

– Придётся передать ваш долг вышибалам! – пригрозил домоправитель.

«Буду я, сын самурая, платить за эту дыру!» – вспыхнул Кодзиро. Он наспех собрался и выскользнул из жилища через оконце. Оказавшись на земляном валу, Кодзиро отряхнулся и отправился в школу на занятия.

Он опоздал. Урок уже начался. Ученики сидели на циновках и вслух читали конфуцианские трактаты. Учитель прохаживался между рядами, изредка задавая вопросы. Как только он отвернулся, Кодзиро юркнул в класс и пристроился в последнем ряду. Посмотрев на страницу соседа, он раскрыл книгу и тихо влился в хор юношеских голосов.

Учитель остановился около него и попросил пояснить суть отрывка. Кодзиро поднялся и уверенно дал ответ, но похвалы не последовало.

– Изложено складно, – сухо произнёс учитель, – однако не всяк, кто блещет речью, столь же преуспевает в добродетели. Ученик, вступивший на путь постижения морали, станет ли являться в класс размалёванным, словно он балаганный шут?

С противоположного угла послышалось сдавленное хихиканье. У Кодзиро дрогнули поджилки. Он нервно потёр щёку рукавом… и обомлел – на тёмно-синей ткани остались белые разводы.

– Иди умойся и жди снаружи, пока не позову! – приказал учитель.

Кодзиро вылетел из класса, едва не спотыкаясь, и свернул за угол школы – там его вырвало. Пошатываясь, он добрёл до колодца, умылся и прополоскал рот.

«Проклятый Мизумото! Всё из-за него!» – думал он с горечью.

Только к полудню, когда урок завершился, учитель позвал его обратно. Кодзиро робко вошёл в опустевший класс и остановился.

– Подойди ближе! – велел учитель и, когда тот повиновался, спросил: – Объясни-ка теперь, почему явился в класс с лицом, достойным скомороха?

Кодзиро переступал с ноги на ногу. Соврать не мог, оправдываться не знал как.

– Так и будешь молчать?

– Я… забыл смыть грим, – пробормотал он.

– А зачем ты его наносил?

– Играл в пьесе… – Голос у Кодзиро треснул, лицо запылало.

Учитель покачал головой. Взгляд его был скорее разочарованным, нежели сердитым.

– Ты – один из немногих, чьи способности и старание могли бы послужить примером, – сказал он. – Но могу ли я ставить в пример лицедея? Я готов учить и бедняка, если тот прилежен, но не приму шута.

Учитель помолчал.

– Если дело в средствах, могу устроить тебя писарем. При условии, что ты бросишь театр.

Кодзиро потупился, он не знал, куда себя деть от стыда. Он понял, если не оставить сцену, путь в школу, к карьере чиновника и к мести за род Датэ для него будет закрыт. Но жалость учителя уязвила.

Он поклонился и покинул класс, не дав ответа.

Кодзиро бродил по городу до самого вечера, обдумывая своё жалкое положение. Театральный сезон завершился. Впереди – затишье, в ближайшие недели никто не закажет новых пьес. Придётся искать подработку. А затем, в середине десятого месяца, возобновится гонка, устроители зрелищ начнут собирать репертуар на новый сезон, и каждая труппа вцепится в этот шанс.

Кодзиро вздохнул. Мысль о том, чтобы протирать хакама за столиком писаря, получая нищенское жалование в пятьдесят мон в день, вызывала у него отвращение. Даже проститутки с набережной получали больше за свои услуги. Что делать, когда таланты совсем не кормят?

С наступлением сумерек он вернулся к бараку и обомлел. Дверь комнаты была заколочена. Сердце провалилось в пятки, но уже через миг воспряло, горя от злости. Внутри оставались вещи, книги и рукописи с набросками пьес. Кодзиро решительно направился к домоправителю.

Не успел он постучать, как створки распахнулись, и ему навстречу вышли двое громил с мечами за поясом. Они обступили Кодзиро с двух сторон.

– Этот проныра должен мне за три месяца! – раздался изнутри визгливый голос домоправителя.

Не дожидаясь, пока схватят, Кодзиро рванул прочь, лавируя по грязным улочкам. Он вырвался из квартала бедняков и растворился в людском потоке оживлённой Асакусы. Преследователи отстали.

Кодзиро перевёл дух, выругался сквозь зубы и направился на поиски Мизумото.

Он нашёл приятеля у подружки-юдзё³³, державшей комнатку в Канде. Пока хозяйка предлагала себя в соседней питейной, Мизумото, улёгшись на её рабочий футон, безмятежно перечитывал пьесу «Последняя осень душегуба».

Увидев Кодзиро, он обрадовался:

– Ты вовремя! Пришла записка от господина Ёсиды. Он сожалеет, что не смог прийти, и назначает новую встречу в «Сливовой долине». Седьмого числа в час Собаки³⁴. Пойдёшь?

– У меня, между прочим, теперь нет крыши над головой. Благодаря твоему необязательному Ёсиде. Придётся перебираться к тебе. – Кодзиро бесцеремонно плюхнулся рядом на футон.

– Э, нет! Здесь хозяйка работает. – Мизумото спихнул приятеля на пол. – Послушай, в Асакусе поставили временную сцену, дают спектакли даже вне сезона – всего по двадцать мон с носа. Как насчёт того, чтобы повторить успех?

– Я буду играть только «Девушку в беде», – отрезал Кодзиро.

Мизумото наклонился ближе и заговорщицки прошептал:

– Господин Ёсида пообещал удвоить плату, если мы сыграем «Душегуба» ещё раз!

Кодзиро молчал. Нутро ныло от недоброго предчувствия и стыда, но… это был шанс.

– Сколько, говоришь, заплатит господин Ёсида? – переспросил он.

– Пять рё³⁵ каждому.

Кодзиро никогда не держал в руках таких денег. Этого хватило бы на полгода: приличная комната, плата за учёбу и никаких пьесок. А там, глядишь, подвернётся какая-нибудь служба, помимо писарской. Надо же с чего-то начинать.

– Так и быть, – выдавил он из себя. – Сыграем один раз «Душегуба» и один раз «Девушку в беде»!

– Всё чтишь свою бедную пропавшую сестру? Как трогательно, – усмехнулся Мизумото.

– Заткнись, – буркнул Кодзиро, обхватив колени и уставившись в пол.

Сделка была заключена.

Третьего дня десятого месяца труппа Кодзиро и Мизумото сыграла «Девушку в беде». Публика в Асакусе приняла пьесу тепло. Простоватый сюжет о том, как брат спасает сестру из рук длинноносого чиновника, задумавшего продать красавицу в весёлый квартал, тронул сердца зрителей. Пусть Сузу и не была такой уж красавицей, как помнил о ней Кодзиро, но он давно не знал о ней ничего. С того самого дня, как она исчезла, он выдумывал разные истории, упрямо надеясь, что она жива и они ещё встретятся.

Шестого числа настала очередь «Последней осени душегуба». Кодзиро и Мизумото готовились к выходу, когда в их каморку явился распорядитель и объявил, что представление отменяется.

– Как это? – возмутился Мизумото. – Мы же договорились!

– В Асакусе люди из управы, – ответил распорядитель и вышел.

– Да плевать! Я всё равно сыграю, – с вызовом заявил Мизумото.

Кодзиро с опаской снял с головы новый пеньковый парик.

– Давай дадим ещё раз «Девушку в беде», а «Душегуба» перенесём на завтра, – предложил он. – Может, к тому времени…

– Завтра будет поздно! – отрезал Мизумото.

Он выскочил на сцену и воздел руки к публике:

– Дорогие жители Эдо! Мы счастливы видеть ваши весёлые лица у помоста нашего скромного театра. Сегодня мы подготовили для вас представление, которое, возможно, кому-то в верхах не понравится. Но мы убеждены, народ имеет право знать правду!

Зрители одобрительно загудели.

«Правду? – фыркнул Кодзиро. – Правда в том, что ты жаден до денег!»

Он швырнул свой парик на землю и уж было развернулся, чтобы уйти, как вдруг подбежал актёр-невидимка – один из тех, кто носит бумажного дракона.

– Вас ищут! – зашептал он, указывая на самураев, приближающихся к помосту. – Говорят, это люди тайро. Бегите!

Кодзиро похолодел. Не раздумывая, он взлетел на сцену, схватил Мизумото за рукав:

– Там люди тайро!

Мизумото без сопротивления спустился с помоста. Он сорвал с головы сетку с самурайским пучком, сбросил с плеч крылатую накидку-катагину и рванул прочь, вслед за Кодзиро.

Они выскочили на главную улицу и спустились к реке Сумида. Запыхавшиеся, они присели на берегу и, чуть передохнув, отмыли лица от грима.

– Переправимся на пустошь у Ёсивары? – предложил Мизумото.

– А дальше? – мрачно спросил Кодзиро.

– Заночуем у другой моей подружки, – буркнул Мизумото и сплюнул. – Проклятье! Я ведь рассчитывал заработать…

– У тебя хоть деньги есть на лодку? У меня ни монеты.

– Найдём способ, – пробормотал Мизумото. И вдруг замер. – Погоди… что-то не так.

Они затаились. Кругом сумрак, ни души. Только камыш тихо шумит.

– Наверное, показалось, – Мизумото поднялся, отряхнул хакама, – пора идти.

Щелчок. Тень выросла из зарослей. Блеснул меч. Взмах – и лезвие вонзилось в шею Мизумото.

Кодзиро опешил. Он вскочил, но не закричал – горло свело спазмом. Он шагнул назад, споткнулся о камень и чуть не упал в воду. Клинок рванулся вверх – голова Мизумото слетела на землю.

«Убит!» – Кодзиро вышел из ступора и истошно заорал. Он ринулся в реку, замолотил руками и ногами по воде. Когда опомнился, его уже несло течением. Паника сковала тело. Дышалось тяжело, ноги сводило судорогой.

– Помогите! – хрипел он прохожим на мосту, захлёбываясь.

На воде, справа от него, показалась лодка. В ней сидела одинокая фигура и ловко работала веслом. Кодзиро из последних сил замахал рукой, пытаясь удержаться на поверхности. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем чья-то рука вцепилась ему в ворот и через корму втянула в лодку.

Он рухнул ничком на днище. Кто-то приподнял его и сильно ударил по спине. Кодзиро изрыгнул воду. В следующий миг он получил отрезвляющую пощёчину.

– Юшимаро, балбес! Приди в себя!

Кодзиро открыл глаза. Над ним склонилось лицо, так похожее на всех его старших сестёр, и в то же время чужое. На миг ему почудилось, будто он умер и очутился в загробном мире. Но ветер дул настоящий, и холод пробирал до дрожи.

Кодзиро прозрел:

– Сузу, это ты?.. Это действительно ты! Милосердная Каннон услышала мои молитвы!

Из глаз брызнули слёзы. Он припал к её ногам, глядя снизу вверх, как на богиню Аматэрасу, явившую свой солнечный лик.

Сузу смутилась и поспешно отстранилась, бормоча:

– О Амида Будда! Прекрати!

Она взялась за весло и, не глядя на брата, повела лодку к берегу. А Кодзиро уселся на нос и принялся растирать себя, медленно осознавая произошедшее. Не так он представлял долгожданную встречу с сестрой.

Глава 3. Неоплаченный долг

Она выглядела как мужчина – одежда, причёска, походка, манера говорить и держать себя. Даже черты её лица казались жёсткими. Скорее старший брат, чем сестра. Кодзиро таращился на неё, не замечая, куда она его ведёт.

– Где бы мы ни появились – зови меня Муцу. Понял? – бросила она через плечо.

– А я теперь… Кодзиро, – пробубнил он, теряясь перед ней.

Она лишь кивнула.

Сузу вела его через темноту, как дикая самка детёныша. Кодзиро косился на тускло освещённые таблички по сторонам – это был квартал княжеских резиденций. Повеяло речкой. Впереди на холме сверкнули огни – вдалеке угадывался храм. Они обогнули его слева и вышли к барачному кварталу. В отличие от того, где обитал Кодзиро, здесь дома были поприличней, а поблизости располагались лавки, мастерские и закусочные.

Квартальные ворота ещё не были заперты, и Сузу спокойно вошла. Она отворила дверь с табличкой «Муцу» и зажгла масляную лампу со стеклянным колпаком, жестом приглашая Кодзиро войти внутрь.

Её жилище было неожиданно просторным. Прихожая переходила в кухню с земляным полом, далее виднелись ещё две комнаты. В первой, граничащей с кухней, за ширмой стоял чан с водой. Во второй – большое окно с видом на внутренний дворик. По стенам тянулись полки, заваленные книгами и рукописями. Кодзиро с изумлением уставился на толстые тома с надписями на неведомом ему языке.

– Что это? – спросил он у сестры.

– Словари.

Он потянулся к одному, но Сузу одёрнула его:

– Не трогай. Это чужие. Я взяла их на время.

Она сняла накидку и повесила на крюк, длинный и короткий мечи положила на подставку. Пара представляла собой танто³⁶ и что-то среднее между катаной и вакидзаси.

– У меня один футон, так что спать будешь на дорожной циновке, – сказала Сузу. – Умойся и сними этот нелепый костюм. Варвары выглядят приличнее.

– Да ну? – буркнул Кодзиро, избавляясь от куртки и узких штанов.

Он зашёл за ширму, зачерпнул воду из чана и окатил себя, стоя над прорезью в полу, покрытой бамбуковой решёткой. Телу стало легко. Сузу повесила на край ширмы полотенце и свежий льняной дзюбан³⁷. Кодзиро развесил набедренную повязку сушиться, вытерся и, одевшись в чистое, вышел к сестре.

Она указала на расстеленную циновку с покрывалом и потёртым валиком для головы.

– У меня и такого богатства не было. Спал на книгах, – ухмыльнулся Кодзиро.

– Спал на книгах, а ума не прибавилось, – проворчала Сузу. – Кто тебя надоумил участвовать в этом идиотском спектакле?

Кодзиро потупился и присел на покрывало, поджав ноги.

– За спектакль платили хорошо, – попытался оправдаться он.

– «Девушка в беде» была куда успешнее, – фыркнула Сузу.

– Ты смотрела?! – оживился Кодзиро.

– Да. Сюжет кое-что напомнил, и я решила выяснить, кто автор, – ответила она. – Пришла, а у театра – суета, дозорные… вдруг ты с вытаращенными глазами выкатываешься на сцену – и бежать.

– Ты меня узнала?

– Твоё глупое выражение лица – не спутать, – усмехнулась Сузу.

– Эти люди зарубили моего друга. – У Кодзиро сдавило горло.

– И поделом. Нечего с такими водиться, – отрезала она.

Кодзиро поразился, неужели за шесть лет жизнь сделала её такой чёрствой?

Сузу протянула ему пакет с сушёными фруктами:

– Ешь!

Кодзиро принялся жевать, продолжая разглядывать обстановку, и невольно восхищался сестрой:

– Ты богата…

– Не слишком, но мне хватает, – отозвалась та, раскладывая футон.

– Как ты всего этого добилась? Я думал… – Он запнулся, сдерживая накатившие слёзы. – Чего я только не думал!

– Мне повезло, – бросила она и, немного погодя, добавила: – Знаешь, такое бывает: когда тебя предают, боги посылают шанс, если ты достоин. Видимо, я оказалась достойна.

Она погасила лампу. В темноте Кодзиро хрустел фруктами:

– Кто тебя предал?

– Спроси у Горо.

Наступила тишина. Кодзиро спрятал под валик скомканный пакет и лёг. «Наш Горо… предал?» – крутилось у него в голове.

Он устал, но сон долго не шёл. Воспоминания ходили по кругу, от прошлого к настоящему, всё яснее и горше.

Когда Кодзиро продрал глаза, Сузу уже работала. Два соединённых столика были завалены книгами. Слева раскрыт толстый словарь, по которому Сузу водила пальцем, перебирая страницы. Ещё пара таких же тучных томов лежала чуть поодаль – с ними Сузу сверялась редко. Справа лежала иностранная книга с геометрическими чертежами и тетрадь, куда Сузу вносила записи. Она бормотала себе под нос и стремительно водила кистью по бумаге. Стиль её письма был на удивление разборчив, не то что в отрочестве.

Кодзиро бросил взгляд на стопки книг возле стола – из них торчали закладки с пометками на японском. Он принялся читать про себя надписи, выведенные катаканой³⁸: «Якоб Сворт. Руководство по практическому мореплаванию», десятый день десятого месяца; «Кемпер. Пароход во флоте», десятый день десятого месяца; «Тидман. Корабельная архитектура», двадцатый день десятого месяца; «Гюйгенс. Винтовые паровые машины», двадцатый день десятого месяца; «Дж. Плэнк. Давид ван Гессер. Очерк анатомии», первое число одиннадцатого месяца.

– Проснулся? – заметила Сузу, не поднимая головы.

Кодзиро потянулся, зевнул и сел:

– Ты правда понимаешь, что там написано?

– Чем больше работаю, тем больше понимаю, – отозвалась она. – А тебе не пора ли браться за дело? Или, кроме театра, у тебя нет других занятий?

– Есть! – обиделся он. – Мне учиться надо!

– Вот и собирайся. – Она перелистнула страницу и продолжила набрасывать текст.

– Насчёт Горо… – начал было Кодзиро.

– Забудь. Я занята, – отмахнулась Сузу.

Он напомнил, что, кроме сценического костюма, ему не во что переодеться. Она недовольно вздохнула и достала из тумбы рубаху-косодэ и хакама. Нашлась даже книга, которую Кодзиро проходил в классе.

– Слушай, а научи меня иностранному языку? Тоже буду переводчиком, – попросил он.

– Мне некогда. Видишь, сколько заказов? – Она указала на помеченные тома. – Хочешь учиться – найди себе учителя.

«У меня нет денег…» – хотел прошипеть он, но вдруг вспомнил, сегодня седьмое число! В «Сливовой долине» назначена встреча с заказчиком пьесы. Мизумото уже не придёт… но ведь можно потребовать двойную плату – за риск. Правда, идти туда одному страшновато.

– Я бы нанял учителя, но сначала нужно получить деньги за работу, – сказал он.

– Так иди и получи, что мешает? – Сузу вернулась к бумагам.

– Этот тип не торопится платить. Самурай, видишь ли! Важный, будто с сёгунской печатью на лбу. Встреча сегодня, в час Пса, в «Сливовой долине», в Канде. Но, чую, опять ничего не получу… – Он посмотрел на сестру с мольбой.

– Ваши тёмные делишки с приятелем… ой, даже не начинай, Кодзиро! – пробурчала она. – Забыл бы уже, да начал сначала.

– Легко тебе говорить…

Сузу резко обернулась:

– Пошёл вон!

Кодзиро вылетел из комнаты, с шумом задвинув входную дверь. Он бежал, спотыкаясь, прижимая книгу к груди, а глаза жгли слёзы. Он не мог поверить, что Сузу способна быть такой чёрствой. Зачем тогда спасла? Кому и за что платила этот странный долг?

В классе он сидел понуро, мямлил не в такт с остальными. Учитель несколько раз делал ему замечания, а в конце урока только покачал головой. Снова Кодзиро не стал примером.

После урока он шатался по улицам, забрёл на берег Сумиды. Швырял в воду камешки, жевал стебель тростника, заминая голод. Репетировал речь для заказчика, надеясь разжалобить. Возвращаться к сестре не хотелось. Поход в «Сливовую долину» был делом рискованным, и всё же другого пути Кодзиро не видел. Эта встреча – всё, что осталось.

К назначенному часу Кодзиро прибыл в «Сливовую долину». Господин Ёсида не спешил. Обслуга настойчиво предлагала сакэ и закуски – всё время с каким-то холодным подозрением. Кодзиро казалось, они уже поняли, денег у него нет. Скоро попросят на выход.

Наконец появился господин Ёсида. Походка шаткая, язык развязан.

– Так это ты тот умник, что пьесы сочиняет? А приятель твой где? – спросил он без церемоний.

– Моего приятеля убили. За ту пьесу, что вы заказали, – глухо ответил Кодзиро.

– Вот как! – развёл Ёсида руками. – Такие теперь времена.

Он снял с пояса кожаный мешочек, отсчитал пять золотых монет и небрежно швырнул на циновку:

– Надеюсь, это тебя утешит.

– Благодарю, – холодно произнёс Кодзиро. Поведение Ёсиды – грубое, пьяное – никак не вязалось с образом «благородного мужа», которого Мизумото когда-то описывал.

– Есть ещё одно дело, – сказал Ёсида.

Он позвал служанку и велел подать сакэ и закусок. Вскоре принесли блюдо с жареным кальмаром, кусочками тунца, кувшин сакэ и пару чашек.

Ёсида засунул кальмара в рот и облизал пальцы.

– Я хочу, чтобы ты написал новую пьесу для уличного театра. Про моего учителя, – сказал он, наполняя чашки. – Его зовут Ёсида Сёин. Он сейчас в Дэнматё.

Кодзиро поперхнулся:

– В Дэнматё?! Он что, преступник?!

– Нет, дурень! – рыкнул Ёсида. – Он великий человек! Учёный, знаток варваров – их наук и их подлости!

– Вы… его родственник? – осторожно спросил Кодзиро, жуя кальмара.

– Я его лучший ученик. – Ёсида опустошил чашку и наполнил снова. – Наша связь куда крепче и священней.

– И чего же вы хотите? – недоумевал Кодзиро.

– Хочу пьесу, да такую, чтоб как искра в порох! Чтобы зрители разнесли Дэнматё на дрова! Понимаешь? – с жаром говорил он. – Спектакль – это заряд на один выстрел, но должно бабахнуть так, чтобы весь Эдо сбежался к Дэнматё!

Ёсида стукнул кулаком по колену:

– Пьеса должна быть простая, но чтоб проняло! Чтобы в самое сердце! Справишься? У тебя всего три дня.

У Кодзиро кусок кальмара вывалился изо рта.

«Сумасшедший… – пронеслось в голове. – Надо хватать деньги и бежать!»

Он потянул руку к монетам, но Ёсида накрыл их ладонью.

– Погоди, ты не дослушал.

– Мне нечего слушать, – резко сказал Кодзиро. – Я отказываюсь. Вы уже подвергли меня опасности. А Мизумото погиб.

– Трясёшься за жизнь? Значит, ты не знаешь, что такое долг и честь. – Ёсида сгрёб монеты в кулак.

– Кто кому должен, так это вы – мне, за пьесу! – вспылил Кодзиро.

Внезапно фусума распахнулись, и в комнату чинно вступил крупный самурай. Во всей его внешности отпечатался столичный лоск. На шёлковой накидке был вышит герб Тёсю. Гость метнул строгий взгляд на Ёсиду и спросил:

– Такасуги, что тут происходит?

Ёсида – он же Такасуги – не приветствовал вошедшего и на вопрос не ответил, только закинул в рот очередного кальмара и запил сакэ.

Гость подошёл поближе. Он возвышался над обоими, внушительный, с суровым лицом и неласковым взглядом.

– Как я понял, ты требуешь плату? – обратился он к Кодзиро. – За что именно?

– Я… написал пьесу по его заказу, – промямлил тот, указав на Такасуги.

– Это тот глупый спектакль за пятьдесят мон? Такасуги, кинь ему сотню медяков и пусть идёт.

– Подозреваю, ваш друг должен гораздо больше! – раздался голос из-за фусума.

Во входном проёме появилась Сузу. За поясом у неё торчал танто.

– Что ты здесь делаешь? – ахнул Кодзиро.

– Ты сам позвал, разве нет? – Она вошла и закрыла створки.

Кодзиро вжал голову в плечи: «Ой, что сейчас начнётся!»

– Такасуги, заплати и пойдём, – потребовал самурай из Тёсю и шагнул к выходу.

Но стоило ему приблизиться к Сузу, как в его пузо упёрлось остриё танто. Он изумлённо посмотрел вниз и хмыкнул:

– А ты нахал… знаешь хоть, с кем имеешь дело?

– Даже интересно, – с вызовом ответила она.

– Кацура Когоро из Тёсю, – представился он.

– Бывший глава додзё Рэнпейкан, – добавил Такасуги с вызовом.

– Вот как, – приподняла бровь Сузу, но клинок не убрала. – А нынче чем промышляете? Мошенничеством? Заговорами?

– Что?.. – У Кацуры вытянулось лицо.

– Не притворяйтесь. Я знаю, за что ваш Ёсида сидит в Дэнматё.

– Да ну?

– Ваш Ёсида – заговорщик, такой же, как и люди из Мито. – Сузу обнажила недобрую усмешку. – Удобно, правда? Подкупом да льстивыми словами убедить придворных, что сынок Нарияки из Мито³⁹ спасёт страну от варваров.

– Ёсида Сёин тут ни при чём! – рыкнул Такасуги, оборачиваясь. – Его судят за критику неравноправных договоров.

– Ой ли? – Сузу покачала головой, переводя взгляд с одного самурая на другого. – Или вы лжёте, или мало знаете. А может, и то и другое.

Кацура долго смотрел ей в глаза. Потом вдруг отступил:

– А ты, похоже, близок к сёгунату…

– Это неточное суждение, – холодно сказала Сузу. – Но, если понадобится, я обращусь к тем, кто вытрясет из вас долги.

Кацура скривился:

– Такасуги, отдай им деньги, и пусть катятся отсюда. Они мне оба противны.

Такасуги молча разжал кулак – золотые монеты посыпались на татами. Кодзиро тут же подхватил их и бросил благодарный взгляд на Сузу. Она открыла фусума. Кодзиро выскользнул, и через мгновение они уже неслись по улицам, на юго-запад. Канда осталась позади.

– Я снова в долгу перед тобой. – Кодзиро крепко сжимал монеты в кулаке.

– Я это запомню, – отозвалась Сузу.

Их никто не преследовал.

А в «Сливовой долине» Такасуги доедал закуски и потягивал сакэ. Кацура сидел с чашей в руке и мрачно бурчал:

– Вот же нахалы… с такими больше не водись!

– Забудьте вы уже, Кацура-сан, – проворчал Такасуги, жуя. – Я вам тунца оставил.

Кацура подсел поближе и протянул чашу:

– Наливай.

Такасуги щедро плеснул сакэ.

– За Ёсиду-сэнсэя, – сказал он с жаром.

– Да… – угрюмо откликнулся Кацура.

Они подняли чаши и выпили до дна – каждый, заливая свою горечь.

Глава 4. Безымянный гений

Десятого числа десятого месяца, спозаранку, Сузу понесла готовые переводы важному заказчику – Кацу Ринтаро. Он жил неподалёку, возле храма Хикава. Служил в недавно учреждённой в Эдо военно-морской школе – по образцу Нагасаки – где, по поручению правительства, готовил мореходов для кораблей западного образца. Сузу заметила, что голландским он владел не блестяще: сложные технические тексты предпочитал поручать переводчикам.

Сузу получила возможность работать с Кацу по рекомендации Мураты Дзороку из «Института изучения варварских наук». Этот Институт вырос из бывшей переводческой службы, которой её покровитель, Накадзима Яэмон, некогда оказывал услуги. И тогда, и сейчас толковых переводчиков остро не хватало. Прибыв в Эдо, Сузу под именем Муцу подала рекомендательное письмо старому знакомому Яэмона, служившему в Институте, и получила пробное задание. Её работу высоко оценили и вскоре представили Мурате, который курировал переводы по двум направлениям – военные науки и медицина. Так и началось её переводческое дело.

Сузу нравилось бывать у Кацу. Он принимал её в своей рабочей комнате и угощал моти⁴⁰ . Здесь было на что взглянуть: вращающийся глобус с надписями на голландском, макет трёхмачтового фрегата на паровой тяге, навигационные приборы. Обычно встреча длилась около часа. Кацу пробегал глазами рукописи, а затем уточнял сложные обороты, которые сам не смог истолковать.

На этот раз встреча затянулась. Посмотрев переводы и отложив их, Кацу с озабоченным видом произнёс:

– Есть необычное задание. Не знаю… справишься ли?

Сузу кивнула, готовая выслушать.

– Тексты на английском, – сказал он. – Три книги. Перевести нужно до конца следующего месяца. Насколько понимаю, с этим языком тебе не доводилось иметь дело?

Сузу невольно наморщила нос: ей-то как раз доводилось. Владение английским – редкость, способная вызвать ненужные подозрения. Если говорить об этом открыто, обязательно начнутся расспросы: кто учил? Она уже доставила Яэмону неприятности из-за этого языка – незачем повторять ошибку. И всё же… упускать возможность попрактиковаться, да ещё и за плату, тоже не стоило.

– Дерзну попробовать, если не возражаете, – ответила она с поклоном.

Кацу снял с полки тонкую книжку и тетрадь и положил перед Сузу.

– Мой прежний переводчик, к сожалению, вернулся в княжество, не завершив работу. Но он оставил рукописи и пояснения в помощь. Сказал: если человек освоил голландский, то второй европейский язык – вопрос усидчивости. Ознакомься с его записями и ответь – возьмёшься ли?

Сузу открыла книгу и прочла название на первой странице: «Грамматика английского языка для владеющих голландским». В тетради – разбор отрывков. Автор обозначил киноварью порядок слов, соединил линиями отдельные фразы с их переводом, в одном месте пометил: «Поскольку некоторые слова и выражения не имеют точного японского соответствия, настоятельно рекомендуется использовать толковый словарь Вебстера».

– Вы сказали, есть незавершённый перевод. Можно ли начать с него? – спросила она.

– Хорошо. – Кацу выдвинул ящик, достал томик в триста страниц и две тетради. – Только пообещай держать это в секрете.

Сузу прикусила губу. Английского словаря у неё не было, но Мурата, вероятно, одолжит англо-голландский. Лишь бы не расспрашивал о цели. Она открыла тетрадь и прочла на первой странице: «Руководство по вежливости: ритуалы и правила поведения в приличном обществе». Сузу полистала книгу – шрифт крупный, некоторые страницы с картинками, на которых изображались женщины и мужчины в западной одежде.

Она робко поинтересовалась:

– Господин Кацу, вы собираетесь встретиться с иностранцами?

Он выдержал паузу и почти шёпотом сказал:

– В ближайшее время я отправлюсь в Америку.

Сузу покосилась на глобус – Америка как раз была обращена к ним.

– Вы владеете английским?

– Осваиваю понемногу, – усмехнулся Кацу. – Хотя, будь всё как прежде, я бы предпочёл воспользоваться услугами моего бывшего помощника.

Он встал и прошёл к глобусу, заложив руки за спину:

– Это важное путешествие. Недопонимания нужно избежать любой ценой.

– Поедут только вассалы сёгуна? – спросила Сузу.

Кацу обернулся, посмотрел на неё внимательно:

– Ты слишком любопытен.

– Прошу прощения.

– Так берёшься или нет? Жду ответа через три дня. Оплата двойная.

Он снова сел за письменный столик и кивнул – встреча окончена. Сузу простилась с ним и отправилась домой.

К счастью, Кодзиро уже ушёл на занятия.

Она ещё раз просмотрела материалы для перевода. В книге на сто пятьдесят пятой странице лежала закладка – прежний переводчик завершил работу на ней. Приоткрыв окно, Сузу легла на футон и принялась читать оставленную им рукопись.

Ей понадобилось меньше двух часов, чтобы прочесть её до конца. Вскочив, Сузу торопливо поправила одежду и отправилась к Мурате за словарями. Она едва успела застать его на месте: Мурата собирался в Сакураду – проводить голландские чтения для самураев княжества Тёсю. Его сопровождающий – Сидо Буноскэ – уже ждал у ворот. Он и Сузу обменялись поклонами.

На её просьбу о словарях Мурата оживился:

– Хочешь освоить второй язык? Похвально! Мало кому хватает терпения и упорства.

Без лишних вопросов он передал ей англо-голландские словари.

– Если решишься всерьёз – порекомендую тебя подходящему наставнику, – добавил он, выходя.

Сузу поклонилась ему вслед. Она прижала тяжёлые словари к груди и поспешила домой, скорее приступить к переводу.

Солнце скрылось за черепичными крышами, на город опустились сумерки. Сузу сидела над книгами, прервавшись только раз – зажечь лампу. Как стемнело, вернулся Кодзиро и шумно плюхнулся на свою циновку, громко хрустя сушёным бататом – будто нарочно, чтоб отвлечь.

– Чем это ты занята? – спросил он, заглядывая ей через плечо.

– Отстань, у меня срочное дело, – отмахнулась Сузу.

Кодзиро передразнил её, лёг и отвернулся к стене, продолжая хрустеть.

Сузу работала три дня, отвлекаясь лишь на короткий сон и перекус. Перевод был завершён днём четырнадцатого числа. Сузу откинулась на футон, устало закрыв глаза. Голова шла кругом.

Она и раньше знала, что на Западе всё иначе… но чтобы настолько. Удивительное, немыслимое для Японии, отношение к женщинам. Не прислуга, не атрибут, не невидимая тень за стенами дома, а – богиня, достойная почитания и восхищения. Она не затворница в доме отца или мужа, не пленница квартала «цветов и ив»⁴¹. Она блистает! Ей положено знать историю, географию, арифметику и французский. Её ум и способности – не обуза, а достоинство. На Западе существует среда, где женщина может раскрыться и быть признанной, – светское общество. Там есть место дамам благородного происхождения. Если женщина умеет себя подать – она становится центром внимания.

Не то что в Японии…

Здесь ценился лишь один женский талант – умение изъявлять покорность. Всё остальное, особенно выраженное слишком ярко, считалось помехой. Женщина никогда не должна превосходить мужчину. И в семье, и в «мире цветов и ив» она поставлена служить мужчине. И почему же? Какими достоинствами мужчина превосходит женщину?

«Униженные от рождения…» – мысленно проговорила Сузу и, вытащив зеркало из-под футона, всмотрелась в своё отражение. Она провела ладонью по щекам, по подбородку. Ещё год-два – и заметят. Начнут задавать вопросы. Сможет ли Муцу тогда продолжить своё восхождение в Эдо? Вряд ли. Придётся либо себя изуродовать, либо уйти, сменить город, имя и начать всё заново. Куда на этот раз? Нагасаки? Япония слишком мала, Муцу не сможет долго хранить секрет.

Сузу отложила зеркало. Сколько заморских путешествий случится за этот срок? Сколько возможностей исчезнет навсегда?

Она встала и умылась холодной водой, чтобы отогнать усталость. Пожалуй, ей выпал единственный шанс…

На закате она явилась к Кацу Ринтаро и вручила готовый перевод.

– Как… неужели всё? – Он взглянул на неё с изумлением и лёгким недоверием.

Сузу спокойно кивнула.

– Что ж… полагаю, за остальное ты тоже берёшься? – Он снял с полки ещё одну английскую книгу. – Вот, возьми пока эту.

Сузу взглянула на обложку: «Диалоги на английском и голландском языках для путешественников и торговцев».

Она удивилась – почему именно эта книга? – но виду не подала.

– Буду признателен, если справишься быстро. Моим ученикам нужен разговорник, – пояснил Кацу.

– Вы берёте с собой учеников? – Сузу изумилась, она-то думала, что отправятся только чиновники.

– Мы предпримем учебное плавание на пароходе. Для тренировки, – объяснил Кацу. – Таково распоряжение сёгуната.

– Кто же попал в команду?

– Отбор был суровый. Требовались отличные знания математики, навигации, географии… и, разумеется, рекомендации и поручительство.

– Поручительство… – пробормотала Сузу и обречённо вздохнула.

– Беда в том, – продолжил Кацу, – что нас будет сопровождать американская команда. А никто из нас английским не владеет.

– Да, это досадно, – согласилась Сузу.

Она больше не стала отнимать его время и откланялась.

Вернувшись домой, Сузу зажгла лампу и села за низкий письменный столик. Она полистала разговорник – тот оказался довольно простым. Похожим на её первый, с которого она начинала обучение английскому.

Сузу подготовила чистую тетрадь для перевода, но не спешила приступать. Мысли вернулись к поручительству – главному препятствию для заморской поездки. Кто, кроме Мураты, мог бы поручиться за неё? Да и он, скорее всего, откажется из осторожности.

К ночи объявился Кодзиро, весёлый и беззаботный, с ароматом уличной еды. Застав Сузу за работой, он мгновенно помрачнел.

– Ты когда-нибудь отдыхаешь? – буркнул он почти с упрёком.

Сузу не подняла головы:

– Благородный муж не должен предаваться лени и безделью.

– А что насчёт благородной девицы? – Кодзиро громко фыркнул.

Бросив книжку в изголовье, он сел на циновку и принялся чавкать рисовыми шариками. Сузу оторвалась от перевода и посмотрела на его пристально:

– Смотрю, деньги получил и сразу расслабился.

– А тебе что? – отозвался он с ехидцей.

– Ты вроде хотел стать чиновником? Для этого недостаточно просто посещать уроки. Надо учиться самому, заводить полезные знакомства, искать покровителей.

– Я и сам всё знаю, – проворчал Кодзиро и заёрзал, нервно дёргая ногой.

Сузу прищурилась:

– Что ж, выходит, длинноносый Мидзуно так и не дождётся твоей мести.

Кодзиро подскочил, словно укушенный:

– Это ты сама выдумала? Никому я мстить не собирался!

– Видно, я неправильно поняла твою пьесу, – спокойно отозвалась она.

– Мне просто нравится сочинять, вот и всё! – затараторил он. – Когда новый сезон начнётся, я опять что-нибудь напишу. Для театра. Ты что, осуждаешь?

– Нисколько. Ты волен заниматься тем, чем желаешь. Только мне не мешай.

Сузу отвернулась и горько усмехнулась: брат явно завидовал результатам её упорства, а она завидовала ему – потому что у него было имя и возможности, какие ей не полагались. Действительно ли он хотел стать чиновником? Едва ли. Слишком нудно и скучно для его натуры. Он – любитель фантазировать, а воплощали задумки только герои его пьес. Сам он, по-видимому, боялся. Что ж, это тоже путь…

К вечеру шестнадцатого числа Сузу закончила очередной перевод, сунула за пазуху рекомендательное письмо Накадзимы Яэмона и отправилась к Кацу. Тот не ожидал её визита, но распорядился немедленно принести угощение – моти. Сам он в это время просматривал её предыдущую работу.

– Признаться, твоя скорость меня удивила. Я отдал перевод на проверку человеку, владеющему английским, – сказал он. – Он очень высоко оценил твой труд. Кто учил тебя?

Сузу отвела взгляд:

– Никто. Это плод самостоятельных усилий.

– Вот как? – удивился Кацу. – Должен признать, я редко встречал тех, кто достиг бы сносного уровня без наставника.

Сузу промолчала, спрятав рукопись в широкий рукав. Напрасно поторопилась… такая прыть усилит подозрения. Но Кацу заметил, что она пришла не с пустыми руками:

– Что у тебя там?

Сузу передала ему перевод разговорника.

Кацу принялся читать и время от времени кивал, пробуя вслух воспроизвести диалоги. Сузу тут же подхватывала реплики. Кацу предложил разыграть одну сцену по ролям – он читал, а Сузу отвечала наизусть. Закончив, Кацу хлопнул в ладоши.

– Удивительно! Даже мой прежний помощник не показывал такой памяти.

Он встал и прошёлся по комнате:

– Я так рассчитывал на него. Но, как дело дошло до поручительства, его покровитель отказал.

Кацу остановился и взглянул на Сузу:

– А как у тебя с этим? Есть поручитель?

– Это… потребует некоторого времени, – тихо сказала она и протянула письмо. – Пока могу лишь предложить рекомендацию от прежнего нанимателя.

Кацу взял письмо, сузил глаза:

– Лучше, чтобы письма были адресными. Имена важны для проверки, для списков и прочих формальностей. Если сможешь предоставить, готов взять тебя с собой. Пусть не забудут указать про английский.

Сузу быстро кивнула.

Кацу забрал письмо и выдал ей ещё две книги, а также плату за выполненную работу. Сузу спрятала два золотых сю⁴² в напоясную сумку и с благодарностью поклонилась.

– Путешествие состоится совсем скоро. Подумай и сообщи решение до конца месяца, – сказал Кацу напоследок. – И с бумагами не затягивай.

Сузу вышла за ворота и поднялась на холм, к храму Хикава. Сумерки окутали город. Повсюду уже зажгли огни. Лавочники свернули торговлю: ни дощечку для пожеланий купить, ни монеты разменять.

Сузу присела под могучим деревом гинко. Не было у неё имени, записанного в родовых книгах, кроме одного: Датэ Ицуко, дочь Датэ Мунэхиро, рождённая пятого дня первой луны, тринадцатого года Тэмпо⁴³.

Яэмон не успел дать ей своё имя как наследнику…

«Ступай в Эдо или Нагасаки. Там найдёшь путь в новую жизнь», – так он сказал в то утро, когда вручил ей письмо и отправил в дорогу. Это было сродни родительскому повелению. Она не посмела ослушаться. Она и не спрашивала, почему всё произошло так внезапно. Причина была понятна – её тайну раскрыли.

Сузу обняла колени, глядя во тьму. С деревьев облетала последняя листва, падая ей на плечи. Ветви шумели почти с ропотом. Сузу думала лишь об одном: насколько далеко она готова зайти ради побега в «свободный» мир?

Глава 5. Учитель

В Сакураде витало предчувствие беды. В первых числах десятого месяца в тюрьме Дэнматё в третий раз допросили Ёсиду Сёина. Затем, до середины месяца – ни вестей, ни слухов. Тишина переносилась тяжело, с нарастающим напряжением. Даже чай и сакэ лились по чашкам как-то глуше, будто с опаской нарушить молчание.

Затем пошли слухи: Сёину грозит казнь. В Сакураде шёпотом, за закрытыми фусума, обменивались домыслами:

– Это Дэнматё. Под пытками он мог сознаться в чём угодно.

– Сёин не из тех, кто сдаётся.

– Он слишком прямолинеен, чтобы молчать, где следовало бы.

– Он уже стоял на краю. Может, и на этот раз уцелеет.

Разговоры и догадки обволакивали резиденцию Тёсю едким, липким туманом. Но вскоре пришло письмо из тюремного управления. Лаконичное и беспощадное:

«Заключённый Ёсида Торадзиро, задержанный по подозрению в государственной измене, признан виновным и подлежит смертной казни через отсечение головы. Приговор будет приведён в исполнение до конца месяца. Дата исполнения будет объявлена дополнительно».

Каждый из Тёсю, кто услышал это, сам ощутил себя приговорённым. Обитатели Сакурады избегали встречаться взглядами. Разговоры свелись к минимуму. Даже звон разбитого кувшина в одной из комнат прогремел с угрожающим гулом.

Весть застала Такасуги на пороге отъезда. Вещи были собраны. Он сидел в своей опустевшей комнате, понурив плечи, точно подрубленный молодой клён.

Казнь…

Сёин – человек, чья речь зажигала молодые сердца, чьи слова весили больше, чем приказы, – будет казнён.

Такасуги встал, взял мешочек с деньгами. Без оружия, без накидки, не сказав никому ни слова, он вышел на улицу, неловко ступая по грязи, и двинулся к Дэнматё. Он не знал, позволят ли ему увидеться с учителем. Но не идти не мог.

Тюрьма Дэнматё, обнесённая насыпной стеной и окружённая рвом, походила на зловещую крепость. Она занимала два квартала в Нихонбаси. От главных ворот тянулся зловонный запашок – гнили головы казнённых заговорщиков, выставленные на обозрение. Каждая обозначена табличкой. Такасуги помнил, совсем недавно он видел здесь головы отца и сына Угаи Китидзаэмона и Кокити, заведовавших Киотской резиденцией Мито; Тинотэ Ёноскэ, чиновника Мито, Идзуми Кинаи, вассала придворной семьи Сандзё, Райя Микисабуро, конфуцианского учёного из Киото, и Хасимото Санайя – западника из княжества Этидзэн. Неужели учителя тоже постигнет сей позор?

Такасуги запросил свидание – ему отказали. С осуждёнными на казнь встречаться не полагалось. Тогда Такасуги потребовал встречи с начальником тюрьмы.

– Похоже, постановление о казни задержалось в пути, – заявил он и выложил золотые монеты.

Начальник тюрьмы пожевал губу, сгрёб монеты и вышел. Через некоторое время в канцелярию явился тюремный надзиратель, ведя за собой Сёина. Следом за ними – писарь. Такасуги замер. Прежде они виделись у тюремного коридора. Сёина было не разглядеть за частой вертикальной решёткой. Учитель стал бледнее тени. Тощий, серый, Сёин еле держался на ногах. Тело покачивалось, как стебель на ветру. Только глаза по-прежнему светились неведомым глубинным светом. Верно говорят: в Дэнматё умирают по частям…

Сёина усадили на циновку. Тюремный писарь устроился за ширмой. Надзиратель застыл позади заключённого, зорко наблюдая за свиданием.

– Знаешь, я считал птиц, – сказал Сёин с детской интонацией. – Их было три. Одна собралась за моря, но её поймали. Этот проступок ей не простили.

Он взглянул на Такасуги с лёгкой, чуть растерянной улыбкой:

– Ты пришёл. Это хорошо. Знаешь, по ночам воет крыса. Говорит, что хризантемы за стеной больше не цветут. А я ей не верю. Крысы на то и воют, чтобы внушать страх.

Надзиратель хмыкнул. Писарь что-то записал. Такасуги не шевелился, он не понимал, что происходит.

– Мне уже не холодно, – продолжил учитель. – Я пишу стихи, чтобы согреться. Вот, прочти.

Он протянул тряпицу. Такасуги взял и развернул. Кровью было выведено:

Я путь избрал, должно быть, безвозвратный.
Сыра от слёз родимая сосна.

– Глупости, конечно, – сразу добавил учитель. – Но, если долго не говорить серьёзно, тебя перестают слушать всерьёз. Так ведь?

Такасуги сжал тряпицу в кулаке. Хотел заговорить, но Сёин опередил, сказав тем же безмятежным тоном:

– Не горюй. Это заразно. Лучше займись семенами, что я посеял под соснами. Им нужно прорасти. Не спеши. Тогда урожай будет добрый. Самыми плодоносными будут те, что пробиваются сквозь глину.

Такасуги стиснул кулаки под рукавами. Он понял: это не бессвязный поток образов. Это иносказание. Три птицы – Ёсида, Кацура и Курухара, собравшиеся тайно отплыть за границу в первом году Ансэй⁴⁴. Из них лишь Сёин тогда попал на судно и был схвачен. Хризантемы – императорский дом. Крыса – тайро Ии. А семена – они, ученики Школы под соснами.

Сёин продолжал уже строже:

– Возвращайся в Хаги. Покорно. Без гнева в сердце. Не скорби. В трауре – бессилье. А ты должен быть как стрела – быстр и остёр.

Надзиратель подал знак. Время свидания истекло.

Сёин наклонился к Такасуги и быстро, почти шёпотом произнёс:

– Знаешь, почему они меня убьют? Не за бунт в полях. И не за письма. За то, что я читаю сердца и смотрю за горизонт. Там, наверху, не прощают того, кто видит дальше.

– Довольно! – оборвал надзиратель. Он грубо поднял Сёина за плечо.

У боковой двери Сёин обернулся. Его лицо на миг вновь стало цельным, сосредоточенным и пугающе ясным:

– Если кто спросит… скажи, я простил их. Какая теперь разница. Прощай!

Такасуги дрожал. Он не дал слезам опалить щёки и позорно сорваться на крысиные подстилки. Ни звука. Ни намёка на слабину.

Дверь за Сёином затворилась. Такасуги не остался ни на миг. Он вылетел из Дэнматё, как выпущенная стрела, и остановился только за городской чертой, на пустоши. Вдалеке мелькали огни Ёсивары.

Такасуги заорал что есть мочи – рвано, без слов, как зверь.

Он узрел учителя перед шагом в вечность, но кто это был? Безумец или пророк? Такасуги терялся с ответом.

***

К середине десятого месяца театральный квартал Сарувака-тё вновь оживился. Началась суета перед новым сезоном: сочинители искали труппы, а труппы – сочинителей. В союзе они старались пристроить свои постановки в какой-нибудь из трёх официальных театров. Кто не преуспевал, довольствовался временными сценами при храмах или выступал прямо на улицах Асакусы и Канды.

Кодзиро, обозлённый на Сузу, отчаянно пытался найти себе новых компаньонов. Без Мизумото труппа развалилась, а прибиться к другой оказалось труднее, чем он рассчитывал. Обычно заводил знакомства и договаривался Мизумото, а Кодзиро только сочинял. Располагать к себе людей оказалось трудным искусством. Кодзиро выбрал единственный понятный ему метод: щедро платить за еду и выпивку, чтобы его хотя бы согласились выслушать.

В течение трёх вечеров половина денег, полученных от Такасуги, была истрачена, а толку не было. Новые сюжеты не увлекали. Старые пьесы вызывали молчаливые ухмылки.

Кодзиро бродил по Асакусе, перебирая идеи: что выстрелит в новом сезоне? Чего хочет публика?

Вдруг – шум, крики. Кодзиро присмотрелся: впереди, у питейной дрались.

«О! Неплохая завязка!» – смекнул он и подбежал посмотреть.

На раскисшем песке двое лупили третьего. Тот отбивался и хохотал, выкрикивая:

– Ещё! Ещё давай! Размазня!

Губа у забияки была разбита, глаза опухли, из носа сочилась кровь, а он продолжал задираться.

Наконец истязателям надоело. Они схватили его за грудки, швырнули в канаву, отряхнулись и ушли обратно в питейную.

– Трусы! Слабаки! – донеслось из канавы. – Вам самурая не одолеть! Никогда!

«Самурая?» – удивился Кодзиро. Толпа зевак начала расходиться. Он подошёл поближе и осторожно заглянул в канаву.

– Господин Ёсида… ой! Такасуги! – поправился он быстро. – Вы в порядке?

Тот разлепил подбитые глаза:

– А! Это ты… сочинитель. Помоги выбраться, раз уж попался.

Кодзиро был рад услужить. Он вытянул Такасуги из канавы и помог привести в порядок запачканную одежду.

– Как насчёт выпить? – буркнул Такасуги, озираясь по сторонам в поисках следующей питейной.

– Э-э… с вашего позволения, господин… может, лучше я вас провожу? Уже поздно, да и вы, похоже, утомились. Сакэ никуда не денется, а вот ноги могут подвести, – пролепетал Кодзиро.

Такасуги громко икнул. Он пошатнулся, опёрся на плечо Кодзиро и кивнул:

– Валяй…

Какое-то время они шли молча. Такасуги шумно сопел разбитым носом. Кодзиро вспоминал прошлую встречу и прикидывал: а не согласиться ли на пьесу? У этого человека деньги водятся. За постановку заплатит щедро.

– Господин Такасуги, – собрался он с духом, – вы всё ещё хотите пьесу?

Тот криво усмехнулся:

– Спохватился ты поздно. Впрочем…

Он остановился и поглядел на стены Дэнматё, через улицу. На лице Такасуги промелькнула гримаса боли. Он отвернулся и продолжил путь, прихрамывая:

– Нужна пьеса. Про одного человека. Чтоб знали и помнили. Чтоб ставили весь сезон. Сможешь?

– Конечно! – Кодзиро оживился. – Только скажите, про кого?

– Про моего учителя. Ёсиду Сёина, – произнёс Такасуги с гордостью. – Он был не просто учителем – он сеял мысли, как семена. Школу открыл под соснами. Не брал всех подряд. Говорил: «Если стяжаешь знания ради себя, то ты – ростовщик, а не слуга страны». Таких он отвергал.

Кодзиро дёрнул плечами едва заметно. Участливая улыбка на миг сползла с его губ. «Ростовщик» звучало так же мерзко, как «казнокрад». Кодзиро поспешил прогнать эту мысль, как назойливого москита.

– Прежде чем стать учителем, Сёин-сэнсэй много путешествовал по стране, – продолжал Такасуги. – Даже пробрался на американский корабль. Хотел понять, как живут за морями. О чём мыслят. Но варвары его выдали властям. Его судили в Дэнматё, но не казнили. Вернули в княжество и заперли в Нояме⁴⁵. А он духа не растерял: учил заключённых грамоте, цитировал Мэн-цзы⁴⁶, даже огород развёл! Сюзерен был поражён – талантливый человек, даром что в тюрьме. Выпустил под домашний арест, позволил давать уроки.

– А как он стал… – начал Кодзиро, но Такасуги резко перебил.

– Не был он заговорщиком! Он просто не терпел лжи. Когда услышал, что сёгунат подписал договоры с варварами без одобрения Императора и на унизительных условиях, не смог промолчать. Сказал: «Тот, кто это допустил, должен ответить головой». Ну и…

Он замолк. Они уже дошли до Сакурады. У ворот встречали Ито и Сидо.

– Где ты был? Кацура-сан вне себя! – воскликнули они в один голос.

Такасуги снял с руки связку медных монет и передал Кодзиро.

– Это задаток. Сочинишь годную пьесу, получишь, как в прошлый раз.

Кодзиро поклонился, хотя при виде жалких ста мон чуть не скривил рожу. Он-то надеялся хотя бы на один сю. Но препираться не стал – сейчас надо брать что дают. И поспешил в дом сестры – скорее приняться за сочинение.

Ворота Сакурады затворились. Такасуги шёл за Сидо, насвистывая. Ито брёл сзади. Два конвоира, ёкай⁴⁷ их побери! Они сопроводили Такасуги в приёмную и исчезли, словно их и не было. Вскоре вошёл Кацура. Лицо – маска холодного недовольства.

– Ты опять пьян, – сказал он, глядя на Такасуги сверху вниз. – Позоришь Тёсю. И учителя.

– Я был у него, – дерзко бросил Такасуги. – Знаете, что он сказал?

– Посещать осуждённых на казнь запрещено.

– Сэнсэй всех простил. – Такасуги произнёс это с вызовом, почти с наслаждением.

Кацура не ответил. Взгляд его был тяжёл и предупреждал Такасуги: «Ты близок к черте, за которой последуют неприятности!» – но того это только раззадорило.

– Кое-кто посадил Сёина в Нояму, чтобы хлопот не доставлял, а сам – на горячие источники, – брякнул Такасуги.

Кацура не шелохнулся. Но Такасуги уловил незримый вихрь ярости, мгновенно подавленный волей. Он чуял, в другое время и в другом месте ему бы вмазали без лишних слов.

– Ты закончил? – спросил Кацура с лёгким раздражением, намекая, что его бесценное время тратят зря.

Такасуги скрипнул зубами и не ответил. Стрела не достигла цели.

– Протрезвей. И утром – в дорогу. Тебя ждут в Хаги. – Кацура развернулся и вышел, шумно затворив фусума.

Такасуги стоял миг-другой, выпятив грудь. Потом опавшим листом опустился на циновку и заснул прямо в приёмной.

На рассвете он покинул Сакураду и направился в Тёсю – домой.

***

Двадцать второго числа в Сакураду доставили прощальные письма от Сёина – одно для отца, другое для брата. В тот же день Ито получил послание на имя Такасуги, оно пришло с почтовой станции Нихонбаси. Отправил его второй любимец Сёина – Кусака Гэнзуй.

Края были помяты, обёртка запачкана отпечатками пальцев. Ито повертел письмо в руках, колеблясь: имеет ли он право вскрыть чужое? Или всё же следует отослать обратно в Хаги?

Тратить деньги на пересылку не очень хотелось, да и любопытство взяло верх. Ито сковырнул печать и осторожно развернул бумагу. Почерк Кусаки был беспокойным – от угловатых жирных мазков до тонкой линии, словно стиснутой в волнении. Ито вчитывался, и чем глубже погружался в текст, тем сильнее хмурился:

«…Слухи о возможной казни учителя потрясли меня до глубин сердца. Однако, не теряя надежды, дерзаю просить – пусть будет подано ходатайство о том, что слова и поступки учителя в пятом году Ансэй не были плодом злого умысла, но следствием надлома духа и временного помрачения рассудка. Неудивительно такому случиться с человеком, тонко чувствующим ход эпохи и тяжесть унизительных договоров, навязанных нашей стране. Он не был заговорщиком, не имел отношения к заговору Мито и Этидзэн.

Если ради спасения жизни учителя придётся признать его утратившим ясность ума – пусть будет так. Дабы, получив помилование, он мог обрести покой и вернутся к прежнему состоянию. Прошу действовать без промедления…»

Ито сложил письмо и завернул в плотную бумагу-васи. Ощущения были противоречивыми. С одной стороны, он не мог не восхититься изобретательностью Кусаки. С другой – такой подход коробил. Слишком легкомысленно, даже уничижительно. Как будто имя учителя можно подставить под меч, чтобы спасти голову. Не зная, как поступить, Ито отнёс письмо Кацуре.

Кацура, как обычно, был занят: составлял характеристики для выходцев из Юбикана⁴⁸, для определения на службу в княжестве. Он нехотя отложил кисть и просмотрел Кусакины каракули от начала и до конца. Лицо осталось непроницаемым.

Ито терпеливо ждал.

– Я полагал, Кусака Гэнзуй – человек серьёзный, – произнёс Кацура наконец.

– То есть… вы не одобряете? – робко спросил Ито.

– Как можно одобрить то, что лишает человека достоинства? – холодно сказал Кацура.

Ито отвёл глаза. Он всё ещё не решался уйти.

Кацура пристально посмотрел на него:

– Ты бы сам подписался под таким?

Ито мотнул головой:

– Нет! Признать Сёина-сэнсэя безумным – хуже смерти. Предательство, если судить строго.

Кацура скомкал письмо и бросил в жаровню. Бумага быстро почернела, источая едкий дым.

– Будем считать, что письмо не дошло, – пробубнил он себе под нос и чуть громче добавил: – Свободен.

Ито поклонился и вышел. Уже в коридоре он поймал себя на мысли, что ожидал большего. Понимания? Сомнения? Признания положения безвыходным, а ходатайства – бесполезным? Кацура поступил без сочувствия, как чиновник из управы. Господин Курухара был бы деликатней. Однако с одним Ито согласился – ходатайство только навредило бы. Им всем.

После его ухода Кацура долго не брал кисть. Угрюмо глядя на стопку рекомендательных писем, он перебирал в уме, с какими формальностями ещё не успел управиться. Ах, да… голландские чтения. Их придётся приостановить – траур потребует тишины.

В тот же вечер он отправился в «Институт изучения варварских наук», в квартал Кудан, где работал Мурата Дзороку.

У Мураты был посетитель. Кацура остался ждать во дворе. Он скрылся в тени сосны, не желая, чтобы знакомые подходили к нему со словами сочувствия по поводу печальной участи Сёина. Закурил кисэру⁴⁹.

На энгаву вышел Мурата, провожая своего гостя. Кацура прищурился – лицо показалось знакомым. Он пригляделся – да это же тот самый нахал из «Сливовой долины»! Что он здесь делает?

Кацура дождался, пока посетитель скроется из виду, и подошёл к Мурате.

– Прости, что без предупреждения, – кивнул он.

– Пустяки. Чем могу услужить? – Мурата был, как всегда, радушен.

– Пришёл просить приостановить лекции.

– Разумеется. – Мурата понял без объяснений. – Возобновим, когда сочтёте уместным.

Кацура сдержанно поклонился – ему импонировали люди, способные обойтись без вежливого утешения. Взамен он решил оказать услугу:

– Твой гость… давно ты с ним знаком?

– Муцу? Около четырёх месяцев. Делает мне переводы. Удивительно способный юноша, – похвалил Мурата.

– Вот как… – Кацура помедлил.

– Придётся уступить его Кацу Ринтаро. На время плавания за границу.

– Кацу Ринтаро? За границу? – глухо переспросил Кацура.

– Да, – подтвердил Мурата. – Его назначили капитаном учебного судна.

Кацура не знал, что и сказать. О неудачах Кацу в мореходстве говорили многие выпускники Нагасакской военно-морской школы, в том числе его земляк – Мацусима Гозо. Математика Кацу не давалась, практику по навигации он провалил, посадив корабль на мель. А теперь – заграничное плавание? Как такое вообще возможно? Нагасакская школа выпустила множество талантливых учеников. Или всё дело в том, что Кацу – вассал сёгуна?

– Я тебя чем-то огорчил? – осторожно спросил Мурата.

Кацура принял отстранённый вид:

– Помнится, пять лет назад за такие путешествия можно было лишиться головы…

– Всё меняется.

«Ну да. Ценой жизни других», – Кацура хмыкнул:

– Ну а Муцу что, в мореходстве хорош?

– Он поедет переводчиком. Просил у меня поручительство.

– И ты дал?

– Пока нет. Парень талантливый, но четыре месяца – короткий срок…

– Благородный муж двум господам не служит. А кто служит, тот и родину разменяет за лучшие условия. А поручителю отвечать. Лучше прояви осторожность, – посоветовал Кацура.

– Ну это ты хватил… – усмехнулся Мурата.

– Наверняка найдётся другой поручитель, – упорствовал Кацура. – Кто-то же давал ему рекомендательное письмо?

– Да. Мэцукэ из Мориоки. Правда, оно – без имени. Странно, конечно.

Они помолчали.

– Ты, пожалуй, прав, – вздохнул Мурата. – Осторожность нынче важнее таланта. Хотя… жаль, конечно. Муцу заслуживал шанса.

Они раскланялись и разошлись.

На обратном пути Кацура шёл быстро. Мысли его были резки, как сквозняк зимой.

«Заслуживал шанса… Достойным – гибель, а этим – путешествие? Как бы не так».

***

Сузу спешила к Кацу Ринтаро – дать согласие на путешествие. Мурата пообещал рассмотреть просьбу о поручительстве, и она почти не сомневалась, что он согласится. Пара безукоризненных переводов, сданных досрочно, должна убедить его окончательно. Он даже передал ей письмо для доктора Хепберна – преподавателя английского в Канагаве, у которого сам когда-то брал уроки.

Она застала Кацу за картой – он, склонившись, вымерял расстояние от Урага до Сан-Франциско навигационным делителем⁵⁰.

– Значит, решил, – произнёс он, не поднимая взгляда.

– Да, – отозвалась Сузу.

– Есть загвоздка. Рекомендательное письмо из Мориоки не подтвердили. Это означает отказ.

Он отложил инструмент и наконец посмотрел на неё, внимательно и с долей недоверия. Будто пытался прочесть по лицу, что же она скрывает.

– Как – не подтвердили? – Сузу охватила волна непонимания: в «Институте изучения варварских наук» письмо приняли без возражений…

– Из резиденции Мориоки сообщили, что человека под именем Накадзима Яэмон, в должности мэцукэ, в княжестве нет.

Сузу отступила на шаг: не может быть…

– Нужно другое рекомендательное письмо. А лучше – не одно. Иначе разрешение не дадут. Вопрос не личный, а государственный.

Сузу с усилием кивнула. Слова не требовались. Она поклонилась и ушла.

Она брела, не замечая дороги. Всё опрокинулось в один миг. Но дело было не столько в поездке или письме. Яэмон исчез… Если бы он просто умер, разве сказали бы, что такого человека не существует? Неужели его наказали?

Она остановилась у обочины и глубоко вздохнула. Надо идти в резиденцию Мориоки. Вот только… Муцу туда лучше не соваться.

«Кодзиро!» – мелькнула мысль, как вспышка молнии. За братцем как раз остался должок, и пора его востребовать.

Сузу огляделась и быстро зашагала домой.

Глава 6. Мэцукэ

Сузу не спала всю ночь, думая о Яэмоне. Прежде чем отослать её с рекомендательным письмом, написанным под диктовку, он получил приказ явиться в замок Мориоки. В ту пору они только вернулись с острова Эдзо, даже не разобрали дорожные мешки. Яэмона отозвали досрочно. Заметили его слепоту, как изначально полагала Сузу. Однако из-за сокрытия недуга имя Яэмона не предали бы забвению. Всему причиной – она и её уроки английского у врача-иностранца.

Утром, когда Кодзиро проснулся, Сузу уже была наготове.

– У меня есть к тебе просьба.

– О, надо же, я понадобился, – пробурчал тот, зевая. – Чудеса.

Сузу пропустила ехидство мимо ушей:

– Сходи в верхнюю резиденцию Мориоки. Узнай, жив ли и здоров Накадзима Яэмон. Скажи, что спрашивают из «Института изучения варварских наук».

Кодзиро сразу не ответил. Он удивлённо нахмурился и какое-то время таращился на неё, будто пытаясь понять, к чему всё это.

– Ладно, схожу, – кивнул наконец.

Он быстро оделся и вышел. Сузу села за столик и взялась за перевод, но кисть дрожала. И вовсе не от холода. Иероглифы выходили неразборчивыми. Временами – с ошибками. Сузу перечёркивала их, вырывала очередной лист из тетради и начинала по новой.

Время тянулось вязко. Шум с улицы, детские крики, плеск воды у колодца – всё казалось чужим, далёким.

Когда дверь вдруг распахнулась, Сузу вздрогнула и обернулась. Кодзиро влетел в прихожую и тут же резко задвинул створку. Сузу поняла: ничего хорошего ждать не следует. Он был взвинчен, румянец лежал на щеках пятнами, губы подрагивали. Он глянул на неё зло, будто она, ради забавы, втянула его в неприятности.

– Ну? – Сузу вскочила на ноги.

– Ну, да ну! – передразнил Кодзиро, тяжело дыша. – Стоило только имя назвать – сразу взгляды, как остриё меча. А потом: «Кто ты? С какой целью спрашиваешь? Кто тебя послал?» – Будто я шпион какой!

Он ткнул себя в грудь, с драматизмом:

– Я думал, меня прям там и задержат!

– И ты сбежал? – с упрёком прошипела Сузу.

– А что мне было делать? – вспыхнул Кодзиро. – Они смотрели на меня, как на преступника! Ноги сами вынесли.

– Балбес! Ты не мог что-нибудь придумать? Ты же пьесы сочиняешь!

Кодзиро вскинулся, но тут же сник.

– Это другое…

Сузу отвернулась к окну и потёрла поясницу – в теле отозвалась тупая боль.

Случившееся с братом подтвердило опасения: на Яэмона обрушилось наказание из-за неё. Жив он или мёртв – нельзя оставаться в стороне. Надо идти и выяснить правду.

Для верности Сузу выждала день. И отправилась в резиденцию Мориоки на рассвете, рассчитывая попасть туда без лишнего шума, пока молодые самураи разминаются с боккэнами в додзё, а старшие заняты утренними ритуалами.

Во дворе стояла тишина. Облетевшие клёны не шелестели – ветра не было. Сузу передала записку слуге и теперь ждала под навесом, в зыбкой тени, на границе между мирами: настоящего и прошлого.

Дверь скользнула в сторону. Из полумрака вышел человек лет сорока пяти с напряжённым лицом и цепким взглядом – мэцукэ Кухатиро Асаиси.

– Я тебя узнаю… – Он прищурился.

Сузу напряглась. Притворство бессмысленно. Она коротко поклонилась.

– Прошу сообщить о судьбе Накадзимы Яэмона, – выговорила Сузу на одном дыхании.

Асаиси усмехнулся и сделал шаг вперёд. Сузу машинально отступила.

– Накадзима Яэмон предусмотрительно покончил с собой, – произнёс мэцукэ. – Догадываешься почему?

Сузу обожгло изнутри. Дрожь прошила тело острой иглой.

– Нет…

– Не лги. Вы были неразлучны на Эдзо. Зачем он приглашал в дом иностранца? – наступал Асаиси. – Что ему выдал?

Сузу медленно попятилась.

– Я… я ни о чём таком не знаю, – пробормотала она.

– Ложь. Но ничего. Инспекция сёгуната разберётся.

– Яэмон ничего не выдавал! – выкрикнула Сузу. – Он приводил иностранного лекаря для меня!

– Вот как? – Голос Асаиси стал вкрадчивым. – Но ведь вас сопровождал лекарь Мориоки.

Сузу молчала, едва дыша.

– Выходит, Яэмон скрывал ещё кое-что… – намекнул мэцукэ.

Сузу оступилась на ступеньке и рухнула на сырой песок. Тут же вскочила – боль сжалась в одну точку в животе. Ноги, будто не её, рванули сами, к воротам.

У калитки она врезалась в чьё-то пузо и отскочила, как детский мяч. Сверху вниз на неё смотрел Кацура Когоро из Тёсю – с боккэном на плече и тренировочными доспехами под мышкой. Он не успел и слова вымолвить, как она нырнула под его локоть и выскочила на свободу.

Сузу бежала, не оборачиваясь. Очнулась, только когда миновала мост через Сумиду. Она спустилась к пристани, наняла лодку и велела перевезти её на другой берег залива.

Лодочник напевал себе под нос, мерно скрипя веслом. Сузу съёжилась, уткнувшись в колени и накрыв голову рукавами – лишь бы не видели её лица. Оно кривилось не от боли в ноге. Боль была глубже, в сердце.

В ушах звенело: «предусмотрительно покончил с собой».

Бедный Яэмон… он был слишком отзывчив на её прихоти.

Тем временем в резиденции Мориоки имя Яэмона ещё звучало, как отголосок утреннего визита. Казалось, все забыли о приглашённом мастере меча – Кацуре Когоро. Он терпеливо ожидал в приёмной, с виду спокойный, но подтачиваемый любопытством.

Наконец в комнату вошёл Асаиси Кухатиро.

– Прошу прощения за происшествие, – поклонился он.

– Не стоит, – вежливо отозвался Кацура. – Этот нахал врезался в меня не по вашей вине. Надеюсь, однако, он не доставил вам серьёзных хлопот?

– В прошлом он доставил их с избытком, – хмыкнул Асаиси. – Впрочем, откладывать вашу встречу с учениками нет причин.

Кацура с признательностью поклонился. Асаиси проводил его в додзё. Уже в зале Кацура будто между делом заметил:

– Кажется, ваш утренний гость недавно беспокоил моего доброго знакомого. Следует ли мне предостеречь его?

Асаиси на мгновение задержал взгляд и тихо, с ухмылкой сказал:

– Пожалуй. Этот самозванец… точнее, самозванка, подозревалась в связях с варварами. Достойный человек погиб, взяв её вину на себя. Прошу быть внимательным.

– Вот как… – Кацура был ошеломлён. – Ваше предупреждение очень ценно.

Он ещё раз поклонился мэцукэ и вышел к ученикам додзё.

После дружеских спаррингов с лучшими бойцами Мориоки Кацура перешёл к общей тренировке. Он наблюдал за движениями, поправлял стойки, указывал на ошибки, но перед внутренним взором снова и снова всплывало лицо Муцу. Испуганное, но не растерянное. Упрямое.

Он вспоминал каждую из трёх встреч: Муцу – вымогатель, Муцу – проситель, Муцу – беглец. Этот Муцу доставил немало хлопот Мориоке… Теперь всё становится яснее. Путешествие за границу? Побег. И не ради знаний, а ради самого себя, точнее – самой себя.

Кацура фыркнул: цель, заслуживающая лишь презрения. Почти. Одно обстоятельство мешало отдаться этому чувству до конца:

«Знает ли Кацу Ринтаро, что Муцу – девица?»

Кацура вглядывался в навязчивый образ, как бы ища подтверждения: да, было что-то… не отсутствие мужества – скорее нервная, на грани истерики безрассудность. Возможно, так и выглядят женщины, доведённые до полного отчаяния. Только в Муцу это воплотилось иначе – как вызов. Даже не всем мужчинам под силу бросить такой. Сёин, вот, смог… но проиграл.

«Достойный человек погиб, взяв её вину на себя», – эхом отозвалось в голове.

Кем был этот «достойный» на самом деле? Простодушным глупцом или хитрецом, имевшим свою выгоду от обмана? Может, тем самым мэцукэ из Мориоки, что подписал рекомендательное письмо?

Кацура усмехнулся с внутренней гордостью: Мурата должен быть признателен за то, что его вовремя предостерегли от поручительства. И всё же… веяло упущенной возможностью.

«Какой скандал бы разразился, если бы сущность Муцу открылась во время путешествия с вассалом сёгуна…» – эта мысль прилипла к Кацуре, как пиявка, вытягивая всё внимание и отвлекая от происходящего в додзё.

Он не чувствовал привычного желания задержаться подольше и завершил урок раньше обычного.

По возвращении в Сакураду смотритель сообщил Кацуре: мэцукэ Тёсю, Нагаи Ута, ожидал его для беседы.

Кацура занёс снаряжение в комнату. Он быстро обтёрся мокрым полотенцем, сменил дзюбан и отправился в приёмную.

Нагаи ожидал за низким столиком со стопкой рекомендательных писем. Сухой, с аккуратно уложенным пучком на макушке, он пронизывал собеседника взглядом, будто проверяя на безупречность.

Он жестом пригласил Кацуру сесть и указал концом веера на стопку.

– Я проверил рекомендации за последний месяц, – начал Нагаи. – Слишком много учеников Ёсиды Торадзиро.

– Это не ошибка, – спокойно ответил Кацура. – Они сильны, преданы княжеству. Их блестяще подготовили.

– Увы, я склонен сомневаться. – Нагаи кисло усмехнулся. – В нынешних обстоятельствах они – скорее угроза княжеству, чем помощь. Их суждения чересчур пылки. А наша задача – не разжигать, а остужать.

Кацура посмотрел на него прямо, сдерживая себя, чтобы на лице не проявилась ненависть:

– Кое-кто уже разжёг, отдав Сёина на откуп сёгунату. Пренебрегая его учениками, вы лишь усилите недовольство среди молодёжи. Это опаснее, чем признать их.

Нагаи прищурился. На мгновение между ними повисла тишина.

– Осторожно, Кацура-доно, – мягко произнёс он, чуть подавшись вперёд. – Вы говорите так, будто жизнь вашего друга важнее жизни сюзерена. Вы ведь понимаете, какой ценой оплачивается такой выбор?

Не дождавшись ответа, он продолжил уже другим тоном – ровным, требующим беспрекословного подчинения:

– Отныне полномочия по выдаче рекомендаций переходят ко мне. Вы можете продолжать составлять характеристики на учеников Юбикана. Кого рекомендовать – решать мне.

Кацура кивнул, стискивая зубы. Его распирало от гнева, но он поклонился и удалился без лишних слов.

Вернувшись в свою комнату, он грузно опустился на циновку и глухо ударил кулаком в пол. Всё ясно: Нагаи начал смещать его. Осторожно, без шума и скандала – как убирают тех, кто ещё не оступился, но уже мешает.

Он потёр кулак. Причина, конечно, в его старой дружбе с Сёином. Но что с того? Разве он не осторожен? Разве он всеми силами не пытался сохранить равновесие в княжестве? Если бы сюзерен принял учеников Сёина на службу – это был бы благородный жест. Воздаяние за уплаченную цену.

Его отвлекли. Слуга приоткрыл фусума и сообщил:

– Господин… у ворот молодой человек по имени Датэ Кодзиро. Он ищет Такасуги-сана.

Кацура не обернулся:

– Что ему нужно?

– Говорит, господин Такасуги поручил ему сочинить пьесу… в память о господине Сёине.

Кацура резко дёрнулся, словно ему на свежий ожог плеснули воды.

– Память? – рявкнул он. – Сёин ещё жив! Прогони этого нахала! Немедленно!

Слуга поклонился и тихо затворил фусума. Больше Кацуру в тот вечер никто не беспокоил.

***

Кодзиро брёл по улочкам Эдо с опущенной головой. Воздух был сухим и холодным, под ногами скрипел подмёрзший песок. В ушах всё ещё звенело: «Пошёл вон, нахал!» Он не понял, что сделал не так. Или над ним просто зло подшутили – дали надежду, зная, что ничем не рискуют.

За это время он бы написал несколько пьес и, может быть, даже пристроил их. А он вложился в одну – о Сёине. Если так поступают ученики, то что говорить об учителе? Скандальный сюжет, конечно, мог бы привлечь зрителей. Хоть таким способом воздать за унижение.

Солнце уже клонилось к западу, когда Кодзиро добрался до дома. Улицы опустели – поздняя осень, когда люди держатся ближе к жаровням, и даже собаки лают вполголоса, чтоб не простыть.

Он открыл дверь, стараясь не шуметь – Сузу наверняка работала. Но створка всё равно заскулила. Ступив на земляной пол, Кодзиро вытянул шею и заглянул в комнаты.

Лампа горела тускло. За столом было пусто. Книги сложены, рукописи закрыты. Ни туши, ни кисти. Тишина.

Кодзиро скинул гэта⁵¹ и на цыпочках прошёл внутрь.

Сузу лежала на футоне лицом к стене, не раздевшись. Она не пошевелилась и не отозвалась на приветствие.

Кодзиро сразу понял: случилось что-то серьёзное. Куда хуже, чем его собственная неудача в Сакураде.

– Ты ела сегодня? – спросил он, не зная, с чего начать.

Сузу слабо дёрнулась. Не в знак «нет» – скорее, просто чтобы её оставили в покое. Но Кодзиро не собирался отступать. Он не стал задавать вопросов, а занялся делом: разжёг угли в жаровне, поставил воду, сходил в лапшичную и вернулся с двумя мисками лапши, щедро сдобренными соусом. Заварил чай с женьшенем и всё подал на подносе, поставив его возле футона.

Сузу медленно поднялась и села, скрестив ноги. Лицо у неё было распухшее от слёз. Взгляд потухший, рассеянный.

– Спасибо, – пробормотала она, беря чашку и делая глоток.

Кодзиро подождал, пока она чуть оживёт, и осторожно спросил:

– Ты была там? В резиденции Мориоки?

Сузу долго не отвечала. Казалось, она борется с собой, чтобы не заплакать снова.

– Яэмон покончил с собой, – выдавила она. И слёзы потекли вновь.

Кодзиро молча таращился на неё, не зная, как себя вести. Он почти ничего не знал об этом человеке – только то, что для Сузу он был важен. Даже когда их старших сестёр известили об аресте отца, те не скорбели так сильно.

– Шесть лет мы делили кров. А потом он… он дал мне письмо, меч и попросил уйти на рассвете. Я поняла, что кто-то раскрыл мою тайну, но не думала, что… – Она закрыла лицо руками.

– Шесть лет?.. – Кодзиро был ошеломлён. Значит, вот с кем Сузу была всё это время. Как же так вышло? Он сконфуженно спросил:

– Яэмон знал, что ты девочка?

– Догадался. Не знаю когда. Может, с самого начала. Он не подавал вида. Он почти ослеп от глазной болезни. Ему нужна была помощь, чтобы продолжать службу и получать паёк. – Она шумно втянула воздух.

Кодзиро нашёл бумажные платки у стола и протянул ей один.

– Шесть лет… Вы продержались удивительно долго, – сказал он, качая головой.

– Это не случилось в одночасье. – Она высморкалась и продолжила: – Болезнь одолевала его постепенно. Он приходил в Исэ, чтобы помолиться о выздоровлении, но там с ним случился очередной приступ. Понадобился провожатый, чтобы вернуться в Эдо.

Она вздохнула и наконец взялась за миску с лапшой. Втянула немного, с приглушённым звуком.

– И ты его проводила?

– Да. Увы, у него никого не было, кто мог бы прийти за ним. Родственники жили далеко на севере. В Эдо больной чиновник никому не нужен. А я оказалась рядом. Внимательная и услужливая… Ему нужен был человек, способный молчать о болезни. Он даже лечился тайно, вдали от Эдо.

– Как же он нёс службу?

– Я делала всё за него. Не сразу, но постепенно научилась. Между нами установилось что-то вроде молчаливого договора. Я проявляла усердие и служила ему, он давал кров, имя и знания. Хотел усыновить, но не успел. Нас отправили на Эдзо с инспекцией. Там и произошла роковая ошибка… – Она замолчала и принялась заедать лапшой вновь накатившие слёзы.

«Вот как, значит», – Кодзиро взял свою миску. Выходит, Сузу сбежала в Исэ… но почему? Ладно, сейчас не время.

Он больше не задавал вопросов. И не стал докучать собственными невзгодами. Стена непонимания между ними наконец начала трескаться. Пусть и при таких горьких обстоятельствах.

В комнате установилась тишина. Не гнетущая – обволакивающая, как старое покрывало из отчего дома. Та самая, от которой он успел отвыкнуть.

Глава 7. Казнь

Близился конец десятого месяца. Эдо жил своей обычной жизнью: горожане спешили по делам, торговцы выкрикивали, что почём, а в театральном квартале объявили спектакли нового сезона. В храмах звонили очередную стражу.

Смерть ближе и ближе подбиралась к Сёину.

Его ученики и соратники передавали в тюрьму всё, что могли: деньги, бумагу, кисти, тушь. Чтобы он мог писать – прощаться, объясняться, напутствовать. Чтобы голос его не исчез бесследно.

Старший вассал Тёсю – Суфу Масаноскэ – распорядился выделить средства из казны – не на спасение, но чтобы тело не предали позору. По закону голову преступника выставляли на всеобщее обозрение. Но за достаточную сумму всегда находились те, кто был готов передать тело и позволить захоронение на храмовой земле.

Вечером двадцать шестого числа стало известно: казнь состоится утром. Суфу вызвал двух учеников Сёина – Одэру Синнодзё и Ииду Сёхаку – и велел договориться со старшим надзирателем о выдаче тела.

Утро выдалось сухим и ясным. Над городом висела лёгкая дымка. В Нихонбаси царило движение: носильщики тащили тюки, подёнщики искали работу, торговцы отпирали лавки, а их слуги поливали водой у входа, прибивая пыль. Всё казалось обыденным.

В час Змеи⁵² грянул тюремный колокол, возвещая о казни. Прохожие на миг замерли. Прислуга задержала взмах метлы. Покупатель в рыбной лавке застыл с горстью монет в руке. Жизнь продолжилась через мгновение, но не для того, по кому звонили.

До Сакурады гул донёсся слабым отголоском. Отзвонили раньше срока. Одэра и Иида, молившиеся в саду, сразу поняли: всё свершилось. Они поспешили в Дэнматё.

Их принял надзиратель Кинроку.

– Можно ли забрать тело для погребения? – Одэра положил на стол мешочек с золотыми монетами.

Кинроку взглянул на него с прищуром, как будто оценивая.

– Поглядим, что можно сделать, – бросил он негромко и убрал мешочек в рукав.

Иида и Одэра остались ждать в приёмной. Но до конца дня Кинроку так и не появился.

– Поди, обманул, – выругался Одэра.

Иида только грустно вздохнул:

– Останемся здесь, пока не добьёмся своего.

Надвигалась ночь. Посторонним надлежало покинуть Дэнматё. Пришёл сменщик и передал записку от Кинроку: «Тюремщики отказались. Вторая попытка завтра».

Но и на следующий день поход в Дэнматё оказался безуспешным. Наутро Одэра и Иида пришли к Суфу, доложить о неудаче.

– Делайте что хотите, но голову Сёина чтоб не выставляли! – рявкнул тот и сунул им ещё один мешочек с золотом.

У выхода из резиденции им повстречался Кацура.

– Ещё не забрали тело? – догадался он. – Скверно.

И отправился с ними в Дэнматё.

Кинроку не было. Присутствовал сменщик. Кацура велел Одэре и Ииде подождать снаружи, а сам, забрав деньги, прошёл в приёмную на частный разговор.

Прошло много времени. Иида и Одэра успели исходить весь двор по кругу по сто раз. Наконец вышел Кацура.

– Тело отвезли в храм Козукахара Экоин, – сказал он. В его руке блеснула монета в один рё. Он вложил её в ладонь Ииды. – Купите погребальный короб и камень. Привезите туда. Я схожу за Ито.

Они разошлись.

Было уже за полдень, когда они встретились у ворот храма Экоин. За Иидой и Одэрой следовал подёнщик с телегой: в ней лежал погребальный короб из кипариса и надгробный камень с гравировкой «Сёин – двадцать один раз отважный воин».

Вскоре к ним подошёл тюремный чиновник. Он внимательно осмотрел всех четверых, словно проверяя, не собираются ли они нарушить порядок, и сухо произнёс:

– Следуйте за мной.

Они пересекли храмовые владения и направились на северо-запад. У окраины, рядом с площадкой для пробы мечей на телах казнённых, стояла приземистая хижина с соломенной крышей. В воздухе уже чувствовался тяжёлый запах смерти. У стены был выставлен соломенный бочонок – в таких обычно носили рис. Чиновник без слов указал на него сложенным веером.

Иида велел подёнщику разгрузить телегу. Когда тот справился, он расплатился и отпустил его.

Четверо соратников переглянулись. Никто не решался сказать ни слова. Затем, будто по молчаливому согласию, они подошли к бочонку, подняли крышку…

И замерли. Лицо Сёина было бледным, почти живым. Волосы спутаны, местами склеены запёкшейся кровью. Тёмные разводы покрывали щёки и подбородок. Тело было обнажено и уложено небрежно. Руки и ноги связаны.

Кацура отпрянул, прикрыв рот ладонью – к горлу подступила тошнота. Ито застыл в оцепенении. Одэра беззвучно плакал. Иида, посерев, мял пальцами край рукава, желваки у него на скулах беспрестанно перекатывались. Он пришёл в себя первым.

– Есть здесь колодец? – спросил он у чиновника.

Тот кивнул и указал направление.

Вернувшись с ковшом и кадкой, Иида занялся головой учителя – обмыл лицо, аккуратно расправил волосы и связал в пучок. Затем Кацура и Одэра извлекли тело из бочонка и начали омывать его. Ито стоял в стороне, не решаясь вмешиваться.

Когда Кацура и Одэра попытались соединить голову с туловищем, чиновник остановил их:

– Это тело особо тяжкого преступника. Если однажды потребуется вскрытие и кто-нибудь увидит, что отсечённые части соединены, нас всех ждёт наказание. Прошу вас это понять.

Он говорил без злобы – просто как человек, выполняющий обременительные обязанности.

– Понимаем, – кивнул Иида.

Он зашёл в хижину и снял набедренную повязку, после чего накрыл ею наготу Сёина. Кацура отдал свой дзюбан – белый, как полагалось для покойника. Ито развязал пояс и, склонившись, обвил им шею учителя.

Вчетвером они опустили тело в кипарисовый короб. Поверх, на грудь, бережно уложили голову Сёина. Запечатав крышку короба, они отнесли его к месту, указанному чиновником. Там уже была выкопана могила – рядом, но не вплотную, с погребённым Хасимото Санайем.

Когда всё было готово, двое из неприкасаемых засыпали могилу землёй. Лишь после их ухода Иида установил памятный камень. В лучах заката надпись на нём вспыхнула багровым, как свежая рана.

Сумерки окрашивали крыши и стены домов в кровавые тона. Четверо соратников из Тёсю возвращались в Сакураду молча. Казалось, любое слово могло нарушить хрупкое равновесие, сдерживающее скорбь и ярость.

Кацура шагал последним. Время от времени он смотрел на свои руки. Он омыл их ещё у колодца; потом вытер о сухую траву возле храма, но ощущение не проходило. Будто они всё ещё были липкие и в крови. От них тянуло металлом и смертью. Он снова с усилием потёр ладони о штанину. Но как избавиться от того, что уже не смыть?

Семь дней прошли в траурной тишине.

В Юбикане не читали лекций, в додзё не сражались на боккэнах. Нагаи Ута был недоволен – где это видано, чтобы столь открыто скорбели по преступнику. Но Суфу Масаноскэ настоял: семь дней – для всех. Остальное – для тех, кто сочтёт нужным.

Спустя семь дней Кацура, Иида, Одэра и Ито вновь отправились к могиле. Но нашли её не сразу. Памятный камень пропал, а холмик сравняли с землёй. На расспросы смотритель кладбища ответил:

– Преступникам надгробий не положено.

Никто не набросился с упрёками и не выхватил меча. Но тишина, с которой ответ был принят, была страшнее открытого гнева.

Вернувшись в Сакураду, они собрались, чтобы почтить память Сёина.

Иида принёс два бочонка сакэ. Одэра позаботился о закусках. Кацура предложил свою комнату – чтобы не занимать приёмную и не мешать остальным.

Они расселись по кругу. Подняли чашечки, наполненные сакэ, и произнесли по нескольку слов – коротко, без пышности, со сдержанной скорбью. Когда речи пошли по второму кругу, Иида достал из-за пазухи рукопись.

– Это составил Сёин-сэнсэй накануне казни, – сказал он глухо, продемонстрировав её остальным. – Завещание духа.

– Читай вслух, – тихо попросил Одэра.

Остальные кивнули.

Иида прочистил горло и приступил:

«С прошлого года мои мысли не раз менялись, и это происходило бесчисленное количество раз. Особенно сильно я стремился быть похожим на Гуань Гао⁵³ из царства Чжао и на Цюй Юаня⁵⁴ из царства Чу – и это общеизвестно. Именно поэтому Ириэ Сугидзо⁵⁵ подарил мне прощальное стихотворение:

“В царствах Янь и Чжао жили многие люди, но лишь один был как Гуань Гао.
В царствах Цзин и Чу было много патриотов, но только Цюй Юань отдал жизнь за страну”.

Однако с тех пор, как одиннадцатого дня пятого месяца я узнал, что меня отправляют в Эдо, я стал размышлять о значении слова “искренность”. Тогда же Ириэ подарил мне каллиграфию “смерть”. Я не стал углубляться в этот знак, а вместо этого вышил на куске хлопка слова: “Среди тех, кто слышал учение Мэн-цзы, не было ни одного, кто бы не содрогнулся 56 ”. Этот кусок ткани я взял с собой в Эдо и оставил в суде как выражение своей воли.

С прошлого года между императорским двором и сёгунатом, похоже, не было взаимопонимания. Я надеялся, что если о моей искренности станет известно, то даже чиновники сёгуната поймут меня. Я решил действовать, думая, чем могу быть полезен. Но, как говорится, даже мошкара, если соберётся в тучу, может закрыть гору – и мои усилия были раздавлены мелкими чиновниками. В итоге я не смог ничего сделать.

Видимо, мне не хватило добродетели, чтобы донести свою искренность. И если так – кого мне винить или на кого злиться? Некого. И не за что.

***

Девятого числа седьмого месяца меня впервые вызвали на допрос. Допрос вели трое судей. Они задали мне всего два вопроса:

Во-первых: не вёл ли я тайных переговоров, когда Умэда Унпин 57 приезжал в Хаги?

Во-вторых: был ли я причастен к подброшенному письму, найденному на территории императорского дворца, поскольку его почерк похож на мой?

На этом допрос закончился.

Я ответил прямо:

Умэда – человек, умеющий плести козни. Он не тот, с кем я стал бы откровенно беседовать, и уж тем более – обсуждать тайные дела. Я предпочитаю быть прямым и открытым. Если бы у меня были важные слова – я бы не подбрасывал их в письмах тайком. Я не такой человек.

После этого допроса я изложил всё, что осознал за шесть лет уединения. Я рассказал о своих убеждениях, объяснил, почему мы хотели пригласить в Хаги императорского посланника Охару Сигэнори и почему планировали вооружённое восстание, в котором главную роль должно было сыграть княжество Тёсю. Я даже раскрыл намерение устранить старшего советника сёгуната Манабэ Акикацу.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Эпоха Каэй (1848–1853) – первый девиз правления императора Комэя. В японской традиции девиз правления, как правило, связан с периодом правления очередного императора и использовался как система летоисчисления: первый год эры начинается с года вступления монарха на престол. Однако до реставрации Мэйдзи также существовала практика смены девизов в течение правления одного императора из-за неблагоприятных событий (природных или политических).

Вернуться

2

Старинная игра у гейш, во время которой девушки задирают подол кимоно выше и выше, пока играет музыка, а клиенты приговаривают «Ой, какая мелкая речка!».

Вернуться

3

Рай Санъё (1780–1832) – японский учёный-конфуцианец, мыслитель, историк и поэт. Также известен как Рай Дзё.

Вернуться

4

Отсылка к изречению Осио Хэйхатиро перед восстанием 1837 года: «Позорно взирать из-за травы на страдания народа». Осио причислял себя и соратников к «людям из трав и зарослей» т. е. простолюдинам, не принадлежащие к официальной элите. Понятие пришло из китайской философии (Мэн-цзы).

Вернуться

5

Осио Хэйхатиро (1793–1837) – японский мыслитель и чиновник конца эпохи Эдо, сторонник неоконфуцианства. Возглавил восстание в Осаке против коррупции сёгуната, призывая к социальной справедливости и искоренению зла.

Вернуться

6

Отсылка к Лао-цзы: «Небо и земля не проявляют доброту к сущностям. Для них это соломенные собачки для ритуалов».

Вернуться

7

«Божественный ветер», по-японски – «камикадзе», отогнал прочь монгольский флот, пытавшийся вторгнуться в пределы Японии в 1281 году.

Вернуться

8

Даймё – крупный феодальный правитель в Японии, наследственный владелец земель и вассалов, подчинявшийся сёгуну и управлявший своим княжеством.

Вернуться

9

Каро – старейшины княжества (клана) наивысшего ранга, были высокопоставленными самураями-чиновниками и советниками на службе у даймё феодальной Японии.

Вернуться

10

Ооку – место проживания женщин из гарема сёгунов замка Эдо.

Вернуться

11

Мэцукэ – инспектор, на которого была возложена особая задача по выявлению и расследованию случаев недобросовестного управления, коррупции или недовольства на подведомственной территории.

Вернуться

12

Датэ Горо (Датэ Мунэоки) – приёмный сын Датэ Тихиро (Мунэхиро), женатый на его старшей дочери.

Вернуться

13

Буцудан – буддистский семейный алтарь в традиционных японских домах.

Вернуться

14

Фусума – традиционные японские раздвижные перегородки-двери, представляющие собой деревянную раму, обклеенную с двух сторон плотной непрозрачной бумагой или тканью.

Вернуться

15

Татами – традиционные японские маты, используемые в качестве напольного покрытия в японских домах. Обычный размер татами – 90 на 180 сантиметров.

Вернуться

16

Рангаку (яп. «голландские науки») – свод европейских научных знаний, проникавших в Японию в период действия политики сакоку, преимущественно через голландскую торговую факторию на насыпном островке Дэдзима в гавани Нагасаки.

Вернуться

17

Тайро – высшее должностное лицо правительства периода Эдо (сёгуната), временно поставленное выше остальных старейшин и выступающее в качестве первого советника сёгуна.

Вернуться

18

1859 год.

Вернуться

19

Наместник (яп. дайкан) – как должностное лицо сёгуната, он отвечал за управление контролируемой им территорией, поддержание общественного порядка, сбор ежегодных налогов и т. д. Хино, как деревня с почтовой станцией, находилась под прямой юрисдикцией сёгуната и надзором семьи Эгава (провинция Идзу).

Вернуться

20

Додзё – традиционный японский зал для обучения боевым искусствам, где отрабатывается техника, дисциплина и правила поведения воина.

Вернуться

21

Данго – японские клёцки или колобки из клейких сортов риса.

Вернуться

22

Энгава – открытая или полуоткрытая деревянная галерея-переход вдоль дома в традиционной японской архитектуре, служащая промежуточным пространством между внутренними помещениями и садом.

Вернуться

23

Сяку – японская мера длины, равная 30,3 см.

Вернуться

24

Боккэн – деревянная копия японского меча, используемая в японских боевых искусствах для тренировок.

Вернуться

25

В Японии есть традиция называть детей, используя номера. В данном случае иероглиф «шесть» имеет два чтения: «року» или «муцу». При этом для элегантности написания может быть выбран другой иероглиф, имеющий похожее чтение.

Вернуться

26

Камисимо – традиционный японский костюм, состоящий из кимоно, хакама (широкие штаны) и катагину (безрукавка с преувеличенными плечами). Этот костюм был частью одежды самураев и придворных в эпоху Эдо.

Вернуться

27

Сакума Сёдзан (1811–1864) – учёный, философ, сторонник модернизации и открытия страны, призывал сочетать японские ценности с западными технологиями, был убеждён, что изоляция приведёт к гибели страны.

Вернуться

28

Фудзита Токо (1806–1855) – учёный, политический философ, важный идеолог движения за почитание Императора и изгнание варваров.

Вернуться

29

Внутренние (фудай) даймё – даймё, которые были вассалами Токугава до установления сёгуната или же присоединились к нему на раннем этапе. Эти даймё, в отличие от внешних (тозама) даймё, которые присоединились позже, традиционно были более лояльны сёгуну и часто занимали высокие посты в его администрации.

Вернуться

30

Мон – медная монета времён Эдо.

Вернуться

31

Дэнматё – тюрьма в Эдо, где, в частности, содержались приговорённые к казни во время репрессий 1858–1859 гг.

Вернуться

32

Совершенномудрый – это идеал личности в конфуцианстве, человек, достигший высочайшего духовного и интеллектуального совершенства, особенно в плане нравственности и управления.

Вернуться

33

Юдзё – собирательное название проституток и куртизанок, но не гейш, существовавших на протяжении всей японской истории.

Вернуться

34

Час Собаки – 7 часов вечера.

Вернуться

35

Рё – денежная единица Японии, имевшая хождение в 1601–1868 годах, соответствующая одной золотой монете «кобан».

Вернуться

36

Танто – традиционный японский кинжал с лезвием 15–30 см, в то время как длина парных мечей – вакидзаси и катаны – составляет 30–60 см и 60–80 см соответственно.

Вернуться

37

Дзюбан – кимоно, выполняющее функции нижнего белья, под основную одежду.

Вернуться

38

Катакана – это одна из двух японских слоговых азбук (наряду с хираганой), которая используется для записи иностранных слов, имён, названий компаний, животных и растений, а также для выделения слов или имитации звуков.

Вернуться

39

Речь идёт о споре за место преемника сёгуна Токугавы Иэсады, который умер летом 1858 года. Было два кандидата – сын Токугавы Нарияки из Мито, Хитоцубаси Кэйки (Токугава Ёсинобу) и Токугава Ёситоми (Токугава Иэмоти) из княжества Кии. Изначально сёгун Иэсада желал, чтобы его преемником был Токугава Ёситоми из Кии, но, поскольку тот был мал, различные даймё (главным образом, Мито, Этидзэн, Сацума, Овари, Увадзима) поддерживали кандидатуру Хитоцубаси, в связи с чем была организована кампания при императорском дворе для получения санкции Императора на кандидатуру Хитоцубаси. Эти обстоятельства совпали с подписанием сёгунатом соглашений о дружбе и торговле с рядом стран, под давлением американцев («неравноправные соглашения года Земляной Лошади»), что также вызвало возмущение и протесты со стороны самурайского сословия и придворных.

Вернуться

40

Моти – японский десерт, который представляет собой небольшие шарики или лепёшки из рисового теста, приготовленного из клейкого риса.

Вернуться

41

«Цветы и ивы» – собирательное название обитательниц увеселительного мира: куртизанок, гейш, артисток и всех женщин, связанных с искусством развлечения мужчин.

Вернуться

42

1 золотой сю равен 1/16 рё – денежной единице периода Эдо.

Вернуться

43

15 февраля 1842 года.

Вернуться

44

1854 год.

Вернуться

45

Нояма – тюрьма в княжестве Тёсю.

Вернуться

46

Мэн-цзы – китайский философ, писатель, представитель конфуцианской традиции, обосновал концепцию «изменения Небесного мандата», согласно которой власть правителя даруется Небом за справедливое и добродетельное правление и может быть отнята в случае тирании, бедствий и утраты морального порядка.

Вернуться

47

Ёкай – широкий класс сверхъестественных существ, духов и монстров в японском фольклоре.

Вернуться

48

Юбикан – школа военных искусств в Эдо (в резиденции Сакурада), которая была подведомственна академии княжества Тёсю – Мэйринкан.

Вернуться

49

Кисэру – японская традиционная курительная трубка для курения мелко нарезанного табака.

Вернуться

50

Навигационный делитель – это специализированный инструмент, используемый штурманами и картографами для измерения расстояний, перенесения размеров между морскими/навигационными картами и выполнения расчётов.

Вернуться

51

Гэта – японские деревянные сандалии в форме скамеечки, одинаковые для обеих ног (сверху имеют вид прямоугольников со скруглёнными вершинами и, возможно, немного выпуклыми сторонами).

Вернуться

52

Час Змеи – время с 9.00 до 11.00.

Вернуться

53

Гуань Гао – был политиком в династии Хань. Он был вассалом Чжан Эра, короля Чжао и позже стал главным управителем при Чжан Ао, сыне Чжан Эра. Поскольку Чжан Ао был низвержен Лю Баном, первым императором династии Хань, Гуань Гао, которому было около 60 лет, и другие чиновники были в ярости. Без согласия Чжан Ао Гуань Гао приказал убить Лю Бана. Когда Лю Бан узнал об этом, Гуань Гао подвергся жестоким пыткам. Хотя в конце концов Чжан Ао был реабилитирован, Гуань Гао всё равно покончил с собой, чтобы извиниться.

Вернуться

54

Цюй Юань – будучи потомком аристократического рода, Цюй Юань служил министром при дворе царства Чу. Он выступал против гегемонии Цинь и был оклеветан соперником-министром, имевшим сильное влияние на правителя Чу. Вследствие своей бескомпромиссности Цюй Юань был выслан из столицы, после чего посвятил себя сбору народных легенд.

Вернуться

55

Известен под именем Ириэ Кюити – соратник и ученик Сёина, один из тех, кто поддерживал план нападения на сёгунского чиновника, Манабэ Акикацу.

Вернуться

56

Одной из ключевых идей Мэн-Цзы является «небесный мандат» – если правитель правит не гуманно и не добродетельно, он утрачивает моральное право на власть, и его свержение оправдано.

Вернуться

57

Умэда Унпин (1815–1859) – японский мыслитель и патриот периода позднего Эдо, известный как один из идеологов движения дзюннаси-гидзюку (чистого патриотизма). Он был приверженцем кокугаку (национальной философии) и противником сёгуната Токугава, выступал за восстановление власти императора и изгнание иностранцев. Умер в тюрьме в 1859 году, от пыток.

Вернуться