Формула возрождения

Глава 1

Утро в университетском кампусе выдалось влажным и туманным, но солнце уже начинало пробиваться сквозь густую листву вековых дубов. Тишину академического городка нарушал лишь один звук – отчаянный, ритмичный грохот пластиковых колес по старинной брусчатке.

Вивьен бежала. Нет, она неслась так, словно за ней гналась стая диких собак, хотя на самом деле её преследовало лишь время. Огромный чемодан, переживший трансатлантический перелет, решил выразить свой протест в самый неподходящий момент: одно колесо безнадежно заело, и теперь багаж вилял из стороны в сторону, пытаясь опрокинуть свою хозяйку.

Она выглядела слегка растрепанной. Выбившиеся из пучка пряди волос липли к лицу, легкая куртка была расстегнута, а под глазами залегли тени – верные спутники джетлага после перелета из России. Но, несмотря на одышку и хаос, в её глазах горел тот особый, немного сумасшедший азарт, который бывает только перед началом большого приключения. Она жадно разглядывала величественные здания из красного кирпича, проносящиеся мимо. Острые шпили, стрельчатые готические окна, увитые плющом стены – всё это выглядело как декорация к фильму, в который она наконец-то попала.

«Ну конечно», – иронизировала она про себя, перепрыгивая через лужу. – «Нормальные люди приезжают заранее. Они распаковывают вещи, знакомятся с соседями, узнают расписание. А я? Я застреваю в транзитной зоне на неделю, потому что система бронирования авиакомпании решила, что моего билета не существует».

Всю прошлую неделю, пока другие студенты уже сидели на лекциях и конспектировали введение в анатомию, она спала на неудобных креслах в терминале, питалась сэндвичами из автомата и вела войну с техподдержкой. Любой другой на её месте уже впал бы в панику, представляя приказ об отчислении. Но Вивьен, свернув за угол к главному административному корпусу, лишь усмехнулась своим мыслям.

«Зато эффектное появление – это по-нашему. В конце концов, скучное начало – залог скучной истории. А это точно не про меня».

Главный корпус встретил её прохладой и тишиной. Миновав длинные коридоры, Вивьен влетела в приемную ректора. Секретарь, пожилая дама в очках на цепочке, лишь удивленно приподняла бровь, но, сверившись со списком, молча кивнула на тяжелую дубовую дверь.

Кабинет ректора был именно таким, каким Вивьен его себе представляла: просторным, с высокими потолками и запахом, который невозможно подделать – смесью старой бумаги, кожи и дорогого табака. Огромное окно выходило на главный парк, заливая комнату мягким светом. Стеллажи, занимавшие все стены от пола до потолка, ломились от книг с золотым тиснением на корешках.

За массивным столом сидел мужчина лет шестидесяти – профессор Дориан. Перед ним лежали не документы, а сложный деревянный пазл, который он неспешно собирал. Услышав шум, он не вздрогнул и не нахмурился.

– Профессор Дориан? – выдохнула Вивьен, пытаясь восстановить дыхание, но при этом не теряя улыбки. Она поправила лямку сумки. – Простите за вторжение. Я та самая русская, которую потеряла авиакомпания, но не потеряла надежда стать врачом.

Профессор Дориан медленно поднял взгляд от головоломки. Его глаза, обрамленные сеткой морщинок, светились теплом и спокойствием.

– А, наша «летучая голландка», – произнес он мягким баритоном. – Проходите. Я ждал вас.

Вивьен подошла ближе, чувствуя, как напряжение немного отпускает.

– Ждали? – переспросила она с искренним удивлением. – Я думала, вы уже готовите приказ об отчислении за прогулы. Честно говоря, я уже репетировала речь в свою защиту.

Профессор отложил деталь пазла и сцепил пальцы в замок. Теперь его взгляд стал более пронзительным, словно он пытался заглянуть ей в душу.

– Я вижу, что вы не паниковали в аэропорту, – заметил он, игнорируя её шутку про приказ. – Вы добились переоформления, нашли ночлег и приехали сюда с улыбкой, а не с истерикой. В медицине хаос неизбежен, мисс Вивьен. Важно не то, что вы опоздали, а то, как вы с этим справились. Вы упрямы. Это хорошее качество для врача, если оно не граничит с глупостью.

– Глупость я оставила на таможне, сэр. Пришлось заплатить пошлину, но оно того стоило, – парировала Вивьен.

Профессор Дориан рассмеялся – искренне и добродушно. Он видел её насквозь: за шутками и бравадой скрывался острый ум и легкое, вполне понятное волнение, которое она мастерски маскировала.

Идиллия длилась недолго. В дверь постучали – коротко, сухо, требовательно. Не дожидаясь ответа, ручка повернулась, и в кабинет вошел мужчина.

Атмосфера в комнате изменилась мгновенно, словно кто-то резко открыл окно в морозный день. Вошедший был высоким, в безупречном черном костюме-тройке, который сидел на нем как влитой. Жесткие черты лица, идеально уложенные темные волосы, прямой нос и тонкие губы. Он был красив той холодной, отстраненной красотой, которая вызывает не желание подойти, а инстинктивное желание выпрямить спину. Казалось, этот человек никогда в жизни не улыбался, а если и делал это, то лишь саркастически.

Это был профессор Стерлинг.

– Вы вызывали меня, ректор? – его голос звучал ровно, без единой эмоции. – У меня лекция через двадцать минут. Я не располагаю лишним временем.

Профессор Дориан, казалось, не заметил ледяного тона коллеги.

– Знакомьтесь, профессор Стерлинг, – жестом указал он на Вивьен. – Это наша новая студентка лечебного факультета. Она прибыла с опозданием по уважительной причине. Покажите ей университет, пожалуйста. Сделайте исключение.

Стерлинг медленно перевел взгляд на Вивьен. Его глаза были словно сталь – холодные и оценивающие. Он окинул её взглядом с головы до ног, задержавшись на растрепанных волосах и дорожной одежде.

– Опоздание в первую же неделю, – произнес он с нескрываемым пренебрежением. – Блестящее начало. В медицине время – это жизнь пациента. Вы свою уже потратили впустую.

Вивьен почувствовала, как внутри закипает раздражение, но внешне осталась невозмутимой. Она смело шагнула к нему и протянула руку.

– Приятно познакомиться, профессор Стерлинг. Я Вивьен Рейн. И я постараюсь нагнать время так быстро, что вы даже не заметите моего отсутствия.

Стерлинг проигнорировал протянутую руку. Он смотрел на неё долгим, изучающим взглядом, от которого многим стало бы не по себе. Это не был взгляд начальника на подчиненного или преподавателя на студента. Он словно сканировал её, пытаясь понять, почему эта девчонка улыбается перед лицом его агрессии. В глубине его холодных глаз мелькнула странная искра – смесь раздражения и… едва уловимого любопытства?

– Следуйте за мной, – бросил он, резко разворачиваясь к выходу. – И постарайтесь не отставать. В прямом и переносном смысле.

Профессор Стерлинг шел по коридорам университета быстро, широким шагом, не оглядываясь. Вивьен почти бежала рядом, стараясь не громыхать чемоданом, который она пока оставила в приемной, но не переставала комментировать увиденное.

Они проходили мимо портретов великих врачей, мимо старинных аудиторий с амфитеатрами.

– Это библиотека, – бросил Стерлинг, указывая на массивные двери. – Сюда приходят учиться, а не искать оправдания лени.

Они вошли внутрь. Это был огромный зал-ротонда с куполом, сквозь который лился свет. В воздухе танцевали пылинки, пахло старой бумагой и воском. Тишина здесь была густая, почти осязаемая, священная.

– Ого, какая огромная… – невольно вырвалось у Вивьен. Она задрала голову, рассматривая фрески на потолке. – Думаю, я буду здесь частым гостем. Кстати, у вас всегда так тихо, или студенты просто боятся дышать в вашем присутствии?

Стерлинг резко остановился. Вивьен едва не врезалась в него. Он медленно повернулся.

– Страх – отличный мотиватор, – отчеканил он. – Дисциплина – основа профессии. Если вы ищете веселья, вы ошиблись дверью. Цирк в другом конце города.

Вивьен выдержала его тяжелый взгляд. Она сделала полшага вперед, сокращая дистанцию, и посмотрела ему прямо в глаза. Её голос стал тише, но в нем появились игривые нотки.

– Я не ищу цирк, профессор. Я ищу знания. Но кто сказал, что нельзя улыбаться, спасая жизни? Или у вас на факультете улыбка считается симптомом патологии?

Воздух между ними, казалось, наэлектризовался. Стерлинг сделал шаг к ней, нависая своей внушительной фигурой. Теперь их лица разделяли считанные сантиметры. Вивьен уловила аромат его парфюма – холодный, с нотками сандала и чего-то стерильного.

– Излишний оптимизм часто скрывает некомпетентность, – произнес он тихо, почти шепотом, и от этого его голос звучал еще более угрожающе… и притягательно. – Я буду следить за вами, студентка. Очень внимательно.

– Смотрите, – с вызовом ответила она, не отводя глаз. – Может, вам даже понравится то, что вы увидите. Я быстро учусь.

На секунду повисла звенящая тишина. Взгляд профессора Стерлинга скользнул по её лицу, задержался на губах, потом резко вернулся к глазам. Он словно очнулся, моргнул и отдернул себя, восстанавливая дистанцию.

– Общежитие на севере кампуса, – сказал он, отворачиваясь к окну, чтобы скрыть странное замешательство. – Идите. Лекции начинаются в 8:00. Дверь закрывается в 8:01. Не испытывайте моё терпение дважды.

Он ушел быстрым шагом, не прощаясь, оставив Вивьен одну посреди величественной библиотеки. Она смотрела ему вслед, чувствуя, как колотится сердце. И колотилось оно вовсе не от страха.

Забрав чемодан, Вивьен вышла из главного здания. Солнце уже начало садиться, окрашивая небо в тревожные оттенки фиолетового и багряного. Ветер усилился, раскачивая голые ветви деревьев, которые создавали причудливые, танцующие тени на дорожке.

Справа возвышалась университетская часовня – черная неоготическая громада на фоне заката. Колокол гулко отбил шесть ударов, и звук этот разнесся над кампусом, распугивая стаю ворон. Вдоль аллеи начали загораться старинные фонари, отбрасывая тусклый желтоватый свет.

Архитектура давила своим величием, но в то же время завораживала. Вивьен чувствовала себя крошечной песчинкой в этом огромном, древнем механизме. Но вместо страха внутри разливалось странное, пьянящее предвкушение.

Она остановилась на мостике через небольшой канал, вода в котором казалась черной, как чернила, поправила куртку и уверенно покатила свой хромой чемодан к зданию с вывеской «Общежитие Норт-Холл».

Вивьен толкнула дверь нужной комнаты и замерла на пороге.

Контраст ослеплял. После серого, готического мрака улицы и холодных коридоров, эта комната казалась взрывом цвета и жизни. Внутри было тепло, пахло ванильными духами и лаком для волос. Из динамиков ноутбука доносилась ритмичная музыка. На стенах, вместо портретов ученых, висели постеры музыкальных групп, фотографии с вечеринок и гирлянды с разноцветными лампочками.

На кровати сидела девушка – студентка Ри. У неё была копна непослушных кудрявых волос, яркая пижама, и она усердно дула на свеженакрашенные ярко-розовым лаком ногти.

Увидев вошедшую, Ри вскочила, размахивая руками, чтобы высушить лак.

– О боже! Ты существуешь! – воскликнула она, перекрикивая музыку. – Мы думали, ты миф! Или городская легенда! Или что тебя депортировали! Я Ри!

Вивьен рассмеялась, втаскивая многострадальный чемодан.

– Привет, я Вивьен. Меня депортировали только из зоны комфорта.

– Заходи, располагайся! Чур, кровать у окна моя, я её заняла еще в понедельник, извини, право первого! – Ри тараторила без умолку. – Рассказывай всё! Ты была у ректора? А потом? Ты видела профессора Стерлинга?

– Того мрачного типа в черном, который выглядит так, будто планирует идеальное убийство? – Вивьен плюхнулась на свободную кровать. – Да, он проводил мне экскурсию.

Глаза Ри округлились до размеров блюдец.

– Сам Стерлинг проводил экскурсию?! Да ладно! Ты шутишь? Обычно он поручает это лаборантам, он считает это ниже своего достоинства. Он же ненавидит людей, особенно студентов. Слушай… – Ри понизила голос до заговорщического шепота. – А он на тебя смотрел?

Вивьен вспомнила пронзительный стальной взгляд в библиотеке.

– Смотрел так, будто хотел разобрать меня на органы и посмотреть, как они работают. Без наркоза.

Ри хихикнула, падая обратно на свои подушки.

– О, подруга, добро пожаловать в ад. Он зверь. Но мы тут не унываем. Кстати, скоро вечеринка посвящения! Там будут все красавчики. Тебе нужно увидеть Калеба и Дерека, он с третьего курса. Это местные божества, за ними тут очередь.

– Мне бы выспаться… – простонала Вивьен, чувствуя, как усталость наконец-то наваливается на плечи. – Но звучит заманчиво.

Она откинулась на спину, глядя в потолок, на котором были наклеены светящиеся в темноте звезды. В голове крутился калейдоскоп образов: добрый ректор Дориан, готические шпили, уютный хаос этой комнаты и, конечно, суровый профессор Стерлинг с его странным, изучающим взглядом. Она улыбнулась. Америка, медицинский вуз, ледяной профессор и новая эксцентричная подруга.

«Кажется, скучно точно не будет».

Но «нескучная» жизнь настигла её слишком быстро.

Всего через несколько часов тишину комнаты взорвал пронзительный, почти садистский писк будильника. Семь утра. Вивьен почувствовала себя так, будто её только что вытащили из глубокого океана. Джетлаг и вчерашний кросс с чемоданом давали о себе знать каждой клеточкой тела.

За окном общежития мир казался утопленным в стакане с мутной водой. Серая, липкая морось затянула кампус, превратив величественные готические шпили университета в призрачные тени, едва проглядывающие сквозь густой туман, похожий на пролитое молоко. Это было то самое утро, когда хочется зарыться в одеяло с головой и притвориться, что внешнего мира не существует.

Но внутри комнаты 304 царил хаос, достойный стихийного бедствия. Ри металась от шкафа к зеркалу с грацией перепуганной белки. На ней была надета только одна кроссовка, волосы торчали в разные стороны, а в руке она сжимала тюбик с тушью, пытаясь накрасить ресницы на бегу.

– Где он?! Где этот чертов левый кроссовок? Я точно видела его вчера! – вопила она, ныряя под кровать, откуда тут же вылетел комок пыли и старый носок.

Вивьен, в отличие от соседки, была воплощением спокойствия – или, по крайней мере, очень старалась им казаться. Она уже была полностью готова: белая рубашка идеально выглажена, волосы собраны в небрежный пучок, открывающий шею. В руках она сжимала картонный стаканчик с дымящимся растворимым кофе – на поход в кофейню времени уже не оставалось.

Ри вынырнула из-под кровати, сдувая прядь волос с лица, на котором красовалась одна идеально накрашенная ресница, а второй глаз был девственно чист.

– Ты ведь понимаешь, что мы идем на казнь? – выдохнула она трагическим шепотом. – Биохимия у Стерлинга – это не пара. Это естественный отбор в прямом эфире. Он не просто ставит двойки, он чует страх. Говорят, на прошлой неделе парень с третьего курса заплакал. Заплакал, Вивьен!

Вивьен невозмутимо подошла к письменному столу, взяла левый кроссовок Ри, который лежал там на самом видном месте, и протянула его подруге.

– Я учила биохимию в самолете, пока мы кружили над Атлантикой, – спокойно ответила она, делая глоток горького кофе. – У меня было много времени в зоне ожидания. И потом, страх выделяет кортизол, а кортизол мешает памяти. Так что бояться непродуктивно.

Ри замерла с кроссовкой в руке и посмотрела на соседку так, словно у той выросла вторая голова.

– Ты училась? Вместо того чтобы смотреть сериалы или спать? – в её голосе звучала смесь ужаса и восхищения. – Ты точно человек? Может, ты киборг, которого прислали, чтобы унизить нас всех? Ладно, пошли. Но если я упаду в обморок прямо в аудитории, тащи меня за ноги. Я серьезно.

Лекционная аудитория №1 в старом корпусе меньше всего напоминала учебный класс. Это был старинный анатомический амфитеатр, сохранивший дух прошлых столетий. Ряды темных деревянных парт, отполированных локтями тысяч студентов, уходили круто вверх, создавая ощущение колодца. Внизу, в центре этой «арены», возвышалась преподавательская кафедра – одинокая и строгая, словно эшафот.

Стены украшали старые плакаты с химическими формулами, пожелтевшие от времени, а огромная меловая доска, казалось, впитала в себя мудрость и ужас поколений врачей.

В аудитории стоял гул, но какой-то приглушенный, нервный. Студенты торопливо листали конспекты, шелестя страницами.

Вивьен и Ри заняли места в третьем ряду – достаточно близко, чтобы видеть доску, но не в первом ряду «смертников». Пока Ри нервно грызла колпачок ручки, Вивьен быстро просканировала окружение.

Прямо перед ними, закинув ноги в дорогих лоферах на спинку переднего кресла, сидел парень. Идеальная укладка, брендовый пиджак, поза хозяина жизни. Он громко рассказывал соседу о тюнинге своей новой машины, явно наслаждаясь звуком собственного голоса.

«Нарцисс», – мысленно отметила Вивьен. Это был Дерек.

Через проход от них сидел совершенно другой типаж. Светлые волосы, правильные, спокойные черты лица, безупречная осанка. Он читал учебник, аккуратно подчеркивая строки карандашом. Почувствовав взгляд, он поднял голову, встретился глазами с Вивьен, вежливо кивнул и едва заметно, ободряюще улыбнулся. От него веяло странным для этого места спокойствием.

«Принц», – окрестила его про себя Вивьен. Это был Калеб.

Слева от них раскладывал канцелярию третий парень. Три цветных маркера лежали параллельно краю стола, тетрадь была открыта на чистой странице. Он выглядел как тот самый добрый сосед, у которого всегда можно списать домашку и который никогда не откажет в помощи. Грег.

Внезапно гул оборвался, словно кто-то выключил звук. Дверь распахнулась.

В аудиторию вошел профессор Стерлинг.

Он двигался быстро и бесшумно. Даже Дерек мгновенно убрал ноги и выпрямился. Стерлинг прошел к кафедре, не удостоив аудиторию ни единым взглядом. Он снял свой черный пиджак, повесил его на спинку стула и начал медленно, методично закатывать рукава белоснежной рубашки. Это простое движение в гробовой тишине казалось пугающим.

– Мы закончили на ингибировании ферментов, – произнес он низким, холодным голосом, даже не поворачиваясь к залу. Мел застучал по доске, выписывая сложную формулу. – Но сегодня у нас пополнение.

Он медленно повернулся, и его ледяные глаза безошибочно нашли Вивьен в третьем ряду.

– Наша путешественница. Встаньте.

Вивьен поднялась. Сотня глаз устремилась на неё. В ушах зашумела кровь.

– Вы пропустили вводные лекции, – Стерлинг опирался руками на кафедру, нависая над залом. – Структура белков, кинетика Михаэлиса-Ментен… Я полагаю, вы пришли сюда с пустой головой, рассчитывая на снисхождение из-за ваших транспортных проблем?

– Я рассчитываю на знания, профессор, – твердо ответила Вивьен.

Стерлинг хмыкнул. В его глазах мелькнул хищный, холодный блеск.

– Прекрасно. Тогда, раз вы так жаждете знаний, объясните аудитории, в чем принципиальная разница между конкурентным и неконкурентным ингибированием? И, самое главное, как это влияет на константу Михаэлиса.

Ри рядом вжала голову в плечи, словно ожидая удара. Дерек ухмыльнулся, предвкушая публичную порку. В зале повисла звенящая тишина – все ждали провала.

Вивьен сделала глубокий вдох. Картинки из учебника, который она читала под гул турбин самолета, всплыли в памяти четко и ясно.

– При конкурентном ингибировании, – начала она ровным голосом, – ингибитор связывается непосредственно с активным центром фермента, конкурируя с субстратом за место. Максимальная скорость реакции при этом не меняется, так как избыток субстрата может вытеснить ингибитор. Но константа Михаэлиса увеличивается, так как сродство фермента к субстрату формально снижается.

Она сделала паузу, глядя прямо в глаза профессору.

– При неконкурентном ингибировании ингибитор связывается в другом месте молекулы, аллостерическом центре, меняя структуру самого фермента. Это делает его работу неэффективной. Поэтому максимальная скорость реакции снижается, а вот константа Михаэлиса остается неизменной, так как связывание субстрата не нарушено.

Профессор Стерлинг молчал. Секунду, две, три. Его лицо оставалось каменным, но правая бровь едва заметно дрогнула и поползла вверх. Это микровыражение удивления было единственной наградой.

– Пример? – коротко бросил он.

– Метанол и этанол, – мгновенно отозвалась Вивьен. – Этанол выступает как конкурентный ингибитор для фермента алкогольдегидрогеназы при отравлении метанолом. Он занимает активный центр, не давая ферменту превратить метанол в токсичный формальдегид.

Стерлинг смотрел на неё долгим, пронизывающим взглядом. Казалось, он пытался найти подвох, шпаргалку или наушник. Тишина стала настолько плотной, что её можно было резать скальпелем.

–Садитесь, – наконец произнес он, и в его голосе прозвучало что-то, отдаленно напоминающее уважение. – Теория – это не практика, но… неплохо для туриста.

Он резко отвернулся к доске и продолжил писать, как ни в чем не бывало. Вивьен опустилась на стул, чувствуя, как дрожат колени.

Ри сильно толкнула её локтем в бок и одними губами прошептала: «Ты ведьма!».

Калеб, сидевший через два прохода, поймал её взгляд. Он не улыбался – его лицо оставалось серьезным, почти сосредоточенным, но он коротко, едва заметно кивнул и показал большой палец, тут же спрятав руку под стол. В этом жесте не было праздности – это была поддержка солдата, увидевшего, как кто-то другой в одиночку полез на амбразуру.

Как только лекция закончилась, Вивьен и Ри вывалились в коридор, жадно глотая воздух. Адреналин отступал, оставляя легкое головокружение. Они направились к автомату с кофе, но путь им преградила мужская фигура.

Дерек небрежно прислонился к стене, блокируя проход.

– Эй, новенькая, – он окинул её оценивающим взглядом. – Неплохое шоу. Я Дерек. Обычно я здесь главная звезда и головная боль Стерлинга, но сегодня ты нагло украла пару минут моей славы. Зубрила?

Вивьен улыбнулась, но в этой улыбке было больше иронии, чем дружелюбия.

– Привет, Дерек. Нет, просто умею читать. Полезный навык, рекомендую. А ты, я так понимаю, местная достопримечательность?

Дерек самодовольно усмехнулся, поправляя лацкан пиджака.

– Типа того. Отец спонсировал постройку нового хирургического крыла, так что у меня тут… особый статус. Если будут проблемы с Стерлингом – обращайся. Хотя он и меня бесит, слишком много о себе возомнил.

– Не слушай его, – раздался мягкий голос.

Калеб подошел к ним, аккуратно, но настойчиво оттесняя Дерека плечом.

– Он думает, что мир вращается вокруг его эго и банковского счета отца. Я Калеб. Добро пожаловать. Ты молодец, правда. Стерлинг редко кого-то не уничтожает на первом вопросе. Обычно это заканчивается слезами.

– Спасибо, Калеб, – Вивьен почувствовала симпатию к этому парню. – Он кажется… очень требовательным.

– Требовательным? – фыркнул подошедший следом Грег, протягивая руку для рукопожатия. – Я Грег, кстати. Он не требовательный, он монстр. Но, надо признать, справедливый монстр. Если ты знаешь – он тебя не тронет. Кстати, если нужны конспекты за прошлую неделю – бери. У меня все записано, слово в слово. Даже его шутки. Их было ровно ноль.

– Вы, ребята, спасаете мне жизнь, – искренне рассмеялась Вивьен.

День превратился в размытое пятно из аудиторий, лиц и терминов: анатомия проходила в огромном зале с рядами металлических столов. Специфический, сладковато-едкий запах формалина сбивал с ног уже на пороге. Старенький преподаватель монотонно бубнил что-то про клиновидную кость черепа, пока Вивьен с неподдельным интересом рассматривала препараты в банках. Ри рядом с ней медленно зеленела, прижимая к носу надушенный платок и стараясь не дышать. На Латыни их загнали в душную аудиторию без окон. Преподавательница, сухая женщина с пучком седых волос, заставляла их хором спрягать глаголы.

Вивьен и Ри перебрасывались записками с рисунками виселицы и карикатурами на преподавательницу.

К обеду они добрались ползком. Столовая напоминала трапезную Хогвартса с высокими потолками, но еда была типично американской. Вивьен чувствовала, как усталость накатывает волнами, как только уровень адреналина после утренней биохимии упал.

Вечер опустился на кампус внезапно. Вивьен решила зайти в библиотеку перед сном, чтобы взять учебник по гистологии – Грег сказал, что там лучшие иллюстрации.

В этот поздний час библиотека была почти пуста. Огромный зал тонул в полумраке, горели только настольные лампы с зелеными абажурами, создавая уютные островки света во тьме. Вивьен шла между высокими стеллажами, вдыхая запах старых книг и пыли, наслаждаясь тишиной.

В дальнем углу, в секции редких изданий, она заметила знакомый силуэт.

Это был профессор Стерлинг.

Он сидит в кресле, но не читает. Он просто сидит, закрыв глаза и массируя виски, выглядя глубоко уставшим и… человечным? На столике перед ним стоит не медицинский трактат, а маленький томик в потертом переплете.

Вивьен хотела тихонько развернуться и уйти незамеченной, но старая паркетная доска предательски скрипнула под ногой. Звук прозвучал как выстрел.

Профессор Стерлинг мгновенно открыл глаза. Никакой сонливости. Взгляд снова стал стальным, маска холода и отчужденности вернулась на место за долю секунды.

– Библиотека закрывается через пятнадцать минут, – произнес он, не меняя позы. – Вы планируете здесь ночевать, студентка?

Вивьен, поняв, что скрываться глупо, подошла ближе, входя в круг света от его лампы. Странно, но прежнего страха она не чувствовала.

– Просто искала гистологию, профессор Стерлинг. Не знала, что деканы тоже читают… – она кивнула на книгу, успев прочитать имя автора на обложке, – Шарля Бодлера? Поэзия?

Стерлинг резко захлопнул книгу, словно его поймали за чем-то постыдным.

– Врач, не знающий человеческой души, лечит только мясо, – отрезал он. – А поэзия – это анатомия души, пусть и патологическая.

– Красиво сказано, – искренне признала Вивьен.

Стерлинг встал, мгновенно возвышаясь над ней своей внушительной фигурой.

– Ваш ответ сегодня был хорош, – сказал он, глядя на неё сверху вниз. – Но не обольщайтесь. Одно удачное выступление не делает вас врачом. Я буду спрашивать с вас вдвое строже, чем с остальных.

– Почему? – вырвалось у неё.

– Потому что я вижу, что вы можете знать, а не просто зубрить. Не разочаруйте меня. Разочарование вызывает у меня сильное раздражение.

Он прошел мимо неё к выходу, задев плечом воздух рядом с ней. Вивьен снова почувствовала тот же запах.

– Спокойной ночи, профессор, – сказала она ему вслед.

Стерлинг на секунду остановился в высоких дверях, не оборачиваясь. Его силуэт четко выделялся на фоне темного коридора.

– У студентов-медиков не бывает спокойных ночей, – бросил он через плечо. – Привыкайте.

Дверь за ним закрылась, оставив Вивьен одну в тишине библиотеки, с гулко бьющимся сердцем и стойким ощущением, что настоящая учеба только начинается.

Глава 2

Аудитория кафедры латинского языка располагалась в самом старом крыле университета, куда редко заглядывало солнце. Помещение больше напоминало готический склеп или тайное общество, чем учебный класс. Высокие узкие окна были занавешены тяжелыми, пыльными бархатными шторами бордового цвета, которые не пропускали ничего, кроме тусклого света, похожего на сумерки. По периметру зала на студентов с немым укором взирали мраморные бюсты римских ораторов и философов, чьи носы были отбиты временем, а пустые глазницы словно следили за каждым неверным падежным окончанием.

За кафедрой восседала мадам Блэквуд – эксцентричная дама неопределенного возраста, закутанная в винтажную шаль с бахромой. Она произносила латинские глаголы с такой драматической интонацией, словно накладывала на студентов древнее проклятие, а не объясняла грамматику.

– Praesens indicativi passivi… Глагол. Пассивный залог – её голос скрипел, как старая дверь. – Сегодня мы говорим о жизни и смерти на языке, который пережил и то, и другое.

Студенты по очереди, запинаясь и краснея, читали и переводили латинские выражения. Атмосфера была удушливой: ошибиться у мадам Блэквуд было равносильно публичному вскрытию без анестезии. Очередь дошла до Ри. Она нервно теребила край тетради, превращая уголок в бумажную бахрому.

– Прошу, – мадам Блэквуд постучала указкой по доске, поднимая облачко меловой пыли, которое, казалось, осело прямо на плечи Ри. – Фраза для вас: «Medicus curat, natura sanat».

Ри прищурилась, буквы расплывались перед глазами от страха. – Эм… Медикус… курат… – она неуверенно пожевала губу. – Медик… курит? Натура… сажает? Нет, подождите. Врач бегает, а природа спит?

По аудитории прокатился смешок, который тут же оборвался под ледяным взглядом преподавателя. Мадам Блэквуд замерла, её пальцы на указке побелели. Вивьен почувствовала, как по спине пробежал холодок – она видела, что Ри на грани слез. Не задумываясь о последствиях, Вивьен едва шевельнула губами, глядя прямо перед собой: – Врач лечит, природа исцеляет…

Ри услышала. Она просияла, словно ей бросили спасательный круг. – Врач лечит, природа исцеляет! – выпалила она, наконец-то выпрямив спину.

Но торжество длилось ровно секунду. Мадам Блэквуд медленно, с достоинством хищника, повернула голову в сторону Вивьен.

– Мисс Рейн, – голос мадам стал тихим и опасным, как шипение змеи. – Я не знала, что у мисс Ри появились внешние когнитивные протезы в вашем лице.

Вивьен замерла. Ри испуганно сжалась, понимая, что подставила подругу.

– Вы думаете, что совершили благородный поступок? – Блэквуд подошла к их парте, нависая над Вивьен тяжелой тенью. – В операционной вы тоже будете шептать ей в ухо, когда она перережет артерию? Ошибка – это урок. Подсказка – это медвежья услуга, которая делает врача инвалидом.

Она резко ударила указкой по столу прямо перед пальцами Вивьен.

– Завтра вы обе принесете мне по сто раз написанное выражение «Ignorantia non est argumentum» – незнание не является доводом. И не дай бог мне найти в ваших работах одинаковый почерк. Мисс Рейн, минус пять баллов за нарушение дисциплины. А теперь, раз уж вы так жаждете говорить… переведите следующую фразу. Но если в ней будет хоть одна запинка в склонении – вы покинете аудиторию.

Вивьен сглотнула. Её проницательность испарилась, сменившись жгучим чувством стыда и осознанием, что здесь её помощь может стоить слишком дорого.

После пары они отправились в студенческое кафе «Гиппократ» – шумное, пахнущее жареным картофелем и дешевым кофе место. Вивьен, Ри и Грег заняли угловой столик, заваленный обертками от сэндвичей.

Грег, верный своему амплуа «доброго гения», терпеливо объяснял Ри сложный момент с пары, рисуя схемы прямо на бумажной салфетке.

– Всё просто, смотри, – он обвел кружком корень слова. – Окончание «-itis» в медицине всегда означает воспаление. Гастрит – желудок, бронхит – бронхи, дерматит – кожа…

– А «экзаменитис»? – перебила его Ри, с тоской глядя на свой недоеденный салат. – Это воспаление мозга перед сессией?

Она начала рыться в своей бездонной сумке, пытаясь найти блеск для губ, но вдруг замерла. Её лицо побелело.

– О нет… – прошептала она.

– Что случилось? – Вивьен оторвалась от своего конспекта.

– Мой атлас! – Ри начала панически вытряхивать содержимое сумки на стол. – Огромный, дорогой, тяжеленный атлас! Я оставила его в аудитории латыни. Прямо на парте! Если мадам Блэквуд найдет его, она сожжет его на ритуальном костре во славу Юпитера! Или заберет себе в коллекцию трофеев!

– Спокойно, – Грег встал, одним глотком допивая остывший кофе. – Без паники. Я схожу с тобой. Аудитория, скорее всего, еще открыта, у Блэквуд обеденный перерыв. Мы успеем его спасти.

– Грег, ты мой герой! Я назову своего первенца в твою честь! – Ри вскочила, хватая сумку. – Вивьен, ты с нами?

Вивьен посмотрела на часы на запястье. Стрелки неумолимо приближались к началу следующей пары.

– Не могу, – покачала она головой. – Биохимия через десять минут. Профессор Стерлинг не прощает опозданий, даже ради спасения священных книг. Если я опоздаю хоть на секунду, он расщепит меня на атомы.

Ри и Грег убежали, а Вивьен, собрав вещи, направилась к главному корпусу, чувствуя, как внутри нарастает привычное легкое волнение перед встречей с «ледяным демоном».

Коридор перед лекционным залом биохимии был пустынен, если не считать группки студентов у автомата с газировкой. Вивьен уже подходила к двери, но замерла, услышав приглушенные голоса. Это были старшекурсники – парень в толстовке с логотипом университета и девушка с идеальной укладкой. Они о чем-то перешептывались, периодически хихикая.

– Ты слышал новость? – парень открыл банку колы с громким щелчком. – Стерлинг ищет ассистента на кафедру. Лаборант Майкл уволился вчера, буквально сбежал. Сказал, что нервный тик ему не идет.

– Серьезно? – девушка округлила глаза. – Ассистент для Стерлинга? Зачем? Чтобы точить его скальпели и полировать его раздутое эго?

– Думаю, ему нужен кто-то, кто будет отмывать кровь неугодных студентов с пола после пар, – усмехнулся парень. – Или, может, ему нужна жертва для опытов по заморозке сердца? Ну, знаешь, чтобы найти кого-то столь же бессердечного.

– А может, ему просто одиноко в своем ледяном замке? – предположила девушка и тут же сама рассмеялась своей шутке. – Хотя нет, бред. Он робот. Роботам не бывает одиноко, у них нет прошивки для чувств. Кто в здравом уме согласится с ним работать? Это же социальное самоубийство. И академическое тоже.

Они ушли, продолжая смеяться. Вивьен осталась стоять, прислонившись спиной к прохладной стене.

«Ассистент…» – вакантное место рядом с лучшим умом университета. Возможность учиться у гения, пусть и невыносимого. Доступ к лаборатории, к реальной науке. И никто, абсолютно никто не хочет занимать это место из-за банального страха перед его характером?

Лекционный зал был переполнен. Тема сегодня была захватывающей и пугающей: «Токсикология. Механизмы действия ядов».

Профессор Стерлинг ходил вдоль доски, словно хищник в клетке. Он был без пиджака, рукава рубашки закатаны до локтей, открывая сильные руки. Он рассказывал о цианидах так увлеченно, так жестко и четко, что его голос гипнотизировал. Казалось, сама смерть танцевала в аудитории под его диктовку.

Вивьен старательно писала конспект, стараясь не упустить ни слова, но периодически поднимала голову, чтобы сверить схему на доске.

И каждый раз, когда она поднимала глаза, она ловила на себе его взгляд.

Профессор Стерлинг смотрел на неё – темно, изучающе, пристально. Словно она была не студенткой, а интересной, непредсказуемой химической реакцией в пробирке, за которой нужно следить, чтобы не было взрыва.

Но как только их глаза встречались, он резко, почти раздраженно отводил взгляд, переключаясь на другого студента или возвращаясь к доске. Это было похоже на игру в кошки-мышки, где непонятно, кто есть кто.

– …Таким образом, блокировка цитохромоксидазы приводит к мгновенной остановке клеточного дыхания, – голос Стерлинга заполнил зал. Он снова посмотрел на Вивьен, на этот раз задержав взгляд дольше обычного. – Клетки буквально задыхаются, имея полный доступ к кислороду в крови. Ирония, не так ли?

В зале повисла тишина. Вивьен, не отрывая взгляда от его глаз, прошептала одними губами:

– Жестокая ирония.

Он находился достаточно далеко, но заметил движение её губ. На долю секунды он замер. Мел в его руке хрустнул и раскрошился, оставив белые следы на пальцах. Он отвернулся спиной к залу и продолжил лекцию чуть более резким тоном. Напряжение между ними стало безумно плотным.

Как только закончилась лекция, студенты начали стремительно покидать аудиторию, радуясь, что пережили еще одну пару и не были публично унижены. Шум шагов и разговоров быстро стих.

Профессор Стерлинг стоял у доски, методично стирая сложные формулы. Его движения были резкими, отрывистыми.

Вивьен не ушла. Она подождала, пока зал опустеет, и начала медленно спускаться вниз, к кафедре. Стук её каблуков эхом разносился по пустой аудитории.

Стерлинг замер с тряпкой в руке, но не обернулся. Его спина напряглась.

– У вас есть вопрос по теме лекции, студентка? – спросил он холодно, обращаясь к доске. – Или вы пришли пожаловаться на сложность материала, как делают остальные?

– Нет вопросов. И нет жалоб, – спокойно ответила Вивьен, останавливаясь у первого ряда. – Я слышала, что место вашего ассистента вакантно.

Стерлинг медленно повернулся. Он бросил тряпку на стол и начал отряхивать руки от мела, не глядя на неё. Его лицо было непроницаемой маской.

– Слухи в этом университете распространяются быстрее, чем вирусы в сезон гриппа, – процедил он. – И что с того?

– Я хочу предложить свою кандидатуру.

Стерлинг усмехнулся, но эта улыбка не коснулась его глаз.

– Вы? – в его голосе прозвучало неприкрытое сомнение. – Первокурсница, которая без году неделя в стране? Вы хоть понимаете, о чем просите? Мой ассистент должен быть тенью. Бесшумным, быстрым, исполнительным и безупречным. У меня нет времени на обучение детей и исправление их ошибок.

– Я быстро учусь. Вы сами это видели, – Вивьен сделала шаг вперед, сокращая дистанцию. – Я не боюсь работы, какой бы тяжелой она ни была. И, в отличие от всех остальных, я не боюсь вас, профессор.

Этот аргумент попал в цель. Стерлинг отложил очки на кафедру. Он медленно вышел из-за стола и направился к ней.

Вивьен не отступила, хотя инстинкт самосохранения истошно кричал: «Беги!».

Он подошел вплотную, нарушая все мыслимые границы личного пространства и социальной дистанции. Он был выше её на голову, и сейчас он нависал над ней, словно черная скала.

В звенящей тишине аудитории она слышала его дыхание – тяжелое, размеренное, но глубокое. От него исходил жар, который странно контрастировал с его ледяным образом.

– Вы не боитесь меня? – произнес он тихо. Его голос понизился на октаву, став бархатным, обволакивающим, но опасным. – Это ошибка. Страх – полезное чувство, эволюционный механизм, который сохраняет жизнь глупым особям.

– Страх мешает прогрессу, – парировала Вивьен, дерзко поднимая подбородок и глядя прямо в его темные, бездонные глаза. – Так вы берете меня или нет?

Он сделал еще полшага вперед. Теперь между ними оставалась всего пара сантиметров пустоты.

– Быть моим ассистентом – это не привилегия. Это наказание. Я буду требователен. Я буду невыносим. Вы будете приходить сюда до рассвета и уходить затемно. Вы проклянете тот день, когда зашли в эту дверь. Вы… уверены?

Вивьен чувствовала, как сердце колотится где-то в горле, перекрывая дыхание, но голос её не дрогнул.

– Абсолютно.

Профессор Стерлинг резко выдохнул, словно сдерживал дыхание всё это время. Он отступил на шаг, возвращая на лицо холодную маску безразличия, хотя воздух между ними все еще искрил от напряжения.

– Завтра. В 16:00. Лаборатория 4. Опоздаете на минуту – дверь будет закрыта навсегда. Свободны.

Он отворачивается к окну, заложив руки за спину. Вивьен разворачивается и идет к выходу на ватных ногах, чувствуя его тяжелый взгляд, прожигающий ей спину, до самого момента, пока за ней не закрывается дверь.

Глава 3

Коридор в этом крыле здания казался заброшенным. Здесь не было смеха студентов, только гудение старых ламп дневного света и запах реагентов, просачивающийся сквозь стены. Дверь Лаборатории №4 была массивной, черной, с табличкой: «Посторонним вход воспрещен. Опасно для жизни (и психики)» – последнее кто-то приписал маркером, но надпись стерли не до конца.

Вивьен стоит перед дверью, проверяя время на телефоне. 15:58. Она поправляет свой новый халат. Волосы собраны в тугой хвост, чтобы ни одна прядь не упала в пробирку.

Внутри неё смешиваются страх и странный азарт. Она идет добровольно в логово к «дракону», и самое странное – ей это нравится. Ровно в 16:00 она стучит два раза и, не дожидаясь ответа, нажимает на ручку. Дверь поддается тяжело.

Внутри Лаборатория №4 напоминала декорации к фильму о безумном, но гениальном ученом будущего. Это было царство стерильной чистоты, хрома и стекла. Длинные черные столы тянулись вдоль стен, заставленные сложнейшим оборудованием: центрифуги, электронные микроскопы, ряды штативов с пробирками всех мастей и размеров. Полки ломились от банок с разноцветными порошками и бутылей с темными жидкостями.

Освещение здесь было ярким, холодным, бестеневым, что придавало помещению вид операционной. В дальнем углу тихо гудел мощный вытяжной шкаф, за стеклом которого что-то дымилось.

Профессор Стерлинг стоял у центрального стола, спиной к входу. Он склонился над микроскопом, подкручивая винты настройки. Сегодня он был без своего неизменного пиджака. Белоснежная рубашка сидела на нем безупречно, подчеркивая ширину плеч. Рукава были небрежно, но аккуратно закатаны до локтей, открывая крепкие предплечья. На руках были надеты черные нитриловые перчатки, которые делали его движения похожими на движения хирурга или палача.

– Вы вошли ровно в 16:00, – произнес он, не оборачиваясь и не отрываясь от окуляров. Его голос звучал ровно, но в нем слышалось одобрение. – Пунктуальность – вежливость королей и святая обязанность моих ассистентов. Закройте дверь. Сквозняк нарушает температурный режим.

Вивьен послушно закрыла дверь. Щелчок замка прозвучал в тишине как приговор, отрезая её от внешнего мира.

– Добрый день, профессор, – сказала она, подходя ближе, но сохраняя дистанцию. – С чего мне начать?

Стерлинг наконец оторвался от микроскопа. Он медленно выпрямился и повернулся к ней. В ярком свете ламп его глаза казались почти черными, непроницаемыми.

– Наденьте перчатки и защитные очки. В шкафу слева, – скомандовал он, кивнув головой. – Сегодня мы не играем в теорию, студентка. Мне нужно подготовить сложный буферный раствор для завтрашней демонстрации кинетики ферментов. Работа требует ювелирной точности и твердой руки. Одно лишнее движение, одна лишняя капля – и результат будет испорчен, а реактивы потрачены впустую. Вы ведь умеете быть… аккуратной?

Он произнес слово «аккуратной» с легкой, едва заметной усмешкой, словно заранее сомневался в её способностях.

Через пять минут Вивьен уже стояла у высокого лабораторного стола, полностью экипированная. На носу сидели защитные очки, руки обтягивали синие перчатки. Перед ней стоял штатив с пробирками, горела синим пламенем спиртовка, нагревая колбу. Внутри колбы кипела светло-голубая жидкость, переливаясь бликами.

Профессор Стерлинг ходил где-то позади. Вивьен слышала сухой ритм его шагов – четкий, как удары метронома. Она чувствовала его присутствие спиной, но это было не тепло. Это было ощущение взгляда, сканирующего каждое её движение на предмет ошибки, как энтомолог изучает насекомое, попавшее в его коллекцию. В лаборатории стало тише; даже гул вытяжки, казалось, приглушил свой тон под его тяжелой поступью.

Стерлинг остановился прямо за её плечом на ту дистанцию, которая позволяла ему видеть её работу. Его фигура перекрыла свет, погрузив рабочий стол Вивьен в его холодную, почти осязаемую тень.

– Вы держите пипетку так, словно это кухонный нож, студентка, – его голос был тихим, лишенным эмоций, и оттого пугающим. – Центр тяжести смещен. Угол наклона нарушает поверхностное натяжение. Еще секунда – и вы превратите дорогостоящий реактив в мусор.

Вивьен сглотнула, чувствуя, как шея немеет от напряжения. Она попыталась скорректировать положение руки, но под его ледяным, выжидающим взглядом мышцы сковал спазм.

Стерлинг сделал резкий шаг вперед, он с подчеркнутой осторожностью вытянул свою руку в черной нитриловой перчатке. Он лишь кончиком пальца, как если бы касался грязного стекла, надавил на саму пипетку – в той точке, где её пальцы соприкасались с инструментом. Его движение было отстраненным, почти брезгливым, словно он боялся, что её неумелость может передаться ему через этот контакт.

– Замрите, – приказал он. В его голосе была сухая директива. – В этой лаборатории дрожь – это синоним некомпетентности. Если ваша нервная система не справляется с простейшим титрованием, вам стоит сменить факультет на что-то менее ответственное. Например, на библиотечное дело.

– Моя нервная система в порядке, – чеканя слова, ответила Вивьен, не оборачиваясь. – Я учитываю вязкость раствора, профессор.

– Вы учитываете собственное самомнение, а не физику процесса, – отрезал он, даже не пытаясь скрыть своего раздражения.

Его плечо лишь на мгновение замерло в паре сантиметров от её локтя, не задевая ткань халата, словно он избегал любого физического контакта, который мог бы его осквернить. Его контроль был абсолютным и ментальным: он диктовал каждое её движение, не утруждая себя поддержкой.

– Начинайте вводить катализатор. По одной капле. Медленно. Если я замечу хоть малейшее ускорение – вы покинете лабораторию, и больше я не хочу видеть ваше имя в списках этого курса.

Вивьен чувствовала, как сердце бьется о ребра, но это был ритм загнанного в угол зверя. Под его жестким контролем она начала вводить раствор. Капля. Еще одна. Жидкий индиго в колбе начал медленно менять оттенок.

– Достаточно, – Стерлинг резко отдернул руку, как только реакция закрепилась, словно боясь задержаться в её пространстве хоть на долю секунды дольше положенного. Холод мгновенно заполнил место, где он только что стоял. – Результат приемлем. Но способ его достижения – дилетантский.

Он отошел к своему столу, не взглянув на неё больше. Его кофемашина издала короткий, агрессивный звук, выпуская пар. Стерлинг подошел к ней, и его движения были такими же отточенными, как у робота.

Черный кофе наполнил чашку. Он поставил её на стол, и в тишине кабинета этот звук – фарфор о дерево – показался оглушительным. Он опустился в кресло, глядя в одну точку на мониторе, где бежали бесконечные ряды данных.

Сделав глоток, он медленно поставил чашку обратно на стол и привычно сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Он проверял себя. Не дрожат ли пальцы? Не выдает ли его тело тот внутренний хаос, который он так старательно скрывал?

Пальцы не дрожали. Стальная дисциплина, отточенная годами, сработала безупречно. Но под кожей, в самой глубине, где-то на уровне пульса, всё равно чувствовался пепел – горький, въедливый остаток того пожара, что когда-то сжег всё живое в его душе. Он оглянулся.

– Поставьте колбу в холодильник, ассистентка, – произнес он, полностью игнорируя её присутствие в комнате. – Промаркируйте её. С этого момента чистота этого образца – ваша единственная забота. Ошибка будет стоить вам места в группе.

Вивьен молча начала убирать стол. Её руки были холодными, а в душе клокотала ярость, смешанная с горьким осознанием того, насколько глубоко он презирает её профессиональные навыки.

Первая смена в аду окончена. Вивьен дошла до своей комнаты, не чувствуя земли под ногами. Едва коснувшись подушки, она провалилась в тяжелый, безэмоциональный сон. Но самое страшное было то, что, закрывая глаза, она уже знала: завтра, когда стрелки часов неумолимо приблизятся к началу занятий, ей нестерпимо, до дрожи в руках захочется вернуться обратно. В этот холод, в этот запах, к этому ледяному профессору.

…А пока время сделало петлю.

Снова раннее утро, слабый свет пробивается сквозь пыльные окна анатомического театра. Полусумрак, жесткий отблеск ламп на металлических поверхностях и резкий, едкий запах формалина. Смерть больше не абстракция. Она вот – перед тобой.

Это первое вскрытие.

Группа студентов в белых халатах стоит полукругом вокруг столов. Сегодня никто не шутит. Вивьен натягивает перчатки. Рядом Ри – бледнее своего халата. Она мажет под носом ментоловую мазь, вырываясь из формалинного плена.

– Если я сейчас упаду, – шепчет она, хватаясь за край стола, – пообещай мне… что не будешь использовать меня как учебное пособие.

Вивьен мягко усмехается: – Обещаю. Главное – дыши ртом. И не смотри в глаза трупу.

От соседнего стола доносится громкий голос: – Эй, ассистентка! – с издёвкой произносит Дерек. – Может, покажешь мастер-класс? Или профессор Стерлинг учит тебя только приватным методам работы? За закрытыми дверями?

Секционный зал реагирует коротким смешком. Косые взгляды в спину обжигают, как кислота. Слухи работают быстро. Вивьен застывает со скальпелем в руке. Секунду на кончике лезвия играет холодный блик лампы. Она медленно поворачивается.

– Дерек, если ты будешь тратить столько же энергии на учёбу, сколько тратишь на сплетни, возможно, ты наконец поймёшь, где у человека находится селезёнка. А пока… занимайся своим трупом. Он единственный здесь, кто в состоянии выслушать тебя.

Кто-то невольно прыскает. Калеб сдержанно кивает Вивьен с лёгким одобрением. а Дерек, чье лицо пошло красными пятнами, лишь сильнее сжал зажим.

Вивьен вернулась к работе. Скальпель опустился точно по линии, разделяя ткани с пугающей уверенностью. Она филигранно выделила нужный фрагмент – образец ткани для гистологического исследования, который должен был стать её билетом в исследовательскую группу. Аккуратно поместив его в контейнер с фиксирующим раствором, она оставила его на стеллаже вместе с работами других студентов и ушла в раздевалку, чувствуя, как адреналин медленно покидает тело.

Она не видела, как Дерек, уходя последним, намеренно задел её лоток. Небрежным движением он заменил её идеально подготовленный срез на рваный, испорченный кусок ткани, который сам запорол пять минут назад.

Когда Вивьен вернулась в зал за забытым блокнотом, Профессор Купер всё еще стоял там.

– Мисс Рейн, подойдите, – его голос был похож на лязг затвора. – Это ваш образец?

Вивьен взглянула на лоток и почувствовала, как сердце пропустило удар. Вместо чистого среза в растворе плавало нечто, напоминающее жеваную бумагу. Края были размозжены, структура разрушена. Это была работа дилетанта.

– Да, профессор, но… – она осеклась. Вивьен кожей почувствовала чье-то присутствие в дверях. Дерек. Он не ушел. Он стоял там, прислонившись к косяку, и на его губах играла та самая ленивая, торжествующая ухмылка. Он даже не скрывал своего триумфа

– «Но»? – профессор Купер поставил контейнер на стол с резким стуком. —Вы превратили срез в фарш. Вы разочаровали меня, мисс Рейн. Завтра утром этот образец должен быть на моем столе в идеальном состоянии. Или забудьте о практике в лаборатории.

Он вышел, не дожидаясь ответа. Ри хотела подойти, видя, как сжались кулаки подруги, но Вивьен лишь коротко качнула головой. Она знала, кто это сделал. Но она также знала, что жалобы сочтут признаком слабости.

Вечер окутал кампус мягким сиреневым маревом. Вивьен, Ри и Грег устроились на старом пледе в парке.

– Не обращай внимания на Дерека, – говорит Грег. – Он бесится. Он с первого курса мечтал попасть в помощники к Стерлингу.

– Он просто сходит с ума, потому что профессор выбрал тебя, – добавляет Ри. Она поворачивается к подруге: – Но… Вивьен, ты выглядишь уставшей. Он действительно так тебя убивает?

Вивьен вздыхает: – Он… требовательный. Очень. Но справедливый.

Щёки предательски розовеют. К ним присаживается Калеб. – Привет. Я слышал, как ты отшила Дерека. Это было красиво. Но будь осторожна. Он злопамятный. А у его семьи руки длинные.

Вивьен нервно кивает: – Спасибо за заботу. Но давайте больше не об учёбе.

– Хорошо, тогда, если бы я могла выбрать себе другую жизнь, – внезапно начала Ри, – я бы стала профессиональной нарушительницей спокойствия. Женщина-легенда в шелках с ручным енотом… Я лучше сгорю в эпицентре скандала, чем стану частью этого ровного, правильного гула.

Калеб, методично очищая яблоко складным ножом, поднял на неё взгляд: – Серость – это не всегда плохо, Ри. Иногда это просто возможность выдохнуть. Мой отец всегда говорил, что хаос – это признак слабости. Я долго верил, что если буду достаточно правильным, то смогу удержать этот мир от разрушения. Иногда мне хочется просто уехать туда, где меня никто не знает.

Вивьен внимательно посмотрела на него. Идеальный фасад Калеба оказался щитом от собственного страха.

– Так почему не уедешь? – спросила она.

Калеб грустно улыбнулся: – Потому что я боюсь, если я уйду, некому будет чинить ваши сумки и приносить вам кофе. Мой «белый забор» – это способ убедиться, что те, кто мне дорог, находятся в безопасности.

Телефон вибрирует. Сообщение: «Архив. Восточное крыло. Принесите отчёты по практике группы А. Срочно».

Восточное крыло похоже на декорации к фильму ужасов: узкие проходы, стеллажи под потолок, запах пыли веков. В конце коридора, у круглого окна, горит настольная лампа. Там, в старом кожаном кресле, сидит профессор Стерлинг.

Он держит в руках старую виниловую пластинку. Снял галстук, верхняя пуговица рубашки расстегнута. Вивьен подходит медленно.

– Профессор? Я принесла отчеты.

Он поднимает голову: – Положите на стол.

Вивьен медлит: – Я не знала, что вы любите винил.

– Цифровой звук мертв. В нём нет трещин. А жизнь – это и есть ошибки и шум. Я слышал об инциденте в анатомическом театре, – добавляет он. – Дерек – идиот. Но он озвучил то, что думают многие. Вас будут травить. Вы готовы к этому? Или вы сломаетесь и побежите плакать в жилетку вашему новому другу?

– При чем тут Калеб? – вспыхнула Вивьен. – Я не собираюсь ломаться. Я знаю, зачем я здесь.

Стерлинг делает шаг ближе: – Знаете? Докажите. Ваша беда в том, что вы путаете дерзость с талантом. Вы так увлеклись публичным унижением сокурсников, а по факту – вы даже не способны сделать элементарный срез. Вы испортили уникальный препарат. Это не просто «неудачная работа». Это профнепригодность.

– Я не порчу свою работу, – тихо, но твердо сказала Вивьен, глядя прямо в стальные глаза декана.

– Докажите это делом, а не языком, – отрезал Стерлинг. Если ничего не изменится, то вы можете собирать свой чемодан с заедающим колесом. Я не терплю в своем институте тех, кто умеет только красиво говорить.

Он поднимает руку, и Вивьен кажется, что он сейчас коснется её лица. Но он лишь аккуратно снимает с её плеча невидимую пылинку. – У вас на халате пятно от чернил. Врач должен быть опрятен. Идите.

Вивьен выходит на улицу. Льет сильный дождь. Она забыла зонт. Сзади открывается дверь – профессор Стерлинг в черном пальто с элегантным зонтом.

– Вы планируете заболеть пневмонией, чтобы пропустить мою лекцию? Не выйдет.

Он вздыхает и протягивает ей зонт. – Возьмите.

– А вы?

– Моя машина в десяти метрах. А вам бежать далеко.

Он вкладывает ручку зонта ей в ладонь. – Вернёте завтра. В целости.

Он уходит к машине, оставив Вивьен под огромным черным куполом. Зонт пахнет им. Он невыносим. И он только что отдал ей свой зонт.

Она добежала до анатомического театра, который встретил её звенящей тишиной и запахом старой смерти, который, казалось, въелся в сами стены. Единственная лампа над секционным столом выхватывала из темноты островок белого кафеля, оставляя остальной зал в густом, пугающем сумраке.

Вивьен была одна. Её пальцы замерзли, а плечи ныли от напряжения, но она не замечала этого. Час за часом она склонялась над микротомом. Снова и снова лезвие проходило сквозь ткань, и снова и снова результат её не устраивал.

Два часа ночи. Три. Глаза нещадно жгло от паров формалина.

«Я не уеду. Ты не выставишь меня отсюда, Адриан Стерлинг», – пульсировало у неё в висках. Она знала, что Дерек подменил образец, знала, что это несправедливо. Но жаловаться? Нет. В этом мире жалость была валютой нищих. Ей нужно было только одно – совершенство.

Она взяла новый скальпель. Её руки дрожали от усталости, и она на мгновение прижала холодную сталь к виску, чтобы прийти в себя.

Тихий скрип двери заставил её вздрогнуть, но она не подняла головы. Шаги она узнала сразу – тяжелые, уверенные, размеренные. Стерлинг.

Он остановился в нескольких метрах, оставаясь в тени. Он наблюдал за ней долго – минут пять. Он видел её спутанные волосы, выбившиеся из пучка, пятна фиксатора на халате и то, как она судорожно выдохнула, прежде чем сделать новый надрез. Он ждал, что она сломается. Ждал, что она бросит инструменты и уйдет.

Но Вивьен снова склонилась над столом, фиксируя локоть для максимальной точности.

– Угол наклона лезвия должен быть пятнадцать градусов, мисс Рейн, – его голос в тишине прозвучал как гром. – Вы давите на пятку скальпеля, поэтому ткань тянется.

Вивьен замерла. Она медленно обернулась. В свете лампы её лицо казалось почти прозрачным, а глаза – огромными и темными от усталости.

– Я пробовала пятнадцать, – хрипло ответила она, не пытаясь скрыть изнеможения. – Но у этого образца высокая плотность кальцинатов. На пятнадцати он крошится. Я ищу точку входа на семнадцати.

Стерлинг вышел из тени. Его взгляд изменился. Это больше не был взгляд судьи; это был взгляд мастера, увидевшего другого мастера в момент кризиса. Он подошел вплотную. От него пахло кофе и свежим дождем – резкий контраст с едким формалином зала.

– Позвольте, – он не спрашивал, он просто взял её руку в свою.

Его ладонь была огромной, горячей и удивительно надежной. Он накрыл её пальцы своими, корректируя захват рукоятки. Вивьен затаила дыхание. Она чувствовала его грудь почти у своей спины, чувствовала его размеренное дыхание.

– Не бойтесь материала, – негромко произнес он прямо над её ухом. – Он сопротивляется только тогда, когда вы пытаетесь его подчинить. Почувствуйте его структуру. Ведите плавно, словно это смычок, а не нож.

Они сделали движение вместе. Одно плавное, почти балетное движение. Лезвие скользнуло сквозь ткань, как сквозь масло, оставляя за собой идеальный, ровный срез.

Вивьен выдохнула. Она посмотрела на образец – он был совершенен.

Адриан не спешил убирать руку. Секунду или две они стояли так – в тишине пустого морга, соприкасаясь руками над плотью, которая когда-то была человеком. В этот момент Адриан впервые увидел в ней не просто строптивую студентку, а ту же истерзанную страстью душу, что жила в нем самом. Ту самую «искру», которую он так старательно заливал льдом в себе годами.

– Это… – она запнулась, – спасибо.

– Идите спать, Вивьен, – он отпустил её руку, и она тут же почувствовала холод. И больше не позволяйте никому прикасаться к вашей работе.

Он повернулся, чтобы уйти, но у самой двери остановился. – У вас есть талант, студентка. Но таланту нужна дисциплина. Без неё вы – просто комета, которая сгорит, не оставив следа. Не сгорайте слишком быстро.

Когда он ушел, Вивьен еще долго смотрела на свои пальцы. Она знала: Дерек проиграл. Но важнее было другое – она впервые увидела трещину в ледяной броне Стерлинга. И в этой трещине горел свет, который она теперь ни за что не даст ему погасить.

Глава 4

Общая гостиная общежития в субботний полдень казалась островком ленивого спокойствия посреди бушующего океана учебного стресса. За окном висел серый, но сухой осенний день, когда небо напоминает выстиранную фланель. Внутри же было уютно до сонливости: камин, пусть и электрический, создавал иллюзию тепла своим мерным потрескиванием; старые, потёртые до бархатистости диваны пахли пылью веков и дешёвым кофе из автомата в углу.

Студенты, разбросанные по креслам, напоминали выброшенных на берег тюленей – кто-то дремал, кто-то лениво скроллил ленту в телефоне. Вивьен сидела в самом глубоком кресле, поджав под себя ноги и укрывшись пледом. В руках у неё была книга – «Франкенштейн» Мэри Шелли. Она была настолько погружена в мрачные размышления Виктора о природе жизни и смерти, что внешний мир перестал существовать.

Пока кто-то с грохотом не споткнулся о край ковра прямо рядом с её креслом. Вивьен вздрогнула, подняла голову и увидела профессора Лэнгдона.

Преподаватель истории медицины выглядел так, словно его только что выбросило из центрифуги. Ему было не больше тридцати пяти, но его вид бросал вызов понятию «академическая солидность». Густые каштановые волосы торчали в разные стороны, будто он только что проснулся. Клетчатая рубашка сидела мешковато, один край предательски выбился из-под ремня брюк, а рукава были закатаны так небрежно, что один был выше локтя, а другой – ниже. Над верхней губой у него красовались густые, немного нелепые усы, делающие его похожим на доброго дядюшку из детских сказок. Глаза за стеклами очков светились обезоруживающим дружелюбием и катастрофической рассеянностью.

– Ох, простите! – воскликнул он, хватаясь за спинку кресла, чтобы удержать равновесие. Он поправил очки, которые тут же снова съехали на нос. – Этот ковер имеет личную неприязнь ко мне. О! Что я вижу? «Франкенштейн»?

Вивьен улыбнулась, чувствуя, как напряжение, скопившееся за неделю, улетучивается. Рядом с ним было невозможно быть серьезной. – Добрый день, профессор Лэнгдон. Да, решила освежить классику.

– Потрясающая вещь! – профессор с размаху плюхнулся на широкий подлокотник соседнего дивана, начав болтать ногой. – Виктор Франкенштейн – мой любимый пример того, что бывает, когда у врача слишком много амбиций, но критически мало сна и адекватных друзей. Вы же знаете, что Мэри Шелли написала это в восемнадцать лет?

Вивьен удивленно приподняла бровь: – В восемнадцать? Серьезно?

– Ага! Представьте себе. В вашем возрасте, – Лэнгдон активно жестикулировал. – Так что, если вдруг решите создать монстра из останков в своей комнате в общежитии – знайте, вы в хорошей компании. Исторически обоснованной! Но лучше не надо. Комендант миссис Норрис будет в ярости. Она не любит запах гальванизма по утрам.

Вивьен рассмеялась: – Я учту, профессор. Никаких монстров, обещаю. Только скучная анатомия.

– Вот и славно! – он хлопнул себя по колену, вставая. – Отдыхайте, коллега. И ради бога, не забывайте есть, а то станете похожи на моих подопечных из учебного склепа.

Он подмигнул ей и направился к выходу, на ходу пытаясь заправить рубашку, но в итоге промахнулся мимо шлёвки ремня. Вивьен все еще улыбалась, глядя на закрывшуюся за профессором дверь. Его хаотичная энергия была как глоток свежего воздуха.

Как только Лэнгдон скрылся, на освободившееся соседнее кресло опустился Калеб. Контраст был разительным. Калеб выглядел безупречно: мягкий кашемировый джемпер песочного цвета, идеальная укладка «волосок к волоску», открытая белоснежная улыбка.

– Я в шоке, – произнес он, глядя на дверь.

– Почему? – Вивьен закрыла книгу, заложив страницу пальцем.

– Ты только что болтала с Лэнгдоном, как со старым другом. Как у тебя это получается? – в его голосе было искреннее удивление. – Сначала Стерлинг, теперь Лэнгдон. Ты что, заклинательница профессоров?

– Лэнгдон милый, – пожала плечами Вивьен. – Он даже не страшный, скорее… уютный.

– Ну да, он классный, хоть и странный, – рассмеялся Калеб. Он чуть подался вперед, став серьезнее. – Слушай… раз уж ты сегодня свободна от создания монстров, спасения мира и работы на тирана… не хочешь прогуляться вечером? В центральном парке включили осеннюю подсветку на деревьях. Говорят, там очень красиво.

Вивьен немного опешила: – Свидание?

Калеб слегка покраснел, но взгляда не отвел: – Вроде того. Кофе, прогулка, разговоры не об учебе и трупах. Просто… отдых. Что скажешь?

Вивьен внимательно посмотрела на него. Он красив. Он добр. Он понятен и безопасен. Он – тот самый «хороший парень», о котором мечтают все мамы. Сердце молчало, но любопытство взяло верх. – Почему бы и нет? – улыбнулась она. – Я согласна.

– Супер! – лицо Калеба просияло. – Зайду за тобой в семь.

В комнате 304 царила суета. Точнее, суетилась Ри, а Вивьен лениво сидела на кровати. Ри была в полном, абсолютном восторге. Она перебирала вешалки в шкафу Вивьен со скоростью света, отбрасывая «недостойные» варианты на стул.

– Калеб! Золотой мальчик курса! – восторженно вещала она. – Ты понимаешь, что это джекпот? Он добрый, богатый, красивый, у него идеальные зубы! Он наверняка спасает котят в свободное время и переводит бабушек через дорогу!

– Ри, успокойся, – Вивьен со вздохом натянула любимые джинсы. – Мы просто идем гулять. Не планируй свадьбу.

– Ну надень хоть платье! Вон то, синее! – взмолилась Ри.

– В парке холодно. Джинсы и свитер, – отрезала Вивьен. – Я иду туда за кислородом, а не за кольцом.

– Ты безнадежна, – Ри закатила глаза, но тут же смягчилась. – Но даже в свитере ты выглядишь так, будто разбила пару сердец по дороге. Улыбайся! Он же лапочка.

– Он лапочка, – эхом отозвалась Вивьен, глядя в зеркало. – В этом и проблема.

Ей хотелось сбежать от этих мыслей, от своего отражения и душных стен. Парк стал идеальным убежищем. Вечер окутывал их мягким, мерцающим сиянием. Тысячи крошечных огоньков на ветвях деревьев переливались лениво, их золотистый свет дрожал в лужах на асфальте. Воздух был прохладным, чуть влажным, пропитанным запахом мокрой земли, опавшей листвы и сладковатой горечью жареных каштанов.

Вивьен и Калеб шагали по аллее медленно, в ногу. Калеб держал в руках два больших стакана какао, горячую пену с кучей белых маршмеллоу венчала каждый, как крошечные облачка. Он открывал калитки и двери с лёгким поклоном, спрашивал, не холодно ли ей. Его рука иногда касалась её локтя – теплое, осторожное прикосновение.

– Знаешь, у меня есть такая привычка с детства, – сказал он тихо. – Каждый вечер, перед сном, я записываю в тетрадь три вещи, за которые благодарен дню. Не пропускаю ни разу уже десять лет. Дедушка научил – он был врачом в нашем маленьком городке на юге. Говорил, это держит душу в балансе. Я хочу так же жить – врачом, в тихом месте, где все знают друг друга, где нет хаоса. А ты? О чём мечтаешь по ночам?

Вивьен помедлила, обхватив стакан ладонями. Образ той тетради с благодарностями вызывал лёгкую улыбку – трогательно, но так… ровно, как эта аллея. – Я… хочу большего, – ответила она. – Хирургия. Операции, где секунды решают всё. Адреналин, когда руки в крови, а жизнь на кону.

Калеб улыбнулся – мягко, тепло, без тени осуждения. – Адреналин? – переспросил он ласково. – Ты такая светлая, нежная… Тебе бы педиатрия подошла. Дети, смех, простые радости. Жизнь как моя тетрадь – стабильная, благодарная.

«Может, и правда», – подумала Вивьен, не споря.

Потом он заговорил о своей собаке по имени Бадди. История растянулась минут на двадцать, слова лились ровно, как вода из фонтана: как Бадди грыз тапочки, как принёс мёртвую птицу, но аккуратно, не запачкав ковёр. Милая добрая история. Вивьен кивала в такт, её пальцы механически мяли край стакана, а взгляд скользил по одинаковым деревьям. Ей не хватало перца – той язвительной искры, интеллектуального напряжения, когда каждый взгляд профессора Стерлинга был как удар тока. Калеб был ванильным какао: уютным, сладким, но после глотка – просто тёплая жидкость, без послевкусия.

У ворот общежития он остановился, повернулся к ней. Его глаза светились нежностью – чистой, как те огоньки в парке. – Я рад, что ты пришла, – прошептал он. – С тобой так легко.

Он наклонился медленно, давая время. Пахло его одеколоном, свежим и мыльным. Вивьен в последний миг чуть повернула голову. Его губы коснулись щеки – мягко, почти дружески. – Спасибо за какао, Калеб, – сказала она тихо, отходя на шаг. – Было… мило. Правда. Но мне пора – завтра рано вставать.

– Конечно! – он улыбнулся шире. – Отдыхай. Учеба важнее всего. Я посмотрю, как войдёшь.

Поздний вечер. Вивьен вошла в комнату 304 и с облегчением выдохнула, прислонившись спиной к двери. Ри ждала её в боевой готовности, сидя в позе лотоса на кровати.

– Ну?! – воскликнула она. – Рассказывай! Была искра? Фейерверк? Бабочки в животе?

Вивьен упала на свою кровать, раскинув руки звездочкой: – Было… хорошо.

Ри перестала жевать: – «Хорошо»? «Хорошо» – это оценка для грибного супа в нашей столовой. Что не так?

– Он идеальный, Ри. Серьезно. Он открывал двери, грел мне руки, рассказывал про свою собаку. Он добрый, открытый, понятный. С ним… безопасно.

– И?! В чем проблема?

– И мне было скучно, – призналась Вивьен, глядя в стену. – Смертельно скучно. Я знала каждую его реплику наперед.

Ри закатила глаза и театрально всплеснула руками: – Тебе не угодишь! Значит, хороший парень тебе не нужен? Тебе подавай драму? Кого-то сложного, закрытого, эмоционально недоступного?

– Мне нужен вызов, – тихо сказала Вивьен. – Мне нужен кто-то, с кем можно спорить. Кто заставляет мой мозг работать на пределе. Кто не соглашается со всем, что я говорю, просто чтобы быть милым.

– Ох, подруга, – Ри покачала головой. – Ты играешь с огнем. Смотри, не обожгись о своего «сложного» начальника. Такие игры плохо заканчиваются.

Вивьен кинула в неё подушкой, но в глубине души понимала: Ри права. После уютного вечера с идеальным Калебом ей почему-то до боли хотелось вернуться в холодную лабораторию. К человеку, который даже не улыбается, но рядом с которым она чувствует себя живее, чем где-либо еще.

Глава 5

Понедельник начался не с бодрящего кофе, а с оглушающей тишины, от которой звенело в ушах. Коридор, ведущий к лаборатории №4, казался заброшенным, как декорации к фильму ужасов, откуда вырезали главного монстра. Вивьен шла по гулким плитам пола, чувствуя, как привычное напряжение сменяется странным вакуумом. Она была готова. Она надела свой лучший «боевой» халат, отутюженный до хруста, собрала волосы в тугой узел и морально подготовилась к очередной порции ледяного сарказма и невыполнимых задач.

Но массивная черная дверь оказалась заперта.

На матовой ручке одиноко висела записка, вырванная из блокнота. Почерк был резким, угловатым, буквы напоминали кардиограмму во время приступа.

«Уехал на конференцию в Бостон. Вернусь в среду. Ключи у лаборанта. Загрузите автоклав и проведите полную инвентаризацию реактивов в шкафу Б. Если что-то взорвете – не звоните мне, звоните пожарным. С.»

Вивьен перечитала текст дважды. Внутри неё поднялась волна иррационального разочарования, смешанная с облегчением. Никакого контроля. Никакого дыхания в затылок. Никаких «переделайте это, студентка». Свобода.

Она прислонилась лбом к холодному металлу двери, закрыв глаза.

«Отлично», – подумала она, чувствуя, как холод проникает под кожу. – «Два дня тишины».

Она развернулась и медленно побрела обратно к лестнице. Без «диктатора» университет казался просто учебным заведением – серым, обыденным.

Кабинет клинических навыков пах не лекарствами, а Новым годом – повсюду витал насыщенный аромат цитрусовых. Студенты сидели за длинными столами парами. Перед каждым лежал стандартный набор юного садиста: одноразовый шприц, ампула с физраствором и… ярко-оранжевый апельсин.

Преподаватель, мужчина с голосом убаюкивающим, как шум дождя, монотонно объяснял технику безопасности при внутримышечных инъекциях, но его никто не слушал. Все смотрели на фрукты.

– Я не могу это сделать, – прошептала Ри, держа шприц двумя пальцами, словно это была ядовитая гадюка. Её глаза были полны ужаса. – У этого апельсина есть душа, я уверена. Ты только посмотри на его поры. Это же настоящая кожа! Я чувствую себя убийцей витаминов.

Вивьен усмехнулась, ловко вскрывая упаковку шприца.

– Ри, это фрукт. Еда. Если ты не научишься колоть апельсины, живых пациентов тебе точно не доверят. Представь, что это… ну, не знаю, твой бывший парень.

Глаза Ри мгновенно загорелись демоническим огнем.

– О! Бывший! Майкл! – прошипела она, прищурившись. – Ну тогда держись, цитрус поганый!

Она с размаху вонзила иглу в несчастный фрукт. Игла прошла сквозь апельсин, вышла с другой стороны и с глухим стуком вошла в деревянную столешницу. Жидкость брызнула во все стороны.

– Поздравляю, – захохотал Грег с соседнего места, вытирая брызги с очков. – Ты только что проткнула пациента насквозь и вколола лекарство в кушетку. Пациент мертв от шока, стол здоров и увлажнен. Блестящая работа, доктор Ри!

К обеду столовая превратилась в улей. Звон подносов, гул сотен голосов, запах пережаренной пиццы и сладкой газировки. Вивьен стояла в очереди за кофе, мечтая о порции кофеина. Она была одна – Ри и Грег уже заняли стратегически важный столик у окна.

Внезапно чья-то тень упала на неё, перекрывая путь к кофемашине. Вивьен подняла голову.

Это был Дерек.

Он выглядел, как всегда, безупречно: темно-синий кашемировый джемпер, идеально уложенные волосы, на запястье блестели часы стоимостью как её обучение за весь семестр. Но в его глазах горел недобрый, холодный огонь.

– Серьезно? – выплюнул он, скрещивая руки на груди. – Калеб?

Вивьен попыталась обойти его, чтобы дотянуться до стаканчика.

– Привет, Дерек. У тебя тоже доброе утро, я смотрю? Дай пройти, пожалуйста.

Он снова преградил ей путь, нависая над ней всей своей массой.

– Весь кампус гудит. «Новая фаворитка декана пошла на свидание с местным святошей». Ты меня разочаровываешь, русская. Я думал, у тебя есть вкус, а не только амбиции.

– Мой вкус касается только меня и моего кофе, – холодно отрезала Вивьен. – Чего ты хочешь?

Дерек усмехнулся – неприятно, снисходительно, окидывая её взглядом с ног до головы, словно оценивал товар.

– Я просто не понимаю логики. Ты выбираешь парня, который ездит на велосипеде, пьет какао и спасает бездомных котят, когда рядом есть… варианты получше.

– Ты про себя? – бровь Вивьен поползла вверх.

– А почему нет? – он развел руками, демонстрируя себя как дорогой экспонат. – Посмотри на меня. У меня есть деньги, связи, влияние. Мой отец обедает с губернатором штата. Я лучший на курсе – ну, почти. Со мной тебя бы приглашали на закрытые вечеринки в Хэмптоне, на яхты, в лучшие клубы. А не шлепать по лужам в парке под дождем.

– Дерек, ты сейчас звучишь как реклама кредитной карты, – вздохнула Вивьен.

Лицо Дерека потемнело. Он наклонился ближе, вторгаясь в её личное пространство, понизив голос до зловещего шепота.

– Ты не понимаешь. Калеб – это скука. Он пресный. А я… я могу дать тебе статус. Ты – ассистентка Стерлинга, я – будущая звезда хирургии. Мы бы смотрелись идеально. Король и Королева курса.

Вивьен посмотрела на него – долго, внимательно. И вдруг поняла: в его словах нет ни капли любви или даже страсти. Там только уязвленное самолюбие. Она выбрала не его. Профессор Стерлинг выбрал не его. Это било по эго Дерека сильнее любого отказа.

– Знаешь, в чем разница между тобой и Калебом? – спросила она, делая глоток кофе и глядя ему прямо в глаза. – Калебу не нужно кричать на каждом углу о том, какой он классный, чтобы его заметили. А ты, Дерек… ты просто красивая, дорогая обертка. А внутри – пустота и черная зависть.

Она резко развернулась и пошла к своему столику, оставив Дерека стоять посреди столовой с открытым ртом и лицом, пунцовым от ярости.

Вивьен плюхнулась на стул рядом с друзьями, с грохотом поставив поднос. Адреналин бурлил в крови, руки слегка дрожали.

– Я видела это! – Ри смотрела на неё с благоговейным восторгом, даже забыв про свой сэндвич. – Ты только что уничтожила Дерека Марлоу, не используя ни одного матерного слова и не повышая голоса! Это искусство! Это надо преподавать!

– Он выглядел так, будто ты дала ему пощечину мокрой рыбой, – заметил Грег, качая головой. – Что он хотел? Опять про своё величие?

– Сказал, что я совершила преступление против человечества и здравого смысла, выбрав прогулку с Калебом вместо того, чтобы стать его «Королевой» и ездить в Хэмптон, – фыркнула Вивьен, откусывая яблоко. – Предлагал мне статус в обмен на душу.

– Типичный Дерек, – вздохнул Грег. – Он искренне считает, что женщины – это просто аксессуар к его машине, вроде кожаных сидений. Не переживай, он остынет. Или купит себе новую яхту, чтобы успокоиться.

– Мне все равно, – Вивьен потерла виски. – Просто… почему в этом месте так сложно просто учиться? Обязательно нужны интриги и драмы?

Вечер опустился на кампус. Несмотря на отсутствие профессора, Вивьен пришла в лабораторию №4. Привычка оказалась сильнее.

Она щелкнула выключателем. Помещение, залитое холодным светом ламп, показалось ей огромным и оглушительно пустым без высокой фигуры Стерлинга в углу.

Работа заняла от силы полчаса. В тишине слышался только гул приборов и её собственное дыхание.

Закончив, Вивьен подошла к столу профессора. Постояла секунду в нерешительности, а затем, оглянувшись на дверь, села в его кресло. Это было маленькое святотатство, но никто не видел.

Она лениво крутнулась на стуле, глядя на пустую доску, где еще остались следы его формул.

Мысли снова вернулись к словам Дерека. "Калеб – это скука". Дерек – самовлюбленный идиот, но в одном он, черт возьми, прав. С Калебом было спокойно, уютно и… скучно.

А здесь… в этой пустой, холодной лаборатории, пропитанной запахом опасного, сложного человека, её сердце билось быстрее. Здесь был вызов. Здесь была жизнь.

Она взяла желтый стикер и ручку. Быстро, размашисто написала:

«Инвентаризация проведена. Ничего не взорвано (к моему глубокому сожалению). Жду вашего возвращения. Вивьен Рейн»

Она приклеила записку на окуляр его любимого микроскопа.

«Возвращайтесь скорее, профессор», – подумала она, гася свет. – «Мне катастрофически не хватает поводов для злости».

Она вышла в пустой коридор, чувствуя, что среда просто не может наступить достаточно быстро. Но время, вопреки её нетерпению, не шло – оно неслось.

И вот среда настала.

8:00 утра. Лекционный зал был заполнен до отказа, но тишина стояла такая, что можно было услышать, как пылинка падает на пол. Воздух казался наэлектризованным, потрескивающим от напряжения.

Профессор Стерлинг вернулся из Бостона.

Он выглядел не уставшим после поездки, а, напротив, устрашающе свежим, собранным и еще более строгим, чем обычно. Взгляд его холодных глаз сканировал ряды, ища жертву для интеллектуального жертвоприношения.

Стерлинг не стоял за кафедрой. Он ходил между рядами, как хищник, задавая вопросы в бешеном темпе, не давая времени на раздумья.

– Биодоступность при внутривенном введении?

– Сто процентов, – отчеканила Вивьен.

– Метаболизм первого прохождения?

– Печень. Снижение концентрации лекарственного вещества до его попадания в системный кровоток, – ответила она четко.

– Период полувыведения варфарина?

– От 20 до 60 часов. В среднем 40.

Внезапно Стерлинг резко остановился прямо у её парты. Его тень накрыла её тетрадь.

– Взаимодействие с амиодароном?

Вивьен на секунду задумалась. В голове замелькали страницы учебника.

– Амиодарон ингибирует метаболизм варфарина через цитохром, что повышает концентрацию антикоагулянта и риск кровотечений. Нужно снизить дозу варфарина на… – она заколебалась, – двадцать пять процентов.

В аудитории повисла мертвая тишина. Стерлинг медленно снял очки, сложил их с тихим щелчком и посмотрел на неё. Его лицо окаменело. Злость в его глазах была не горячей, яростной, а ледяной, спокойной, от чего становилось по-настоящему жутко.

– На двадцать пять процентов? – переспросил он тихо, но его голос был слышен в каждом углу зала. – Вы только что убили пациента, студентка.

Вивьен почувствовала, как кровь отливает от лица.

– Рекомендованное снижение дозы – от 30 до 50 процентов. Ваш пациент умер от внутреннего кровотечения, пока вы гадали на кофейной гуще.

– Но в некоторых протоколах указан диапазон… – попыталась возразить Вивьен, чувствуя, как внутри закипает обида.

– В моей аудитории есть только один протокол – точность! – перебил он. – Вы ошиблись.

Он наклонился к ней, упершись руками в край её парты, нависая над ней.

– И если вы думаете, что ваш статус моей ассистентки, доступ в мою святая святых – лабораторию – и то, что вы моете мои пробирки, дает вам право на поблажки или право на «почти правильный» ответ – вы глубоко заблуждаетесь. Наоборот. Я буду спрашивать с вас в три раза строже, чем с остальных. Вы – моё лицо. И прямо сейчас это лицо выглядит вопиюще некомпетентным.

Вивьен сидела, выпрямив спину, сжимая ручку так, что побелели костяшки пальцев. Ей хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться. Сотни глаз смотрели на неё. Но она держала удар, глядя ему прямо в глаза, не отводя взгляда, хотя внутри всё горело от унижения.

Стерлинг выпрямился, надел очки и отвернулся.

– Садитесь.

Весь оставшийся день прошел как в тумане, наполненном шепотками за спиной и тяжелым ожиданием. Вивьен казалось, что её кожа до сих пор чувствует на себе тот ледяной взгляд. Ей нужно было выплеснуть это напряжение, и пять часов вечера стали для неё точкой невозврата.

В 17:00 Лаборатория №4 содрогнулась от яростного звона.

Вивьен стояла у стеклянного шкафа, яростно сортируя химическую посуду. Она расставляла колбы и мензурки по размеру с такой силой, что стекло опасно звенело, ударяясь друг о друга.

В ней всё ещё бурлила злость. Она знала материал! Это была просто погрешность! Но он унизил её перед всем потоком.

Профессор Стерлинг сидел за своим рабочим столом в другом конце лаборатории, заполняя журнал исследований. Он не поднимал головы, но слышал этот агрессивный звон. Он прекрасно понимал её состояние.

Он отложил ручку, вздохнул и встал.

Подойдя к кофемашине, он начал привычный ритуал: щелчок тумблера, глухое гудение помпы, шипение пара. Аромат свежемолотого кофе начал медленно заполнять стерильное пространство.

Вивьен не оборачивалась, продолжая греметь инвентарем, словно хотела разбить эти чертовы колбы. Внезапно прямо рядом с её рукой на черную поверхность стола опустилась изящная фарфоровая чашка. Дымящийся черный кофе.

Вивьен замерла с колбой в руке. Аромат был одурманивающим.

Она медленно повернула голову. Профессор Стерлинг стоял рядом, небрежно опираясь бедром о соседний стол. В руках у него была вторая чашка.

Он сделал кофе для неё.

– Вы разобьете казенное имущество, если продолжите в том же духе, – спокойно произнес он, глядя на неё поверх очков. – Пейте. Это арабика из Эфиопии. Она успокаивает нервную систему. Или, по крайней мере, переключает агрессию на анализ вкусовых оттенков.

Вивьен посмотрела на темную жидкость, потом на него. В её взгляде смешались недоверие и обида.

– Я думала, ассистентам не положено пить кофе с начальством, – язвительно ответила она. – Особенно с тем, которое считает их некомпетентными.

Стерлинг сделал глоток, полностью игнорируя её выпад.

– Я не сказал, что вы некомпетентны, студентка. Я сказал, что вы ошиблись.

Он легким жестом пригласил её взять чашку. Вивьен колебалась секунду, но запах был слишком соблазнительным, а день – слишком тяжелым. Она взяла чашку. Тепло тонкой керамики мгновенно согрело её холодные пальцы.

Они стояли рядом в тишине лаборатории, не работая. Просто пили кофе. Солнце уже садилось, окрашивая стены в оранжевые тона.

– Вы обиделись, – констатировал Стерлинг, не глядя на неё.

– Я злюсь, – поправила Вивьен, глядя в свою чашку. – Разница в пять процентов – это дискуссионный вопрос в клинической практике.

– В медицине нет дискуссий, когда речь идет о жизни, – отрезал он, но уже без утренней жесткости.

Повисла пауза. Стерлинг подошел к окну, глядя на закат.

– Вы когда-нибудь были в горах?

Вивьен удивленно моргнула от такой резкой смены темы.

– На Кавказе. Пару раз.

– Горы не прощают ошибок, – задумчиво произнес он, словно говорил сам с собой. – Один неверный шаг, один плохо завязанный узел, одна секунда потери концентрации – и гравитация побеждает. Я люблю горы. Они честные. Они не льстят и не прощают.

– Вы альпинист? – спросила Вивьен.

– Был. Раньше, – коротко ответил он. – Горы учат, что контроль – это иллюзия. Мы можем контролировать снаряжение, маршрут, своё дыхание. Но мы никогда не сможем контролировать ветер.

Вивьен посмотрела на его профиль, освещенный заходящим солнцем.

– Поэтому вы так помешаны на контроле здесь? В лаборатории? В аудитории? Потому что здесь нет ветра?

Стерлинг медленно повернулся к ней. В его глазах мелькнул интерес.

– Возможно, – признал он. – Здесь я создаю свой мир. Стерильный. Идеальный. А вы…

Он посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом, от которого у Вивьен снова побежали мурашки.

– А вы – элемент хаоса.

Вивьен поперхнулась кофе.

– Хаоса? Спасибо, комплимент года.

– Это не оскорбление, – покачал головой Стерлинг. – Хаос – это жизнь. Это энтропия. Без хаоса нет движения, нет развития. Вы ворвались сюда, опоздав на неделю, с этой вашей дурацкой, неуместной улыбкой, с вашим упрямством и желанием спорить. Вы заставляете меня объяснять очевидное. Вы заставляете меня делать два кофе вместо одного.

– Может, вам просто было скучно в вашем идеальном мире, профессор? – Вивьен осмелела, делая глоток. – Идеальное – это скучно. Как музей. Трогать нельзя, дышать нельзя.

Уголок губ Стерлинга дрогнул и медленно, очень медленно пополз вверх. Это была не его привычная саркастическая ухмылка. Это была настоящая, едва заметная, но теплая, человеческая улыбка.

– Вы дерзкая, – тихо сказал он. – И удивительно проницательная для человека, который не знает точную дозировку варфарина.

– Я выучу, – пообещала Вивьен. – Завтра я буду знать её лучше вас!

– Я не сомневаюсь, – улыбка Стерлинга стала чуть шире, а в глазах заплясали веселые искорки. – Вы ведь русская. Вы пойдете на принцип, даже если это вас убьет. Мне нравится это качество. Оно… редкое в наше время.

Повисла пауза. Но она больше не была тягостной. Она была наполнена смыслом и странным взаимопониманием. Они смотрели друг на друга не как преподаватель и студент, а как два интеллектуала, нашедшие достойного соперника.

Стерлинг допил кофе одним глотком и поставил чашку на стол. Магия момента начала рассеиваться, но теплое послевкусие осталось.

– Возвращайтесь к работе. И если я услышу звон стекла – вычту из вашей стипендии.

Кампус университета был погружен в вечерние сумерки. Вивьен вышла из корпуса, когда уже совсем стемнело. Старинные фонари заливали мощеные дорожки мягким янтарным светом. Воздух был свежим, прохладным, пахло прелыми кленовыми листьями и прошедшим дождем.

Вивьен шла медленно, не спеша возвращаться в шумное общежитие.

Она разглядывала силуэты зданий. Каменные горгульи на крышах, которые раньше казались ей зловещими стражами, теперь выглядели как молчаливые, мудрые наблюдатели. Теплый свет в окнах библиотеки создавал уютные желтые пятна на темном асфальте.

Она прокручивала в голове сегодняшний вечер. Снова и снова.

«Вы – элемент хаоса». «Мне нравится это качество».

Его улыбка. Настоящая. Та, которая на мгновение превратила «ледяного короля» и тирана в интересного, живого мужчину с прошлым.

Она поняла, что злость на утреннюю публичную порку прошла.

«Он сложный», – думала она, срывая с ветки красный кленовый лист и крутя его в пальцах. – «Он невыносимый. Он высокомерный. Но он чертовски интересный. Кажется, этот семестр будет куда увлекательнее, чем я думала».

Она улыбнулась своим мыслям и уверенно зашагала в сторону общежития, где её ждала обычная студенческая жизнь, которая теперь, после чашки кофе в Лаборатории №4, казалась немного пресной.

Глава 6

Пятничный вечер обрушился на город настоящим апокалипсисом. За высокими окнами Лаборатории №4 бушевала стихия: дождь хлестал по стеклам с такой яростью, будто пытался прорваться внутрь, а ветер завывал в вентиляционных шахтах, напоминая голодного зверя. Вспышки молний на мгновение озаряли стеллажи с реактивами мертвенно-бледным светом, после чего мир снова погружался в гулкую темноту, разрываемую громом.

Внутри же царил идеальный, почти неестественный порядок – островок спокойствия посреди хаоса. Лаборатория была погружена в полумрак, освещенная лишь теплым, точечным светом настольных ламп.

Вивьен сидела за компьютером, сгорбившись от усталости. Экран светился холодным голубым светом, отражаясь в её уставших глазах. Она сводила данные исследований за всю неделю – бесконечные столбцы цифр, графики и формулы, которые к этому часу уже начали расплываться в одно сплошное серое пятно. Плечи ныли от напряжения, а веки казались налитыми свинцом.

За соседним столом, словно неподвижная статуя, работал профессор Стерлинг. Он склонился над микроскопом, его рука в черной латексной перчатке едва заметно подкручивала винт фокусировки. В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь ритмичным стуком клавиш и шумом ливня снаружи.

Вивьен почувствовала, как к горлу подступает очередной зевок. Она попыталась подавить его, прикрыв рот ладонью и зажмурившись, но предательский спазм все же прорвался.

Стерлинг, не отрываясь от окуляров, произнес ровным, лишенным эмоций голосом:

– Гипоксия мозга снижает когнитивные способности на 30%. Вы зеваете уже пятый раз за минуту.

Вивьен вздрогнула от неожиданности, чуть не уронив мышку.

– Простите, – пробормотала она, потирая виски. – Я просто хочу закончить таблицу до выходных.

Стерлинг наконец поднял голову. В свете лампы его лицо казалось еще более строгим, чем обычно, тени заостряли скулы. Он внимательно посмотрел на неё своим пронзительным взглядом.

– Усердие похвально, но бесполезно, если вы упадете в обморок на клавиатуру, – отрезал он. – Отложите. Данные не испортятся до понедельника.

Он медленно встал, стянул перчатки с характерным щелчком и бросил их в утилизатор. Затем сделал то, чего Вивьен никак не ожидала. Профессор подошел к своему кожаному портфелю, достал оттуда плитку шоколада в строгой упаковке и с хрустом отломил пару долек.

Вернувшись к столу, он положил шоколад на белоснежную салфетку и пододвинул её к студентке.

– Темный. 85% какао. Глюкоза и теобромин, – произнес он тоном, которым обычно назначают лекарства. – Ешьте. Это приказ.

Вивьен удивленно взяла темный, почти черный квадратик.

– Вы носите с собой шоколад? – вырвалось у неё. – Я думала, вы питаетесь только кофе и страхом студентов.

Уголок губ Стерлинга дернулся в едва заметной полуулыбке, которая тут же исчезла.

– Сарказм – признак того, что мозг еще жив. Ешьте.

Шоколад оказался горьким, вяжущим, но удивительно вкусным. Вивьен почувствовала, как по венам разливается легкое тепло, а туман в голове немного рассеивается. Глюкоза действительно творила чудеса, или, возможно, дело было в неожиданной заботе со стороны человека, которого все считали ледяным роботом.

Она начала собирать бумаги со стола, складывая их в аккуратную стопку. Взяла ручку, чтобы закрыть её, но колпачок, как назло, соскочил. Стержень скользнул по воздуху, и девушка, сама того не заметив, провела им по своей щеке, оставив тонкий синий росчерк на бледной коже.

Она встала, закинула сумку на плечо, собираясь уходить. Профессор Стерлинг тоже собирался. Он надел свой идеально скроенный пиджак, привычным жестом поправил манжеты рубашки. Вдруг он замер, и его взгляд сфокусировался на её лице.

– Стойте, – произнес он.

Вивьен замерла на полпути к двери, сердце екнуло.

– Что-то не так? Я забыла выключить центрифугу?

– Нет, – он покачал головой, не сводя с неё глаз. – Вы… испачкались.

Стерлинг сделал шаг к ней. В полумраке пустой лаборатории, под аккомпанемент грозы, этот шаг показался ей огромным, нарушающим все допустимые границы личного пространства. Вивьен инстинктивно подняла руку, чтобы вытереть лицо, но он перехватил её запястье. Его пальцы были сухими и горячими.

– Не размазывайте, – произнес он мягко, но с той властностью, которой невозможно было сопротивляться. – Сделаете только хуже.

Он не отпустил её руку. Свободной рукой Стерлинг достал из внутреннего кармана пиджака сложенный белоснежный платок. Он подошел вплотную. Вивьен почувствовала жар, исходящий от его тела, смешанный с прохладой кондиционера и тонким ароматом дорогого парфюма с нотками сандала.

Профессор осторожно, почти невесомо коснулся платком её скулы. Его движения были медленными, сосредоточенными, словно он проводил сложнейшую микрохирургическую операцию, а не просто стирал чернила. Вивьен задержала дыхание, боясь пошевелиться. Она смотрела на его лицо – оно было сейчас так близко, что она могла разглядеть длинные темные ресницы и легкую небритость на подбородке, которой не было утром. Эта деталь делала его пугающе живым, домашним, настоящим.

Он стер чернильный след, но не отстранился сразу. Его пальцы через тонкую ткань платка случайно скользнули по её коже, а большой палец на долю секунды замер у уголка её губ. Взгляд Стерлинга потемнел. Он скользнул от её глаз к губам и обратно. В этот момент в воздухе повисло такое плотное напряжение, что казалось, еще секунда – и в лаборатории сработает пожарная сигнализация.

– Хаос преследует вас, студентка, – прошептал он тихо, почти интимно. – Даже чернила не могут удержаться, чтобы не коснуться вас.

Сердце Вивьен колотилось где-то в горле, заглушая шум дождя.

– Может, это я притягиваю хаос? – едва слышно ответила она.

– Возможно, – он медленно убрал руку, словно нехотя разрывая контакт. – И это… тревожит.

Стерлинг резко отвернулся, пряча платок в карман и возвращая на лицо привычную маску невозмутимости. Момент был разрушен, но его эхо все еще вибрировало в воздухе.

– Я подвезу вас, – бросил он, не глядя на неё. – В такую погоду такси не дождешься, а я не хочу искать нового ассистента, если вас смоет потоком воды.

Автомобиль профессора Стерлинга был продолжением его самого: черный, безупречно чистый, дорогой седан с кожаным салоном. Внутри пахло кожей и дождем. Как только двери захлопнулись, отрезая их от внешнего мира, Вивьен почувствовала себя странно уютно.

Они ехали сквозь стену ливня. Дворники ритмично работали, создавая гипнотический звук, размазывая огни уличных фонарей по лобовому стеклу. Из динамиков тихо лилась классическая музыка – меланхоличные переливы фортепиано, идеально подходящие под настроение ночи.

Вивьен посмотрела на профиль Стерлинга. Он вел машину уверенно, его руки расслабленно лежали на руле. Тишина начинала давить, и она решила рискнуть.

– Вы всегда слушаете классику? – спросила она.

– Она структурирует мысли, – ответил он, не отрывая взгляда от мокрой дороги. – Современная музыка слишком хаотична.

– А мне кажется, иногда нужно просто покричать песни под радио, – возразила Вивьен, глядя на потоки воды на стекле. – Это снимает стресс.

Стерлинг затормозил на красном светофоре и медленно повернул голову к ней. В свете приборной панели Вивьен заметила в его глазах озорные искорки, которых никогда не видела раньше.

– Вы хотите покричать в моей машине? – спросил он с абсолютно серьезным лицом.

Вивьен рассмеялась, представив эту картину.

– Нет, я пожалею ваши уши. Но однажды я заставлю вас послушать что-то кроме Баха.

Стерлинг усмехнулся, и эта усмешка сделала его моложе лет на десять.

– Это звучит как угроза. Но… я готов рискнуть. В качестве эксперимента.

Его «я готов рискнуть» прозвучало двусмысленно, с ноткой вызова. Вивьен почувствовала, как краснеют уши. Он больше не рычал на неё, не отчитывал за ошибки. Он шутил. И это пугало и радовало одновременно. Стены между ними рушились, и она не была уверена, что готова к тому, что за ними скрывалось.

Машина плавно остановилась у входа в общежитие. Дождь немного стих, превратившись в мелкую, назойливую морось.

Вивьен отстегнула ремень безопасности, чувствуя легкое разочарование от того, что поездка закончилась.

– Спасибо, что подвезли, профессор, – сказала она, поворачиваясь к нему. – И за шоколад.

Стерлинг повернулся к ней всем корпусом, перекинув руку через спинку сиденья.

– Отдыхайте, – мягко произнес он. – И… – он на секунду заколебался, глядя на неё странным, долгим взглядом. – …умойтесь, прежде чем лечь спать. Я стер не всё.

Вивьен инстинктивно схватилась за щеку, чувствуя прилив паники.

– Где? – она начала тереть лицо.

– Шутка, – спокойно произнес Стерлинг.

Вивьен замерла, глядя на него широко раскрытыми глазами. Её рука так и осталась у лица.

– Вы… вы только что пошутили? – переспросила она, не веря своим ушам. Профессор Стерлинг и юмор казались вещами из параллельных вселенных.

Его лицо оставалось серьезным, но в глубине глаз плясали смешинки.

– Не привыкайте, – ответил он. – Спокойной ночи, Мисс Рейн.

Вивьен выбежала из машины под дождь, забежала под спасительный козырек подъезда и обернулась. Черный седан не уезжал. Сквозь мокрое стекло она видела силуэт Стерлинга. Он ждал, пока она зайдет внутрь, убеждаясь, что она в безопасности.

Только когда тяжелая дверь общежития закрылась за ней, она услышала шум отъезжающего автомобиля. Фары осветили мокрый асфальт, и машина растворилась в ночи.

Вивьен прижалась спиной к прохладной двери, пытаясь отдышаться. Её щека всё ещё горела в том месте, где он касался её платком.

«Кажется, я попала», – пронеслось у неё в голове. – «И никакой учебник по анатомии не объяснит, что происходит с моим сердцем».

Глава 7

Университетская столовая в этот обед напоминала растревоженный улей. Обычно здесь стоял гул голосов, перемежающийся звоном дешевых столовых приборов, но сегодня уровень децибел зашкаливал. Воздух пах не столько пережаренным кофе, сколько всеобщим нетерпением. Все разговоры, от очереди за салатами до самых дальних столиков у окна, крутились вокруг одного события – «Бала Посвящения».

Для первокурсников это было чем-то вроде священного грааля. В это воскресенье, сразу после официальной церемонии вручения белых халатов, студенты наконец-то могли почувствовать себя частью элитного медицинского братства.

Вивьен, Ри и Грег заняли свой привычный столик в углу. Ри, казалось, вибрировала на такой высокой частоте, что от нее можно было заряжать телефоны. Она находилась в состоянии панической атаки, но, судя по блеску в глазах, эта паника доставляла ей извращенное удовольствие.

– Вы не понимаете! – воскликнула Ри, едва не выколов воздух вилкой с нанизанным на нее кусочком брокколи. – Это не просто вечеринка. Это событие. Там будут все преподаватели, все старшекурсники. Это как медицинский «Мет Гала», только вместо дизайнеров – будущие хирурги и психиатры.

Она перевела дыхание и впилась взглядом в подругу:

– Вивьен, ты уже решила, что наденешь?

Вивьен лениво ковыряла пюре, стараясь не поддаваться всеобщей истерии, хотя сердце предательски ускоряло ритм при мысли о вечере.

– У меня есть черное платье. Простое, но элегантное. Думаю, подойдет.

Грег, меланхолично жующий сэндвич, одобрительно кивнул:

– Черное – отлично. Траур по нашей свободной жизни. Я слышал, Дерек заказал лимузин. Серьезно, лимузин, чтобы проехать три квартала от общежития до зала торжеств.

Ри закатила глаза так сильно, что стало страшно за ее глазные мышцы.

– Дерек – идиот, но богатый идиот, – отмахнулась она, словно это все объясняло. Затем она наклонилась ближе к столу, понизив голос до заговорщического шепота: – Кстати, Вивьен, Калеб спрашивал про тебя. Он надеется, что ты оставишь ему танец.

Вивьен почувствовала, как щеки слегка порозовели. Калеб был милым, настойчивым и… понятным. В отличие от некоторых других людей в этом университете.

– Посмотрим, – уклончиво ответила Вивьен, слегка улыбнувшись. – А преподаватели правда будут?

– Обязательная программа, – подтвердил Грег, отряхивая крошки с джемпера. – Ректор Дориан произносит речь, деканы стоят с кислыми лицами, изображая радость за молодое поколение. Говорят, Профессор Стерлинг обычно уходит через пятнадцать минут после начала, как только заканчивается официальная часть. Он ненавидит толпу.

При упоминании Стерлинга внутри Вивьен что-то сжалось. Пятнадцать минут. Значит, шансов увидеть его в неформальной обстановке почти нет.

Вторая половина дня принесла долгожданную тишину. Лаборатория №4 стала для Вивьен убежищем от предпраздничного хаоса. Здесь пахло спиртом, формалином и холодной стерильностью – запахами, которые за последние недели стали ей роднее дорогих духов.

После того случая с дождем, между Вивьен и Профессором Стерлингом установилось странное, комфортное молчание. Исчезла та колючая напряженность, когда каждое движение казалось ошибкой. Теперь они работали как единый, слаженный механизм. Вивьен знала, какой инструмент ему понадобится, еще до того, как он протягивал руку. Он знал, что она справится, и перестал контролировать каждый её вздох.

Вивьен готовила препараты, Стерлинг настраивал сложную оптику микроскопа. В лаборатории было слышно только тихое гудение центрифуги и их дыхание.

Она протянула ему очередное предметное стекло, даже не спрашивая. Он принял его, и их пальцы соприкоснулись. Это длилось всего долю секунды – тепло его кожи против её, – но никто из них не отдернул руку, словно это случайное касание стало новой нормой, безмолвным языком, понятным только им двоим.

Стерлинг склонился над окулярами, подкручивая винт настройки.

– Фиксация отличная, – произнес он своим низким, бархатистым голосом, не отрываясь от наблюдения. – Вы начинаете понимать суть процесса, Мисс Рейн.

Вивьен почувствовала, как внутри разливается тепло, не имеющее отношения к температуре в помещении. Похвала от Стерлинга была такой же редкой, как снег в июле.

– Я учусь у лучших, профессор, – ответила она искренне.

Стерлинг хмыкнул, и уголок его губ едва заметно дрогнул.

– Лесть на меня не действует. Но продолжайте.

В этот момент идиллия рассыпалась в прах. В дверь раздался громкий, беспорядочный стук, и, не дожидаясь ответа, она распахнулась настежь.

В лабораторию, словно ураган, влетел Профессор Лэнгдон. Он выглядел еще более растрепанным, чем обычно: галстук сбился набок, волосы торчали в разные стороны, а в руках он балансировал со стопкой старых книг и бумажным пакетом.

– А-а-а! Вот где прячется наша надежда медицины! – громогласно объявил он, оглядывая стерильное пространство. – И её мрачный наставник. Добрый день, коллеги!

Стерлинг медленно оторвался от микроскопа. Его лицо, еще секунду назад расслабленное, мгновенно окаменело, превратившись в непроницаемую маску.

– Лэнгдон, – процедил он, и температура в комнате, казалось, упала на несколько градусов. – Ты знаешь, что стук в дверь придумали, чтобы предупреждать о своем появлении?

Профессор Лэнгдон пропустил ворчание мимо ушей, словно это был просто фоновой шум. Он прошел мимо Стерлинга прямо к студентке, сияя улыбкой.

– Брось, Стерлинг, – отмахнулся он. – Я пришел к нашей юной леди. Мисс Рейн, помните, мы говорили о «Франкенштейне»? Я нашел для вас кое-что!

Вивьен вытерла руки о салфетку и улыбнулась. Невозможно было не улыбаться рядом с Лэнгдоном – он излучал столько тепла и жизненной энергии.

– Профессор Лэнгдон! Рада вас видеть. Что это?

Он с гордостью водрузил перед ней потрепанный том.

– Первое издание с иллюстрациями девятнадцатого века! – торжественно объявил он. – Я подумал, вам будет интересно взглянуть на анатомические зарисовки того времени. Они… очаровательно жуткие.

Вивьен осторожно коснулась кожаного переплета. Книга пахла старой бумагой и историей.

– Ого! Это потрясающе! – выдохнула она с искренним восторгом. – Спасибо вам огромное!

Лэнгдон подмигнул ей и протянул пакет, от которого одуряюще пахло выпечкой.

– И еще… Пончики с малиной. Вы тут бледненькая, наверное, этот тиран вас совсем загонял?

Вивьен не сдержалась и рассмеялась. Профессор Лэнгдон был таким простым, таким земным. Рядом с ним можно было просто дышать, не боясь нарушить хрупкое равновесие вселенной.

Вивьен почувствовала на себе тяжелый взгляд еще до того, как повернула голову. Профессор Стерлинг стоял, прислонившись бедром к своему столу, и скрестив руки на груди. Он наблюдал за этой сценой с выражением, которое трудно было расшифровать, но оно точно не предвещало ничего хорошего.

Ему явно не нравилось, как Вивьен улыбается Лэнгдону – открыто, лучезарно, без той сдержанности, которую она обычно проявляла рядом с ним. Ему не нравилось, что Лэнгдон принес ей еду, ведь шоколад был его прерогативой, его жестом заботы. Ему категорически не нравилось, что в его безупречной, стерильной лаборатории теперь пахло малиновым джемом и чужим одеколоном.

– Лэнгдон, – голос Стерлинга был холодным и режущим, как скальпель. – Если ты закончил развращать мою ассистентку углеводами и беллетристикой, то у нас работа.

Лэнгдон лишь беспечно махнул рукой.

– Ой, да брось. Дай девочке передохнуть. Она же студентка, а не робот. Кстати, – он снова повернулся к Вивьен, игнорируя ледяной тон коллеги, – Мисс Рейн, вы идете на Бал Посвящения?

– Да, конечно, – кивнула она.

– Оставьте мне один вальс! – просиял Лэнгдон. – Я танцую ужасно, но с энтузиазмом!

Лицо Стерлинга дернулось.

– Профессор Лэнгдон, – резко перебил он, делая шаг вперед. – У тебя лекция через десять минут в другом корпусе. Ты опоздаешь.

Лэнгдон взглянул на наручные часы и округлил глаза.

– Святые угодники! И правда! – Он схватил свои вещи, едва не уронив стопку тетрадей. – Мисс Рейн, книгу вернете позже. Стерлинг, не будь букой!

Он вылетел из лаборатории так же стремительно, как и появился, оставив за собой шлейф хаоса. Дверь закрылась, и на комнату снова опустилась тишина, но теперь она была тяжелой и натянутой.

Вивьен потянулась к пакету с пончиками.

– Он такой милый, – пробормотала она, всё еще улыбаясь.

Стерлинг оказался рядом в одно мгновение. Он резко забрал пакет со стола и отложил его на дальнюю тумбу, вне зоны её досягаемости.

– В лаборатории есть запрещено. Правила безопасности.

Вивьен опешила, глядя на него снизу вверх.

– Но вы сами давали мне шоколад…

– То была экстренная медицинская помощь, – отрезал он, не глядя ей в глаза. – А это – мусор. И отвлечение.

Он подошел ближе, нависая над ней. В его глазах бушевала холодная буря. Он бросил презрительный взгляд на старинный том, лежащий на её столе.

– Лэнгдон – историк. Он живет в прошлом. А мы занимаемся будущим. Не позволяйте его обаянию сбивать вас с толку.

Вивьен смотрела на него, и внезапно картинка сложилась. Его напряженная челюсть, раздражение, резкость…

– Профессор… – она хитро прищурилась, чувствуя прилив неожиданной смелости. – Вам не нравится Лэнгдон? Или вам не нравится, что он пришел ко мне?

– Мне не нравится, когда в мое рабочее время врываются посторонние, – сухо ответил он. – Вернитесь к микроскопу.

Он резко развернулся и направился к своему столу. И уже когда Вивьен потянулась к окулярам, он добавил тихо, почти небрежно:

– И… платье.

– Что? – Вивьен обернулась.

Он сидел к ней спиной, его плечи были напряжены.

– Вы сказали, что наденете черное платье. Это… приемлемый выбор. Черный – практичный цвет.

Вивьен медленно улыбнулась, глядя на его широкую спину. Он слышал её разговор с Грегом и Ри в столовой. И он запомнил.

Она вернулась к микроскопу, но настроиться на рутинный подсчет клеток после визита Лэнгдона было почти невозможно. В воздухе всё еще витал аромат малины, вступая в конфликт с резким запахом антисептиков. Она искоса поглядывала на Стерлинга. Он сидел неподвижно, уставившись в монитор своего компьютера, и его профиль казался высеченным из холодного камня.

– Вы ведь не из-за правил безопасности забрали пончики, – тихо произнесла она, не отрываясь от окуляров.

Стерлинг не ответил, но она заметила, как он чуть сильнее сжал пальцы на подлокотнике кресла.

– Вы считаете, что книги Лэнгдона и его разговоры – это пустая трата времени, – продолжала она, набравшись смелости. – Но люди – не механизмы, профессор. Нам нужно что-то, кроме формул.

Стерлинг резко развернулся к ней. В его глазах вспыхнул опасный огонь.

– Вы правы, Мисс Рейн. Мы не механизмы. Мы – сложнейшие биологические системы, которые разрушаются каждую секунду. Пока Лэнгдон любуется картинками девятнадцатого века, я пытаюсь найти способ остановить это разрушение.

Он коротким, властным жестом подозвал её к своему столу. Вивьен подошла, чувствуя, как внутри всё сжимается от предвкушения. На экране его монитора извивались сложные трехмерные модели, напоминающие запутанные гирлянды.

– Посмотрите сюда, – приказал он. – Это и есть то самое «будущее», о котором я говорил.

Вивьен всмотрелась в графики. Цепочки аминокислот на экране хаотично распадались, превращаясь в бесформенные комки.

– Вы пытаетесь удержать гидрофобное ядро до того, как температура разорвет связи? – спросила она, и её голос зазвучал иначе – в нем появился тот самый исследовательский азарт. – Но шапероны не справляются. Вы пытаетесь заставить их вспомнить, какими они были до того, как их «сломали»?

Стерлинг на мгновение замер. Он посмотрел на неё так, словно видел впервые – не как студентку, а как человека, способного заглянуть в самую суть его мыслей.

– Это «Протокол Феникса», – произнес он, и в его голосе впервые прозвучала страсть, скрытая за броней академизма. – Понимаете, Мисс Рейн… Представьте себе вареное яйцо. Вся современная биохимия твердит: «Яйцо нельзя разварить обратно». Если структура белка разрушена теплом или болезнью – это смерть. Но я ищу «точку возврата». Тот самый код, который заставит этот «сварившийся» белок снова стать функциональным. Мы буквально учим клетки отматывать время назад и восстанавливать ткани, которые считались мертвыми.

Вивьен не могла оторвать взгляда от экрана. В её голове наука превращалась в поэзию.

– Значит, вам нужен не просто клей, а «память», – прошептала она. – Вы используете катализатор как шаблон, верно? Но он слишком жесткий. Он ломает их снова, потому что пытается впихнуть в рамки.

Стерлинг медленно отложил стилус. В лаборатории воцарилась тишина, нарушаемая только тихим гудением серверов.

– Большинство видят здесь только цифры, – произнес он, и его взгляд потеплел – настолько, насколько это было возможно для Стерлинга. – А вы видите суть. Что ж, ассистентка… Проверим вашу интуицию в деле.

Он резким движением пододвинул к ней штатив с пробирками.

– Смешайте раствор для третьей фазы. Нужно стабилизировать среду. Семь долей изопропанола, три – дистиллята. И самое важное: pH должен быть ровно семь целых и четыре десятых. Если ошибетесь хоть на долю – раствор превратится в мусор.

Вивьен молча закатала рукава халата. Её движения стали пугающе четкими. Она не просто смешивала жидкости – она чувствовала их плотность, их характер. Когда она добавляла последние капли, её рука не дрогнула. Стерлинг наблюдал за ней, затаив дыхание. Он видел, как она сосредоточена, как выбившаяся прядь волос щекочет её щеку, но она даже не моргнула.

– Готово, – выдохнула она, отставляя колбу. Жидкость внутри была кристально чистой, с легким жемчужным отливом.

Стерлинг проверил показатели на тестере. Прибор тихо пискнул: 7.4. Идеально.

Он медленно перевел взгляд на Вивьен. Между ними было всего несколько сантиметров. В воздухе пахло озоном, её духами и тем самым опасным напряжением, которое всегда возникало рядом с ним.

– Вы удивительно точно чувствуете материю, Мисс Рейн, – произнес он тише обычного. – Кажется, я ошибался, считая, что вам не хватает дисциплины. У вас есть кое-что получше – понимание хаоса.

Он не отошел. Напротив, он сел за компьютер и жестом пригласил её занять соседний стул.

– Садитесь. Раз уж вы создали идеальную среду, вам и запускать процесс. Мы будем вводить данные вместе. Это долгая работа, ассистентка. Вы не уснете на середине пути?

– Я не усну, пока не увижу, как ваш «Феникс» расправит крылья.

Стерлинг лишь на мгновение сжал челюсти. В ту ночь в лаборатории, под холодным светом ламп, они перестали быть преподавателем и студенткой. Они стали двумя союзниками, пытающимися обмануть саму природу.

Лэнгдон с его пончиками и старыми книгами остался где-то в другой, далекой реальности. Здесь и сейчас существовала только эта близость, этот холодный блеск триумфа и их общий шторм, в который они только что вошли вместе.

И пока в лаборатории №4 время замерло в холодном сиянии мониторов, в общежитии кипела жизнь совсем иного рода. Воздух в комнате был влажным и тяжелым от пара – Ри бегала по периметру с портативным отпаривателем в руках, окутанная белыми облаками, словно лесное божество, решившее заняться домашним хозяйством.

На её лице застыла тканевая маска, из-за чего Ри была похожа на довольно гламурное привидение. Она сражалась со складками на своем платье с таким усердием, словно от их отсутствия зависела судьба человечества.

Грег, пристроившийся на краю единственного свободного от кружев стула, пытался оттереть пятно с лацкана своего пиджака, время от времени уворачиваясь от горячей струи пара.

–Ты слышал, что в этом году на балу обещают фонтан из шампанского? – воодушевленно спросила Ри сквозь маску. – Ставлю свой лучший блеск для губ, что первокурсники опрокинут его еще до полуночи.

– Главное, чтобы они не опрокинули его на мои туфли, – проворчал Грег, не поднимая головы. – Я полировал их два часа. А ты видела Вивьен? Она вообще собирается возвращаться? Уже поздно, а её кровать пуста.

Ри замерла, задумчиво приставив отпариватель к подбородку.

– Она всё еще в лаборатории. Опять. Стерлинг её там скоро в формалине законсервирует. Хотя, надо признать, Вив и сама не прочь там застрять. Видела бы ты, как она сегодня утром перепроверяла свои конспекты – взгляд как у маньяка.

– Это уж точно, – Грег наконец отложил щетку и победно осмотрел пиджак. – Вивьен фанатик. Но завтра ей придется вынырнуть из своих пробирок. Калеб сегодня весь вечер крутился в холле, выглядел так, будто репетирует речь для вручения «Оскара». Видимо, возлагает на этот бал большие надежды.

– О, Калеб… – Ри хихикнула, и маска на её лице угрожающе сморщилась. – Он такой милый, что у меня иногда зубы сводит. Настоящий рыцарь на белом… велосипеде. Но я подготовила для Вивьен кое-что особенное. Это черное платье просто обязано произвести эффект.

Ри наконец выключила прибор, и в комнате воцарилась относительная тишина, нарушаемая только шипением оседающего пара. Она осторожно сняла маску и победно посмотрела на друга.

– В общем, Грег, завтра будет весело в любом случае. Музыка, огни и куча людей в тесных костюмах – идеальная среда для каких-нибудь нелепостей. Иди к себе, пора уже спать, иначе завтра я буду похожа на панду с дефицитом сна.

Грег ушел, пообещав Ри раздобыть где-нибудь приличный галстук, который не будет душить его при каждом вдохе. В комнате воцарилась относительная тишина, нарушаемая лишь гулом далеких машин за окном и мерным тиканьем настенных часов. Ри, окончательно выбившись из сил после битвы с паром, выключила свет и провалилась в беспокойный сон, в котором ей снились бесконечные вальсы и фонтаны из розового шампанского.

Прошло еще около двух часов, когда замок тихо щелкнул.

Вивьен вошла в комнату почти бесшумно. Ночной воздух, принесенный ею на полах пальто, казался чужеродным в этой натопленной, пахнущей косметикой комнате. Она замерла у двери, давая глазам привыкнуть к темноте. В голове всё еще стоял гул серверов. Пальцы до сих пор покалывало от того секундного касания, когда его рука накрыла её ладонь.

Она начала осторожно пробираться к своей кровати, напоминая себе сапера на минном поле. Вивьен почти достигла цели, когда её нога задела тот самый злосчастный отпариватель, который Ри в творческом беспорядке оставила прямо посреди комнаты. Металлический грохот в ночной тишине прозвучал как раскат грома.

– Клянусь всеми святыми… – раздался сдавленный, хриплый голос с соседней кровати. Ри резко села, запутываясь в одеяле и напоминая взбудораженную сову. – Вив? Это ты? Если это грабители, то забирайте Грега, он в соседнем блоке, у него есть приставка и совесть!

– Тсс, это я, – прошептала Вивьен, виновато замирая на одной ноге. – Прости, я не хотела тебя будить.

– Не хотела она… – проворчала Ри, откидываясь на подушки и натягивая одеяло до самого носа. – Посмотри на часы, сейчас время для призраков и маньяков, а не для примерных студенток. Где ты была? Стерлинг всё-таки решил оставить тебя в лаборатории в качестве экспоната?

Вивьен улыбнулась в темноте, вспоминая, как профессор смотрел на график регенерации.

– Мы работали, Ри. Просто работали. Спи.

– Сплю я, сплю… – Ри зевнула так сладко, что это было почти заразительно. – Но только попробуй завтра выглядеть как зомби. Я не для того столько времени гладила твое платье, чтобы ты уснула лицом в пунше. Ложись уже, а то завтра вместо глаз у тебя будут две черные дыры.

Вивьен быстро скинула одежду, забралась под прохладное одеяло и закрыла глаза. Ей казалось, что она не уснет от бешеного ритма сердца, но сон сморил её мгновенно.

Глава 8

На следующее утро Вивьен, вопреки предсказаниям Ри, чувствовала себя невероятно бодрой. Комната была похожа на гримерку театра. Везде косметика, блестки, туфли. Ри, уже в пышном изумрудном платье, помогает Вивьен застегнуть молнию.

Вивьен смотрит на себя в зеркало. Черное платье в пол, простое, но идеально облегающее фигуру, с открытой спиной. Волосы уложены в мягкие волны. Она выглядит взрослее и опаснее.

– Если профессор Стерлинг не упадет в обморок, то он точно робот, – Ри присвистнула. – Ты выглядишь как злодейка из нуара, которая разобьет всем сердца.

Вивьен, разглаживая платье руками: – Я просто хочу пережить этот вечер без происшествий.

– Скукота! Нам нужны приключения! – ответила Ри. – Ну, пойдем.

Зал превращен в сказку. Высокие своды украшены тысячами мерцающих огней, создавая эффект звездного неба. Огромные люстры сияют хрусталем. Столы накрыты белыми скатертями, повсюду композиции из белых роз и черных перьев. Играет живой оркестр. Студенты в смокингах и вечерних платьях выглядят непривычно торжественно.

Вивьен входит в зал. На неё оборачиваются. Дерек, стоящий у колонны с бокалом, провожает её хищным взглядом. Калеб подходит первым, он в светлом костюме, улыбается.

– Ты прекрасна. Этот цвет тебе очень идет. Потанцуем?

– С удовольствием, – ответила Вивьен.

Музыка вальса кружила их в центре зала, хрусталь люстр дробил свет на тысячи искр, но для Вивьен всё это превратилось в размытый фон. Она чувствовала себя потерянной в этом океане чужого веселья. Её взгляд не был на Калебе, он скользил по лицам, ища того единственного, кто имел значение.

И она нашла его.

Он стоял в самом дальнем, затемненном углу зала, прислонившись плечом к тяжелой бархатной портьере. Профессор Стерлинг. Он был одет в безупречный черный смокинг. Ткань облегала его широкие плечи и стройную фигуру так идеально, словно была второй кожей, подчеркивая опасную, хищную грацию его тела. Белоснежная рубашка создавала резкий контраст с его темными, как бездна, глазами. Он не танцевал. Он не держал бокал. Он просто стоял, скрестив руки на груди, и наблюдал.

В этом шумном, сияющем зале он казался тенью, чужеродным элементом, мрачным королем, взирающим на своих подданных с ледяным спокойствием. В какой-то момент, словно почувствовав её внимание кожей, он медленно повернул голову.

Их взгляды встретились.

Весь огромный зал – с его сотнями гостей, смехом и музыкой – исчез. Остался только этот коридор напряжения, протянувшийся между ними через всё пространство. Время замерло. Воздух стал густым.

Он смотрел на неё не как преподаватель. В его темном, тяжелом взгляде не было ни капли академического холода. Он смотрел на неё как мужчина, который видит девушку. Он медленно, почти осязаемо скользнул взглядом по её фигуре в черном платье – от открытых плеч, по изгибу талии, до самого пола – и вернулся к её глазам. В этом взгляде было одобрение. Восхищение. И что-то темное, собственническое, от чего у неё перехватило дыхание.

Его лицо оставалось непроницаемым, но уголок губ едва заметно дрогнул. Он сделал микроскопическое движение головой – короткий, почти невидимый кивок, предназначенный только для неё.

Этот простой жест ударил по ней сильнее, чем физическое прикосновение. Волна горячих мурашек пробежала по её позвоночнику, заставляя колени дрожать под шелком платья. Жар прилил к щекам, к шее, к груди. Она почувствовала себя так, словно он только что коснулся её обнаженной кожи, стоя в другом конце зала.

Её сердце забилось в горле, гулко и быстро, отзываясь на этот немой диалог, который был громче любых слов. Вивьен даже не заметила, как песня закончилась. Калеб был в замешательстве, но, кажется, он всё понял и, просто поблагодарив за танец, ушёл.

Музыка сменилась. Оркестр заиграл что-то легкое, игривое, похожее на оперетту XIX века. Вивьен стояла у края танцпола, переводя дыхание, когда перед ней, словно черт из табакерки, возник профессор Лэнгдон.

Он выглядел… эксцентрично. Его фрак был явно винтажным, с чуть длинноватыми рукавами, а бабочка съехала набок, придавая ему вид безумного дирижера.

– Мисс Вивьен! – воскликнул он, перекрикивая скрипки. – Я обещал вам вальс, и, видит Бог, я держу слово! Или это была мазурка? Неважно! Вы не имеете права отказать доброму историку в его звездный час!

Вивьен рассмеялась. Отказать Лэнгдону было все равно что пнуть котенка.

– Конечно, профессор! Я с радостью. Только, пожалуйста, не наступайте мне на ноги, это мои любимые туфли.

– О, не волнуйтесь! – он галантно и немного неуклюже подал ей руку. – Я танцую по системе «хаотичного перемещения». Главное – не стоять на месте!

Они вышли в круг. Лэнгдон положил руку ей на талию – легко, почти невесомо, соблюдая викторианскую дистанцию. Когда музыка набрала темп, началось что-то невообразимое. Лэнгдон не просто танцевал – он жил в этом танце. Он подпрыгивал на тактах, кружился с энтузиазмом волчка и напевал мелодию себе под нос: «Там-та-ра-рам, пам-пам!».

– Раз-два-три, раз-два-три! – командовал он, кружа Вивьен так, что у неё захватывало дух. – Вы знаете, что вальс когда-то считали развратным танцем? Прижиматься к партнеру! Какой скандал! Лорд Байрон писал о нем гневные стихи. А теперь посмотрите на нас! Мы – само целомудрие в вихре жизни!

Вивьен хохотала. Её черное платье развевалось, следуя за их безумными пируэтами.

– Профессор, вы сейчас врежетесь в преподавателя хирургии! – предупредила она сквозь смех.

– Ха! Пусть посторонится! Хирургия – это ремесло, а история – это искусство! Оп-па! – он ловко увернулся от столкновения, сделав изящный выпад ногой.

Вокруг них начали образовываться пустоты – пары расступались, наблюдая за этим спектаклем с улыбками. Лэнгдон был абсолютно счастлив. Он вел её не по правилам бальных танцев, а по какой-то своей, внутренней карте радости.

– Вы сияете, дитя мое! – крикнул он, когда музыка достигла крещендо. – Никогда не позволяйте этому свету погаснуть! Ни перед экзаменами, ни перед мрачными типами вроде Стерлинга! Кстати, вон он стоит, смотрит на нас как гаргулья с Нотр-Дама. Помашем ему?

Вивьен бросила быстрый взгляд в темный угол. И правда, Стерлинг наблюдал за ними. Его лицо было непроницаемым, но она могла поклясться, что видела тень ухмылки.

– Лучше не надо, профессор! Он нас испепелит!

– Ерунда! Он просто завидует моему чувству ритма! Финальный поворот!

Лэнгдон раскрутил её под финальный аккорд так, что мир смазался в цветные пятна. Он закончил танец глубоким, театральным поклоном, чуть не потеряв очки. Вивьен, запыхавшаяся, счастливая, сделала реверанс в ответ.

– Браво, профессор! – она искренне аплодировала ему. – Это было… незабываемо.

– О, пустяки! – он поправил сбившуюся бабочку, сияя как начищенный медный таз. – Это была всего лишь разминка перед буфетом. Там подают эклеры! Идемте, я угощаю!

Он подставил ей локоть, и они направились к столам с едой, оставляя за собой шлейф смеха и легкого безумия.

У столов с закусками царило оживление. Аромат шоколадных фонтанов смешивался с запахом дорогих духов. Профессор Лэнгдон уверенно прокладывал курс к подносу с пирожными, буксируя за собой смеющуюся Вивьен. Там, у баррикады из тарталеток, они наткнулись на Ри и Грега.

Ри выглядела так, словно только что пробежала марафон: её прическа слегка растрепалась, а щеки горели румянцем. Грег держал в руках сразу три бокала с пуншем, видимо, это был стратегический запас.

– Профессор Лэнгдон! – воскликнула Ри, едва не выронив канапе с лососем. – Мы видели вас на танцполе! Это было… эпично! Вы двигались как… как…

– Как элегантный кузнечик? – подсказал Лэнгдон, отправляя в рот профитроль. – Благодарю. Движение – жизнь! А вот некоторые, я погляжу, предпочитают стратегию окопной войны у стола с едой.

– Мы восстанавливаем силы после катастрофы! – Грег драматично закатил глаза. – Вы видели, что случилось с Перси из стоматологического?

– Нет, а что? – заинтересовалась Вивьен.

– О, это надо было видеть! – Ри захихикала, прикрывая рот ладонью. – Он решил пригласить на танго новенькую с кафедры судебной медицины. И всё шло нормально, пока он не попытался сделать этот сложный выпад с поддержкой.

– И? – Лэнгдон замер с эклером в руке.

– И его брюки решили, что с них хватит! – Грег фыркнул в бокал. – Треснули прямо по шву! Сзади! На весь зал раздался звук, похожий на выстрел. А самое смешное – на нем были трусы с Губкой Бобом! Желтые!

– Нет! – Вивьен схватилась за живот от смеха.

– Да! – подтвердила Ри. – Он стал пунцовым, как этот пунш, и убежал, прикрываясь салфеткой. Думаю, он эмигрирует в другую страну.

Лэнгдон хохотал так, что его очки запотели.

– О, юность! – утирая слезы, произнес он. – Губка Боб на балу будущих врачей… Это войдет в анналы истории университета, я вам гарантирую. Я лично впишу это в летопись.

Посмеявшись еще немного и обсудив музыкальный вкус диджея, Ри и Грег, доев свои порции, решили вернуться в гущу событий.

– Мы пойдем искать Перси, может, ему нужна психологическая помощь. Или швейный набор, – подмигнул Грег. – Вивьен, ты с нами?

– Я догоню через пару минут, – ответила она. – Хочу немного отдышаться.

Ребята ушли, растворившись в толпе. Вивьен и Лэнгдон остались вдвоем у высокого столика, в относительной тишине угла. Лэнгдон задумчиво вертел в руках пустой бокал. Веселье в его глазах сменилось мягкой, немного грустной задумчивостью.

– Знаете, Вивьен, – вдруг сказал он, глядя не на неё, а куда-то сквозь толпу танцующих. – Я ведь тоже когда-то был таким. Как Перси. Неловким, смешным. И тоже носил нелепые вещи, правда, не с Губкой Бобом.

– Вы? – удивилась Вивьен. – Сложно представить. Вы кажетесь таким… свободным от условностей.

– Свобода приходит с потерей страха, – он грустно улыбнулся. – А страх уходит, когда понимаешь, что жизнь слишком коротка для серьезного лица.

Он помолчал, а потом продолжил, словно открывая старую шкатулку:

– Я ведь не всегда был историком. Я начинал как нейрохирург. Золотые руки, блестящее будущее. Я был почти как Стерлинг – амбициозный, жесткий, уверенный, что держу Бога за бороду.

Вивьен замерла, не веря своим ушам. – Вы были хирургом?

– Да. Лучшим на потоке. А потом… у меня обнаружили тремор. Эссенциальный тремор. Начальная стадия. Для обычного человека – мелочь. Для нейрохирурга – приговор.

Он поднял руку и посмотрел на свои пальцы. Они едва заметно дрожали.

– Мой мир рухнул за один день. Я потерял профессию, невесту – она хотела мужа-звезду, а не неудачника, – и я потерял смысл. Я хотел уйти… совсем.

– Профессор… – прошептала Вивьен, чувствуя ком в горле.

– Но потом, – его глаза снова засияли, но теперь это был свет мудрости, – я нашел старую книгу по истории медицины в библиотеке. Я начал читать. И понял, что медицина – это не только скальпель. Это история человеческого духа, борьбы с болью, ошибок и великих открытий. Я понял, что могу лечить не руками, а словами. Учить не резать, а думать. И я стал тем, кто я есть. Смешным профессором в старом фраке, который танцует вальс как сумасшедший кузнечик.

Он посмотрел на Вивьен с теплотой.

– Почему я вам это говорю? Потому что я вижу, как вы смотрите на Стерлинга. И как он смотрит на вас. Он боится потерять контроль, как боялся я. Но контроль – это иллюзия. Единственное, что реально – это танец. Пока играет музыка – танцуйте, Вивьен. Не бойтесь брюк, которые могут треснуть. Не бойтесь ошибок. Живите.

Вивьен была потрясена. Этот забавный, неуклюжий человек вдруг предстал перед ней в совершенно ином свете – сильным, пережившим крушение и сумевшим построить новый, яркий мир на руинах.

– Спасибо, профессор, – искренне сказала она, накрыв его ладонь своей. – Это… очень важно для меня.

– Ну-ну, без слез! – он шутливо погрозил ей пальцем, возвращаясь к своему привычному образу. – Макияж потечет, и Стерлинг решит, что я вас обидел, и вызовет меня на дуэль на скальпелях. А у меня тремор, я проиграю!

Он доел последний кусочек эклера и отряхнул руки.

– Бегите, дитя мое. Музыка зовет. А я пойду найду еще пунша и, пожалуй, запишу историю про Губку Боба в свой дневник.

Они попрощались. Лэнгдон растворился в толпе, а Вивьен, чувствуя странную легкость и вдохновение от его слов, направилась к танцполу. Музыка действительно звала, и она была готова танцевать, несмотря ни на что.

После нескольких танцев Вивьен чувствует жажду. Она подходит к бару и заказывает лимонад. Ри и Грег где-то в толпе.

Пока Вивьен отворачивается, чтобы ответить на сообщение мамы, Дерек, который следил за ней, проходит мимо. Легкое движение руки над её бокалом – и капля прозрачной жидкости падает в лед. Он ухмыляется и исчезает в толпе.

Вивьен делает глоток. Лимонад как лимонад. Она продолжает смотреть на танцующих, но через десять минут мир начинает плыть. Звуки музыки становятся глухими, словно она под водой. Ноги тяжелеют.

– Что со мной? – прошептала Вивьен. – Я же не пила алкоголь… Просто устала. Надо выйти на воздух.

Она пытается встать, но её ведет в сторону. Кто-то подхватывает её под локоть.

– Осторожнее, принцесса, – воскликнул Дерек. – Кажется, шампанское было лишним.

– Я не пила шампанское. Отпусти… – неразборчиво ответила Вивьен.

– Девушка перебрала. Я отведу её в общежитие, мы друзья, – громко сказал Дерек бармену.

Бармен кивает, не видя проблемы. Дерек выводит её через боковой выход, но ведет не к выходу из кампуса, а в сторону элитного мужского общежития.

Дверь захлопнулась с глухим щелчком, отсекая звуки музыки и праздника. В комнате пахло дорогим одеколоном, кожей и застоявшимся потом.

Дерек не просто толкнул её – он швырнул её на диван как ненужную вещь, как мешок с тряпками. Вивьен упала неловко, подвернув руку, но даже не смогла поморщиться. Яд, растворенный в её крови, уже отключил сигналы от мышц. Она была пленницей в собственном теле.

Она видела потолок, который медленно вращался. Слышала свое дыхание – сиплое, поверхностное. И видела его.

Дерек стоял над ней, медленно, нарочито лениво расстегивая запонки. Он не торопился. Он знал, что она никуда не денется. В его взгляде не было страсти, даже животной. Там было холодное, скользкое удовлетворение, как у ребенка, который собирается оторвать крылья бабочке.

– Ну, что ты молчишь, «Королева»? – его голос сочился ядом. Он бросил запонку на стол, она со звоном покатилась по стеклу. – Где твой острый язычок? Где твои шуточки про «золотого мальчика»? Скажи что-нибудь. Попроси меня остановиться.

Вивьен собрала всю волю в кулак, пытаясь разлепить губы.

– Н… не… – вырвался жалкий хрип.

Дерек рассмеялся. Звук был коротким и лающим.

– Не? – передразнил он, склоняя голову набок. – О нет, милая. Сегодня ты не будешь говорить «нет». Ты слишком долго меня игнорировала. Ты думала, ты лучше меня? Ты выбрала этого святошу Калеба. Потом стала подстилкой Стерлинга. Думаешь, я не знаю? Весь кампус знает, как ты получила это место.

Он опустился на край дивана, придавив подолом её платья.

– Ты просто дешевка, которая строит из себя недотрогу, – прошептал он, наклоняясь к её лицу так близко, что капля его слюны попала ей на щеку. – Я делаю тебе одолжение. Я спускаю тебя с небес на землю.

Его рука – влажная, тяжелая – легла ей на грудь, прямо поверх платья. Он не гладил. Он сжал её грудь грубо, собственнически, словно проверяя качество товара. Вивьен дернулась всем телом, но это было похоже на конвульсию, а не на сопротивление.

– Ммм, – промычал он, и от этого звука её внутренности скрутило узлом тошноты. – Неплохо. Стерлинг знает толк в мясе. Но сегодня я буду дегустировать.

– П-пожалуйста… – слеза скатилась из уголка её глаза, затекая в ухо.

Дерек улыбнулся, обнажая зубы.

– О, мне нравится, когда ты умоляешь. Это звучит… правильно. Знаешь, я ведь мог бы купить тебя. Мой отец мог бы купить твою семью, твою жизнь. Но взять то, что тебе не хотят отдавать – это намного интереснее.

Он наклонился и лизнул её щеку – мокрым, широким языком, от подбородка до виска. Это было настолько мерзко, настолько унизительно, что Вивьен захотелось умереть. Она почувствовала запах его желудка, кисловатый запах перегара.

– Ты такая беспомощная, – прошептал он ей в самое ухо, его горячее дыхание обжигало кожу. – Как кукла. Я могу сделать с тобой всё, что захочу. Я могу перевернуть тебя, могу порвать это платье… И никто не придет. Никто тебе не поверит. Скажут, что русская девочка перепила и сама вешалась на меня. Кто поверит тебе против меня?

Его рука скользнула под подол её платья, грубые пальцы больно сжали бедро.

– Стерлинг сейчас толкает речи перед спонсорами, – продолжил он, упиваясь её страхом. – Он там, в свете софитов. А ты здесь. В грязи. Со мной. И знаешь что? Я думаю, он даже брезговать не станет донашивать за мной.

Вивьен зажмурилась. Она молилась всем богам, которых знала, чтобы сознание покинуло её. Липкий, удушающий ужас сковал её тело, превращая конечности в свинец, а каждое слово Дерека ощущалось как прикосновение ядовитой слизи, медленно разъедающей саму её сущность.

Вдруг дверь сотрясается от удара. Дерек замирает. Второй удар выбивает замок с безумной силой. Дверь распахивается.

На пороге стоит профессор Стерлинг.

Он не выглядит как профессор. Он выглядит как сама смерть. Его глаза черные от ярости, грудь тяжело вздымается. Он не произносит ни слова.

Дерек вскакивает, пытаясь изобразить уверенность: – Профессор? Вы не имеете права врываться… Она пьяна, я просто помогал…

Профессор Стерлинг преодолевает расстояние до него в два шага. Он хватает Дерека за лацканы рубашки одной рукой и с силой швыряет его в стену. Раздается хруст – возможно, гипсокартона, а возможно, ребер Дерека. Он сползает на пол, хватая ртом воздух.

– Если ты еще раз приблизишься к ней. Если ты хотя бы посмотришь в её сторону. Я уничтожу тебя. Не академически. Физически. Я знаю, как причинить боль так, чтобы никто не нашел следов.

Глухой удар тела о стену и жалкий хрип Дерека стали последними звуками насилия в этой комнате. Для Стерлинга этот человек перестал существовать в ту же секунду. Он был лишь мусором, который убрали с дороги.

Стерлинг резко развернулся к дивану. И в этот миг маска беспощадного карателя треснула. Из его глаз исчезла черная бездна ярости, уступив место чему-то отчаянному, болезненному – чистому, неразбавленному страху за неё.

Он опустился перед ней на колени прямо на грязный ковер, не заботясь о стрелках на своих безупречных брюках. Его большие, сильные руки замерли в сантиметре от её лица, словно он боялся, что даже его прикосновение может причинить ей боль.

– Мисс Рейн? – его голос дрогнул, потеряв привычную стальную твердость. Он звучал тихо, интимно, но в нем слышалась мольба. – Вы слышите меня? Пожалуйста, посмотрите на меня.

Вивьен с трудом разлепила тяжелые веки. Мир все еще плыл, но сквозь пелену слез и дурмана она увидела его лицо. Бледное, напряженное, с искаженными от тревоги чертами. Её губы шевельнулись, пытаясь сформировать слова, но язык не слушался. Из горла вырвался лишь слабый, едва слышный шепот:

– С… спаси…

Этот звук, полный беспомощности и доверия, сломал что-то внутри него окончательно. Стерлинг судорожно выдохнул. Он больше не колебался. Осторожно, словно она была сделана из хрупкого хрусталя, он просунул руки под её спину и колени.

– Я здесь, – прошептал он, и его горячее дыхание коснулось её холодной кожи. – Я здесь. Всё закончилось.

Он поднял её на руки легко, без видимого усилия. Инстинктивно, даже сквозь паралич, она качнулась к нему, ища защиты, и её голова бессильно упала ему на плечо. Стерлинг прижал её к себе крепче – так, чтобы между ними не осталось воздуха, чтобы закрыть её собой от всего мира.

– Я забираю вас, – произнес он твердо. – Держитесь за меня.

Он выпрямился, держа свою драгоценную ношу у самого сердца, и шагнул к выходу, не удостоив даже взглядом скулящую фигуру на полу.

В кабинете царил полумрак, разбавляемый лишь теплым, янтарным светом настольной лампы. Тишина здесь была не пугающей, а густой и обволакивающей.

Стерлинг опустил Вивьен на широкий кожаный диван с такой осторожностью, будто она была сделана из тончайшего фарфора. Он склонился над ней, осветив лицо маленьким фонариком. Его пальцы мягко коснулись её запястья, считая удары сердца.

– Дилатация зрачков, брадикардия, – прошептал он, и его голос звучал как успокаивающая мантра. – Барбитураты. Старый, грязный трюк.

Он отошел к сейфу, скрытому за панелью. Щелчок замка прозвучал громко в тишине. Через мгновение он вернулся с ампулой и шприцем.

– Это антидот, – он присел на край дивана, глядя ей в глаза. – Будет немного неприятно. Потерпите, Мисс Рейн.

Она даже не почувствовала укола. Его руки были слишком нежными. Прошло несколько минут. Туман, окутывавший её разум, начал медленно рассеиваться, уступая место ясности. Пальцы снова начали слушаться, по венам побежало тепло.

Стерлинг уже был рядом с чашкой, от которой поднимался ароматный пар.

– Пейте, – он поднес чашку к её губам, придерживая её за голову. – Это сладкий чай. Вам нужно восстановить силы.

Вивьен села, но руки предательски дрожали, а зубы выбивали дробь о край фарфора. Шок отступал, выпуская наружу ледяной ужас пережитого. Стерлинг увидел эту дрожь. Не говоря ни слова, он снял свой смокинг. Ткань, хранящая тепло его тела, опустилась ей на плечи тяжелым, уютным облаком. Он сел рядом, но на почтительном расстоянии.

– Как… – голос Вивьен срывался, – как вы узнали?

Стерлинг отвел взгляд, глядя на корешки книг в шкафу, словно стыдясь своего признания.

– Я следил за вами, – тихо произнес он. – Весь вечер. Я видел, как Дерек крутился у бара. И когда вы исчезли, а он пропал следом… я просто сложил два и два. Я знаю этот тип людей. И я знаю, когда вы в опасности.

Вивьен почувствовала, как горло сжимает спазм.

– Мне было так страшно, – прошептала она, и первая горячая слеза скатилась по щеке. – Я не могла пошевелиться. Я думала… что никто не придет.

Стерлинг резко повернулся к ней. В его глазах, обычно таких холодных и непроницаемых, сейчас плескалась такая обнаженная боль и такая щемящая нежность, что у Вивьен перехватило дыхание.

– Тише, – его голос упал до бархатного шепота. – Не думайте об этом. Никогда больше. Вы в безопасности. Здесь вас никто не тронет. Я обещаю. Пока я жив, никто не посмеет вас коснуться.

Вивьен всхлипнула, закрыв лицо ладонями. Эмоции прорвали плотину. И тогда Стерлинг нарушил все свои правила. Все границы, которые он так тщательно выстраивал.

Он протянул руку. Его большой палец коснулся её щеки, медленно, невесомо стирая мокрую дорожку слёз, и на секунду в его глазах мелькнул испуг. Он не знал, как любить, он умел только выживать.

– Вы сильная, Мисс Рейн, – произнес он, глядя ей прямо в душу. – Вы справитесь. А с Дереком я разберусь. Завтра его духа не будет в университете.

Вивьен подалась вперед. Не разумом, а инстинктом. Она уткнулась лбом ему в плечо, в белоснежную ткань рубашки, ища точку опоры в этом вращающемся мире. Стерлинг замер. На секунду он растерялся, но потом его рука, большая и теплая, легла ей на макушку. С бесконечной бережностью он начал поглаживать её волосы.

– Спите, – прошептал он ей в макушку. – Действие антидота скоро закончится, и вы уснете нормальным, здоровым сном. Я буду здесь. Я буду работать за столом.

Вивьен кивнула, не в силах оторваться от него. С неохотой она легла обратно на подушку, плотнее кутаясь в его пиджак. Он пах дождем, дорогим табаком и им – безопасностью.

Последнее, что она увидела сквозь слипающиеся ресницы, был его силуэт в кресле под кругом света от лампы. Он не работал. Он смотрел на неё, охраняя её покой, как верный, мрачный страж.

Ночь прошла. Свет едва пробивался сквозь плотные, тяжелые шторы кабинета, окрашивая комнату в серые предрассветные тона. Воздух был прохладным и неподвижным. Вивьен проснулась на кожаном диване, чувствуя тяжесть во всем теле, словно гравитация внезапно увеличилась вдвое. Во рту стоял отчетливый металлический привкус – последствие введенного антидота, но сознание, к её удивлению, было кристально ясным.

Она приподнялась на локтях, кутаясь в черную шерстяную ткань. Это был его пиджак.

Первое, что она увидела, был профессор Стерлинг. Он стоял в дальнем углу кабинета, у небольшого столика, где с тихим шипением закипал электрический чайник. Он выглядел непривычно, почти пугающе человечно: белоснежная рубашка помята, галстук снят и небрежно перекинут через спинку стула, рукава закатаны до локтей, открывая напряженные предплечья. Под его глазами залегли глубокие тени.

Рядом с диваном, где спала Вивьен, стояло глубокое кресло. Подушка на нем была смята. Он не уходил домой. Он провел здесь всю ночь, сидя в неудобной позе, охраняя её сон.

– Профессор? – позвала она, и собственный голос показался ей чужим и хриплым.

Стерлинг не обернулся. Его движения были резкими, механичными.

– Проснулись. Это хорошо. Значит, печень метаболизировала остатки токсина. Вставайте. У вас лекция через час.

Вивьен села, плотнее запахивая пиджак, который всё еще хранил его запах – сандал и холодный металл.

– Что… что вчера случилось? – спросила она, пытаясь собрать пазл в голове. – Я помню Дерека, потом комнату, потом вас… Вы выбили дверь?

Звук наливаемого кипятка в фарфоровую чашку показался оглушительным в утренней тишине.

– Ваша память фрагментирована. Это побочный эффект барбитуратов, – сухо ответил Стерлинг. – Я вмешался в ситуацию, которая вышла из-под контроля. Дерек отчислен. Приказ подписан ректором сегодня утром задним числом. Больше мы это не обсуждаем.

Вивьен почувствовала, как внутри всё сжимается. Он говорил о спасении её жизни так, словно речь шла о заполнении отчета.

– Но я хотела сказать спасибо… Вы спасли меня. Вы были здесь всю ночь…

Стерлинг резко повернулся и поставил чашку на стол с громким стуком, заставившим её вздрогнуть.

– Я был здесь, потому что не хотел возиться с полицией и скорой, если бы у вас остановилось сердце, – его голос был холоден, как жидкий азот. – Это была исключительно прагматичная необходимость. Не придумывайте себе сказок про рыцарей, мисс Рейн. Я сделал то, что должен был сделать любой врач. Пейте чай. И уходите.

Никакой нежности. Никакой вчерашней заботы. Он словно стер события вечера ластиком, оставив только голые факты. Вивьен почувствовала укол обиды.

Она встала, чувствуя слабость в ногах, и аккуратно сложила его пиджак.

– Хорошо. Спасибо за прагматичность, профессор.

Вивьен оставила пиджак на спинке дивана и вышла, чувствуя спиной его тяжелый, нечитаемый взгляд, который прожигал её насквозь.

Утренний кампус был пустым и туманным. Вивьен шла к общежитию, плотно обхватив себя руками. Сырой туман скрывал её неуместное вечернее платье и растрепанные волосы, но ей казалось, что невидимые глаза следят за каждым её шагом. Окна зданий выглядели как пустые глазницы.

Она проскользнула в комнату. Ри спала, свернувшись калачиком прямо в одежде, поверх одеяла. Услышав скрип двери, она подскочила, словно её ударило током.

– Боже мой! Ты жива! – воскликнула Ри, бросаясь к подруге. – Я звонила тебе сто раз! Где ты была?! Калеб сказал, что ты ушла с Дереком, я чуть с ума не сошла!

Вивьен устало прислонилась к двери, чувствуя, как адреналин покидает тело, уступая место опустошению.

– Всё нормально, Ри. Мне стало плохо, Дерек… он пытался помочь, но я ушла к знакомым. Всё в порядке.

Ри внимательно посмотрела на неё, прищурившись.

– Ты выглядишь ужасно. Как будто восстала из мертвых.

Вивьен ничего не ответила и направилась в душ. Ей нужно было смыть этот вечер. Она стояла под горячими, почти обжигающими струями воды долго, бесконечно долго. Вода стекала по лицу, смешиваясь со слезами, которые она наконец-то позволила себе выпустить. Она терла кожу жесткой мочалкой до красноты, до боли, пытаясь стереть фантомное ощущение липких прикосновений Дерека, его дыхание, страх беспомощности.

Затем она долго сушила волосы, механически расчесывая пряди. Раз, два, три… Этот простой, рутинный процесс успокаивал, возвращал контроль над реальностью. Она выбрала самую закрытую, бесформенную одежду, которую нашла – огромную серую толстовку с капюшоном и широкие джинсы. Ей хотелось спрятаться, исчезнуть в складках ткани.

Сидя на кровати, она пила кофе, который сварила заботливая Ри. Вивьен смотрела в окно на серый двор и по кусочкам собирала себя заново. Она не жертва. Она студентка медицинского. Будущий врач. Она справится.

Университет гудел. Новость об отчислении Дерека уже разлетелась по коридорам со скоростью вируса. Никто не знал деталей – официальная версия была туманной, – но все смотрели на Вивьен со смесью опаски и жадного любопытства. Она игнорировала взгляды, поднимая подбородок выше и пряча руки в карманы толстовки.

Первой парой была микробиология. Аудитория была заставлена штативами и чашками Петри. Веселый старичок-преподаватель увлеченно рассказывал о колониях бактерий, проецируя слайды на экран. Внезапно раздался звон разбитого стекла. Студент за соседним столом неловко повернулся и смахнул пробирку с культурой кишечной палочки. Жидкость растеклась по столу. Все в панике отпрыгнули.

Вивьен была единственной, кто не дернулся. Она спокойно, даже отстраненно, надела вторую пару перчаток, взяла емкость с дезраствором и методично залила пятно, следуя протоколу биобезопасности. Её руки не дрожали. Преподаватель похвалил её за хладнокровие, не подозревая, что это не профессионализм, а глубокое эмоциональное онемение.

На пропедевтике они тренировались слушать шумы в сердце на манекенах-симуляторах. Вивьен надела стетоскоп. Ритмичный, искусственный стук сердца манекена успокаивал её лучше любой музыки. Ей попался сложный случай. Она закрыла глаза, полностью отключаясь от внешнего мира, и вслушалась в «музыку» патологии.

Грег, сидевший рядом, толкнул её локтем. – Я слышу только «тук-тук», – прошептал он. – А ты?

– Там есть щелчок открытия клапана и диастолический шум, – ответила Вивьен, не открывая глаз. – Похоже на кошачье мурлыканье, только страшное. Митральный стеноз.

– Ты пугаешь меня своей компетентностью, – нервно усмехнулся Грег.

В 14:00 началась биохимия. Вивьен вошла в лекционный зал последней, стараясь быть незаметной, и села на свое место.

Профессор Стерлинг уже был у доски. Он выглядел так, словно ночь в кресле и спасение студентки ему приснились в дурном сне. Он был безупречно выбрит, свеж, одет в идеально отглаженный костюм и абсолютно непробиваемо дистанцирован.

Лекция шла тяжело. Тема была сложной – гормональная регуляция. Стерлинг ходил по залу, чеканя шаг. Он спрашивал Ри, Грега, даже Калеба, заставляя их потеть под перекрестным огнем вопросов. Но на Вивьен он ни разу не посмотрел. Для него она словно стала пустым местом.

Вивьен решила проверить границы. Она подняла руку. – Профессор, а какова роль обратной отрицательной связи при патологии щитовидной железы?

Стерлинг замер. Он медленно, очень медленно повернул голову в её сторону. Его взгляд скользнул по ней, не задерживаясь на глазах, словно она была предметом мебели.

– Ответ на этот вопрос есть в учебнике на странице 340, – сухо произнес он. – Если вы не в состоянии прочитать материал самостоятельно, мне жаль вашего будущего пациента. Следующий вопрос.

Вивьен опустила руку, чувствуя, как щеки вспыхивают от унижения. Это было хуже, чем крик. Это было полное, демонстративное игнорирование её интеллекта. Всю пару он продолжал в том же духе. Когда она вышла к доске, чтобы написать формулу по его указанию, он отошел в другой конец зала и смотрел в окно.

– Сотрите, – бросил он через плечо, даже не взглянув на доску. – Неразборчиво. Садитесь.

Когда пара закончилась, студенты выбегали из аудитории, радуясь окончанию пытки. Вивьен собирала вещи медленно, специально затягивая время. Она прошла мимо кафедры. Профессор Стерлинг стирал написанное с доски, стоя к ней спиной. Его плечи были напряжены.

– Пиджак был теплым, – тихо сказала Вивьен. – Спасибо.

Рука Стерлинга с тряпкой замерла на секунду, но он не обернулся.

– Дверь закройте с той стороны, – его голос звучал глухо. – Сквозит.

Вивьен вышла в коридор, плотно закрыв за собой дверь. Ей было больно от этого холода, от этого резкого отторжения. Но где-то в глубине души, сквозь обиду, она понимала: он боится. Боится того, что почувствовал вчера, когда выбивал дверь и держал её на руках. И этот абсолютный ноль, этот лед – единственное, что удерживает его упорядоченный мир от разрушения.

Глава 9

Среда в Лаборатории №4 выдалась особенно удушливой. Напряжение между Вивьен и профессором Стерлингом, казалось, достигло своего апогея. Они работали в густой, давящей тишине уже третий день подряд, полностью сосредоточившись на «Протоколе Феникса». Воздух был наэлектризован общими тайнами и тем необъяснимым чувством, когда присутствие другого ощущается кожей даже без зрительного контакта. Единственным звуком, нарушающим эту мрачную симфонию, было монотонное, почти гипнотическое жужжание центрифуги.

Она видела, как профессор замер у экрана, вглядываясь в расчеты. Его плечи были напряжены, а пальцы едва заметно подрагивали – редкий признак волнения для человека из стали. Вивьен с громким стуком поставила металлический штатив с пробирками на стол, заставив стекло жалобно и резко звякнуть. Она не выдержала и посмотрела прямо на него, ожидая, что он обернется.

– Мы долго будем играть в «молчанку»? – спросила она. – Я чувствую себя как в немом кино, только без Чарли Чаплина.

Стерлинг даже не поднял головы от экрана, который изучал с чрезмерным вниманием.

– В лаборатории требуется тишина для концентрации, – бесстрастно отозвался он. – Если вам скучно, можете перемыть колбы Эрленмейера.

– Я их мыла вчера. Дважды, – отрезала Вивьен. – Профессор, я понимаю, вы жалеете, что ввязались в ту историю. Я понимаю, что вам неловко. Но превращать меня в невидимку – это непрофессионально.

Стерлинг медленно поднял голову. Он снял очки в тонкой оправе и устало потер переносицу, на мгновение позволяя маске безразличия треснуть.

– Непрофессионально? – переспросил он, и в его голосе зазвенела сталь. – Непрофессионально – это позволить студентке напиться снотворного. Непрофессионально – это выбивать двери в общежитии. Я пытаюсь вернуть наши отношения в рамки академического протокола.

Вивьен подошла к его столу, нарушая невидимую границу, которую он возвел.

– Вы не можете вернуть пасту в тюбик. Вы спасли меня. Это случилось. Мы не можем притвориться, что этого не было.

Стерлинг посмотрел на неё тяжелым, пронизывающим взглядом.

– Можем. И будем. Иначе вы вылетите отсюда, а я потеряю лицензию за нарушение этики. Выбирайте.

Вивьен замолчала. Его аргумент был железным, непробиваемым.

– Мы закончили этот бессмысленный спор о чувствах, мисс Рейн? – голос Стерлинга прозвучал сухо, как надломленная ветка. Он вернулся к своему привычному тону – ледяному, подчеркнуто официальному, за которым он обычно прятал всё живое. – Если вы закончили свою работу – можете идти.

Мир за пределами лаборатории продолжал жить. Студенты обсуждали предстоящие зачеты, кто-то спорил о баллах за эссе, бариста громко стучал холдером. Вивьен сидела в кафе и пыталась заставить себя поесть хотя бы салат, аппетита не было совсем.

Внезапно стул напротив отодвинулся, и к ней подсел профессор Лэнгдон. Он выглядел загадочно довольным, словно кот, укравший сметану.

– Добрый день, наша героиня! – бодро начал он. – Слышал, Дерек решил продолжить обучение в Европе? Внезапно.

– Очень внезапно, – ответила Вивьен, ковыряя вилкой салат.

– Знаете, наш друг Стерлинг бывает… сложным, – Лэнгдон понизил голос, словно доверял ей государственную тайну. – Как старый фолиант на латыни – трудно читать, но внутри много полезного. Не судите его строго. Он винит себя.

Вивьен удивленно подняла брови. – В чем? В том, что я была глупой?

– В том, что он не предусмотрел это. Он перфекционист. Для него любая ошибка в его окружении – это его личный провал. Дайте ему время. И… – он хитро улыбнулся и достал из кармана пиджака два билета. – …сводите его в оперу.

Вивьен поперхнулась водой и закашлялась. – Что?!

– У меня пропадают билеты на «Тоску», – пояснил Лэнгдон с невинным видом. – Я уезжаю на конференцию. Стерлинг любит оперу. Это единственное место, где он расслабляется. Если вы его туда затащите – что почти невозможно, – лед тронется.

Вивьен замерла, глядя на два прямоугольника плотной бумаги, которые Лэнгдон подтолкнул к ней по столу. Мысль о том, чтобы пойти куда-то со Стерлингом, казалась просто абсурдной.

– Профессор, – Вивьен резко отодвинула билеты обратно, и её голос дрогнул. – Я не собираюсь приглашать его в оперу.

Лэнгдон не обиделся. Он лишь добродушно рассмеялся, отчего его очки чуть съехали на кончик носа.

– Ох, мисс Рейн… – он покачал головой, пряча хитрую искру в глазах. – Вы со Стерлингом стоите друг друга. Два сложнейших уравнения, которые наотрез отказываются решаться простым способом. Что ж, если вы так решительно настроены играть в гордость и предубеждение, то всё равно заберите их.

Он снова пододвинул билеты к ней и заговорщически подмигнул.

– Отдайте их Ри и этому вашему Грегу. Из них вышла бы отличная пара, а классическая музыка, говорят, усмиряет даже самых буйных. Считайте это моим вкладом в дело студенческой любви.

Лэнгдон поднялся, поправил свой вечно помятый пиджак и, насвистывая какой-то мотив, зашагал к выходу.

К концу рабочего дня Вивьен чувствовала, как билеты в кармане халата прожигают ткань. Это было безумие. Чистой воды самоубийство. Он откажет. Он унизит её своим ледяным сарказмом. Но терять было уже нечего – хуже ледяного молчания быть не могло.

– Профессор, – позвала она.

Стерлинг даже не обернулся, продолжая настраивать микроскоп. – Что еще? – раздраженно бросил он.

Вивьен подошла и положила билеты на край его стола. – Профессор Лэнгдон просил передать. У него «конференция». «Тоска». Завтра в семь.

Стерлинг посмотрел на глянцевые бумажки так, словно это были ядовитые змеи, готовые к броску.

– Лэнгдон неисправим. Я не пойду. У меня работы на неделю вперед.

– Жаль, – вздохнула Вивьен, разыгрывая карту, которую подсказал Лэнгдон. – Говорят, там поет новая солистка из Ла Скала. И акустика в новом зале потрясающая.

Взгляд Стерлинга замер на названии театра, а затем скользнул по именам исполнителей. – Солистка из Ла Скала? Мартина Родригес?

– Именно.

Он молчал минуту, явно борясь с искушением. Его пальцы нервно постукивали по столу. – Это манипуляция.

– Это искусство, профессор, – парировала Вивьен. – Вы сами говорили: «без искусства врач – просто мясник».

Стерлинг хмыкнул, но в его глазах мелькнул интерес. – Я говорил это про поэзию. Но опера… – он медленно взял один билет. – Я заберу этот. Второй отдайте кому угодно. Калебу, например.

– Я пойду с вами, – твердо сказала Вивьен.

Стерлинг резко поднял взгляд. – Исключено. Мы не ходим на свидания.

– Это не свидание, – спокойно ответила она, выдержав его взгляд. – Это… культурный выход коллег. Ассистент должен просвещаться, чтобы соответствовать уровню наставника. Или вы боитесь, что я буду хлопать между частями?

Профессор Стерлинг посмотрел на неё долго и внимательно. В глубине его глаз вспыхнула искра азарта. Она снова бросала ему вызов.

– Хорошо. Если вы хлопнете не вовремя или наденете что-то вызывающее – вы идете пешком домой. В 18:45 у входа. Не опаздывать.

Оперный театр встретил их сиянием роскоши. Золото лепнины, тяжелый красный бархат портьер, хрусталь люстр – всё это создавало атмосферу праздника. Вокруг фланировали дамы в вечерних платьях и мужчины в смокингах.

Вивьен стояла у входа, нервно теребя пуговицу. Она надела то самое черное платье с бала – единственное подходящее в её гардеробе, – но сверху накинула строгий пиджак, чтобы выглядеть максимально сдержанно. Волосы она собрала в гладкий пучок.

К подъезду плавно подкатил знакомый черный седан. Из него вышел профессор Стерлинг. Он был в длинном черном пальто и белоснежном шарфе. Выглядел он так, словно родился в королевской ложе. Сногсшибательно. Он подошел к ней, окинув критическим взглядом.

– Пиджак лишний, – констатировал он. – В гардеробе снимите. Здесь жарко.

– Добрый вечер, профессор. Вы тоже выглядите… приемлемо, – не удержалась Вивьен.

Билеты, разумеется, были в ложу. Когда погас свет и зазвучала увертюра, Стерлинг преобразился. Он слушал музыку, прикрыв глаза, полностью погрузившись в звук. Его лицо расслабилось, исчезла вечная морщинка между бровей. Вивьен ловила себя на том, что смотрит на него чаще, чем на сцену. В полумраке ложи он казался другим человеком – открытым, чувствующим, живым.

В антракте он отказался выходить в буфет. – Шампанское притупляет восприятие высоких нот. Мы останемся здесь.

– Как скажете. Вам нравится? – спросила Вивьен.

Стерлинг повернулся к ней. Его голос звучал мягко, бархатно, резонируя с только что отзвучавшей музыкой.

– Ария Каварадосси была безупречна. Знаете, о чем эта опера? О страсти, которая разрушает. О предательстве. И о том, что даже перед лицом смерти человек остается верен себе.

– Звучит знакомо, – тихо сказала Вивьен.

Стерлинг чуть заметно улыбнулся – искренне, без тени сарказма. – Медицина – та же опера. Только крови больше, а аплодисментов меньше.

Обратная дорога прошла в тишине, но теперь это была комфортная, теплая тишина. Музыка всё еще звучала у них в головах, связывая их невидимой нитью. Когда машина остановилась у общежития, Стерлинг не сразу разблокировал двери.

– Мисс Рейн, – сказал он.

– Да? – она обернулась.

– Вы не хлопали между частями. И вы умеете слушать. Это… редкое качество, – он посмотрел на неё в темноте салона, и его взгляд был теплым. – Лэнгдон был прав. Мне нужно было это. Спасибо.

Это простое «спасибо» стоило дороже тысячи похвал и всех высших баллов мира.

– Рада была составить компанию. Спокойной ночи, профессор.

Она вышла из машины. На этот раз он не стал просто ждать. Он вышел следом, сделав вид, что просто решил вдохнуть ночного воздуха. Стерлинг стоял у машины, наблюдая, как она поднимается по ступенькам. В окне третьего этажа горел свет – там Ри наверняка ждала подробностей.

Профессор сел обратно в салон, но не завел двигатель сразу. Он достал из кармана второй билет, который забрал у неё на входе, и задумчиво повертел его в руках.

«Я нарушаю все свои протоколы», – пронеслось у него в голове. – «И самое страшное – мне это нравится».

Глава 10

Десять утра. Лекционный зал биохимии напоминал операционную, где профессор Стерлинг без анестезии препарировал знания студентов, не оставляя камня на камне от их самоуверенности. Сегодня его жертвой стал Ник – парень с репутацией балагура и прогульщика, который сейчас стоял у доски и обливался холодным потом.

Ник беспомощно смотрел на мел, не в силах написать формулу холестерина. Его молчание становилось все более неловким.

– Вы не знаете структуру стероидов, – констатировал Стерлинг, расхаживая взад-вперед, как хищник в клетке. – Вы не знаете биосинтез. Зачем вы здесь, мистер? Медицина требует памяти.

Ник, загнанный в угол, решил огрызнуться:

– Может, я просто не умею… угождать так, как некоторые?

Стерлинг остановился. В аудитории повисла звенящая тишина.

– Поясните, – потребовал он ледяным тоном.

Ник бросил быстрый, полный яда взгляд на Вивьен, сидевшую в первом ряду.

– Все знают, почему Майкл уволился. Потому что у него не было красивых ног и смазливого личика. Легко быть гением биохимии, когда профессор объясняет тебе материал… индивидуально, по вечерам. Не так ли, ассистентка?

Аудитория замерла. Вивьен почувствовала, как кровь мгновенно отлила от лица, а затем вернулась обжигающей волной стыда. Это был прямой удар. Грязный, пошлый, низкий.

Профессор Стерлинг не закричал. Наоборот, он стал пугающе, неестественно тихим. Он медленно подошел к Нику, сокращая дистанцию до минимума.

– Вы намекаете на то, что мои кадровые решения основаны на либидо, а не на компетенции? – спросил он голосом, от которого хотелось спрятаться под парту.

– Я просто говорю то, что все обсуждают, – уже менее уверенно пробормотал Ник, отступая на шаг.

– Вы покинули эту аудиторию, – произнес Стерлинг. Каждое слово падало тяжелым камнем. – Навсегда. Я подам докладную о вашем поведении. Клевета на преподавателя и оскорбление коллеги – это исключение. Вон.

Ник схватил свои вещи и выбежал из зала, хлопнув дверью. Стерлинг медленно повернулся к залу. Его взгляд упал на Вивьен. Она ждала, надеялась увидеть в его глазах поддержку или хотя бы понимание. Но там была только холодная ярость и… досада. Раздражение от того, что она, пусть и косвенно, стала причиной этого грязного скандала.

– Лекция окончена, – бросил он. – Все свободны. Ассистент, приведите доску в порядок.

Он вышел стремительной походкой, даже не взглянув на неё. Вивьен осталась стоять у доски, сжимая тряпку так, что побелели костяшки пальцев. Опера, музыка, вчерашнее тепло – всё это исчезло, растворилось, как утренний туман. Между ними снова выросла ледяная стена.

Полдень в Лаборатории №4 прошел в токсичной тишине. Вивьен и Стерлинг работали молча, стараясь не пересекаться взглядами.

Дверь распахнулась, и вошел ректор Дориан. Он, как всегда, излучал несокрушимое добродушие, за которым скрывалась стальная воля.

– Добрый день, коллеги! – прогремел он. – Как продвигается наука?

– Наука стоит на месте, пока мы боремся с человеческой глупостью, – буркнул Стерлинг, не отрываясь от микроскопа. – Ректор, я хотел поговорить насчет инцидента…

– Я знаю, – Дориан небрежно махнул рукой. – Ник уже у меня в кабинете, пишет объяснительную. Мы разберемся. У меня другое дело. Фармацевтический гигант «BioMed» в Барселоне наконец-то выделил нам грант и партию экспериментальных препаратов. Нужно лететь и забрать образцы лично. Юридические тонкости.

Стерлинг нахмурился.

– Барселона? Я занят. Пошлите Теренса.

– Теренс потеряет образцы или продаст их, – парировал ректор. – Летите вы. И берете с собой ассистента. Это отличный опыт международной коммуникации.

Стерлинг резко обернулся, его лицо окаменело.

– Нет. Исключено. Она первокурсница. У неё нет опыта, нет квалификации для переговоров такого уровня. Я возьму доктора Миллера с кафедры хирургии.

Вивьен вспыхнула от обиды.

– У меня есть паспорт, и я говорю по-испански! – выпалила она. (Это было сильным преувеличением, основанным на школьном курсе, но отступать было некуда).

Стерлинг проигнорировал её реплику, продолжая смотреть на ректора.

– Ректор, это не туристическая поездка. Мне нужен профессионал, а не… стажер, из-за которого по кампусу ходят грязные слухи. Её присутствие там только усугубит ситуацию.

Улыбка Дориана исчезла. Его голос стал твердым.

– Слухи ходят из-за того, что вы, профессор Стерлинг, ведете себя как затворник. Появление на публике с ассистентом в сугубо деловой обстановке как раз развеет миф о тайных романах. Это приказ. Вылет завтра утром. Билеты у секретаря.

Стерлинг сжал челюсти так, что на скулах заходили желваки. Он понимал, что проиграл.

– Хорошо, – процедил он сквозь зубы. – Завтра. В аэропорту в 6:00. Не опаздывать.

Вечер в комнате 304 напоминал подготовку к эвакуации. Вивьен хаотично кидала вещи в открытый чемодан, а Ри сидела на кровати с широко раскрытыми глазами.

– Барселона?! С профессором Стерлингом?! – воскликнула она. – Это же медовый месяц… то есть, командировка мечты!

– Это ссылка на каторгу, – мрачно отозвалась Вивьен, запихивая толстовку. – Он ненавидит меня. Он сказал ректору, что я непрофессиональна и только создаю проблемы.

– Он просто злится на ситуацию, а не на тебя, – уверенно заявила Ри. – Бери купальник! И то платье!

– Мы летим на два дня за пробирками, Ри, – вздохнула Вивьен. – Какой купальник? Беру деловой костюм и учебник по испанскому.

Грант «BioMed» оказался щедрым – они летели бизнес-классом. Широкие кожаные кресла, много места для ног и тишина. Вивьен сидела у окна, Стерлинг занял место у прохода.

Как только самолет набрал высоту, профессор достал ноутбук и погрузился в работу, всем своим видом показывая, что соседа у него нет и быть не может. Вивьен смотрела в иллюминатор на бесконечные облака. Ей было скучно. Ей было обидно за его слова у ректора. И ей отчаянно хотелось пробить эту чертову броню.

– Профессор, – позвала она.

– Я работаю, – ответил он, не поднимая головы.

– Мы летим семь часов, – не унималась Вивьен. – Вы не можете работать семь часов подряд. У вас сядет батарея. Или зрение.

– У меня отличная батарея и очки с защитой, – сухо парировал он. – Читайте инструкцию по безопасности. Это ваш уровень.

Вивьен тяжело вздохнула. Через некоторое время стюардесса принесла обед. Стерлинг был вынужден закрыть ноутбук, чтобы поесть. Это был шанс, и Вивьен решила его не упускать.

– Вы когда-нибудь были в Испании? – спросила она, разворачивая приборы.

Стерлинг аккуратно отрезал кусочек мяса.

– Был. На конференциях. Отели, залы, аэропорты.

– То есть вы не видели Парк Гуэль? Море?

– Архитектура Гауди хаотична и иррациональна, – пожал плечами он. – Как и вы. Мне больше по душе готика.

Вивьен рассмеялась.

– Кто бы сомневался. Вы любите все мрачное и колючее. А вы знали, что Гауди вдохновлялся природой? В его линиях нет прямых углов, потому что в природе их нет. Ваша лаборатория – это анти-природа.

Стерлинг отложил вилку и наконец повернулся к ней всем корпусом.

– Моя лаборатория – это храм порядка. Природа – это болезни, мутации и смерть. Мы, врачи, боремся с природой каждый день.

– Но мы тоже часть природы, – мягко возразила Вивьен. – Может, нужно не бороться, а… договариваться?

Стерлинг посмотрел на неё с легким, едва уловимым интересом.

– Договариваться с раком? С вирусом? Это наивно, Мисс Рейн. Вы романтик. В медицине это опасно. Романтики умирают первыми.

– А циники умирают в одиночестве, – тихо ответила она.

Повисла тишина. Стерлинг не разозлился. Он задумался, глядя куда-то сквозь неё.

– Возможно, – произнес он чуть мягче. – Но одиночество – это цена за ясность ума.

Он перевел взгляд на её бокал с соком.

– Кстати, ваш «испанский» из школьной программы ограничивается фразой «Где библиотека?», я полагаю?

Вивьен покраснела.

– И «Меня зовут…». Но я быстро учусь!

Стерлинг вздохнул, достал из кармана планшет и открыл какое-то приложение.

– Мы летим в Каталонию. Там говорят на каталанском. Учите. У вас есть пять часов. Я проверю.

Он протянул ей планшет. Их пальцы снова коснулись друг друга, и Вивьен почувствовала знакомый разряд тока. Оставшуюся часть полета они провели за странным занятием: Стерлинг экзаменовал её по каталанским фразам, исправляя произношение. Он делал это строго, как всегда, но без злости. Иногда он даже усмехался над её нелепым акцентом, и его глаза теплели.

Вивьен чувствовала, что лед снова трещит. Здесь, на высоте десяти тысяч метров, в замкнутом пространстве, он не мог убежать от неё. И, кажется, он уже не очень хотел убегать.

После привычного свинцового неба городка Барселона казалась другой планетой. Солнце здесь было осязаемым – густым, золотистым медом, который заливал улицы района Эшампле, плавил асфальт и заставлял щуриться от счастья даже самых закоренелых пессимистов. Воздух был пропитан ароматом близкого моря, нагретого камня, жареного миндаля и сладких цитрусов.

Из-за внезапных дорожных работ такси высадило их в паре кварталов от отеля. Вивьен шла по тротуару, задрав голову и рискуя споткнуться о каждый бордюр или врезаться в фонарный столб. Профессор Стерлинг шел рядом, мерно катя свой строгий черный чемодан. На нем был легкий льняной костюм песочного цвета и темные очки. В этом образе он выглядел не как суровый декан медицинского факультета, а как уставшая от славы голливудская звезда 60-х, пытающаяся скрыться от папарацци. Правда, выражение лица у него было такое, словно он идет на кафедру читать лекцию о некрозе тканей, а не гуляет по одному из самых красивых городов мира.

Они поравнялись со знаменитым Домом Бальо.

– Профессор, стойте! – Вивьен резко остановилась и схватила его за рукав. – Вы только посмотрите!

Стерлинг затормозил с недовольным вздохом, поправив лямку сумки.

– Мисс Рейн, мы опаздываем на чек-ин. Что там? Очередная туристическая ловушка?

– Это не ловушка, это магия! – воскликнула она, указывая на фасад. – Посмотрите на крышу – это же чешуя дракона, переливающаяся на солнце. А балконы похожи на черепа. Это… это так нелогично, но так прекрасно! Как можно пройти мимо и не почувствовать этого?

Стерлинг поправив очки, лишь мельком взглянув на шедевр Гауди.

– Это полихромная керамическая черепица и кованое железо. Гауди страдал от хронических болей в суставах, возможно, поэтому его архитектура выглядит такой… воспаленной. Идемте.

– У вас сердце из армированного бетона, профессор, – рассмеялась Вивьен, догоняя его. – Неужели вам совсем не нравится?

– Мне нравится симметрия, – сухо ответил он. – А этот город – гимн хаосу.

– Но хаос живой! Посмотрите на эти тени, на людей, на цвета!

Стерлинг чуть замедлил шаг. Сквозь темные стекла очков он смотрел не на причудливую архитектуру, а на неё. Солнце запуталось в её волосах, превратив их в золото, щеки раскраснелись от жары и детского восторга. Она выглядела настолько живой и яркой на фоне его привычного монохромного мира, что это почти причиняло физическую боль.

– У вас повышенная чувствительность к эстетическим раздражителям, – едва слышно пробормотал он. Затем громко кашлянул: – Но… любопытство – полезная черта для диагноста. Смотрите под ноги, «драконолог», иначе вашим первым испанским впечатлением станет местный травмпункт.

Гранд-отель встретил их прохладой кондиционеров, тяжелыми портьерами и блеском мраморных полов. Их номера оказались смежными, соединенными общей, но надежно запертой дверью. Вивьен бросила чемодан у входа и с разбегу упала на огромную кровать, раскинув руки.

Первые полчаса прошли в эйфории от смены обстановки. Потом наступила тишина. Стерлинг ушел в свой номер работать. Сквозь стену Вивьен слышала его приглушенный, ровный голос – он уже вел телефонные переговоры, не теряя ни минуты.

Прошел час. Вивьен изучила узор на обоях, насчитав ровно сто сорок восемь геральдических лилий. Посмотрела новости на каталанском, не поняв ничего, кроме слова «футбол». Попыталась читать конспект по фармакологии, но буквы расплывались перед глазами, отказываясь складываться в смысл.

Она подошла к окну. Внизу текла настоящая жизнь: слышался смех, далекая музыка, звон бокалов в уличных кафе. Сидеть здесь, в четырех стенах, когда за окном бушует Барселона, было преступлением против человечества.

«Я не дам ему превратить эту поездку в сидение в бункере», – подумала Вивьен, сжимая кулаки. – «Я вытащу его. Даже если придется соврать, что отель горит».

Ровно в шесть вечера она постучала в дверь номера профессора. Решительно. Три раза.

Дверь открылась почти сразу. Стерлинг стоял без пиджака, верхние пуговицы его рубашки были расстегнуты, открывая ключицы, рукава небрежно закатаны. В руке он держал планшет, и вид у него был уставший.

– Что случилось? – спросил он, нахмурившись. – Пожар? Наводнение? Вы забыли дозировку варфарина?

– Хуже, – трагическим шепотом произнесла Вивьен. – Смертельная скука. Профессор, там закат. Там море. Там люди едят паэлью и улыбаются. Пойдемте гулять.

Стерлинг оперся плечом о косяк, скрестив руки на груди.

– Мисс Рейн, мы здесь по работе. У меня отчет для «BioMed». Я не турист, чтобы бесцельно бродить по брусчатке. У вас есть телефон, есть карта. Идите одна.

Вивьен сделала большие, испуганные глаза.

– Одна?! Вы шутите? У меня топографический кретинизм в терминальной стадии! Я выйду за хлебом и окажусь в Португалии. А мой испанский… я перепутаю «где метро» с «ограбьте меня, пожалуйста».

Стерлинг закатил глаза.

– Это преувеличение.

– Это факт! – горячо возразила она. – Вы хотите потом объясняться с ректором, почему вашу ассистентку пришлось выкупать у контрабандистов или искать в катакомбах? Я пропаду без вас, профессор. Буквально.

Стерлинг смотрел на неё долгую минуту. Он прекрасно понимал, что она бессовестно манипулирует. Но аргумент про её уникальную способность находить неприятности на ровном месте был весомым. И, честно говоря, цифры в бесконечном отчете уже плыли у него перед глазами.

– Ладно, – он тяжело вздохнул и потер переносицу. – Вы невыносимы. Час. Не больше. Дайте мне пять минут переодеться. И если вы попытаетесь уйти в Португалию, я вас там и оставлю.

Парк Сьютаделья был великолепен. Огромный фонтан «Каскад» с золотой квадригой на вершине сиял в лучах заходящего солнца, превращаясь в жидкое золото. Пальмы отбрасывали длинные, причудливые тени на аллеи, а по спокойной глади озера лениво скользили лодки.

Они остановились у воды. Мелкие брызги долетали до лица, принося желанную прохладу.

– Смотрите, как вода падает, – тихо сказала Вивьен. – Хаотично, но красиво. Вы все еще считаете, что симметрия важнее?

– Симметрия – это признак здоровья, – ответил Стерлинг, не отрывая взгляда от потоков. – Асимметрия – признак патологии или травмы.

– Но природа не симметрична. Деревья кривые, облака разные. Может, ваша лаборатория слишком… стерильна для жизни?

– Моя лаборатория – это крепость. Там нет ветра, нет случайностей. Там безопасно.

– Но там и нет золотых коней, – отвечала Вивьен. – Стоит ли безопасность того, чтобы лишать себя красоты?

Стерлинг медленно повернулся к ней и снял очки.

– Иногда стоит выйти наружу. Чтобы убедиться, что энтропия все еще может быть… живописной.

Они пошли дальше по аллее. Стерлинг убрал руки в карманы брюк, выглядя непривычно расслабленным для человека, который обычно носит броню из сарказма.

– Почему вы выбрали этот путь? – вдруг спросил он. – Вы слишком эмпатичны для врача. Это сожжет вас.

– Мой дедушка, – ответила Вивьен после паузы. – Ему поставили диагноз слишком поздно. Врач просто… не посмотрел внимательно. Я хочу быть тем, кто смотрит. Кто видит то, что другие упускают. А вы? Почему вы стали таким… закрытым?

– Я не закрытый. Я сфокусированный. Эмоции затуманивают разум. Когда я оперирую или ставлю диагноз, я не вижу человека с его историей, женой и детьми. Я вижу биологическую задачу, которую нужно решить.

– Это звучит одиноко.

– Это звучит профессионально. Привязанность – это уязвимость.

Солнце почти село, окрасив небо в глубокий фиолетовый цвет. Они остановились у кромки озера.

– Вы когда-нибудь любили? – спросила Вивьен, глядя на отражение неба в воде. – По-настоящему? Не как «биологическую задачу»?

Стерлинг резко остановился.

– Это бестактный вопрос.

– Мы не в вузе. Мы в Испании. И вы без галстука. Ответьте.

Он усмехнулся, глядя куда-то вдаль.

– Любовь – это коктейль нейромедиаторов. Дофамин для мотивации, окситоцин для привязанности. Срок действия – от восемнадцати месяцев до трех лет. Эволюционный механизм для воспитания потомства.

Вивьен покачала головой.

– Какой вы циник! Любовь – это не химия. Это когда ты отдаешь свой зонт под дождем, зная, что промокнешь сам. Это иррационально.

На секунду взгляд Стерлинга потеплел. Он вспомнил тот дождливый вечер у архива.

– Зонт был старый. Мне было его не жалко.

– Врете, – улыбнулась Вивьен. – Вам просто нравится быть героем, профессор, даже если вы это отрицаете.

В лабиринте Готического квартала они набрели на уютное кафе. Столики стояли прямо на древней брусчатке, над ними были натянуты гирлянды с теплыми лампочками, создавая интимный полумрак. Трио уличных музыкантов играло страстное, быстрое фламенко. Воздух пах жареными креветками, чесноком и терпким вином.

Вивьен уговорила его сесть. Они заказали кувшин сангрии.

– Музыка невероятная! – воскликнула Вивьен, пританцовывая на стуле. – Профессор, давайте потанцуем!

– Нет.

– Ну пожалуйста! Никто нас не знает!

– Мисс Рейн, мы уже дали повод для слухов походом в оперу, – отрезал Стерлинг. – Я ваш декан. Танцевать с вами на улице под гитару – это верх непрофессионализма. Ешьте свои оливки.

Вивьен фыркнула. Вино приятно ударило в голову, придавая смелости и дерзости. Она заметила за соседним столиком молодого испанца, который уже минут десять откровенно строил ей глазки.

– Хорошо. Вы не хотите – я найду того, кто хочет. Не пропадать же музыке!

Она решительно встала и подошла к незнакомцу.

– Hola! Baile? (Привет, танец?) – спросила она на ломаном испанском.

Испанец вскочил, сияя белозубой улыбкой.

– Claro que sí, hermosa! (Конечно, красавица!)

Они вышли на импровизированный танцпол перед музыкантами. Испанец уверенно взял её за талию, притянул к себе и закружил в танце. Вивьен смеялась, откидывая голову назад.

Профессор Стерлинг наблюдал за этим со своего места. Его лицо оставалось каменным, но пальцы сжали ножку бокала с такой силой, что стекло жалобно скрипнуло. Он видел, как рука испанца скользит по спине Вивьен. Видел, как она улыбается ему, как её глаза сияют. Внутри него вскипела черная, иррациональная, первобытная ярость.

– Maldita sea, (Проклятие) – процедил он сквозь зубы. – Зачем я заставил её учить этот чертов язык…

Он резко встал, опрокинув стул. В два широких шага он оказался рядом с парой. Испанец как раз что-то шептал Вивьен, наклоняясь к её шее. Стерлинг положил тяжелую руку ему на плечо.

– Perdona, amigo. El baile ha terminado. Ella está conmigo, (Прости, дружище. Танец окончен. Она со мной) – произнес он на безупречном, быстром испанском, голосом низким и угрожающим.

Испанец опешил, глядя на высокого мрачного мужчину, нависшего над ним.

– Tu novia? (Твоя девушка?)

– Algo así, (Типо того) – ледяным тоном ответил Стерлинг. – Y ella tiene un pésimo sentido del ritmo, te pisará los pies. Adiós. (И у нее паршивое чувство ритма, она будет наступать тебе на ноги. Пока.)

Испанец растворился в ночной толпе, но воздух между ними не разрядился. Наоборот, он стал плотным, словно перед грозовым разрядом. Казалось, если сейчас чиркнуть спичкой, пространство вокруг них просто взорвется.

Профессор медленно повернулся к Вивьен. Его грудная клетка тяжело вздымалась под тонкой белой тканью рубашки, выдавая сбитое дыхание, которое он тщетно пытался выровнять. В его глазах, обычно напоминающих холодный, отполированный гранит, сейчас бушевало темное, неистовое пламя. Он смотрел на неё не как преподаватель на нерадивую студентку, нарушившую субординацию. Он смотрел как мужчина на девушку, которая довела его до самой грани срыва, до той черты, за которой заканчивается разум и начинаются инстинкты. В этом взгляде смешались гнев на неё и на себя, подавляемое желание и, наконец, полная капитуляция перед неизбежным.

Голос Стерлинга упал до низкого, вибрирующего рыка, от которого у Вивьен задрожали колени и по спине пробежал холодок:

– Вы невыносимы. Вы испытываете мое терпение на прочность каждым своим вздохом, каждым движением. Вы делаете это специально.

Вивьен вскинула подбородок, глядя ему прямо в глаза с отчаянным вызовом; её сердце колотилось где-то в горле, ударяясь о ребра, как птица в клетке, но она заставила себя улыбнуться – победной, дерзкой, пьянящей улыбкой.

– Зато вы встали, профессор.

Он не ответил словами. Слова были лишними, бессмысленной шелухой. Вместо этого он сделал один резкий, хищный шаг вперед, окончательно уничтожая жалкие остатки личного пространства между ними. Теперь их разделял лишь вдох. Мир сузился до запаха его парфюма…

Его рука перехватила её ладонь в воздухе, не давая опустить её. Это было не вежливое приглашение на танец. Он переплел свои длинные, сильные пальцы с её пальцами – жестко, властно, до боли крепко, словно замыкая цепь, из которой нет выхода. Второй рукой он решительно обхватил её талию, и одним рывком, не терпящим возражений, притянул её к себе. Их тела столкнулись с мягким ударом.

Его ладонь на её спине была тяжелой, широкой и обжигающей даже сквозь ткань платья. Он словно ставил на ней невидимое клеймо, заявляя права на каждую клеточку её тела, на каждый её вдох: «Моё».

Профессор Стерлинг смотрел ей прямо в душу, гипнотизируя расширенными до черноты зрачками, в которых не осталось ничего от профессора.

– Хотите танцевать? Танцуйте. Но не с незнакомцами.

Музыка гитар изменилась. Она стала глубже, медленнее, тягучее, словно сладкая патока. Это был ритм крови, пульсация самой ночи, древний и понятный без слов. Они начали двигаться.

Стерлинг вел. Он безоговорочно доминировал в каждом шаге, в каждом повороте, заставляя её тело подчиняться его воле, его малейшему импульсу. Вивьен чувствовала, как его твердое бедро скользит по её ноге при шаге, как его напряженная, горячая грудь вжимается в неё, бесцеремонно сминая мягкую ткань её платья и лишая возможности сделать вдох.

От него исходил такой жар, что Вивьен казалось, она плавится, как воск. Это было не просто движение под музыку. Это была битва. Безмолвный, яростный диалог двух тел, которые слишком долго, мучительно долго держались на расстоянии. Он прижимал её к себе непозволительно, преступно близко, так плотно, что между ними не смог бы проскользнуть даже лист бумаги, даже луч света.

Вивьен, едва слышным шепотом, чувствуя, как мгновенно пересыхают губы от волнения:

– «Ужасное чувство ритма»? Серьезно?

Стерлинг не ответил сразу. Он замедлил движение, почти останавливаясь, но ни на миллиметр не выпуская её из стального кольца своих рук. Он медленно наклонился к ней. Вивьен замерла, задержав дыхание, ожидая поцелуя, но его губы скользнули мимо, остановившись в опасном миллиметре от чувствительной мочки её уха.

Его горячее, прерывистое, тяжелое дыхание опалило нежную кожу шеи, посылая волну острой, сладкой дрожи вдоль всего позвоночника, от затылка до кончиков пальцев. Она инстинктивно, ища опору, вцепилась пальцами в ткань его рубашки на плече, чтобы не упасть, потому что ноги отказывались её держать.

Шепот профессора был хриплым, интимным, он произносил слова прямо в её кожу, касаясь её губами при каждом звуке, вызывая новый прилив мурашек:

– Я спасал его ноги. И вашу репутацию.

Вивьен судорожно вздохнула, воздух застрял в легких… Она нашла в себе силы чуть отстраниться, буквально на дюйм, чтобы заглянуть в его лицо и увидеть правду.

– Вы ревнуете, профессор.

Стерлинг не отпустил её; наоборот, его рука на её талии сжалась еще крепче, пальцы почти впились в ребра, причиняя сладкую боль и притягивая её обратно вплотную к себе.

– Я охраняю инвентарь университета. Вы – ценный актив, который нельзя повредить или потерять.

Он произнес эти сухие, циничные слова, пытаясь в последний раз спрятаться за трещащей по швам броней профессионализма. Но его глаза… Его глаза кричали об обратном. В них был неприкрытый, пугающий голод. Он смотрел на неё не как на «актив», не как на студентку или подчиненную. Он смотрел на неё как на единственную девушку во всей Вселенной, как на наваждение, ради которого он готов нарушить все правила, сжечь все мосты и разрушить этот древний город до основания, лишь бы она принадлежала ему. И Вивьен знала: он лжет. И эта ложь, пропитанная невыносимой страстью, была для неё слаще, дороже и желаннее любой правды на свете.

Музыка стихла, и они шли по пустым улицам к отелю. С моря подул прохладный ночной бриз. Вивьен, разгоряченная танцем, начала ежиться в своем легком платье.

Не говоря ни слова, профессор Стерлинг снял свой льняной пиджак и набросил ей на плечи. Ткань хранила тепло его тела.

– Спасибо, – сказала Вивьен, кутаясь в пиджак и вдыхая его запах, который раскрылся ей полностью —сандал, холодный металл и морская соль. – Вы все-таки рыцарь, Стерлинг. Хоть и носите маску злодея.

– Я просто знаю стоимость лечения пневмонии за границей, – ответил он, шагая в одной рубашке и глядя только вперед. – Страховка это не покроет.

– Вы неисправимы, – рассмеялась она.

Они дошли до отеля в комфортном молчании. Казалось, что между ними рухнули все стены, все условности. Этот вечер был идеальным.

Они остановились у дверей своих номеров. Вивьен повернулась к нему, её глаза сияли надеждой. Она была уверена, что сейчас что-то произойдет. Поцелуй? Признание? Этот вечер не мог закончиться просто так.

Стерлинг смотрел на неё. В его взгляде читалась мучительная внутренняя борьба. Он видел её раскрасневшейся, счастливой, закутанной в его пиджак. Ему безумно, до дрожи в пальцах хотелось коснуться её щеки, её губ. И именно этот импульс испугал его больше всего. Он понял, что подошел к краю пропасти слишком близко.

Его лицо мгновенно окаменело, словно кто-то опустил забрало шлема. Глаза, еще секунду назад теплые, стали ледяными и чужими.

– Мисс Рейн, прекратите, – его голос прозвучал как удар хлыста, резкий и отрезвляющий. – Не смотрите на меня так. Это выглядит жалко.

Улыбка медленно сползла с лица Вивьен, сменившись растерянностью.

– О чем вы?

– О том, что вы сейчас себе нафантазировали, – жестко отчеканил он, делая шаг назад, увеличивая дистанцию. – Давайте проясним ситуацию, пока вы не наделали глупостей. Этот вечер – ошибка. Результат усталости и алкоголя. Не более того.

Вивьен почувствовала, как внутри всё сжимается.

– Но… мы же…

– Мы – ничего, – перебил он её с холодной, безжалостной четкостью. – Запомните раз и навсегда: то, что произошло сегодня – это иллюзия. Вино, музыка, атмосфера старого города. Не путайте вежливость с симпатией, а скуку – с интересом.

– Скуку? – переспросила она, чувствуя, как к глазам подступают слезы. – То есть для вас это было просто способом убить время?

– Именно, – ответил он, – Мне нужна была компания, а вы оказались под рукой. Удобная, молчаливая ассистентка. Не льстите себе, думая, что между нами возникла какая-то «искра».

– Вы врете, – прошептала она дрожащим голосом. – Я видела, как вы смотрели на меня.

Стерлинг усмехнулся – криво и зло.

– Вы видели то, что хотели видеть. Типичная ошибка первокурсницы: влюбиться в преподавателя и придумать романтику там, где есть только субординация. В Нью-Бристоле я – декан, а вы – студентка, одна из сотен. И если вы еще хоть раз посмотрите на меня таким взглядом в университете, я лично подпишу приказ о вашем отчислении за непрофессиональное поведение. В медицине нет места телячьим нежностям. Вам ясно?

Вивьен отшатнулась, словно получила пощечину. Обида комом встала в горле, мешая дышать.

– Предельно ясно, профессор.

– Отлично, – он кивнул на свои плечи, которые теперь казались ей каменной стеной. – Пиджак оставьте завтра на ресепшене. Не хочу, чтобы студенты видели вас в моей одежде и распускали слухи. Спокойной ночи, мисс Рейн.

Он отвернулся, резко провел картой по замку и вошел в свой номер, не оглядываясь. Дверь захлопнулась с тихим, но окончательным щелчком, отрезая её от него навсегда.

Вивьен осталась стоять в пустом коридоре, в его огромном пиджаке, который теперь казался не теплым объятием, а унизительным клеймом. Очарование Испании рассыпалось в прах, оставив на губах горький привкус пепла.

Глава 11

Утреннее солнце Барселоны, казалось, решило проигнорировать вчерашнюю драму и сияло с удвоенной силой. На террасе ресторана при отеле пахло свежей выпечкой и крепким кофе. Вид на черепичные крыши Готического квартала завораживал, но Вивьен была слишком сосредоточена, чтобы любоваться пейзажем. Она сидела за столиком, одетая в строгий брючный костюм – подготовка к встрече требовала дресс-кода. Волосы были гладко собраны, вид – предельно собранный, но в глубине глаз все еще плескалась обида.

Профессор Стерлинг подошел к столу. Он был безупречен в своем темно-синем костюме, идеально сидящем по фигуре.

– Доброе утро, – произнес он, ставя перед ней тарелку с омлетом. – Вы вернули пиджак горничной?

– Доброе, – ответила Вивьен, не поднимая глаз от своего тоста. – Он висит у вас на ручке двери. Спасибо, что не дали замерзнуть. Надеюсь, ваш бюджет не пострадал от химчистки.

Стерлинг сел напротив, проигнорировав колкость с достоинством английского лорда.

– Сарказм с утра повышает кислотность желудка. Ешьте. Нам нужны силы. Встреча с «BioMed» через два часа.

Они ели в тишине, которая, к счастью, постепенно становилась менее напряженной. Вивьен наконец вздохнула и отложила вилку.

– Знаете, профессор, вы мастер смешанных сигналов. Вчера вы танцевали фламенко, а сегодня ведете себя так, будто мы незнакомы. У вас раздвоение личности?

Стерлинг спокойно намазал джем на круассан.

– У меня есть профессиональная этика. Вчера был сбой системы. Сегодня мы в рабочем режиме. Кстати, вы повторили терминологию на испанском?

– Si, señor dictador (Да, сеньор диктатор), – буркнула Вивьен.

Стерлинг чуть улыбнулся, тут же спрятав улыбку за чашкой кофе.

– Произношение улучшилось. Но над «р» надо поработать.

Между ними снова пробежала искра. Это была странная, выматывающая, но увлекательная игра: он строил стены, она их методично расшатывала, и, кажется, обоим это нравилось.

Штаб-квартира фармацевтической компании напоминала декорации к фильму о будущем: стекло, металл, хай-тек и запах очень больших денег. Огромный овальный стол в конференц-зале сиял полировкой. Представители компании – лощеные испанцы в дорогих костюмах – выглядели как модели с обложки журнала.

Профессор Стерлинг выступал с докладом о необходимости клинических испытаний нового антикоагулянта. Вивьен сидела рядом, стараясь быть незаметной тенью и делая пометки в блокноте.

Она не могла отвести от него взгляд.

«Он невероятен», – думала она. – «Когда он говорит о медицине, он преображается. Он властный, уверенный, харизматичный. Он жонглирует сложными терминами на английском и испанском, отвечает на каверзные вопросы с легкостью фехтовальщика. Все эти важные дядьки слушают его, открыв рты. Он – бог в этом мире формул. И он… чертовски сексуален, когда объясняет механизм ингибирования тромбина».

Во время короткого перерыва один из представителей, сеньор Гарсия, с масляной улыбкой обратился к Стерлингу:

– Профессор, ваша ассистентка очаровательна. Она понимает, о чем мы говорим, или просто украшает стол?

Лицо Стерлинга мгновенно стало жестким.

– Моя ассистентка – лучший студент курса, – отрезал он ледяным тоном, от которого, казалось, температура в зале упала до нуля. – И она понимает в биохимии больше, чем половина вашего совета директоров. Я бы попросил воздержаться от сексистских комментариев, сеньор Гарсия, если вы хотите продолжить сотрудничество.

Вивьен посмотрела на него с благодарностью и нескрываемым восхищением.

– Gracias, profesor. (Спасибо, профессор)

– Не обольщайтесь, – прошептал он, не глядя на неё. – Я защищаю репутацию университета.

Они получили препараты, подписали контракты. Это был полный, безоговорочный успех.

Они вернулись в отель около четырех. Стерлинг сразу направился к лифту, явно намереваясь закрыться в своем номере до конца дня.

– Стоять! – скомандовала Вивьен.

Стерлинг обернулся, удивленно приподняв бровь.

– Мисс Рейн, мы устали. Мы работали.

– Мы работали, мы молодцы. Мы заслужили награду! – воскликнула она. – Мы в Барселоне, профессор! Последний вечер! Вы не можете просто уйти спать.

– Могу. И буду.

Вивьен решительно преградила ему путь к лифту.

– Если вы не пойдете со мной, я… я пойду в тот бар одна. И буду танцевать с каждым испанцем, которого встречу. И расскажу всем, что мой босс – зануда.

Стерлинг посмотрел на неё сверху вниз.

– Это шантаж?

– Это мотивация, – улыбнулась она. – Пожалуйста. Одно место. Я читала про него. Гора Тибидабо. Там парк аттракционов и храм. Хаос и святость в одном месте. Вам понравится.

Стерлинг вздохнул, понимая, что проиграл этот спор еще до его начала.

– Тибидабо. Ладно. Только позже, мне нужно отдохнуть.

Время шло безумно долго и мучительно, дождавшись, когда будет прилично прийти, она подошла тихо, постучавшись в дверь. Дверь приоткрылась, и она увидела профессора, сидевшего за столом с альбомом для рисования и угольным карандашом. Это настолько нетипично для него, что Вивьен не может отвести взгляд.

Она ожидала увидеть схему молекулы, формулу или анатомический набросок. Но на плотной бумаге, выведенный резкими, уверенными штрихами, возвышался готический собор. Мрачный, величественный, с сотней шпилей, пронзающих небо. Рисунок был настолько детальным, что казалось, можно потрогать холодный камень. Но было в этом соборе что-то странное: он был идеально симметричен, но одна стена была изображена полуразрушенной, и сквозь пролом пробивались уродливые, хаотичные корни деревьев.

– Я не знала, что вы рисуете. И уж тем более не думала, что это будет архитектура. Это… Нотр-Дам? – прошептала Вивьен.

Профессор Стерлинг, не поднимая головы, продолжает штриховать тень:

– Для начала стоило дождаться приглашения войти, и нет. Это вымышленное здание. Проекция сознания, если хотите, взгляните.

Он отложил карандаш и посмотрел на свои руки – испачканные углем, а не мелом или реагентами.

– В детстве я не хотел быть врачом. Я хотел быть архитектором. Я мог часами строить карточные домики, создавая сложные конструкции. Меня завораживало, как отдельные хрупкие элементы могут создать что-то устойчивое, если найти правильный баланс.

Вивьен садится на край стоящего рядом кресла.

– Почему же вы не стали им? Вы были бы гениальным архитектором. Ваши лекции построены лучше, чем большинство зданий в этом городе.

Профессор Стерлинг усмехается, делая глоток кофе.

– Потому что камень мертв. А моему отцу нужно было спасать живых. Он был… – он делает паузу, подбирая слово, – страстным человеком. Гениальный хирург, но абсолютный хаос в жизни. Он оперировал на адреналине, жил на эмоциях. Он любил мою мать до безумия, а через час мог разбить всю посуду в доме от ярости. Он был огнем.

Стерлинг встал и подошел к окну, глядя на дождь. В его отражении в стекле Вивьен увидела не привычную маску высокомерия, а глубокую усталость.

– Я рос в эпицентре урагана. Я никогда не знал, каким он вернется домой – героем, спасшим жизнь, или монстром, потерявшим пациента. В нашем доме эмоции были валютой, которая обесценивалась каждый день. Крики, слезы, битая посуда, громкий смех… Это было утомительно.

Вивьен тихо:

– И поэтому вы стали… таким?

Профессор поворачивается к ней:

– Каким? Холодным? Бесчувственным? – он горько улыбнулся. – Я не бесчувственный, Вивьен. Я – контрмера. Я понял одну вещь: эмоции – это переменная, которая рушит любую конструкцию. Мой отец сгорел в 45 лет. Сердечный приступ прямо в операционной. Его страсть убила его.

Он вернулся к столу и провел пальцем по нарисованным корням, разрушающим стену собора.

– Я выбрал биохимию, потому что молекулы не истерят. Я выбрал порядок, потому что только в тишине и контроле можно создать что-то, что не рухнет. Я построил себя как этот собор – камень к камню, логика к логике. Я запер все двери, чтобы сквозняк чувств не гулял по коридорам.

Он поднял на неё глаза. Взгляд был пронзительным и неожиданно откровенным.

– Я ненавижу хаос, Вивьен. Я боюсь его. Потому что я знаю, что внутри меня течет та же кровь, что и у отца. Если я позволю себе «гореть», я сожгу всё вокруг.

Вивьен, пораженная этим признанием:

– Вы боитесь не мира. Вы боитесь себя. Вы думаете, что вы – разрушитель.

– Я знаю это, – ответил профессор. Он подходит к ней ближе, его голос падает до шепота. – Именно поэтому ваше присутствие здесь – это пытка. Вы – те самые корни на моем рисунке. Вы пробиваетесь сквозь мои стены, вы приносите хаос, смех и испанские танцы. Вы заставляете фундамент дрожать.

– Но корни… они держат землю, профессор. Без них здание может просто рассыпаться от времени. Живое не может быть сделано только из камня.

Стерлинг смотрит на её губы, потом в глаза:

– Возможно. А возможно, они просто обрушат свод мне на голову.

Он резко закрыл альбом, пряча рисунок, словно стыдясь своей откровенности. Маска декана начала возвращаться на место, но Вивьен успела увидеть человека под ней – мальчика, который строил карточные домики, чтобы защититься от бури в собственном доме.

– Пойдемте взглянем на ваш Тибидабо, – спокойно продолжил он, – только не аттракционы, меня на них укачивает.

Фуникулер поднял их на вершину горы. Вид отсюда открывался невероятный – вся Барселона лежала как на ладони, окаймленная синей лентой моря. На вершине возвышался величественный Храм Святого Сердца, увенчанный статуей Христа, а прямо у его подножия шумел старинный парк аттракционов. Сюрреалистичное сочетание сакрального и развлекательного.

Они сидели на каменном парапете смотровой площадки. Ветер трепал волосы Вивьен, солнце медленно клонилось к закату.

– Смотрите, – сказала Вивьен, делая глоток вина из пластикового стаканчика, купленного в ларьке. – Весь город как на ладони. Отсюда наши проблемы кажутся такими маленькими. Даже ваша суровость отсюда выглядит как маленькая точка.

Стерлинг усмехнулся, глядя на город.

– Моя суровость – это защитный механизм, мисс Рейн. Как стены крепости.

– От кого вы защищаетесь? От мира? Или от себя?

– От хаоса, – серьезно ответил он. – От боли. От таких, как вы, которые врываются и переставляют мебель в моей голове.

Вивьен придвинулась ближе.

– Может, вашей мебели давно пора сделать перестановку? По фэн-шую.

Стерлинг посмотрел на неё долгим, нечитаемым взглядом.

– Вы опасны. Вы заставляете меня хотеть вещей, которые мне противопоказаны.

– Например?

– Например, смотреть на закат вместо того, чтобы писать отчет. И пить дешевое вино из пластика.

Они сидели так близко, что их плечи соприкасались. Солнце садилось, окрашивая небо в пурпур и золото. Момент был идеальным, но Стерлинг снова сдержался, не переступив невидимую черту.

По дороге обратно в отель они шли пешком по оживленным улицам. Вдруг Вивьен резко остановилась, хватая его за руку и указывая на парня на мотоцикле.

– О боже! Вы видели?

– Кого? – нахмурился Стерлинг. – Нарушителя ПДД без шлема?

– Нет! Он вылитый Аче! Ну, Марио Касас! Из «Три метра над уровнем неба»!

– Кто?

Вивьен посмотрела на него с ужасом.

– Вы не смотрели «Три метра над уровнем неба»?! Это же классика испанской романтики! Страсть, мотоциклы, драма!

– Я не смотрю мелодрамы для подростков, – отрезал он. – Я предпочитаю документальное кино.

– Это преступление! – возмутилась Вивьен. – Мы должны это исправить. Прямо сейчас. У меня скачан фильм на планшете. У нас есть вино – мы купим нормальное, обещаю – и фрукты. Профессор, я приглашаю вас на киносеанс. В образовательных целях. Чтобы вы поняли испанскую душу.

– Мисс Рейн, это глупо…

– Пожалуйста! – взмолилась она. – Это последний вечер. Обещаю, я не буду плакать громко.

Стерлинг посмотрел в её горящие глаза. Он понимал, что хочет пойти. Не ради фильма, конечно. Ради неё.

– Ладно. Но если там будет слишком много глупостей, я буду комментировать с точки зрения циника.

Номер профессора погрузился в приглушенный полумрак. Они устроились на небольшом диване. На столике стояла бутылка хорошего Rioja, тарелка с виноградом и сыром. Планшет стоял перед ними, транслируя историю Аче и Баби.

Сначала Стерлинг скептически фыркал на каждую сцену гонок.

– Без шлема? Черепно-мозговая травма гарантирована. А этот поцелуй? Гигиена оставляет желать лучшего.

– Замолчите! – Вивьен пихнула его локтем в бок. – Это страсть!

Постепенно он замолчал. Сюжет, как ни странно, затянул его. Фильм закончился драматично – герои расстались. Вивьен шмыгнула носом, вытирая слезу. Стерлинг сидел задумчивый.

– Это так грустно, – прошептала Вивьен. – Они любили друг друга, но не смогли быть вместе.

– Это логично, – отозвался Стерлинг. – Они из разных миров. Хаос и порядок. Это не могло работать долго. Страсть сжигает, но не строит.

Вивьен повернулась к нему. Её глаза блестели от вина и эмоций.

– Вы не правы. Они расстались, потому что испугались. Испугались бороться. Как вы.

Стерлинг напрягся.

– Я не боюсь. Я рационален.

– Рациональность – это трусость, прикрытая логикой, – выпалила она. – Вы боитесь чувствовать, профессор. Вы боитесь, что если впустите кого-то, ваш идеальный мир рухнет. Но любовь стоит того, чтобы рухнули стены.

Его голос стал хриплым.

– Ты не понимаешь, о чем говоришь. Ты маленькая девочка, начитавшаяся сказок. Реальность ломает кости.

Вивьен придвинулась вплотную к нему, решительно поставив бокал на стол.

– Я не маленькая. И я врач. Я знаю, как срастаются кости. Но сердце… – она положила ладонь ему на грудь, туда, где бешено билось его сердце, – его нельзя починить гипсом.

Стерлинг посмотрел на её руку, потом на её лицо. Весь холод, вся сдержанность, все выстроенные «протоколы» исчезли в одно мгновение. Остался только мужчина, который безумно хотел эту девушку.

– Ты играешь с огнем, Вивьен, – прошептал он. – Ты сгоришь.

– Тогда гори со мной, – выдохнула она.

Секундная стрелка в его сознании замерла, и плотина, которую он так усердно возводил, рухнула. Его движение было резким, хищным. Стерлинг схватил её за голову, жестко, почти грубо запуская пальцы в густые волосы, заставляя голову запрокинуться. В этом жесте не было ничего от академической сдержанности – только властное требование. Он рывком притянул её к себе, сокращая ничтожное расстояние между ними до нуля.

Их губы встретились с силой столкновения двух галактик. Это был взрыв. Голодный, отчаянный, вкус которого был пропитан терпким вином и безумием. В этом поцелуе выплеснулось всё, что копилось месяцами: каждый их спор в аудитории, каждый украденный взгляд над микроскопом, каждое невысказанное «хочу» и каждое запретное «нельзя». Его язык сплетался с её в отчаянном, жарком танце, пробуя на вкус вино и её собственную сладость. Он сминал её губы, кусал их до боли, выпивая стоны, которые срывались с её языка. Он целовал так, словно хотел выпить её дыхание, забрать себе её душу, присвоить каждую клеточку её существа, чтобы она больше никогда не смогла принадлежать никому другому.

Вивьен задохнулась от напора, но она ответила с той же яростной страстью, обвивая руками его шею, впиваясь пальцами в его плечи, пытаясь стать с ним единым целым. Её тело, предавшее разум еще давно, теперь плавилось от его жара.

Бокал с вином на столе опасно покачнулся от их движения, темно-красная капля сорвалась с ободка, но стекло устояло – единственное, что сохранило равновесие в этой комнате.

Стерлинг, не разрывая поцелуя, повалил её на спинку дивана, нависая сверху тяжелой, горячей скалой. Его руки, руки хирурга – всегда такие холодные, точные, скупые на движения – теперь были повсюду. Они лихорадочно исследовали её тело, словно слепые, впервые обретшие зрение. Его ладони скользили по её талии, сжимая плоть до сладкой боли, очерчивали изгиб бедра, поднимались вверх по спине, прожигая ткань тонкой блузки своим жаром.

Он оторвался от её губ лишь на секунду, чтобы спуститься ниже, к чувствительной коже за ухом.

– Вивьен… – выдохнул он её имя, и в его голосе смешались молитва и проклятие. Это звучало как признание в поражении перед собственной страстью.

Её пальцы, дрожащие, но смелые, коснулись его груди. Она расстегнула верхнюю пуговицу его рубашки, потом следующую, стремясь добраться до источника этого огня. Когда её прохладные ладони коснулись его горячей, обнаженной кожи, Стерлинг глухо застонал. Этот звук, вибрирующий в его груди, отдался дрожью в каждой клетке её тела. Он прижался своим лбом к её лбу, их дыхание смешалось, стало одним на двоих – тяжелым, рваным, опаляющим. Его глаза, черные, расширенные, смотрели прямо в её душу, сдирая все маски.

– Пути назад не будет, – прохрипел он, и его голос сорвался. – Завтра всё изменится. Ты понимаешь это? Завтра этот мир рухнет.

– К черту завтра, – выдохнула она, глядя в его потемневшие глаза. – Его не существует. Есть только сейчас. Только ты.

Этот призыв стал спусковым крючком. Последний довод рассудка был сметен лавиной первобытного, неконтролируемого голода. Он больше не мог сдерживаться. Ни мгновения.

Стерлинг подхватил её под бедра, резко поднимая вверх. Она обхватила его торс ногами, чувствуя твердость его желания, упирающегося в неё. Каждый шаг к кровати сопровождался жадными поцелуями, укусами, стонами.

Он бросил её на матрас и тут же накрыл своим телом, вдавливая в простыни своей тяжестью. В полумраке комнаты, под сбитое дыхание и звук разрываемой одежды, исчезли профессор и студентка. Остались только мужчина, обезумевший от страсти, и девушка, готовая сгореть в этом огне дотла.

Мягкий свет торшера выхватывал из полумрака их силуэты, сплетенные в единый узел страсти. Они рухнули в бездну, где существовали только касания, шепот и стук двух сердец, бьющихся в одном бешеном ритме.

Глава 12

Первые лучи рассветного солнца несмело пробивались сквозь неплотно задернутые шторы, безжалостно освещая хаос, царивший в номере отеля. Одежда была разбросана по всему полу, создавая причудливую карту вчерашней страсти. На столе сиротливо стояла недопитая бутылка вина и бокал с красным осадком на дне.

Вивьен проснулась в объятиях Стерлинга. Это был момент абсолютного, кристально чистого счастья. Профессор спал, уткнувшись лицом ей в волосы, его дыхание было ровным и спокойным. Одна рука по-хозяйски, но бережно лежала на её талии. Во сне он выглядел моложе, с его лица исчезли привычные жесткие складки, разгладилась морщинка между бровей.

Стараясь не разбудить его, Вивьен осторожно выбралась из-под тяжелой руки. Она накинула его рубашку, которая пахла им – сандалом и морем, – и направилась в ванную.

Проходя мимо письменного стола, где лежали его кожаный портфель и металлический кейс с драгоценными препаратами, она краем глаза заметила неладное. Маленький индикатор на крышке кейса мигал тревожным, пульсирующим красным светом.

Вивьен замерла, чувствуя, как внутри все холодеет.

– О нет… – прошептала она.

В этот момент Стерлинг пошевелился и открыл глаза. Он сел на кровати, потирая лицо ладонью.

– Вивьен? – его голос был сонным и хриплым. – Куда ты…

– Адриан, – её голос дрожал. – Индикатор. Он красный.

Сон слетел со Стерлинга мгновенно, словно его окатили ледяной водой. Он вскочил с кровати в одних боксерах и в два прыжка подлетел к столу. Щелкнули замки кейса. Он проверил датчики температуры на внутреннем дисплее.

– Температура внутри контейнера поднялась до плюс восьми, – произнес он, и его лицо стало белым как мел. – Должно быть плюс четыре. Термоэлемент разрядился. Мы забыли подключить его к сети вчера вечером.

Воздух в комнате изменился мгновенно, став густым и удушливым. Из уютного гнездышка номер превратился в зону техногенной катастрофы. Стерлинг смотрел на ряды ампул, потом перевел взгляд на Вивьен. В его глазах паника стремительно сменялась холодной, обжигающей яростью.

– Мы забыли поставить его на зарядку, – процедил он, начиная одеваться с бешеной скоростью. Его руки дрожали, пуговицы не поддавались. – Потому что мы… – он сделал неопределенный жест в сторону смятой постели, – …занимались этим.

Вивьен испуганно отступила на шаг.

– Мы просто отвлеклись… Я думала, заряда хватит…

– Ты думала?! – рявкнул он, застегивая рубашку не на ту пуговицу. – Ты ассистент! Твоя прямая обязанность – следить за оборудованием! Мы потеряли образцы стоимостью в сотни тысяч долларов. Год работы «BioMed». И все из-за чего? Из-за гормонов!

Вивьен вспыхнула, судорожно натягивая свое платье.

– Не смей сваливать все на меня! – крикнула она, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. – Ты тоже был там! Ты тоже забыл! Ты профессор, ты старший!

Стерлинг застегнул ремень и посмотрел на неё взглядом, полным презрения.

– Я забыл, потому что позволил тебе втянуть меня в этот хаос! Прогулки, вино, кино… Я знал, что это ошибка. Эмоции делают нас идиотами.

– Ах так? – её голос задрожал от обиды. – Значит, вчерашняя ночь – это ошибка? Идиотизм? Спасибо за честность.

Стерлинг замер на секунду. Где-то на краю сознания он понимал, что перегибает, что бьет слишком больно. Но страх за провал миссии, за свою репутацию, за потерянный контроль заглушал всё остальное.

– Хватит драмы, – его голос был не просто холодным, он был мертвым.

Стерлинг стоял перед зеркалом, завязывая галстук. Его движения были резкими, дерганными. Он затягивал узел так, будто хотел задушить сам себя. Вивьен видела в отражении, как мелко дрожат его пальцы – единственное свидетельство того, что внутри него бушует ураган.

– У нас нет времени на выяснение отношений, – бросил он, не глядя на неё. – Эмоции – это роскошь, которую мы не можем себе позволить. Если мы хотим спасти хоть что-то из того пепла, в который мы превратили нашу работу, нам нужна стационарная криокамера. Ближайшая, к которой у меня есть доступ прямо сейчас – в нашей лаборатории в Нью-Бристоле.

Он резко вскинул руку, бросая взгляд на часы. Стекло циферблата хищно блеснуло.

– У нас есть рейс через 50 минут. Пятьдесят. Если мы не успеем на этот борт, – он медленно повернулся к ней, и его взгляд пригвоздил её к месту, – ты можешь забыть о карьере в медицине. Тебя не возьмут даже санитаркой. И я, вероятно, тоже закончу карьеру, читая лекции в колледже для домохозяек.

Он поднял с пола свой пиджак и швырнул ей её плащ.

– Собирайся. У тебя три минуты. Если не выйдешь – я уеду один.

Такси не ехало – оно низко летело над асфальтом, игнорируя светофоры, знаки и здравый смысл. Водитель, напуганный бешеным взглядом Стерлинга и пачкой евро, брошенной на торпеду, выжимал из машины всё.

Барселона, которая еще вчера была золотой сказкой, теперь превратилась в размытое серое пятно за окном. Пальмы, фасады Гауди, море – всё это мелькало бессмысленным калейдоскопом, вызывая лишь тошноту.

В салоне стояла гробовая, звенящая тишина. Она давила на уши сильнее, чем рев мотора.

Профессор сидел на переднем сиденье, сгорбившись, как старик. Он не отрывался от экрана телефона, яростно обновляя статус рейса, словно мог силой мысли задержать самолет.

Вивьен вжалась в заднее сиденье. На коленях у неё лежал злосчастный серебристый кейс. Она прижимала его к груди, обнимала, как ребенка, как самое дорогое, что у неё есть. Но ощущала она его как бомбу с тикающим часовым механизмом.

Металл под её пальцами казался теплым. Слишком теплым.

«Не грейся, пожалуйста, не грейся», – молила она про себя.

Каждая кочка, каждый резкий поворот отдавались острой болью в висках. Ей казалось, что при каждом толчке хрупкие молекулы внутри ампул распадаются, превращаясь в бесполезную воду.

В аэропорту Эль-Прат начался ад.

Они не шли – они бежали.

Стерлинг шел напролом, как ледокол. Он не оглядывался. Он врезался в толпу туристов, расшвыривая чемоданы и людей, не извиняясь, используя свои широкие плечи и уничтожающий взгляд как оружие.

– Быстрей! – рычал он.

Вивьен едва поспевала за ним. Её каблуки стучали по плитке пулеметной очередью. Легкие горели огнем, сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь привкусом крови во рту. Она спотыкалась, проклинала эти туфли, этот город, этот день, но бежала, прижимая кейс к себе.

– Быстрее! – бросил он через плечо, пролетая рамку металлоискателя и даже не дожидаясь своих вещей. – Они уже закрывают посадку! Черт возьми, Вивьен.

Они влетели в салон самолета последними, под осуждающие, ледяные взгляды стюардесс. Люк за их спинами захлопнулся с тяжелым, фатальным звуком. Они были в ловушке.

Семь часов полета превратились в изощренную, средневековую пытку.

Бизнес-класса не было. Они сидели в экономе, плечом к плечу, зажатые в узких креслах. Их локти соприкасались. Вивьен чувствовала его тепло, запах его тела – того самого тела, которое она целовала несколько часов назад. Но теперь между ними словно выросла Великая Китайская стена из битого стекла.

Каждые пятнадцать минут – с маниакальной точностью – Стерлинг нажимал кнопку на кейсе, лежащем у него на коленях. Дисплей загорался красным.

+8.2°C… +9°C… +8.5°C…

Каждая новая цифра была как удар хлыстом.

– Черт… – шипел он сквозь зубы.

Он нервно, ритмично постукивал пальцем по пластиковому подлокотнику. Этот звук сводил с ума. Его челюсти были сжаты так сильно, что на скулах ходили желваки, а на виске билась жилка.

Он ни разу не посмотрел на Вивьен. Ни разу.

Словно её не существовало. Словно пустое место рядом с ним было менее отвратительным, чем она.

Вивьен отвернулась к иллюминатору, прижавшись лбом к холодному пластику. За стеклом была бесконечная серая бездна облаков, такая же пустая, как и она сама внутри.

По её щекам текли слезы – беззвучные, горячие, соленые. Она не смела всхлипнуть, боясь привлечь его внимание, боясь увидеть в его глазах отвращение.

Она чувствовала себя использованной. Грязной. Виноватой.

Вчера он смотрел на неё как на божество. Его руки были нежными, его губы шептали её имя, как молитву. Он целовал каждый сантиметр её тела, обещая вечность.

А сегодня? Сегодня она для него – помеха. Ошибка. Причина краха. Балласт, который хочется сбросить за борт.

«Он прав, – думала она с горечью, глотая слезы. – Я хаос. Я разрушаю всё, к чему прикасаюсь. Я сломала его идеальный мир. Я заставила его чувствовать, и вот к чему это привело. Теперь он возненавидит меня навсегда. И будет прав».

Нью-Бристоль встретил их не как дом, а как враждебная, ледяная пустошь. Дождь здесь был не романтичным, как в Испании, а злым, колючим, пронизывающим до костей. Глубокая ночь накрыла кампус черным саваном. Здания стояли темными, безмолвными глыбами, и только их шаги гулким эхом отдавались от мокрого асфальта, словно отсчет времени до казни.

Они ворвались в здание факультета, пролетели мимо сонного охранника, даже не кивнув ему, и влетели в Лабораторию №4.

Стерлинг ударил по выключателю. Резкий, стерильный свет ламп дневного света вспыхнул мгновенно, ослепляя, выжигая глаза, обнажая каждую деталь их изнеможения. Этот свет не грел – он был как свет в операционной, где сейчас решалась судьба пациента.

Профессор двигался как сломанный автомат – дерганно, быстро, на чистом адреналине. Он бросил кейс на стол. Его руки, которые Вивьен привыкла видеть безупречно твердыми, сейчас мелко, предательски дрожали. Он сжал кулаки, пытаясь унять этот тремор, сделал вдох и рывком открыл крышку.

Внутри мигал красный индикатор – как глаз умирающего зверя.

Он схватил штатив с ампулами. От его движений веяло паникой, которую он загонял глубоко внутрь. Он метнулся к морозильнику. Тяжелая дверь открылась с шипением, выпустив облако густого белого пара, похожего на дыхание призрака. Стерлинг поместил образцы в ледяное нутро (-80°C) и захлопнул дверь. Металл лязгнул, как затвор тюремной камеры.

Но это было еще не все. Самое страшное было впереди.

Он вернулся к столу, взял микропипетку. Его лицо было серым, покрытым бисеринами холодного пота. Он набрал образец из контрольной пробирки – крошечную каплю жидкости, в которой сейчас заключалась вся их карьера, всё их будущее. Он поместил образец в биохимический анализатор. Пальцы с трудом попадали по клавишам ввода.

Машина загудела, начав цикл.

– Анализ займет двадцать минут, – произнес он. Его голос был глухим, чужим, словно он говорил из-под толщи воды.

Он тяжело оперся руками о край лабораторного стола, опустив голову так низко, что подбородок почти касался груди. Его плечи окаменели.

Началось ожидание.

Эти двадцать минут растянулись в бесконечность. Время сломалось, потекло вязкой, ядовитой смолой.

В лаборатории стояла оглушительная тишина, нарушаемая лишь монотонным, сводящим с ума гудением анализатора. Этот звук сверлил мозг, ввинчивался в виски, становясь невыносимым.

Вивьен стояла в самом дальнем, темном углу, словно пытаясь слиться со стеной. Она все еще была в том легком, легкомысленном платье, в котором гуляла по теплой Барселоне, и в тонком плаще. Здесь, в сыром холоде лаборатории, этот наряд казался насмешкой.

Её колотило. Это был не просто холод – это был озноб нервного истощения. Зубы стучали так сильно, что сводило челюсти. Она обхватила себя руками, впиваясь ногтями в плечи, пытаясь унять дрожь, но тело не слушалось.

Она не сводила глаз со спины профессора. С его напряженных, застывших плеч, обтянутых мокрой от дождя рубашкой. Он казался сейчас бесконечно одиноким и далеким. Между ними пролегла пропасть вины.

Ей безумно хотелось подойти. Коснуться его спины. Прижаться к нему. Сказать: «Всё будет хорошо». Но страх сковал её. Страх, что он дернется от её прикосновения, как от ожога. Страх, что он повернется и скажет, что ненавидит её за то, что она сделала с его жизнью.

Пятнадцать минут. Семнадцать. Девятнадцать…

Воздух в комнате сгустился настолько, что стало трудно дышать. Казалось, если кто-то шевельнется, пространство треснет, как стекло.

И вдруг… Короткий, резкий, электронный писк анализатора прозвучал в тишине как выстрел в упор.

Вивьен вздрогнула всем телом, вжавшись в стену. Стерлинг не шелохнулся секунду, две… Потом медленно, мучительно медленно выпрямился.

Он смотрел на монитор.

Секунды тянулись, капали, как кровь из раны. Синий свет экрана отражался в его очках, скрывая выражение глаз. Его лицо оставалось маской. Ни единый мускул не дрогнул.

Живы или мертвы?

Вивьен перестала дышать. Легкие горели, сердце колотилось где-то в горле, перекрывая доступ кислороду.

– Ну? – прошептала она. Голоса почти не было, только сухой шелест губ.

Стерлинг сделал глубокий, судорожный, рваный выдох. Словно он держал воздух в себе все эти двадцать минут. Его плечи, до этого поднятые в напряжении, рухнули вниз, будто с них сняли бетонную могильную плиту.

– Стабильность белка 87%, – произнес он тихо. Его голос дрожал. – Активность ферментов сохранена…

Он медленно снял очки и бросил их на стол. Потер лицо ладонями, жестко, до красноты, словно пытаясь стереть этот кошмар.

Потом он повернулся к ней. Он выглядел постаревшим на десять лет, измотанным, но в его глазах больше не было бездны.

– Они пригодны. Мы успели.

Слова доходили до сознания Вивьен с задержкой, как сквозь вату.

Спасен.

Земля ушла из-под ног. Ноги, которые держали её на чистой силе воли последние сутки, вдруг стали ватными, бесполезными. Она не упала – она медленно сползла спиной по стене, пока не коснулась холодного пола.

Она закрыла лицо ледяными ладонями. Из горла вырвался сдавленный звук – не то смех, не то всхлип. Напряжение, державшее её в тисках страха, лопнуло, и её накрыло волной беззвучных, сотрясающих все тело рыданий облегчения.

Стерлинг стоял, опираясь ладонями о холодный металл лабораторного стола. Его дыхание все еще было неровным, но уже не от страха провала, а от осознания той бездны, в которую он едва не столкнул их обоих.

Он смотрел на неё. Вивьен сидела на полу, прижавшись спиной к стене, словно искала в ней опору, которой не нашла в нем. Маленькая, сгорбленная фигурка. Растрепанные волосы падали на лицо, скрывая опухшие от слез глаза. Она дрожала – мелко, почти незаметно, как подстреленная птица.

В этот момент его ярость, которая еще минуту назад казалась праведной броней, испарилась, оставив после себя лишь звенящую пустоту и горький привкус стыда. Он вдруг увидел себя со стороны: взрослого мужчину, наставника, который сорвался на испуганной девушке, пытаясь защитить свой хрупкий, эгоистичный порядок.

«Идиот, – пронеслось у него в голове. – Какой же ты идиот».

Он медленно, стараясь не делать резких движений, подошел к ней и опустился рядом на корточки, прямо на ледяной кафель.

– Вивьен… – его голос прозвучал хрипло, надломленно.

Она даже не шелохнулась. Её пальцы вцепились в рукава плаща, костяшки побелели.

– Я уволена? – спросила она глухо, безжизненно. Этот вопрос ударил его больнее любой пощечины.

– Посмотри на меня, – попросил он, и в этом тоне не было приказа, только мягкая, почти отчаянная просьба.

Она подняла голову. Её глаза были красными, полными обиды и того особого разочарования, которое бывает, когда рушится вера в человека.

– Прости меня, – произнес он. Просто. Искренне. Без попытки оправдаться за привычной маской высокомерия.

Вивьен горько усмехнулась, и этот звук резанул его по сердцу.

– За что, профессор? – в её голосе звенел металл. – За то, что назвали меня идиоткой? За то, что кричали на меня в аэропорту так, что на нас оборачивались? Или за то, что назвали лучшую ночь в моей жизни катастрофой?

Профессор поморщился, словно от физической боли. Каждое её слово попадало в цель.

– За всё, – твердо ответил он, выдерживая её взгляд. – Я… я испугался.

Вивьен удивленно моргнула.

– Вы? Испугались? Чего? Потери денег? Гранта? Вашей драгоценной репутации?

– Нет, – он покачал головой. – Черт с ними, с деньгами. Черт с репутацией. Я испугался потери контроля.

Он осторожно взял её холодную, безвольную ладонь в свои большие теплые руки. Начал медленно растирать её пальцы, пытаясь передать свое тепло, вернуть её к жизни.

– Пойми, – заговорил он тихо, глядя на их сплетенные руки. – Я привык, что моя жизнь – это стерильная лаборатория. Уравнение, где все переменные известны, а результат предсказуем. Я строил эту крепость годами. Камень за камнем, чтобы защититься от хаоса, от боли, от ошибок… от того огня, который сжег моего отца.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.