# СТРОЙБЛАТ

Юрий Анатольевич Лопатин

Авантюрист, мошенник, предприниматель – он всегда на шаг впереди закона. Это Николай Беленко. Он начинает умопомрачительную карьеру как осведомитель. Ему удаётся выжить даже после вынесения смертного приговора и выйти на свободу под другим именем. У него есть последователи. Его сын. И не только. Но есть и честные люди, которые противостоят преступному синдикату, созданному гениальным аферистом XX века в годы войны и продолжающему действовать в мирное время. Беленко меняет фамилии, звания и эпохи, но не свою натуру. Он всегда на плаву. Но порой и непотопляемый корабль идёт ко дну…

Юрий Лопатин

СТРОЙБЛАТ

роман


«Вот золото, что нас манит всё боле.

С людьми борьбу ведёт оно, доколе

Людей в борьбе совсем не побеждает,

Само ж от нас бесследно исчезает».


Дж. Чосер, «Кентерберийские рассказы»


Часть первая


Джинн из сапога


Воронёный «майбах», ещё несколько минут назад сливавшийся с ноябрьской теменью, ныряя с забулыженных холмов, теперь, на асфальте, предстал во всей красе. Оставив на полуосвещённой брусчатке мизерные частички протектора, точно зверь феромоны, автомобиль разогнавшейся за добычей пантерой понёсся по центральному проспекту. Стометровка до оперного театра, казалось, саккумулировала большую часть энергии города: десятки тысяч люксов создавали иллюзию дня. Будто взятые напрокат в заокеанском мегаполисе, неоновые огни магазинов удваивали силу света магистральных фонарей. Отблески с одетых в кумач зданий алым полотнищем трепыхались на влажной дороге.

«Майбах» шёл мягко; проспект – словно стекло: ни кочки, ни выбоины. Медали на парадном кителе полковника, сидящего рядом с шофёром, звякнули лишь после того, как он обернулся к пассажиру:

– Постарались, ничего не скажешь. Красота…

– Так ведь праздник-то какой, Николай Антонович! – оторвав спину от кожаной обивки, откликнулся сухощавый, похожий на командарма Уборевича, подполковник. – Для этого ничего не пожалеешь.

Машина затормозила у массивных колонн оперного театра, на котором был прикреплён гигантский транспарант с надписью белым по красному: «Да здравствует 35-я годовщина Великой Октябрьской социалистической революции!» Выше него, заслоняя скульптурные фигуры, взгромоздились цифры, ещё более крупные, – 1917 и 1952.

Офицеры вошли в гудящее пчелиным роем фойе. Ветераны КПСС, заслуженные люди областного центра, военнослужащие поздравляли друг друга, оживлённо разговаривали.

– Долго здесь не будем, Юлик. На концерте отметимся и поедем, а то гости заждутся, – блеснул круглыми линзами в тонкой золочёной оправе полковник и тут же был взят в кольцо красногалстучной детворой.

Большеглазая девчушка с косичками, нервно теребя белую лямку на школьной форме, чеканила слова:

– От имени пионерской организации Железнодорожного района поздравляем вас, Николай Антонович…

Полковник не дал договорить – приобнял пионерку, поцеловал в пшеничную голову, принял протянутые революционные цветы; было заметно, что он растроган:

– Спасибо, ребята… Достойная смена у нас растёт.

Вынул из бокового кармана вчетверо свёрнутый носовой платок, дважды просунул под очки.

Резанул по нервам театральный звонок. Нарядный люд через массивные двери хлынул в зал, где уже больше половины кресел было занято.

– Вам, Николай Антонович, не туда, – легонько взял полковника за локоть заместитель председателя облисполкома. – Пойдёмте в президиум.

Докладчик – первый секретарь обкома партии – говорил о неиссякаемой движущей силе Великого Октября, об источниках побед Советского государства. Зал взрывался аплодисментами, когда звучала информация о выдающихся свершениях предприятий и отдельных людей.

– …Отрадно отметить, что достойный вклад в процветание нашей области вносят воины доблестной Советской Армии. Оказав большую помощь в восстановлении промышленных объектов, разрушенных гитлеровской Германией, они теперь обустраивают города и посёлки, вместе с тружениками села собирают урожай. А некоторые их тех, кто носит на плечах погоны, непосредственно работают на предприятиях, участках и решают задачи, поставленные партией на пятую пятилетку. Среди них – воины управления военного строительства, возглавляемого полковником Беленко Николаем Антоновичем. Этот дружный, слаженный коллектив работает действительно по-стахановски: план десяти месяцев текущего года он выполнил на сто семьдесят шесть процентов!

Участники торжественного заседания ладошек не жалели. Овация, устроенная ударнику труда, смутила его: он опустил лысеющую голову с седоватыми висками, подтянул к широкой груди припухшую кисть руки, будто стремясь скрыть от присутствующих четыре боевых ордена и полтора десятка медалей.

После доклада полковник Беленко скромно переместился из президиума на крайнее кресло первого ряда – не всегда же в центре мозолить глаза людям. Как только стоящий на празднично украшенной сцене чтец – артист местной филармонии – дошёл до слов: «Гвозди бы делать из этих людей», офицер на цыпочках покинул затемнённый зал. Следом за ширму нырнул его спутник.

Путь до дома был недолгим. Офицеры поднялись на второй этаж новёхонькой «сталинки». Беленко толстым пальцем накрыл кнопку звонка. Дверь отворила жена Николая Антоновича – моложавая, улыбчивая, в свои тридцать пять не лишившаяся детских ямочек на щеках. Накрученные каштановые кудри гармонировали с пурпурным бархатным платьем.

– Здравствуйте, Ксения Михайловна, высунулся из-за грузноватой фигуры Беленко подполковник. – С праздничком!

– Здравствуйте, Юлий Абрамович. Проходите.

– Не с праздничком, а с праздником! – поправил Беленко. Усмехнулся. – Ну что, не повяли ещё гвоздички от перегара?

– Что ты, Коля, разве ж мы когда без тебя начинали, – засмеялась жена.

Появление двух руководителей вызвало в стане гостей одобрительные возгласы. Пять офицеров – в парадной форме с наградами – вытянулись в струнку.

– Вольно! – улыбнулся Беленко. – К столу шагом марш!..

Натёртый мастикой паркет стойко стерпел движения лакированных стульев. Гости, рассаживаясь, окидывали взглядам стол. Закрывая орнамент тарелок, в три слоя лежали колечки сырокопчёной колбасы и треугольнички твёрдого сыра, дразнила обоняние нарезка карбоната, корейки и буженины. До десятка овощных закусок и салатов, в том числе из свежих помидоров, разноцветными горками возвышались над накрахмаленной скатертью.

– Как говорится, чем бог послал, – точно царевна-лягушка взмахнула рукой над столом хозяйка дома и предупредила: – Ещё три горячих блюда будет.

– Ну, о Боге в такой день… – Николай Антонович взял охлаждённую на балконе бутылку водки. – Мы сами, своими руками и умом добились всего этого. Открывайте дамам вино. Мужчинам советую на водку не налегать. Завтра утром, если кто забыл, построение в части. Потом – хоть на все четыре стороны…

Полковник налил в семь рюмок «Столичную», не садясь, произнёс тост:

– Я хочу выпить за советскую власть. Не будь её, разве смогли бы мы, дети рабочих и крестьян, достичь того, что имеем? Тридцать пять лет наша страна строит социализм. Она даёт много возможностей, и у кого есть мозги, уже сейчас ощущает коммунистическое завтра. – Николай Антонович покрякал, борясь с подступившей мокротой. – Что-то я слишком высокопарно… Видимо, переслушался торжественного доклада.

Гости засмеялись.

– За наши большие возможности! – завершил спич хозяин. Почокался с гостями. Выпив, офицеры и их жёны навалились на закуски.

– Насчёт коммунизма Николай Антонович не преувеличил, – улыбаясь, заговорила чернявая женщина, сидящая с Юлием Абрамовичем. – У нас всё есть. А самое главное – жильё. Семь квартир в новом доме – это не шутки.

Полковник воспринял комплимент как аванс:

– Роза, это только начало. Нашему увээсу всего-то четыре года. Так что у нас всё будет. Всё.


– …Товарищ полковник! Часть для зачитки приказа военного министра построена! Заместитель командира подполковник Шульман, – Юлий Абрамович, не отрывая руки от околыша фуражки, сделал дугообразное движение и встал чуть позади командира.

– Вольно! – скомандовал полковник Беленко. Бережно, будто музейную реликвию, подал Шульману распечатку телетайпа. – Зачитайте приказ.

– Есть! – опять вскинул руку к голове подполковник. – Ча-а-асть, равняйсь! Смирно! – голос заместителя командира наполнился каким-то величавым звучанием; в нём одновременно появились оттенки стали и фанфар. – Слушай приказ… Приказ военного министра Союза эсэсэр от седьмого ноября тысяча девятьсот пятьдесят второго года номер сто восемнадцать, город Москва. Товарищи солдаты и сержанты! Товарищи офицеры и генералы! Сегодня советский народ и его армия празднуют тридцать пятую годовщину Великой Октябрьской социалистической революции. Тридцать пять лет тому назад трудящиеся нашей страны под руководством Великой партии Ленина-Сталина свергли гнёт помещиков и капиталистов и установили советскую власть. За минувшие годы советский народ построил социализм, превратил свою Родину в могущественную державу и в жестоких схватках с врагами отстоял её свободу и независимость, – подполковник читал всё увереннее, твёрже. – Советский народ бдительно следит за происками поджигателей войны, неустанно укрепляет оборонную мощь Советского государства и повышает готовность нашей страны к сокрушительному отпору любым агрессорам…

За спиной Шульмана, в пятидесяти метрах от него, раздался непонятный шум. Офицер инстинктивно оглянулся. Ошарашенный странной, неуместной для этого торжественного момента вознёй у контрольно-пропускного пункта, замолчал, застыл в недоумении. Со всех сторон, сыплясь горохом с бетонного забора, заметались юркие фигурки.

Вот они, враги, не на бумаге… С оружием, сильные и уверенные в том, что сейчас одним махом захватят советскую воинскую часть. Офицер словно вернулся на десять лет назад, в грозный сорок второй. Эх… автоматы… В штабе, в ружейной комнате.

«К сокрушительному отпору любым агрессорам…»

Шульман бросил встревоженный взгляд на отца-командира: полковник внешне спокойный, только румянец со щёк сошёл. Сейчас среагирует. И точно – штормовым ветром разлетелась по плацу команда:

– Ча-а-сть, к бою!


2.


Лето 1928 года на Киевщине выдалось урожайным. Нажин был такой, что даже старики дивились. Обозы с зерном двигались к немногочисленным мельницам скачкообразно, в основном в тёмное время суток. Крестьяне спешили: громадной молотилкой катилась по сёлам Украины коллективизация.

Пока в артелях и коммунах только беднота. Но один Бог знает, что будет завтра. У колхозов вон и кредиты, и льготы по налогам. Да ещё машинно-тракторные станции обещают. А крепких мужиков принуждают за бесценок продавать дорогущие жатки, не дают в аренду земли столько, сколько хочется.

Но это ещё что… Если в прошлом году заготовители хлеба из города ездили с деньгами, то теперь – с винтовками. Бойцы продотрядов, помня о пустых закромах, рьяно выполняли решения Объединённого пленума ЦК и ЦКК – наносили удар по кулакам и скупщикам-спекулянтам.

Конечно, хотелось продать урожай подороже: иначе не одеть, не обуть детей, коих в каждой семье от трёх до десяти душ. А мука-то на базаре лучше пшеницы ценится. И сновали у припорошенных хлебной пудрой млынов повозки с мешками в пять слоёв.

– Мыколка, вставай, – ватное одеяло под рукой матери стремительным селем сползло с плеч. Николай открыл глаза. За окном – седая августовская темень:

– Мамо, куда такую рань? Опять подводы?

– Опять. Отцу одному не справиться.

Парубок с завистью взглянул на сопящих младших братьев и сестёр, позёвывая, вышел во двор. Вернулся, проглотил с десяток вареников и – на мельницу.

У млына царила рабочая суета. Мужики стягивали с повозок четырёхпудовые кули, приседая и кряхтя, набрасывали на плечи. Пошатываясь, точно пьяные, несли зерно к жерновам.

Николай вошёл в знакомое с детства, выложенное из камня строение, поздоровался.

– А вот и мельничонок, – оглушил басистостью здоровенный мужичара. – Теперь всё как по маслу пойдёт.

Колин отец – кряжистый сорокалетний трудяга с мучной сединой на волосах – весело подмигнул:

– Развязывай мешки, Колюня. Быстрее дело будет.

Николай принялся открывать большущие холщовые сумы. Высыпая вместе с крестьянами пшеницу, наверное, в сотый раз наблюдал, как металлические жернова поглощают сухие струи зерна. Не впервые видел он и другую картину: мужики, доставая свои кровные, второпях пересчитывали бумажки и смущённо совали отцу. Антон Прокопович иногда, не доверяя, что ли, тасовал купюры и запихивал во внутренний карман старого пиджака. Так было и на этот раз. Уловив взгляд сына, мельник подмигнул:

– Доверяй, но проверяй!

Часа три мешки разных хозяев шли непрерывным потоком, а потом вдруг стихло. Николай присел на табуретку, стряхнул с рукавов рубахи муку.

– Так тяжко мы работаем, тато.

Отец хитровато прищурился:

– А как ты хотел, сынок? Деньги легко не достаются.

– Неужто в этой жизни нельзя умом заработать?

– А я и головой и руками. Так оно надёжнее. А без пота разве что учётчик трудодней в колхозе работает. Много он там наполучает с этой голытьбой?

– Боюсь я, тато, что и у нас скоро денег не будет. Предчувствие какое-то.

– А их и так всё меньше становится. Налогами обложили, как волков флажками.

– Налоги-то ладно, как бы чего хуже не вышло.

С улицы донеслось фырканье лошади, по дощатому настилу застучали сапоги. Парень лет двадцати – сразу с порога с просьбой:

– Доброго ранку, Антон Прокопьевич. Один я приехал. Отец хворает. Помогите снести мешки в мельницу. Заплачу, сколько надо.

– Ну, пошли, Колюня, – сказал мельник и пружинистой походкой направился к выходу.

Николай подавал с повозки мешки сначала двоим, а потом только парню: отец начал молоть муку. Рядом с впряжённой в повозку гнедой кобылой игриво покачивал головой, перебирал тонкими ножками годовалый жеребёнок.

«Беззаботный, пока мать рядом, а подрастёт – забудет и запах её тела, и вкус молока, – подумал сын мельника. – Начнёт чалить неподъёмные возы, надрываться на пашне. И всё это за охапку сена и полведра овса». Хозяин подводы согнулся под очередными четырьмя пудами. «А этот Василь… Что он видел в жизни? Сытость, и то не всегда. Чем он лучше коняги?..»

Николай нечаянно зацепил мешок, возвышавшийся над передком дроги. Скользнув по холщовой горке, он плюхнулся прямо под задние ноги лошади.

– Погоди, сейчас вернусь – вытащим, – обернувшись, сказал Василь. Кобыла вела себя спокойно. Николай осторожно ухватился за края мешка, потянул. Страшный удар потряс его. Будто кувалда обрушилась на правую щеку…


– Ладно хоть жеребёнок лягнул, а если бы кобыла…– слова отца послышались как из колодца, в который, звонко ударяясь о стенки, падало ведро. Николай открыл глаза: знакомый побелённый потолок, рядом с его раскалывавшейся от боли головой – лица родителей. Мать в слезах:

– Мыколка, родной… Господи, за что… Теперь шрам на всю жизнь.

– Хватит хлюпать, Анна. И так тошно, – повысил голос Антон Прокопьевич. – Люди вон над дверями подкову вешают, а у нашенького она на мордахе. Счастливым будет.

Месяц спустя за ужином Николай нарушил полагающееся в этом случае молчание:

– Тато, в город я хочу перебраться.

– Чего это вдруг?

– Работать буду, учиться.

– Мало тебе твоей учёности, сынок? – вступила в разговор мать. – Восьмилетку в райцентре окончил. У кого из местных такая грамота? Да и помощник ты нам.

– Вот работяги почти готовые, – окинул взглядом братьев и сестёр старший сын.

– Кто же тебя в городе на работу в шестнадцать возьмёт? – попытался урезонить первенца отец.

– Я что-нибудь придумаю.


3.


Слабый раствор хлорки на заострённом кончике спички выел в свидетельстве о рождении слово «двенадцатого». Так быстро, как кошка слизывает каплю молока. В ход пошли чернила. Теперь в метриках Беленко Николая Антоновича значилось, что он родился 26 июля 1908 года. На вид ему столько и было. Широкоплеч, не худ – благо кормёжка в отчем доме была сытной. Подбородка не раз, скользя по мыльной пене, касалось лезвие опасной бритвы. Светло-русые волосы, как у отца, зачёсанные назад, широкие скулы, чуть раскосые серые глаза, шрам на щеке – всё это придавало его облику мужественность.

У начальника стройучастка в одном из районов Киева документ Николая не вызвал никаких подозрений, но свидетельства о рождении было недостаточно:

– Рад был помочь, да не могу: без паспорта не принимаем.

– Да какие паспорта в деревне… Возьмите, буду вкалывать, как ишак, – заканючил Беленко.

– Ты хоть понимаешь, что такое прописка?

– Понимаю, поэтому и прошу. Помогите, за мной не станется. Я вас мукой обеспечу до самой весны.

– Мукой, говоришь… – строитель на минуту задумался. Ему почудился душистый, вызывающий слюну аромат румяных караваев, которые в то время были куда лучше шелестящих советских банкнот. Сельчанин заметил, как забегали глаза собеседника и тот, наконец, решился:

– У меня знакомая в паспортном столе. Попробуем решить твой вопрос.

Специальность бетонщика не очень-то устраивала Николая: мешать раствор – это даже похлеще, чем ворочать мешки на мельнице. Но его грела мысль о том, что он теперь горожанин и полноправный гражданин СССР. Этого ему, мечтавшему о карьере, было мало. В вечерней школе он умудрился в течение года получить полное среднее образование и поступил в строительный институт.

В конце второго курса Беленко почувствовал, что над ним стали сгущаться тучи. Многим было непонятно, как парню, не имеющему комсомольского билета, удалось оказаться в вузе. Кто-то прознал, что он сын кулака. Николаю совсем не хотелось отправляться вслед за семьёй в Томскую область, куда она была выслана весной 1931 года. Как же вовремя он умотал в Киев… Окончив два курса, Беленко бросил институт.

Сергей Викторович Колчин – невзрачный человек с плешью размером с чайное блюдце – встретил бывшего бетонщика как давно не гостившего родственника: встал из-за стола, обнял:

– Рад видеть, студент.

– Не учусь я, Сергей Викторович.

– Не понял… Я же тебе такую характеристику дал…

– Два курса окончил. А теперь вот денег нет: вся семья в Сибири.

– Понятно. У меня на стройучастке через неделю должность прораба освобождается. Пойдёшь?

– Спасибо, Сергей Викторович, – блеснул повлажневшими глазами Беленко. – Век не забуду вашей доброты.

Как-то в октябре, возвращаясь с работы в общежитие, Николай нос к носу столкнулся с крепышом в чёрной, слегка потёртой кожаной тужурке.

– Беленко? – спросил незнакомец.

– Да, – ответил Николай, чувствуя, как по телу побежал холодок.

– Оперуполномоченный райотдела энкавэдэ Лерзон, – полушёпотом представился мужчина. – Сойдём с тротуара?

Беленко с дрожью в ногах обречённо поплёлся вслед за опером. У пустой скамейки в сквере, лениво сбрасывая пепел на опавшие листья каштана, курил папиросу обладатель такой же тужурки.

– Это товарищ Юхно, – представил сослуживца Лерзон и показал своё удостоверение. С испугу прораб не смог разобрать, что написано в документе.

– Значит, так, Николай… – товарищ Юхно заглянул в шпаргалку, – Антонович. Мы про тебя всё знаем и хотим проверить на лояльность к власти. Слышал о вредителях на производстве?

– Читал недавно в «Правде».

– В «Правде»? – повеселел энкавэдэшник. – Это хорошо. Значит, интересуешься жизнью страны. Только когда читаешь газету, кажется, что вредители где-то далеко, а они у тебя под носом. Есть ведь у вас такие?

– Я как-то не замечал, – робко произнёс Беленко.

– Ну, а Колчин? Ты знаешь, что он троцкист? Это, брат, такой вражина… Ты ведь в курсе его делишек?

Николай решил не сердить товарищей из НКВД: себе дороже. Сказал, как есть:

– Ну, видел, пару мешков цемента налево толкнул. Приписками занимается. Так ведь это ве…

– Вот и славно. Напишешь и про это, и про то, как он вместе с начальником стройуправления Тесаковым готовил диверсии, выполняя задания украинского центра Промпартии.

Нервный озноб забил Николая ещё сильнее. Пурга внутри него набирала силу; подобравшись уже к пересохшему горлу, нагоняла снежных мух на деревенеющий язык:

– Дак я же это… Даже в лицо не знаю начальника стройуправления. Фамилию его первый раз от вас услышал. Какие диверсии?..

Переламываемым капустным листом хрустнула кожаная куртка молчавшего до сего момента Лерзона. Укорил – будто цыганской иглой уколол:

– Повнимательнее надо быть, прораб. Уж мы-то знаем их как облупленных. Напишешь, что случайно подслушал разговор в вагончике на стройке. Вредители обсуждали, как испортить подъёмный кран и поджечь пилораму, чтобы подозрение на них не пало.

– Надеемся на тебя, Николай Антонович, – по-товарищески положил на строителя руку напарник Лерзона. – Завтра в семь вечера встречаемся на этом же месте.


…Текст заявления товарищу Юхно не понравился: как-то пресновато написал Беленко – без экспрессии, без обличительного пафоса. Не чувствовалось в дрожащих строчках пролетарской ненависти. Откуда ж ей взяться у сына мироеда? Энкавэдэшник дочитал до конца Николаеву писанину и, разочарованно цыкнув левым углом губ, сказал без обиняков:

– Или ты напишешь как следует, или скоро тебя ждёт встреча с родственниками… На-ка возьми набросок, – и протянул листок с перечислением злодеяний «преступной группы».

Второй вариант устроил блюстителей законности и пошёл в дело. «Сознательность» Беленко была оценена по достоинству: его, беспартийного, рекомендовали в Главвоенстрой. Молодой, энергичный специалист с неоконченным высшим образованием как орехи щёлкал задачи, ставившиеся перед ним. Прораб, старший прораб, заведующий стройучастком… Карьера – что надо.

Военная форма… У советских людей она вызывала такое доверие! Николай Николаевич на полную катушку использовал этот плюс. Он быстро освоил методику приписок и двойной бухгалтерии. Помогала школа Колчина. Беленко часто добрым словом вспоминал преданного им начальника, переживал: «Эх, Сергей Викторович, и зачем ты связался с вредителями?..»


4.


Группа армий «Центр», точно тёмная вода в половодье, накатывала на восток, пожирая всё новые пространства. Под пятой врага уже оказались Прибалтика, Молдавия, белорусская земля, большая часть Украины и многие области России. Пал растерзанный новыми завоевателями многострадальный Смоленск. А здесь, на просторе, у Великих Лук, полчища цивилизованных варваров теснили избежавшие котлов разрозненные части войск Западного фронта.

Стрелковый полк полковника Луканина только за сегодняшний день отбил четыре мощные атаки противника. Под ударами броневого кулака Гота соседи отошли на пять-семь километров, и теперь над стрелками нависла угроза окружения. Из штаба дивизии «добро» на отход долго не давали, а потом связь и вовсе пропала, отчего заноза в сердце командира отзывалась всё большей болью. Теперь здесь, на командном пункте, в берёзовой рощице, скрашивающей травяное однообразие дугообразного холма, полковник накоротке проводил совещание.

– Надеюсь, всем понятно, в каком положении находится полк, – Луканин, сняв фуражку, вытер с высокого лба пот, пятернёй прошёлся по давно не мытой, с проседью, голове. На широких скулах нервно подрагивали желваки. – Какие будут предложения?

Заместитель комполка по политчасти батальонный комиссар Егоршин – моложавый, с живым взглядом, несмотря на трудный день, не растерявший бодрости, высказался первым:

– Думаю, Александр Иванович, ночью стоит усилить фланги, снять с позиций основные силы, оставить в траншеях прикрытие в составе батальона. А потом, после прояснения обстановки, в случае чего и его отводить.

– Наверное, это лучший вариант, – поддержал начальник штаба подполковник Кручина. Его обычно бледное лицо с впалыми щеками, казалось, стало ещё белее, точно мелом натёрли. – Приказа из дивизии мы можем не дождаться, а потом будет поздно.

Командир распрямил широкие плечи, встряхнулся, будто сбрасывая с себя груз ответственности, давивший его весь день, хрипло проговорил:

– Хорошо. Так и поступим. Начальник штаба, подготовьте приказ.

Луканин сделал паузу, а потом, вспомнив что-то важное, заговорил:

– Жизнь у нас такая… Не знаешь, что будет не то что сегодня – через пять минут. Предлагаю обменяться адресами – вдруг доведётся с семьями погибших встретиться, помочь. Адреса у начштаба, но не будем его беспокоить – запишем здесь. Идите, Пётр Васильевич.

Подполковник Кручина поднялся и нервно зашагал к штабной палатке.

– Что-то рано вы нас, товарищ полковник, в погибшие записываете, – пошутил воентехник 1 ранга. Улыбка углубила синевато-малиновый шрам на его правой щеке. – Да и семьи, наверно, уже снялись с мест.

– Не у всех же родственники в оккупированных областях. А кто уехал, после войны вернётся.

– Хорошо, пишите: Киев, улица Воровского…

Брезентовый полог временного штаба откинулся, в проёме показалась крепкая фигура воентехника.

Подполковник Кручина оторвал глаза от листа:

– Что, Николай Антонович, адрес?

– Ага. Только чуть позже. Тебя командир вызывает. Иди, а я подожду.

Начальник штаба стремительно, словно по тревоге, покинул палатку, а воентехник Беленко не менее живо бросился к поставленным друг на друга снарядным ящикам, служившим Кручине столом. Судорожно схватил печать, четыре раза шлёпнул по бумагам и – немедленно вон.

Начальник штаба ворвался в палатку, как разъярённый зверь:

– За такие шутки морду…

А Беленко был уже в тыловом пункте управления. Напористым шагом приближался к легковушке, в которой позёвывал сержант Домовец.

– Костя, заводи! – издалека замахал рукой воентехник 1 ранга. Подошёл, ноздри раздуваются, бусинки пота, трансформируясь во влажные полоски, ныряют за шиворот. Машина уже гудит. – Командировочка нам предстоит длинная-предлинная. Поехали!

Сентябрьское солнце яичным желтком падало на сереющую сковороду горизонта. Бархатный занавес пурпурных облаков, казалось, был последним штрихом драматичного дневного спектакля. С каждой десятой долей секунды воентехник и сержант на пару метров отдалялись от гигантской сцены, на которой главные роли играли, увы, пока не части Красной Армии.

Движок «эмки» ещё не успел нагреться, как с юго-запада донеслись выстрелы танковых пушек и автоматная трескотня. В ответ застучали пулемёты ДШК, заухали 85-миллиметровые орудия.

– Как вовремя… – в задумчивости произнёс Беленко.

– Что, Николай Антонович? – не расслышал водитель.

– Я говорю, вовремя мы отсюда убрались, – подмигнул Домовцу воентехник. Дьявольские огоньки заиграли в его серых глазах, преломились в стёклах очков, разбрызгались серебряной росой по салону. – Жить ведь хочешь, Костя?

– Конечно, хочу.

– Вот и я не собираюсь раньше времени сыграть в ящик. Видишь, что творится? Промедли чуть-чуть – всё, крышка!

– А куда командировка-то, Николай Антонович?

Беленко хитровато усмехнулся:

– В Калинин.

– В Калинин? Так ведь я же оттуда! Николай Антонович…– шофёр мимикой выразил восторг.

Воентехник продолжал ухмыляться:

– Думаешь, это случайность? Я ведь давно эту командировку планировал. Специально тебя, калининца, подобрал в шофера.

– А надолго мы?

– Насовсем.

Водитель машинально сбросил газ, машина дёрнулась. Лицо парня перекосилось от ужаса; губы дрогнули, задвигались на юношеском лице, точно попавшие в миску со сметаной вареники гоголевского Пацюка.

– Да ведь это же трибунал, товарищ военный техник пер…

– Трибунал ты заработал, считай, ещё до Калинина. Где полк и где мы? Ладно, не дрейфь, Костя. Я всё устрою, как надо. Небо в клеточку тебе не грозит.

А в это время небо над покинутой дезертирами частью затягивалось клубами дыма от горевшей техники. Тяжёлые гаубичные снаряды, точно грифы добычу, рвали землю в расположении полка полковника Луканина. В этом грохоте свист пуль не был слышен, и они смертельно жалили незаметно, исподтишка.

Как и предполагало командование полка, гитлеровцы организовали фланговый удар. До пятнадцати танков и усиленный пехотный батальон огненным копьём вспарывал оборону луканинцев.

Перед этой вечерней, последней за сегодня вражеской атакой – ночью немцы не воевали – командир полка успел перебросить на танкоопасное направление несколько стрелковых подразделений и артиллерийскую батарею. Расчёты замаскированных в кустарнике пушек в первые же минуты подбили три танка, но при этом раскрыли свои огневые позиции.

Багряные высверки срывались со стальных хоботов крестоносных чудовищ – грохочущих когтистыми лапами, вертящих квадратными башками-башнями; монстры останавливались, чтобы отправить в кусты очередной огненный плевок, и снова срывались с места, стремясь растоптать, размазать по желтеющему дёрну тех, кто посмел посягнуть на их величие и мощь.

С нового наблюдательного пункта, наскоро оборудованного на одной из высоток, в бинокль хорошо прочитывалась вся фабула боя.

– Четвертый, четвертый! – кричал в трубку полевого телефона подполковник Луканин. – Поддай им!

Корректировщики сработали чётко: гаубичный залп из-за холма спутал наступающим все карты. Хорошо стасованная колода под огневым валом лишилась козырей и рассыпалась. Потеряв ещё четыре танка, гитлеровцы повернули назад. На НП это вызвало восторг: окружения не будет!

– Получили своё! – по-мальчишески радовался этой победе подполковник Кручина. Расстроенный выходкой Беленко, вскоре после неуместного розыгрыша в палатке исчезнувшего, начальник штаба теперь приободрился, в воспалённых глазах проглянуло озорство. Командир полка бросил взгляд на запад: над серой далью ещё маячило полсолнца. Обернулся к Кручине:

– Не пляши раньше времени.

А дальше началось то, чего опасался Луканин, – вынырнувшая из-за облаков четвёрка бомбардировщиков Ю-87 организовала стремительный хоровод над местом неудачного для немцев боя. «Юнкерсы» поочерёдно ныряли в пике и освобождались от смертоносного груза. Бомбы сыпались на противотанковую и гаубичную батареи, уродовали свежевырытые окопы стрелков.

Это звено пикирующих бомбардировщиков сменило другое. А третье выбрало целью наблюдательный пункт. Опрокинутая стена фугасов выросла над высоткой и всей своей тротиловой тяжестью рухнула на командование полка. Улетевший на дно окопа от тычка Луканина начальник штаба через мгновение охнул под упавшим на него командиром. Взрыв. Боль. Тьма…


Периодически озираясь, Беленко представлял, что творится сейчас в десяти километрах от них. Автомобиль удалялся от этого ада, а казалось, грохот не ослабевал.

– Похоже, от войны мы ещё не убежали, – проговорил вдруг воентехник и заорал в ухо шофёру: – Гони к лесу!

Домовец вдавил в полик педаль акселератора. Машина понеслась по кочкам как испуганная лошадь. Боясь оказаться на траве, Беленко влажными от холодного пота руками вцепился в ручку. Неужели сейчас очередь с неба перечеркнёт все его планы? До перелеска каких-то двести метров… Гул нарастал. Воентехник не решился оглянуться: вдруг он увидит глаза своей смерти?

Фонтаны пыли забили в шаге от машины, ровной полосой выстроились до самой кромки леса. Самолёт круто развернулся, пошёл на второй заход. Палец стрелка на гашетке – как ствол пистолета на затылке. Успеет? Не успеет? До спасительных деревьев – рукой подать.

Беленко рывком открыл дверцу, встал на подножку, оттолкнулся и задёргал в воздухе ногами – будто бежит. Болью в стопе и позвоночнике отозвалось приземление. Воентехника закрутило по ковылю словно упавшую на пол катушку с нитками. Оттолкнулся, помогая себе руками, и тотчас распластался на рыжей хвое. Краем глаза заметил, как машина без шофёра под аккомпанемент пулемётной очереди, чудесным образом проскочив между двух сосен, уткнулась в третью.

Когда стихло, Беленко встал, отряхнулся и окликнул шофёра. Подошли к машине. Вовремя они выпрыгнули из неё: от задка до капота зияли четыре дыры в палец толщиной, и одна из них – в сиденье воентехника.

– А ну-ка заведи, – сказал Беленко, пытаясь поставить на место вывернутую дверь. Костя почесал макушку, прихрамывая, подобрался к водительскому месту, сел. Поставив рычаг на нейтралку, повернул ключ. Двигатель весело заурчал, будто радуясь спасению ездоков.

– Глуши! – приказал воентехник. – Поедем, как стемнеет. Хватит с нас приключений. Очки вот потерял. Это хреново.

– Щас найдём, Николай Антонович, – приободрил начальника Домовец. И действительно скоро вернулся с фуражкой, пилоткой и целёхонькими очками.

– Это хороший знак, – повеселел Беленко. – Значит, всё у нас получится.

В десять вечера беглецы, не включая света фар, выехали на просёлок и медленно, на ощупь, точно выбирающиеся из нор кроты, покатили на восток.

Утром за деревней с ласковым названием Орешки машину остановил красноармейский патруль. Сердце у Беленко замерло: вдруг что не так… Старший лейтенант, тараща глаза на искривлённый бампер и пробоины от пуль крупнокалиберного пулемёта, попросил документы. Бойцы ходили вокруг машины, просовывали в дыры пальцы, цокали языками.

Командировочное не вызвало никаких подозрений. Возвращая документы и уважительно глядя в мужественное, с боевым шрамом, лицо воентехника 1 ранга, начальник патруля спросил:

– Как там, на передовой?

– Как видишь, – Беленко вскинул руку к капоту. Отверстие на нём почему-то оказалось самым широким. – Несладко там, брат. А у вас-то, наверное, тихо.

– Да как сказать, – пожал плечами старлей. – Бомбят иногда.

– Ну уж заправки-то, поди, не разбомбили. Бензином бы нам разжиться, а то до Калинина не дотянем.

– Тут недалеко замаскированные склады гэсээм, – начальник патруля махнул рукой на северо-восток. – Не знаю, дадут ли.


5.


Костя лихо зарулил во двор срубового дома, обшитого досками ядовито-зелёного цвета. Здесь, в жилище тёщи, Николай Антонович был всего раз – в сороковом году, но цепкая память не подвела: сразу нашёл нужную улицу, о существовании которой сержант Домовец, уроженец Калинина, и не подозревал. Беленко тихонько вошёл в веранду.

«Добрались ли?» – червь сомнений грыз сердце, но что-то подсказывало: «Здесь, здесь», отчего сладкая истома обволакивала тело точно банный пар.

Воентехник осторожно, без скрипа, открыл дверь. Валентина Ивановна в красной вязаной кофте суетилась у печки-голландки. Не пополнела. Разве наберёшь вес, когда война? Видно, почувствовала взгляд – обернулась и чуть не села на поленья:

– Коля… Не сон ли это?

– Сон, Валентина Ивановна. Вещий сон, – засмеялся зять. Подошёл к пятидесятилетней, медленно расстающейся с молодостью, женщине, обнял, поцеловал в щеку. – Приехали мои?

Тёща лукаво улыбнулась и сию же минуту со спины Беленко обвили знакомые руки. Подкравшаяся кошкой жена, осыпая голову офицера поцелуями и твердя: «Коленька, Коленька», повернула его и закрыла рот губами. Наконец оторвалась от мужа, держа его за пальцы, отошла на шаг:

– Ты такой красивый.

– Ну а ты-то, Ксюша, вообще не изменилась. – Николай Антонович ласково провёл ладонью по щеке супруги. – Принцесса моя.

– За три месяца не стареют, – сверкнула жемчужными зубами Ксения. – Хотя пока выбиралась с Мишей из Киева, думала, поседею.

– Где он? – заозирался по сторонам Беленко.

– В нашей комнате, там, где у нас была первая брачная ночь, – Ксения увлекла за собой мужа. На самодельной деревянной кроватке, раскинув пухлые ручки, спал их сын.

– Мишутка, – склонившись к нему, с умилением произнёс воентехник. – Подрос. Как вовремя вы уехали из Киева. Теперь там немцы. Что будет с квартирой?

– Я самое ценное забрала. Два кольца и брошь уже продала. Пока на хлеб хватает.

– Ничего, я деньжат и продуктов привёз – не оголодаем.

– А ты надолго, Коля? – с надеждой на лучший ответ спросила жена.

– Как принимать будете! – Беленко уловил пронизывающий, с хитрецой, взгляд тёщи, появившейся рядом осторожной тигрицей – хороши половицы, не бракоделы клали.

В выражении лица Валентины Ивановны стало ещё больше плутовства.

– А ведь ты, Коля, после Ксюши с Мишей приехал к нам не первым.

– Как это? – Беленко попытался уловить ход мыслей тёщи.

– Витя и Саша здесь! Вторую неделю уже.

Серые глаза Беленко округлились, он замер, наморщил лоб, будто соображая, кто такие Витя и Саша.

Ксения хохотнула:

– Забыл уже, как братьев зовут?

– Да нет, думаю, как смогли сюда добраться.

– Ты же давал им мамин адрес, – напомнила жена.

– Да я не об этом, – пряча в кладовые души чувство тревоги, произнёс Беленко и пояснил: – Паспорта даже в обычных сёлах не дают, а у них там, в Сибири, вообще поселение. Вот и удивляюсь, как из такой дали приехали. А где они сейчас?

– На базаре, – ответила тёща. – Скоро придут. Легки на помине, – отреагировала на шаги в веранде. В дверь постучали, она приоткрылась, и все трое увидели голову сержанта Домовца.

– Здрасьте, – кивнул женщинам шофёр и обратил молящий взор на Николая Антоновича. – Товарищ военный техник первого ранга, разрешите к своим – сердце прямо разрывается.

– Чего прилип к двери? Зайди, – пригласил в дом сержанта Николай Антонович, повернулся к тёще и жене: – Мой шофёр Константин Домовец. Хлебнули мы с ним на фронте лиха. Теперь немного отдохнём от войны в командировке. Но дел и в Калинине хватит. Завтра в восемь утра, Костя, ты здесь. Нигде не светись. Давай, езжай. Занеси только мою шинель и вещмешки.

Пыхтя под тяжестью беленковских припасов, вскоре вернулся. Стащил с плеч четыре вещмешка, положил на скамейку в прихожей. Лыбясь, бодро вскинул руку к пилотке:

– Разрешите идти?

– До завтра, Костя. Родне – ни слова лишнего о «командировке». И смотри – без излишеств. Со свежей головой чтобы был, – дал напутствие подчинённому воентехник. Со двора послышались звуки отъезжающего автомобиля, а Беленко тем временем развязывал крутогорбые, точно набитые кирпичами, рюкзаки.

– Принимайте гостинцы, – в две пары женских рук перекочёвывали банки с тушёнкой и кашами, пачки сахара, соли, фляжки со спиртом… За этим занятием семью Беленко и застали двое вошедших родственников. Оба – в широких тёмных брюках, заправленных в кирзачи, в пиджаках, надетых на хлопчатобумажные рубашки. Тот, что покряжистей, сразу снял клетчатую фуражку. Нервно замял её в руке. А худощавый, с русыми, зачёсанными, как у брата назад волосами, непонимающе уставился на гору жестяных банок.

– Ну, и кто из вас Витя, а кто Саша? – сделав нарочно глупый вид, спросил Николай, уже смекнувший, кто есть кто.

– Я – Витя, – крепыш протянул руку. Воентехник стиснул её, а потом, заграбастав брата в объятия, оторвал от пола. Через полминуты заболтал ногами в воздухе младший – Саша.

– Сколько же мы не виделись, братишки? – протирая носовым платком стёкла очков, осведомился Николай. Виктор, не раздумывая, ответил:

– С тридцать первого. Десять лет уже, Коля.

– Уже десять… – задумчиво протянул офицер, ощущая, как в нём просыпается чувство вины. Он отогнал от себя мысли, угнетавшие его с начала тридцатых годов.

– Как там родители, сёстры?

– Копаются в этой глухомани, как жуки в навозе. Пихтовое масло в артели бьют. Мы с Сашей сырьё заготавливали – ветки срезали. А как пришла мне повестка, решили не дожидаться второй и дёрнули оттуда. Я-то до тридцать девятого, пока не ввели три, два года отслужил на Дальнем Востоке. Как говорится, подготовленный боец. А Саньку – девятнадцатый. Ухлопают пацана ни за что ни про что. Да и сам я не горю желанием в герои посмертно записываться. Хрен вам, думаю, а не передовая. Берите на фронт тех, кого не ссылали, кому эта власть нравится.

Виктор замолк – спохватился, что сказал лишнее: старший брат служит и, судя по пайку, который они увидели, как сыр в масле катается. К кому – к кому, а к нему судьба благосклонна. И при этой власти устроился лучше всех из родни. Но то, что он услышал от старшего брата, словно током ударило.

– А я ведь тоже дезертир. Хватит, отвоевался, – тихо, с оглядкой на занятых консервами женщин, прошелестел Николай.

– Как же мы теперь… Все… – бессвязно залепетал Виктор.

– А вот так! – резковато ответил Николай; видимо, болезненная зависимость Виктора от обстоятельств вызвала у него досаду. Но беленковский первенец тут же смягчил тон. – Выкарабкаемся. Мы ещё скажем своё слово в этой войне. А ты чего всё молчишь, Сашок? – обратился к младшему.

– Не встреваю, когда старшие говорят, – зашевелил плотными, как у отца, губами Александр.

Ответ развеселил Николая. Он похлопал Сашу по плечу, обернулся к Виктору:

– А ты говоришь – пацан. Видишь, какой дисциплинированный. Чем не боец? Как добрались-то?

– И по рекам плыли, и по болотам шли, и на поездах ехали. Столько приключений… А под Новосибирском так вообще… – Александр осёкся.

– Да ладно, чего уж там. Говори, – откровенность старшего брата открыла в Викторе шлюзы бдительности.

– В общем, – продолжил Александр, сели мы в Новосибирске на товарняк. Проехали километров тридцать. На какой-то станции Витя решил проверить, куда мы едем. Соскочил с площадки, пошёл по перрону посмотреть вывеску на вокзале и нарвался на милиционера. Тот – документы, дескать, гражданин, а Витя – бежать. Милиционер выстрелил. Витя в него – из обреза и, видать, попал – закричал милиционер дико. Откуда ни возьмись – второй, огромный такой. И этот из пистолета палит. Ну, Витя и по нему… Наверно, промахнулся – гнался за нами с полкилометра. Здоровый, как лось. Еле ноги унесли.

– Ну вы, братцы, даёте, – покачал головой Николай, но укоризны в его словах не чувствовалось, наоборот, тихой речной волной накатила гордость за среднего брата, который из-за фразы: «Как же мы теперь…» ещё пять минут назад казался слюнтяем. – Обрез-то где взяли?

– Мы же там, в тайге, все охотники, – опять заиграл главную скрипку в диалоге Виктор. – Отпилили приклад у двустволки, обточили. Дорога-то длинная, мало ли что… Обрез потом от греха подальше в Оби утопили. Двое суток на западную ветку выбирались. Скакали с товарных поездов на пассажирские, попутные машины останавливали. Почти месяц мыкались.

– Без труда не вытащишь рыбку из пруда, – блеснул знанием народной мудрости Николай. – Зато это путешествие вас закалило, – усмехнулся: – Обстрелянные вы теперь, и с делами посерьёзней управитесь.

– Мужчины, к столу! – послышался из кухни голос Валентины Ивановны. Вошла Ксения с малышом на руках. Опустила его на пол:

– Где папа?

– Вот папа, – мальчонка указал пальчиком на Николая и вразвалочку, точно утёнок, засеменил к отцу. Беленко подхватил сына на руки, прижал к груди тёплое, пахнущее детским потом тельце, зачмокал губами по сияющей от счастья мордашке. Миша вдруг отстранился, прикрыл ладошками щёки.

– Что, папа – колючий? – засмеялся Николай. Мальчик провёл ручонкой по двухдневной щетине.

– Папа – ёзик.

– Этот ёж нам столько припасов заготовил… – просияла Ксения.

– Пора освободиться от лишних, – Николай сделал жест в сторону кухни.

Все прыснули от смеха и в предвкушении сытной трапезы стали рассаживаться за стол. Николай разбавил спирт, разлил по стаканам:

– За встречу семьи Беленко на тверской земле. Отсюда мы начнём путь к нашим победам!

Под солёные огурцы и тушёночку пошёл незатейливый разговор: мысли о будущем, роясь в голове Николая, складывались, как силикатный кирпич, оставляемый для постройки чего-то грандиозного, величественного, монументального, – скоро придёт время, когда нужно будет засучивать рукава.

Братья с Николаевой тёщей ещё сидели за столом, а он, молниеносно сбросив с себя обмундирование, заныривал под одеяло к истосковавшейся по его ласке жене. Молодое тело Ксении трепетало в предчувствии сладкой, будоражащей воображение истомы; полные, вишнёвого цвета губы шептали: «Ой, не могу уже, Коленька». Беленко провёл рукой по заостренным, сохранившим девичью твёрдость грудям, два раза наткнувшись на преодолимые препятствия – поднявшиеся фасолинкам соски, впился в горячие уста и, подмяв под себя Ксению, нащупал нетронутое с начала лета лоно. Через мгновение она охнула и зашлась в неистовой скачке…


6.


Старший лейтенант Катков без стука открыл дверь с табличкой: «Начальник райгоротдела милиции»:

– Разрешите, товарищ майор?

– Заходи, Паша, – уже с утра уставший от работы человек лет сорока указал на стул.

Оперуполномоченный нагнулся, боясь удариться головой о косяк: ростом он был под метр девяносто, широк в плечах, статен. Милицейская форма сидела на нём как влитая и подчёркивала достоинства его спортивной фигуры. Несмотря на кажущуюся медлительность в движениях, он имел первый разряд по лыжным гонкам, а в тридцать третьем году, в возрасте двадцати трёх лет на первенстве войск НКВД Западносибирского края «ножницами» перемахнул через планку на высоте ста семидесяти пяти сантиметров.

Служебный путь Каткова от рядового охранника лагеря не был простым, что засвидетельствовала ранняя седина, разгулявшаяся не только на висках, но и на зачёсанным направо, волнистом, как у казака, чубе. Красоте носа и волевому подбородку Павла могли бы позавидовать даже истинные арийцы, и его можно было бы назвать красавцем, если бы не слегка оттопыренные уши и узковатые губы, которые в моменты раздумий он имел привычку поджимать.

Рука майора утонула в Павловой пятерне.

– Как предплечье? – поинтересовался он.

– Всё нормально, полмесяца ведь уже прошло. Что такое две пробоинки – так, пустяк, будто на пару гвоздей накололся.

– Повезло, – вздохнул майор, а если бы в упор… Ушли, гады. А ведь мы весь район на уши поставили, перекрыли барнаульское направление. Не обнаружили твоего фиксатого и его дружка – как сквозь землю провалились.

– Да они за ночь могли с полста километров отмахать: молодые, здоровые. И кто знает, в сторону Барнаула ли ехали.

– Ты прав, Паша. Мы ориентировки по всему Транссибу дали, а толку нет. Одной фиксы для зацепки маловато. Ты с чем-то новым по этому делу пришёл?

– Я рапорт принёс.

– На отпуск по ранению? Сейчас… Прошу отправить меня на фронт… – вполголоса забубнил начальник райгоротдела, потянулся к опоясывающему тёмно-синюю гимнастёрку ремню, задержал на миг руку у сердца, а потом дёрнул кисть кверху и расстегнул две верхние пуговицы. Завертев головой, мрачно пошутил: – Да с твоим ростом тебя там ни одна пуля не пропустит, – и уже серьёзнее: – Чего это ты вдруг засуматошился?

– Перед соседями неудобно: почти всех мужиков позабирали, а я как дерьмо в проруби болтаюсь.

– Ты лучше о работе думай, Катков, – перебил майор, – о том, как изловить этих сволочей. Здесь не фронт, что ли? Тебя вон ранили, Фролова убили. Наша задача – чистить тылы от всякого сброда. Дерьмо не ты, Паша, а те, кто мешает людям помогать Красной Армии, – бандитьё, дезертиры.

– Фролова жалко, – голос Павла дрогнул. – Не отомстил я за него: всю обойму опустошил – и не попал. Выходит, никудышний я оперативник, мазила. На фронте, в атаках, надо мастерство оттачивать.

– Ты эти панические настроения брось! На бегу ведь стрелял и в темноте. Я твои мишени с дырявым «яблочком» не раз видел, поэтому не надо на себя всех собак вешать. И разговоры насчёт фронта прекрати. У нас в отделе и так людей не хватает. Пока не поймаешь убийцу Фролова, ни о каких рапортах даже не заикайся!

– Где же его ловить-то, Аркадий Исаевич? Время упущено.

– Некоторые преступления годами раскрываются. Но, может, тебе повезёт. Дела будешь вести другие, а это, так сказать, в нагрузку. Всё, – майор нагнал на себя грозный вид. – Иди, Паша. Задачи получишь у Кирюхина.

Катков толкнул дверь заместителя начальника райгоротдела. Она оказалась заперта. Тогда он отправился на своё рабочее место, вытащил из сейфа заявление гражданки Федорцовой о краже кур из её сарая. Оно было датировано концом августа, а на дворе уже давно властвовал сентябрь. Павел нахмурился, плотно прижал верхнюю губу к нижней. Какого чёрта его четырнадцать дней держали в палате? Именно этими курами он должен был заняться наутро после происшествия на вокзале, которое в планах оперуполномоченного, разумеется, не значилось.

На станции Искитим Катков оказался неслучайно: из Омска приезжала его вторая жена Мария, ездившая навестить мать. В Омске-то он с ней и познакомился – был тогда на срочной службе в полку НКВД. Камнем на шее Павла висел его первый брак с односельчанкой Матрёной. Любви не было: поженили молодых в 1930 году, не спрашивая согласия. Для крестьян-середняков Катковых женитьба Павла была выгодна – родители Матрёны держали восемь лошадей и пятнадцать коров. Но легче от этого, что ли, девятнадцатилетнему парню, если не лежит душа к избраннице родителей – пусть даже привлекательной? Поэтому призыв на службу в том же тридцатом стал для Павла своего рода отдушиной.

Из письма Матрёны солдат узнал, что у них родился сын – назвали Андреем. Катков остался на сверхсрочную и домой, в алтайское село, вернулся только для разведки. Ох и наслушался энкавэдэшник обвинений, причитаний, насмотрелся на слёзы! Однако не ёкнуло сердце, не подточили солёные ручейки на Матрёниных щеках тот повешенный на него камень.

У Павла уже была зазноба – омичка Маша. В тридцать четвёртом Мария – добрая душа – сама предложила мужу попроведовать сына: Матрёна завалила почтовый ящик душещипательными письмами. Катков купил Андрейке качающегося деревянного коня и двинул на Алтай. Наигрался вдоволь с сыном, а потом вдруг словно под пресс угодил – жалость так сдавила сердце, что не дохнуть. Ночью заплаканная Матрёна затащила Павла в кровать. Так был зачат второй сын, Иван. Годом позднее у Каткова и Марии родилась дочь Алла, а перед самой войной – Элла.

В общем, Павел Филиппович являлся многодетным отцом, хотя и непутёвым, как говаривал начальник Искитимского райгоротдела милиции майор Шухринский. «Ты, Паша, на горло своей карьере наступаешь, – учил уму-разуму Каткова Аркадий Исаевич. – Четвёртый десяток пошёл, а ты только недавно старлеем стал».

«Я же не из рабочих, вот и не поднимаюсь по ступенькам. Моя участь – на первых этажах ковыряться, ближе к земле», – отшучивался оперуполномоченный.

Служебному росту, как казалось Каткову, мешало и то, что на самом деле он был не Павел Филиппович, а Парфён Филимонович. Он это, как мог, скрывал, но куда от кадровиков денешься…

Знало начальство и о том, что родители первой жены Каткова – кулаки – сосланы, и о том, что Матрёна, попавшись на пшеничных колосках, сидит в тюрьме, старший сын – у ссыльной родни, а младший – в детдоме. Известно было и место работы второй жены – буфетчица на вокзале, что само по себе подразумевало наличие нарушений в сфере торговли.

Все эти обстоятельства вкупе с болезнью второй тёщи и отъездом жены томили душу. Незадавшаяся карьера особо не тревожила Каткова: на кусок хлеба хватает и ладно. Лишь бы хуже не было. Павел, зная о кличке, которую ему за глаза дали языкастые сослуживцы, и сам сравнивал себя с катком без тормозов: чуть уклончик, и понесётся он вниз, выдавливая кубики из петлиц…

В тот позднеавгустовский вечер, когда потемневшее уже небо расчерчивали метеориты, старшего лейтенанта Каткова одолевали мысли о тяжести бытия; его вот-вот должен был скрасить приезд жены. Поезд из Омска задерживался. Павел вышел на перрон. Было довольно прохладно. В сознании невольно замаячила шинель, в которую скоро придётся облачаться.

На втором пути, давая тайм-аут в вечном соперничестве крана-буксы и колеса, остановился уныло-серый товарняк. Прямо за похожий на буханку-кирпичик вагон ныряла бледно-жёлтая падающая звезда. И тут вслед за короткой вознёй на перроне всполох огня резанул сетчатку глаз. Катков рванулся к месту выстрела, на ходу вынимая из кобуры револьвер.

И пяти секунд хватило, чтобы увидеть распластанного на бетонке милиционера. Павел навскидку выстрелил в бандита, замешкавшегося у колёсной пары. Перед тем, как прыгнуть под вагон, тот обернулся и, блеснув в свете фонаря зубной коронкой, развернул в сторону Каткова сдвоенный ствол. Вслед за вспышкой и грохотом старлей почувствовал обжигающий толчок.

Бандит юркнул под вагон, с заячьей прытью перескочил через рельсы. Милиционер схватился за мгновенно ставшее мокрым предплечье, оторвал от него окровавленную кисть и, несмотря на высокий рост, столь же проворно ухнулся на шпалы.

Намётанный взгляд снайпера сразу уловил движения преступника: отбежав метров на пятнадцать в сторону и крикнув что-то неразборчивое, тот шмыгнул под состав, стоявший на соседнем пути. Старший лейтенант отправил вдогонку вторую пулю; взвизгнув после удара об рельсу, она свинцовой лепёшкой въелась в доску вагона.

Проскочив ещё через два эшелона, Катков выбрался на простор. Впереди, чуть правее, в сорока шагах от него, неритмично, как-то вразнобой били о песчанистую твердь сапоги. Даже близорукий разобрал бы: в отблесках редких домишек мельтешили две фигуры. Удирающие были молоды: это ощущалось по темпу их бега. И хитры: неслись, пригнувшись к земле, мотались из стороны в сторону.

Оперуполномоченный выстрелил в третий раз. Мимо! Незнакомцы притопили ещё сильнее. Павел побежал за ними, спотыкаясь о кочки, по какому-то переулку. Боясь попасть в желтеющие квадратики барачных оконцев, остановился и, задержав во время прицеливания дыхание, нажал на спусковой крючок.

Ни вскрика, ни звука падающего тела. Всё тот же раздражающий, бьющий по нервам топот, разбавляемый лаем встревоженных собак. А преследуемых уже не видно. Не сбавляя хода, повернули на другую улицу, забежали в подворотню, заметались вдоль ограды. Выломав дрожащими руками штакетины, рванули по перекопанному огороду.

– Кто там фулюганит? – заскрипела старческим голосом вышедшая на крыльцо хозяйка дома. В этот момент Катков, положив руку на перекладину забора, – бах!!! из револьвера. – Свят, свят, свят, – запричитала бабуля и, споро ретируясь, громыхнула дверью.

Вот же… Чёртово ранение! – выругался опер, оценивая результаты стрельбы, и нырнул в заборный пролом. Ему приходилось всё труднее преследовать этих отморозков, загубивших жизнь Лёши Фролова, отца троих детей.

Ходуном ходила грудь, кружилась голова, тошнило. Каткова уже бесило, что он, почти с детства наловчившийся бить из ружья уток на озёрах, не может хотя бы вскользь зацепить пулей одного из убегавших. Тяжело топая хромовыми сапогами по пашне, милиционер с ужасом ощущал, что через три-четыре минуты провалившиеся в овраге беглецы достигнут соснового бора и станут для него недосягаемыми.

Так и случилось. Лёгкими тенями мелькнули подвижные тела бандитов на косогоре, и выпущенные вслед три пули восьмого калибра не нанесли им вреда. От досады Павел бросил револьвер под ноги, не думая о выглаженных утром галифэшных брюках, сел на рыхлую землю, обхватил лицо руками и от бессилия застонал.


…В замочной скважине двери с табличкой: «Заместитель начальника райгоротдела милиции» ожил ключ. Это скрежетание отвлекло Каткова от тяжких дум, и он вышел в коридор.


7.


После ясных дней конца сентября сорок первого года октябрь обрушил на советско-германский фронт обширные холодные дожди. Несмотря на непогоду, Гитлер во что бы то ни стало стремился к двенадцатому числу взять Москву. Утопающие в грязи, подгоняемые фюрером, несущие большие потери, третья и четвёртая танковые группы из Духовщины и Рославля настырно пробивались к Вязьме, терзали оборону армий Западного и Резервного фронтов с севера и юга. Соединившись седьмого октября, они запаяли котёл окружения и облегчили себе выполнение новых задач.

Удачливым воякам 9-й армии Штрауса и 3-й танковой группе генерала Ганса Рейнгардта предписывалось двигаться к Калинину. Но лишь часть сил рейнгардтовских танкистов сумела обойти окружённую вяземскую группировку и из района Сычёвки устремилась к неприкрытому войсками городу. Следом, используя этот успех, хлынули пехотные дивизии армии Штрауса.

Четырнадцатого октября немцы ворвались в Калинин. Это было так неожиданно, что даже Николай Антонович Беленко, имевший хороший нюх на неприятности и способность их избегать, проморгал надвигавшуюся чёрной тучей опасность. Только когда на окраинах города стали рваться снаряды, а на улицах появились беженцы, засуетились, забегали обитатели дома Валентины Ивановны.

– Где этот Костя, яти его мать! – в одночасье растерял былое спокойствие воентехник 1 ранга. Братья спешно набивали продуктами вещмешки.

Виктор обнажил серебристую фиксу:

– Коля, а может, останемся? Скажем: пострадали от большевиков, в ссылке спину гнули. Глядишь, немцы работу найдут.

– Сдурел, что ли? – взвился перепуганным петухом брат; как крыльями замахал руками. – Меня же сразу вычислят. А о вас будут наводить справки в Сибири? Работу найдут… Ага. В Германии. На каменоломнях.

– Я-то, Коленька, точно никуда не поеду, – заартачилась тёща Николая. – Разграбят дом, а то и сожгут, не дай бог.

– Да вы что, Валентина Ивановна. Опасно ведь. Да и как мы найдём вашу сестру в этих Рамешках?

– Господи, да её там все знают. Четвёртый дом на въезде. Лидия Ивановна Аникина.

– Мама, поехали с нами! – взмолилась Ксения. – Боюсь я за тебя.

– Да что со мной, старой, случится? – Валентина Ивановна обняла дочь. – Давайте, с богом, – и тихонечко подтолкнула Ксению к двери.

– Я этого Костю убью! – чертыхаясь, мотал круги по двору Николай Антонович. На нём были шинель и фуражка. Туго перетянутый портупеей, он напоминал коменданта гарнизона, психующего из-за опоздания какого-то подразделения на парадную тренировку. – Что он там удумал? В такой момент! Саша! – позвал младшего брата. – Ты ведь знаешь, где Костя живёт?

– Знаю.

– Дуй за ним!

Минут через пятнадцать у дома заскрипели тормоза легковушки. Расцелованные Валентиной Ивановной родственники двинулись к машине, из которой выскочили шофёр и Александр – пунцовый, в бисеринках пота. Он сразу снял приступ гнева Николая:

– Еле выбрались – все дороги забиты…

– В машину! – скомандовал Беленко. Только отъехали, и сразу стало понятно, почему запозднился Константин: под раздающуюся эхом канонаду – приближающуюся, приводящую в трепет – по улицам сплошным потоком шли горожане – с котомками, с детьми на руках; наиболее удачливые ехали на подводах, везли незамысловатый скарб. Редкие автомобили надрывали клаксоны, но надежды водителей и пассажиров на более быстрое продвижение таяли, как кристаллики мокрого снега, сопровождающего их путь в неизвестность.

– Николай Антонович, – подал голос сержант Домовец, – я знаю, где объехать.

– Валяй, – дал добро воентехник. Машина завиляла по глухим переулкам, где тоже ощущалась людская суета, но не в такой степени, как на магистралях и подъездах к ним. Каким-то чудом Константину удалось выбраться почти к самому мосту через Волгу. Народу – не протолкнуться. Движения вперёд почти не было.

– Если налетит авиация – не сдобровать, как-то отрешённо произнёс Николай Антонович. Вдруг оживился: – Не дрейфь, Костя. Врубайся в толпу, иначе мы останемся здесь навечно.

Шофёр начал беспрестанно сигналить, устрашающе газовать. Беженцы, видя в машине военных, расступались, теснили друг друга точно в очереди за хлебными карточками.

На середине моста скопилось полно повозок; две из них, сцепившись колёсами, перегородили дорогу. Вокруг творилась невообразимая бестолочь. Возницы хлестали лошадей, пытаясь разъехаться, нещадно матюжились; пешие беженцы шарахались в сторону – береглись ударов кнутов.

Воентехник Беленко резко открыл дверцу «эмки», пружинисто соскочил с ребристой подножки. Заорал:

– А ну расступись!

Кучер – дедок в потёртом ватнике – послушно бросил телегу влево, чуть не задавив группу котомочников.

– Вы что творите!

– С ума сошли?!

Не обращая внимания на выкрики возмущённых людей, Беленко приблизился к следующему возу, на котором сидели молодая женщина с двумя маленькими детьми и калининчанка лет пятидесяти, беспокойно перебиравшая в руках вожжи.

– Дорогу! – рявкнул старший машины. – Быстро!

Возчица не пошевелила и бровью.

– Я сказал – дорогу! – свирепо повторил воентехник и вытащил из кобуры пистолет.

– Пистолетиком там, милок, надо трясти, – женщина показала на запад, – а не с бабами воевать.

– Мы выполняем специальное задание! – в той же тональности заиграл на нервах Николай.

– Да какое там задание, – отмахнулась женщина. – С фронта вы драпаете.

Воентехник завёлся не на шутку: клацнул затвором, вскинул пистолет к круглому лицу настырной бабы, пальнул в воздух у самого уха. Хватая вожжи, вывел её из ступора – лихорадочно дергая упряжь, женщина осадила лошадь. Заплакали испуганные дети, ропот ледяным сквозняком пробежал по толпе; люди расступились, пропуская военную машину, и через минуту пассажиры «эмки» были уже у сцепившихся двуколок.

Беленко подал знак братьям. Те быстро подбежали, вместе с непризывными мужиками схватились за обметаленные колёса.

– Раз, два – взяли! – вместе с двуколкой закачался Виктор. – Взяли!.. Взяли!

Телеги растащили на расстояние, достаточное для проезда автомашины. Запрыгнули на сиденья. Ревел маленький Миша.

– Что с ним? – обернувшись, спросил Николай Антонович.

– Испугался, наверно, – Ксения, прижимая к себе сына, осторожно потряхивала его. – Тише, тише, Мишенька, всё хорошо.

– Потерпите немного. Скоро будет спокойно, – сказал Беленко. – Гони, Костя!

Шофёр, не жалея сцепления, почти не снимая руки с кнопки сигнала, вновь загазовал, и через полчаса машина уже неслась по трассе на восток.

К Рамешкам подъехали ещё до сумерек. На въезде увидели двух бабуль, видимо, местных жительниц.

– Где живёт Аникина Лидия Ивановна? – высунув голову из окна, спросил сержант Домовец.

– Дак вот она, через три дома.

Остановились у калитки с облупившейся краской неразборчивого цвета. Николай Антонович взялся за щеколду. В злобном лае зашлась чёрная, в бело-рыжих отметинах, дворняга, стрелой вылетевшая из конуры. На ходу накидывая замызганное полупальто, вышла хозяйка дома.

– Здравствуйте. Зять Валентины Ивановны – Николай, – представился Беленко.

– Вон какие гости пожаловали, – придавая себе иронично-напыщенный вид, произнесла Лидия Ивановна, в шерстяной серой шали как две капли воды похожая на тёщу воентехника. – Как вас много… И Ксюша!

– И Миша, – добавила Ксения, подставляя щеку для поцелуя.

Лидия Ивановна подхватила на руки внука сестры. Тот, видно, принял её за родную бабушку – не упрямился, улыбался, когда стирал с личика слюни родственницы.

– А это мои младшие братья Витя и Саша, шофёр Костя, – соревнуясь с начавшим покашливать псом, прокричал Николай.

– На место, Пират! – хозяйка загнала кобеля в конуру, закрыла ногами выпиленный кругляш. – Заходите в дом!

– Нагнала гостей в сенях:

– Валю-то чего не взяли?

– Не захотела ехать. Боится за дом – немцы в Калинин входят, – объяснила Ксения.

– Уже в городе?.. Да бросила бы всё. Кто знает, как оно повернётся, – заговорила Лидия Ивановна. Перевела взгляд на Виктора и Александра: – Ребят-то не призвали…

– Да вот… приехали из Сибири в Калинин, а тут война. И ни туда, и ни сюда. Я пока за них воюю, – попытался отшутиться воентехник.

– А мои-то оба сыночка с июня… И никаких вестей, – залилась слезами Лидия Ивановна.


8.


– Вот предписание. Завтра начнёте принимать дела в стрелковом полку тридцать первой армии Калининского фронта, – полковник-кадровик привстал из-за стола, пожал Кручине руку. – Великие события разворачиваются, подполковник. Скоро весь мир о них заговорит. Удачи!

Подмосковье утопало в метровых сугробах, и задействованная рабочая сила не успевала очищать дороги от свалившейся с неба напасти. Наступление немцев было в основном остановлено ещё до снегопадов. Кручина узнал об этом в госпитале. Значит, выдохся зверь, рвавший своими когтями тело страны уже шестой месяц, но так и не протопавший по брусчатке Красной площади.

В конце сентября на советско-германском фронте тоже было затишье. Но потом словно взорвался вулкан. Его уничтожающая лава докатилась почти до самой Москвы.

Всё это происходило без него, подполковника Кручины. Сейчас, сидя в гудящем самолёте вместе с другими назначенцами, вылетающими на Калининский фронт, Пётр Васильевич вспоминал тот страшный сентябрьский бой в районе Великих Лук. Все детали происходившего до взрыва на НП чётко, точно следы на влажном песке, впечатались в память. А вот дальше… Только чей-то крик: «Командира убило!» – и провал.

Кручине не было даже известно, кто его, контуженного, откопал и отправил в тыл. Как в тумане были и некоторые другие моменты. Странным казались неуместная шутка воентехника Беленко и его неожиданное исчезновение перед боем вместе с шофёром. А что с теми, кто продолжал сражаться?

Душа болела за жену и сына, оставшихся в захваченном немцами Бресте. Как там они, живы ли?

В общем, настроение у Кручины было не лучшим, когда самолёт приземлился на полевом аэродроме юго-восточнее Калинина. Командирское пополнение встретили люди в белых полушубках и валенках.

– Подполковник Кручина прибыл? – спросил один из них.

– Я Кручина, – отозвался Пётр Васильевич.

– Подполковник Ярыгин, начальник штаба полка, в который вы назначены командиром.

– А имя, отчество?

– Сергей Борисович. Можно Сергей. Мы ведь, наверно, ровесники, – вглядываясь в серо-голубые, с карими крапинками у зрачков, глаза Кручины, сказал начштаба. Ростом он был выше назначенца, шире в плечах. Волевой подбородок указывал на то, что он – не случайный человек в армии.

– Пётр Васильевич. Можно Пётр, – улыбнулся новоиспечённый комполка и пожал руку. – Не рано ли начинаем панибратство разводить?

– Война и смерть всех уравнивают, – философски заметил Ярыгин. – Больнее вдвойне, когда погибает друг Ваня, а не просто «товарищ подполковник», поэтому Ваню хочется беречь больше, чем «товарища подполковника».

Начальник штаба понравился Кручине с первой минуты, будто на одной улице выросли.

– Тогда – на «ты»? – предложил прибывший.

– Я – за, – согласился Ярыгин. – За чапаевский чаевой принцип. На глазах у подчинённых «тыкать» не стоит. Пошли к машине.

«Умница», – оценил визави Кручина. Подходя с будущим сослуживцем к бронеавтомобилю БА-10, справился у него:

– А скажи-ка, Сергей, дорогу я тебе случаем не перешёл?

– Куда торопиться? – засмеялся начальник штаба. – Война длинная. Пока до Берлина дойдём, пять раз назначат, шесть раз снимут и семь – убьют.

Кручина весело фыркнул:

– Оптимистично…


Комдив, седой простоватый дядька, принял Кручину приветливо, но сразу дал понять, что времени на долгие разговоры нет:

– Завтра – наступление: Калининский фронт начинает на день раньше других. Ваш полк – в первом эшелоне. Познакомьтесь с обстановкой и планом действий. Вот вам карта. Творите.

Кручина достал из планшета линейку, карандаши и привычными, отточенными на штабной работе движениями принялся набрасывать на квадраты линию фронта, расположение полка и соседей. Меньше чем через полчаса всё было готово.

– Разрешите идти, товарищ генерал?

– Давай, голубчик, – используя словечко маршала Шапошникова, подбодрил новичка комдив. – Понимаю, что человек ты новый, и сразу трудно взять быка за рога, но всё же жду хорошего результата.

Первым делом Кручина и начальник штаба отправились на вещевой склад.

– Найди-ка командиру полка полушубок получше, – приказал розовощёкому старшине подполковник Ярыгин.

– Будет сделано. Какой размер?

– Сорок восьмой, третий рост, – сказал Кручина.

– Валенки не забудь, – напомнил тыловику начальник штаба. – Какой размер ноги? – обратился к командиру.

– Сорок первый.

– Берите на размер больше. Проверено.

Позиции новый командир полка проверял уже в «сибирском» облачении. Его порадовало то, что бойцы в тёплом обмундировании, в белых маскхалатах – потерь при наступлении будет меньше. Во втором батальоне красноармейцы сколачивали небольшие плоты – плавсредства для переправы через Волгу.

– Молодцы. Не на открытых площадках строите, – похвалил подполковник Кручина. – А противника не насторожат эти звуки?

– Мы уже вторую неделю стучим, – ответил боец в возрасте за тридцать. – Сначала блиндажи строили. Немцы наверняка думают, что мы на зимовку устраиваемся.

– Это хорошо, – вздохнул командир полка и, обращаясь уже к командованию части, произнёс: – Нужно обеспечить жесточайшую секретность. Ни один солдат не должен стать для немцев «языком».


…Десять дней полк Кручины вместе с другими частями и соединениями 31-й армии перемалывал вражеские войска в районе Калинина. Вбивали клин в немецкую оборону с юга, стремясь соединиться с идущей с севера 29-й армией.

Немало бойцов и командиров полегло в тверских сугробах: не хватало танков, мизерной была авиаподдержка. И всё же испробовал русский солдат впервые в этой войне, что такое настоящее наступление (контрудары не в счёт), испробовал, и ему понравилось, будто прежде нееденного блюда отведал.

К исходу 15 декабря группировка гитлеровцев в Калинине и южнее оказалась в окружении. Фашистское командование предпринимало отчаянные попытки исправить ситуацию. В ночь на шестнадцатое немцам удалось выдавить 246-ю дивизию 29-й армии из Даниловского и заставить её отойти к Волге. Образовался коридор, по которому из Калинина побежали, для быстроты бросая матчасть и боевую технику, вермахтовские вояки.

Полку Кручины представилась возможность почесать им пятки. Пользуясь темнотой, подполковник выдвинул к переднему краю шесть танков с выключенными фарами. Подтянувшиеся к ним стрелки без криков «Ура» навалились на траншеи противника, прикрывавшего отход своих сил из Калинина, смяли его и обратили в бегство. В течение дня кручининцы громили остатки оккупантов в городе, а семнадцатого, после обеда, на командном пункте полка раздался звонок комдива; генерал говорил ласково, уже по-свойски:

– Не подвёл, голубчик. Спасибо. Я к тебе из штаба направляю английского журналиста. Покажешь ему места боёв.

Минут через сорок на КП тормознула тёмно-зелёная «эмка». Из машины вышли начальник штаба дивизии полковник Свищёв и мужчина не старше сорока лет с рыжей, под стать лисьей шубе, бородкой, в невиданных размеров меховом малахае. Болтавшиеся ниже пояса концы розового шарфа наискосок перечёркивала кожаная лямка висевшей на левом боку твердостенной сумки. Коричневые, в чёрную клетку, брюки, были заправлены в унты.

– Командир полка подполковник Кручина.

– Начальник штаба подполковник Ярыгин.

– Батальонный комиссар Рябушев.

– Здр-р-равствуйте, – с акцентом, сделав ударение на последнем слоге, поприветствовал командование части иностранец. – Я Карри Бьёрк, корреспондент казетты Соединённого Королевства «Ньюс хроникл».

– Ну что, Кручина, показывай корреспонденту места боевой славы, – улыбнулся полковник Свищёв. – С чего начнём?

– Да хотя бы с поля, где мы пробивались к Калинину.

– Поехали!

Кручина оставил на хозяйстве Ярыгина, а с собой взял комиссара: как-никак вести беседы – его хлеб родной.

«Эмка» комдива подпрыгивала на ухабах, как мячик. Добрались до третьей немецкой траншеи. Ко второй и первой двигаться на машине было бесполезно. Захрустел под обувью наст – местами серый от вкраплений развороченной взрывами земли. Всё поле было усеяно разбитой техникой, трупами гитлеровцев и отобранной захватчиками одеждой калининцев. Англичанин, цокая языком и качая головой, достал из кофра фотоаппарат, защёлкал затвором.

– Как позафчера ф Клину, кде мы пыли с косподином Иденом, – обернувшись к сопровождавшим его военным, сказал Гарри Бьёрк. – Он докофорился с русским командофанием, чтобы мне разрешить поехать ф Калинин. Это потрясающе.

Было непонятно, что потрясло журналиста – увиденные им послебатальные сцены или факт пропуска помешанными на секретности большевиками иностранца к линии фронта.

Тут же всё прояснилось: корреспондент, стоя у огромной воронки, навёл объектив на погибший расчёт искорёженного пулемёта МГ-37, к которому, вероятно, взрывом снаряда «катюши» бросило несколько обезображенных тел. Вдобавок бойцы Кручины в этом месте покосили пятерых убегавших гитлеровцев. Словом, получилась бездыханная куча мала. Бьёрк плёнку не экономил. Снимал триумф всесильной смерти с разных ракурсов, временами даже опускал колени в примятый снег, валился набок.

– Становитесь, фас пуду фотокраффировать, – предложил журналист. – Такой фон…

– А зачем нам это надо? – сразу отверг предложение иностранца полковник Свищёв.

– Вы лучше наших бойцов сфотографируйте, – предложил Кручина, – и фас и в профиль. Некоторые обливались кровью, но бежали в атаку.

– Это пудет неинтерресно для нашей казетты, – сверкнул белозубой улыбкой репортёр. – А вот коспода, – корреспондент понял, что брякнул не то и поправился, – товарищи офицеры рядом с поферженным противником – пудущий квоздь номера.

– Обойдёмся без гвоздей, – отрезал Свищёв.

– Странное у вас, Бьёрк, понятие о журналистике, – заговорил батальонный комиссар Рябушев. – Мы считаем, что творец военной истории – простой солдат, а вы всё в общем да по верхам…

– У нас разные подходы, как осфещать события.

– Давайте не будем мешать господину Бьёрку выполнять свою работу, – примирил оппонентов полковник Свищёв. – Что вас ещё интересует?

– Скажите, а у фас много потерь?

Полковник замялся, после недолгого сопения произнёс:

– Меньше, чем у немцев.

– Но ведь наступающая сторона фсегда теряет польше.

– Да, наших погибло много, – признался подполковник Кручина. Свищёв неодобрительно посмотрел на командира полка и поправил:

– Много, но не так, чтобы очень. Противник разгромлен, неужели не видно?

– Да, это разкром, – согласился англичанин.

Съездили в город, поколесили по улицам, давая журналисту возможность воочию убедиться в полном поражении гитлеровцев.

– Ну, достаточно? – обращаясь к корреспонденту, поинтересовался полковник Свищёв. Тот кивнул, мурлыкнув при этом: «йес».

– Тогда, может быть, к нам на ужин? – спросил Кручина.

– А что, дельное предложение! – полковник подмигнул иностранцу.

На командном пункте, устроенном в здании райвоенкомата, поднимали тосты за победу, за будущее открытие союзниками второго фронта. Батальонного комиссара Рябушева так и подмывало продолжить дискуссию с английским журналистом:

– Вы, Гарри, ведь наверняка из богатой семьи?

– Мой отец рапотал в крупной компании. Как коворится, на жизнь хватало.

– То есть он оплатил ваше обучение и, благодаря своим связям, помог устроиться на работу…

– Не пез этого.

– А у нас дети рабочих и крестьян сами прокладывают себе дорогу.

– Им прокладывает дорогу польшевистское косударство, – съязвил иностранец. – Это те же связи, только на полее фысоком урофне.

– Вы заблуждаетесь, – не согласился Ярыгин. – Просто советская власть заботится о народе, а у вас такой заботы нет. У кого деньги, тот и выбивается наверх. Талантливому простолюдину при капитализме ничего не светит.

– А мне, как сложнолюдину, – англичанин сразил участников застолья знанием русской лексики и умением создавать неологизмы, – ф Советском Союзе тоже ничего не светило пы. В лучшем случае – фысылка из страны. В Англии и эсэсэсэр разные правящие классы, и каждый устраивает свои правила икры.

– Игра у вас нечестная, без правил, потому что главная цель буржуазии – нажива. А наши люди к обогащению не стремятся.

– Хватит, Рябушев! Мы не на политзанятиях, – оборвал пафосную речь батальонного комиссара полковник Свищёв. Воцарилась тягостная тишина.

Подполковник Кручина разлил по стаканам водку, обхватил тонкими пальцами гранёное стекло:

– За тех, кто освобождал Калинин, но так и не узнал о победе, оставшись в этой земле. Вечная память героям!


9.


– Наливай! – бесовские огоньки заиграли в зрачках воентехника 1 ранга Беленко и, преломившись сквозь линзы, отразились в висевшем на стене круглом зеркале.

Тот, к кому обратился Николай Антонович, – простоватый малый с «картофельным» носом, пухлыми руками и замедленными движениями, весело отозвался: – Слушаюсь, командир! – и, растеряв неспешность, расторопно разделил разведённый спирт на семь персон. Это был не кто иной, как Спиридон Ксенофонтович Рубакин, бывший бухгалтер строительной артели, в которой Беленко делал большие дела ещё в тридцатые годы. Встреча в его доме была вдвойне приятной: компания праздновала изгнание оккупантов из Калинина, благополучно закончившееся для всех знакомых и родных, в том числе для тёщи Николая Антоновича.

Кроме Рубакина и трёх братьев Беленко, за большим столом, на две трети покрытым выцветшей клеёнкой, сидели уклонившиеся от призыва в армию Фёдор Пустовойтов и Валентин Горелик, а также Леонид Медниченко, в начале сентября сорок первого научивший двух залётных из томской тайги профессионально играть в карты и на этом зарабатывать.

После почти трёхмесячной добровольной ссылки в Рамешки Виктору и Александру не терпелось резануться в секу, пусть даже не на деньги.

– Дядя Лёня, может, раздадим? – теребя колоду, спросил Саша.

– У вас же пустые карманы, – зевнул Медниченко, оголив ряд зубов с золотистыми коронками. Ему, как и Рубакину, не было и сорока, но половина коротко стриженных волос на яйцеобразной голове уже имела серебристый оттенок. Его длинные пальцы постоянно находились в движении, словно щупальца кальмара.

– А мы на интерес.

– На интерес не интересно, – заиграл словами карточный шулер, имевший, впрочем, и другие таланты. – Вот когда я с напарником оставил вас без штанов на базаре, это была игра!

– Но вы ведь всё вернули, когда Витя потаскал вас за грудки.

– Нашлось бы кому и Витю потрясти, как грушу, да понравились вы больно мне, ребята, потому и взял вас на учёбу.

– Спасибо за науку, дядя Лёня. Если бы не она, не знаю, как бы мы кормились до приезда Коли.

– Что вы там несёте не по делу, – завозился на табурете старший Беленко. – Спирт выдыхается. Предлагаю выпить за наши перспективы.

– Какие там перспективы, – вздохнул Фёдор Пустовойтов. – Сидеть нужно, как мышкам, чтобы в лагерь не загребли или, чего доброго, на фронт.

– Пьём за наше успешное будущее, – повысил голос Николай Антонович. – У меня есть хорошая идея.

Осушили до половины наполненные стаканы с разбавленным спиртом, дружно захрустели солёными огурцами.

– Что за идея? – хрипловатым голосом спросил Рубакин.

– Мы можем создать вполне легальную организацию. Воинскую часть.

– Создать часть? – усомнился Рубакин.

– Да. Не воюющую. Тогда и о дезертирстве можно позабыть. Изготовить бы печать и штампы. Но где и как?

– Спиря, – обратился к Рубакину Медниченко и ни с того, ни с сего отпустил: – У тебя резиновые сапоги есть?

– Ну есть…

– Неси.

– А на фига они тебе зимой?

– Вот и я думаю: на фига они тебе. Тащи, Спиря, тащи.

Рубакин занёс из сеней пару резиновых сапог. Медниченко взял один, достал из бокового кармана острый, словно бритва, ножичек с иглоообразным концом и в мгновение ока отхватил каблук.

– Ты что делаешь? – заорал Рубакин.

– Не трясись, – одёрнул его Медниченко. – К весне на десять пар такой обуви заработаешь. Я правильно говорю? – подмигнул старшему Беленко.

Тот, сразу раскусив задуманное карточным шулером, уверенно произнёс:

– Даже больше получит.

Беленко вынул удостоверение личности, раскрыл на странице с отметкой о присвоении ему звания воентехника 1 ранга и протянул карточному шулеру.

– Точило бы ещё, – попросил Медниченко. Успокоившийся Рубакин принёс зернистый брусок. Мошенник отшлифовал резиновую поверхность и, поглядывая на печать в удостоверении, принялся за творческую часть работы. Ни Медниченко, ни созерцатели действа и представить пока не могли, насколько далеко заведёт их джинн, выпускаемый проворными руками из рубакинского сапога.

Меньше чем через час в гладкую часть каблука въелись земной шар с серпом и молотом, колосья пшеницы, флаги союзных республик и пятиконечная звезда – все составляющие советского герба. Медниченко поднял глаза на Николая Антоновича:

– Как будет называться организация?

– Участок военно-строительных работ Калининского фронта. Увэсээр три.

Умелец ловкими движениями втиснул в ровный, точно прочерченный циркулем, круг громоздкое словосочетание, срезал лишние части каблука, сдул с изделия чёрные крошки и подал «печать» будущему руководителю. Беленко, поправив очки, с восторгом рассматривал тёплую резиновую шайбу с многообещающим изображением на аверсе, первую ласточку их гнезда, в котором стая будет нести золотые яйца.

– Фантастика! – выпалил Николай Антонович. – Бумагу! Чернила!

Хозяин дома притащил фиолетовый пузырёк и газету «Труд» за пятое мая сорок первого года. Беленко осторожно налил на лицевую сторону изделия жидкость, дал чуть-чуть подсохнуть; поднеся поделку ко рту, смачно хыкнул и с размаху вдавил её в желтоватое поле первой страницы – аккурат над шпигелем с заголовком: «Сегодня, 5 мая, – День большевистской печати».

Семь голов склонились над газетой. Затаив дыхание, соумышленники вглядывались в чудную графику, выполненную мастером на их глазах.

– Как настоящая! – воскликнул Саша Беленко.

– Что ни на есть, – подтвердил старший брат. – Теперь мне нужен штамп нашего учреждения.

– Только не сейчас, заупрямился Медниченко.

– Не будем гнать лошадей, – согласился воентехник 1 ранга. – Талант надо беречь. Давайте-ка лучше обмоем печать и обсудим наши дальнейшие действия.

Опять влили в глотки по полстакана горячительного. Немного закусив, Николай Антонович продолжил:

– Я сейчас перечислю, что нам нужно для работы: бланки договоров, продаттестатов, командировочных предписаний, опять же штамп – надеюсь, Леонид Макарович быстро сделает. Так… Обмундирование, личный состав, то бишь рабочие руки, и техника.

– Всего-то? – ухмыльнулся Рубакин. – А тебе не кажется, Антоныч, что нас сразу повяжут?

– Ты, Спиридон Ксенофонтыч, никак заячье сердце заимел. Артель помнишь? Не повязали же…

– Тогда войны не было. А сейчас, если разнюхают, сразу к стенке поставят.

– Хорошо, – пошёл навстречу старому приятелю Беленко. – Если нас возьмут, чего, я уверен, никогда не произойдёт, валите всё на меня. Мы, мол, устраивались в серьёзную организацию, и знать ничего не знали о каких-то нарушениях.

– И не из таких ситуаций выкручивались, – поддержал Медниченко. – Ну, а какая прибыль светит?

– Какая нам и не снилась. Ни затрат, ни налогов.

– Если Коля задумал – сделает, – добавил оптимизма Виктор Беленко.

Николай Антонович, помолчав секунд пятнадцать, продолжил:

– Теперь более конкретно. Военная форма пока только у меня. Где раздобыть обмундирование?

– Да на базарах можно купить, – оживился молчавший до этого Валентин Горелик. – Ради будущих доходов можно немного и разориться.

– Верная мысль, – похвалил воентехник. – Бланки… Бланки…

– У меня знакомый печатник в типографии есть. Такой мастак… Грамоту от Верховного слепит и глазом не моргнёт, – ещё больше ободрил Николая Антоновича Медниченко.

– А удостоверения для комсостава он сможет сделать? Потолкуй с ним, Леонид Макарович.

– Подкормить бы его.

– Сало и картошка этого типографа устроят?

– Надеюсь. Хотя, может, ещё тушняка подбросить?

– Сало и тушёнку беру на себя, с остальных – по мешку картошки, – распорядился Беленко.

– А что мы будем строить? – запереживал дезертир Пустовойтов.

– Работы – хоть отбавляй. Те же разбитые дороги можно восстанавливать. Песок, щебень да и асфальт найдём. Главное – разжиться техникой. Надо пошнырять по колхозам, предприятиям. Не может быть, чтобы для нас ничего не осталось. Авось и трофейные машины подвернуться. Итак, распределяем роли…


Пугливым крысиным помётом рассыпалась шайка Беленко по городу и окрестностям в поисках лучшей доли. Типографский заказ был выполнен на все сто. Печатник, кроме бланков, умудрился изготовить фальшивые удостоверения личности, и шестёрка беленковских подельников стала «офицерами», даже восемнадцатилетний Александр, которого досрочно «выпустили» из военно-инженерного училища, приписав пару лет к году рождения. Себе Николай Антонович присвоил звание военинженера 3 ранга.

На доме Валентины Ивановны спелым гранатом засияла вывеска с надписью «Участок военно-строительных работ Калининского фронта». Здесь же, во дворе, за дощатым забором, скопилась всевозможная похищенная техника: трактор с прицепом, бульдозер, экскаватор, отечественная полуторка и брошенный немцами трофейный грузовик «Рено». Подручные Беленко сумели где-то спереть даже асфальтовый каток.

Одновременно с «железными» проблемами решались не менее важные дела – бумажные. Как-то вечером Николай Антонович состряпал письмецо: «Коменданту Калининского гарнизона. В целях бесперебойного обеспечения работ по восстановлению разрушенных немецкими оккупантами военных объектов и дорог прошу направлять в наше учреждение для прохождения службы отставших от своих частей и выписанных из госпиталей красноармейцев. Некомплект – семьдесят человек. Командир УВСР-3 военинженер 3 ранга Н. Беленко».

Бумага с гербовой печатью возымела действие, и вскоре фальшивая часть стала пополняться личным составом. Заморочив головы доверчивым заказчикам, энергичный, интеллигентного вида военинженер 3 ранга заключил с ними подрядные договоры на выполнение дорожно-строительных работ.

В карманы предприимчивых дельцов потекли ручейки денег. Часть прибыли приходилось тратить на кормёжку ничего не подозревавших бойцов. Огромной дырой в кошельке учреждения зияла перспектива одевать и обувать пообносившихся рабочих муравьёв УВСР-3. Новые финансовые потери в планы Беленко не входили. В его голове рождались мысли – одна другой смелее.

Однажды Николай Антонович сумел найти подход к начальнику одного из эвакопунктов. Беленковцы сделали бесплатный ремонт строений, за которые отвечал военврач, после чего были зачислены на все виды довольствия. Под крышей эвакопункта исчезло и чувство тревоги.

Приостановка наступления советских войск в апреле 1942 года новоявленным строителям была на руку. Подопечные Николая Антоновича без всякого риска, спокойно гребли большую деньгу. Беленко понимал, что эвакопункт – лишь временное пристанище: его могли расформировать в любой момент. Нужно было пристраиваться под крыло более надёжной организации. И вскоре такой случай представился.

Как-то в августе у полевого лагеря УВСР-3 притормозила легковушка. Из неё вышел круглолицый, гладко выбритый, щеголеватый подполковник. Поправив новый, хрустящий ремень портупеи и осторожно, боясь запылить зеркала хромовых сапог, приблизился к орудовавшим лопатами бойцам.

– Что за часть? – сурово спросил подполковник.

– Третий участок военно-строительных работ.

– Что-то я не знаю такого. Кто командир?

– Военинженер… Третьего ранга… Э-э-э, – заблеял один из бойцов.

– Быстро его сюда! – рявкнул щёголь. На счастье Николая Антоновича, он в это время оказался именно здесь, в летнем штабе. Вышел вместе с братом Виктором. На шоссе их нетерпеливо ожидал переминавшийся с ноги на ногу возмутитель спокойствия.

Подойдя, Николай Антонович вскинул руку к фуражке:

– Командир увэсээр три военинженер третьего ранга Беленко.

– Подполковник Цыпленков, управление кадров фронта, – нехотя козырнул гость и уточнил: – Не Цыплёнков, а Цыпленков. У вас часть центрального подчинения?

– Нет, мы относимся к Калининскому фронту.

– А почему я вас не знаю?

– Может, информация не дошла. Мы недавно образованы.

– Штатное расписание есть?

Беленко замялся:

– Да… Всё подвезти никак не могут. По телефону сообщили численность личного состава, количество единиц техники.

– Что-то ты темнишь, военинженер, – окатил холодным взглядом подполковник и вперил колкие глаза в свои глянцевые сапоги. – Посмотреть, что ли, твоё хозяйство?

– Милости прошу, – шагнул на обочину Беленко. – За сапоги не беспокойтесь. Бойцы надрают так, что хоть смотри и брейся.

– Николай Антонович открыл дверь вагончика, пропуская подполковника, с ходу начал пудрить мозги:

– Документы у нас в порядке, печать, штампы имеются. Вот только…

Не договорив, военинженер схватил за рукав брата и зашептал ему в ухо:

– Быстро собери с наших как можно больше денег и – сюда!

Не прошло и получаса, как Виктор постучал в эту же дверь. Вышедший родственник, щурясь от яркого солнечного света, взял протянутый газетный свёрток:

– Сколько здесь?

– Семь двести.

Николай Антонович запустил пальцы в карман гимнастёрки, отсчитал недостающую сумму и нырнул в вагончик.

– Вот, Максим Борисович, задаток, – с полупоклоном и благоговением протянул кадровику пачку банкнот Беленко. – Здесь десять тысяч. Остальные двадцать передадим сразу же, как нас поставят на довольствие в РАБе.

– Договорились, Николай, – повеселел подполковник. Ладно, до встречи. Можешь не провожать.

– А сапоги-то! – крикнул с порога вагончика командир

УВСР-3.

– Шофёр почистит, – дружелюбно ответил кадровик и, теряя остатки спеси, задымил к шоссейке.

– Как тебе удалось с ним договориться? – спросил Виктор.

– Я подлецов за версту чую.

– И сколько же ты ему отдал? – спросил Виктор.

– Десять. Ещё двадцать – после того, как нас поставят на довольствие в районе авиационного базирования.

– Многовато, – покачал головой Виктор.

– Зато теперь у нас будет надёжное прикрытие.

– А, может, завалить его и не отдавать остальное?

– Мы за месяц в несколько раз больше заработаем. Убрать его никогда не поздно. А вдруг ещё пригодится? Такие деловые люди на дороге не валяются.


10.


За год, прошедший после убийства милиционера на станции Искитим, в жизни старшего лейтенанта Каткова мало что изменилось. То дерзкое преступление так и осталось нераскрытым и висело над райгоротделом милиции как хлёсткая, обидная пощёчина.

По сравнению с этой уголовщиной, кража двух кур у гражданки Федорцовой показалась детской шалостью. Пропажу, точнее её остатки, Павел сразу обнаружил в чугунке соседа бабушки – запойного мужичка, в промежутках между мертвецким сном вспоминавшем не только о возлияниях, но иногда и о закуске.

Куда более громкие дела пожирали большую часть служебного времени его сослуживцев. Тыл воюющей страны разъедала ржавчина бандитизма. На фоне успехов на фронте, нечеловеческих усилий работавших без выходных женщин и подростков вылазки головорезов не укладывались в голове, и каждый прокол в расследовании злодейств расценивался оперативниками как тактическое поражение, как мини-битва на Калке.

Уже четыре «висяка» не давали покоя начальнику райгоротдела милиции майору Шухринскому. Особенно сильно тяжкие думы глодали его душу сегодня, в годовщину гибели Лёши Фролова. Вместе со своими замом Кирюхиным, опером Катковым и ещё четырьмя милиционерами, оставив в отделе оперативного дежурного и его помощника, Аркадий Исаевич отправился на поминки.

Какое-то время мялись у фанерной двери двухэтажного деревянного дома, цветом напоминавшего шляпку скукожившегося маслёнка.

Пошли, что ли? – решился майор милиции. – Фуражки-то снимите. Застонали под хромачами приступки сбитой гвоздями-сотками лестницы. Кое-как разглядев четвёрку на двери, Шухринский трижды приложился костяшками пальцев к затёртой мешковине и уныло бросил в полутьму:

– Катков, ты бы лампочку здесь вкрутил…

Павел, недоумевая, промолчал. Живёт он не ближе всех к этому дому. Что имел в виду Аркадий Исаевич, его рост или то, что он последним видел Фролова в живых? Не прикончил убийцу? Не раскрыл преступление? Впрочем, какая разница? Не в тягость эта просьба-приказ.

Из открывшейся двери в ноздри хлынул запах ладана и пищи.

– Здравствуйте, Аня, – Шухринский опустил голову. – Соболезнуем вам.

– Заходите, – тихо ответила женщина. Синюшные разводы под глазами, прижившиеся на коже в августе сорок первого, делали её скуластое лицо ещё более худым.

– Вот, возьмите, это от нас, – майор протянул свёрнутые вдвое десятки.

– Спасибо, садитесь за стол.

На шум выдвигаемых табуретов из соседней комнаты выглянули четырёхлетние мальцы-близнецы и их младшая сестра – все постриженные под ноль. Беспокойные глазёнки забегали по синим мундирам в надежде на чудо: вдруг сейчас один из расположившихся к ним спиной развернётся, сползёт по скрипучей табуретке, сядет на корточки и скажет: «Ну что же вы, мои миленькие, стоите? Это же я, ваш папка!»

Шухринский простёр к малышам ладони, глотая солёный ком, родил подобие улыбки:

– Идите ко мне, ребятишки.

Привстал, запуская руку в карман галифе:

– У меня сладкие петушки на палочках есть.

Однокровки синхронно мигнули белёсыми ресницами и, словно встревоженные коршуном утята, метнулись в убежище – туда, где они находились до прихода милиционеров.

– Не обращайте внимание, – шумно вздохнула Анна и наполнила сорокаградусной сизоватые гранчаки. Все молча встали.

Шухринский, покхекав, зашевелил полными, как у женщины, губами:

– Год назад мы потеряли нашего товарища – Лёшу Фролова. Хорошего оперативника, смелого, честного человека. Мы тогда клялись, что найдём убийцу, но он – как иголка в стоге сена… Простите нас, Аня… За Лёшу. Пусть земля ему будет пухом.

Проглотили обжигающую пищевод жидкость.

– Берите картошечку, яичницу, помидорки. Кутью не забудьте, – голос вдовы дребезжал расстроенной гитарной струной, – вот-вот сорвётся на плач. Закуска в рот не лезла. Катков бегло оглядел неприметное жилище: ободранный платяной шкаф, выцветшие занавески на окне, неровные, недавно побеленные стены – голые, как в больнице. Ничуть не лучше, чем в его квартире. Но он жив, а Лёша…

– Вы, Аня, не думайте, что мы списали это дело в архив, – застенчиво прожёвывая кусок варёной картофелины, сказал капитан Кирюхин – обычно жёсткий, импульсивный, а тут – кроткий, как кролик. – Ищем. Должно же свершиться возмездие.

– Я уже не верю, – глаза Анны застлала пелена.

– Попадись мне эти сволочи… – заскрежетал зубами Катков; его захлёстывала волна гнева. – Нет, ну почему в нашей стране, при самом справедливом в мире строе, водится такое отродье? Да ещё когда война…

– Во время катаклизмов и всплывает вся пена, – принялся рассуждать Шухринский. – Вспомните, какой после революции разгул бандитизма был. Даже Ленин от него пострадал.

– Да ну… – удивился Кирюхин.

– Когда я учился в Москве, мне рассказывали, что в декабре восемнадцатого, вечером, Ильич ехал с сестрой Марией Ильиничной, охранником и шофёром на машине. У райсовета их остановили шестеро. Все с оружием. Выходите, дескать, из машины. Владимир Ильич возмутился, вытащил документы и говорит: «В чём дело? Я Ленин». А главарь ему отвечает: «Мне плевать, что ты Левин. Я тут ночью хозяин». Отобрали документы и браунинг. Машину угнали.

– Неужели такое могло быть? – не поверил лейтенант милиции Фокин, самый младший в компании.

– Это рассказывал старый чекист, которому нельзя не верить, причём не одному мне.

– Грабителей-то нашли? – поинтересовался Катков.

– Убили в перестрелке через полгода. А то ограбление могло ещё хуже обернуться. Когда бандиты отъехали, они вчитались в документы и поняли, кого упустили. Вышли взять Ленина в заложники, чтобы обменять его на бывших подельников из Бутырской тюрьмы, но у райсовета уже никого не было.

Кирюхин свёл густые брови:

– История правдоподобная, Аркадий Исаевич. Временное правительство в семнадцатом столько уголовников выпустило на свободу, что большевики эту кашу несколько лет не могли расхлебать. Но сейчас-то, после двадцати пяти лет Советской власти…

– Сталин же объяснял: чем дальше мы продвигаемся, тем больше возрастает сопротивление капиталистических элементов и обостряется классовая борьба.

– Какие там элементы… Классы… – потряс огромным кулачищем Катков. – Всякое отребье вылазит из нор и, боюсь, что и после нас будет.

Шухринский был сегодня в ударе:

– На то и мы с вами, чтобы его меньше вылазило. А вылезло – в расход. Плохо мы пока работаем. Изолируй раньше того стрелка, и не сидели бы здесь по скорбному поводу. Прости нас, Лёша…

Майор осушил полустакан и тишком прошагал в смежную комнату. Дети сидели на кровати, листали потрёпанную книжку русских сказок.

– Нате гостинец, – то, что ещё вчера было сахаром, притягивало взгляды малышей: прозрачные фигурки петушков играли золотисто-розовыми бликами, источали карамельный аромат. Первой к угощенью потянулась девочка, затем – почти одновременно – её братишки. Шухринский провёл ладонью по колючим затылкам и, хлопая повлажневшими ресницами, пошёл к столу…


На полпути к райгоротделу милиционеры увидели несущегося им навстречу помощника оперативного дежурного. Грудь младшего лейтенанта ходила ходуном:

– Това… Товарищ майор! Ограбление продмага на Обской! Про… Продавщица ранена. Налётчики в крайнем доме. Отстреливаются!

– Кто их прижал? – от волнения у майора Шухринского подрагивали руки.

– По… Пока не выяснили.

– Быстро к дежурному! Пусть высылает оперативную группу. А нам, ребята, – Шухринский обратился к побывавшим на поминках, – придётся протрезветь. Вперёд!

Что есть духу помчались на Обскую улицу. На окраине, там где покосившаяся избёнка почти нависала над крутым обрывом, рассыпавшейся фасолью лежали красноармейцы с винтовками. На пригорке, в разгулявшихся за лето сорняках, некрупный человек в командирской форме давал им какие-то указания. Милиционеры с разгона плюхнулись в заросли полыни и амброзии. Командир красноармейцев – почти мальчишка – повернул к Шухринскому перепачканное пыльцой лицо:

– Младший лейтенант Макеев, командир взвода охраны грузов. Вовремя вы, товарищ майор. Я уже собрался бойцов отводить. Мне потери ни к чему. Итак влетит за то, что не в своё дело влезли. Такой кипеж поднялся! Не удержался, полвзвода снял, и сюда. Они, кроме продавщицы, ещё кого из ваших зацепили. Он-то бандитов и подзадержал.

– Сколько их?

– Двое. Было, – младший лейтенант показал на распластанное в сотне шагов от избушки тело. – А второй бабой прикрывается.

В разбитом окошке маячили две фигуры. Шухринский встал в полный рост и вытолкнул из лёгких:

– Чего ты хочешь?

– А вот и мусора пожаловали, – со злорадством отозвался налётчик. – Хочу, чтобы вы с этими вояками отвалили отсюда на километр. Куда! Стоять! Я убью её! – пулемётной очередью застрекотал вдруг головорез, заметив, как к его обездвиженному напарнику подскочил высокий милиционер.

– Катков, не дури! – сорвавшимся голосом закричал Шухринский.

– Я ему медпомощь окажу, – громко, чтобы услышал уголовник, рыкнул старший лейтенант. Перевернул убитого на спину, задрал верхнюю губу с отвращением обтёр палец о мундир.

– Скоро здесь некому будет помогать! – сделав ударение на втором слове, заверещал бандюган. – Начальник, убери длинного! Пристрелю эту стерву вместе с недоносками! Даю минуту!

Шухринскому показалось, что бандит принялся таскать женщину за волосы. Она заревела белугой:

– Уйдите отсюда! Пожалуйста!..

Фигуры на какое-то время стали невидимыми, и тотчас, словно голодные котята, завопили дети: видно, подонок охаживал их пинками. Катков рванулся к избе. Сапогом сорок шестого размера выбил хилую дверь. Прикрывавшийся молодухой налётчик, не медля, выстрелил. Катков соломенным тюфяком осел у дверного проёма.

– Допрыгался? – осклабился стрелявший, склонился над опером и тут же получил пулю в лоб. Старлей выволок труп на крылечко.

Окровавленная голова свисала с нижней ступеньки. Рот с ошоколаденными чифиром зубами был открыт и, казалось, готовился повторить: «Допрыгался?»

– Не он, – прохрипел оперуполномоченный.

– Грубо работаешь, Катков! На хрена ты его вытащил? – зазвенели упрёки над ухом садившегося на крыльцо Павла. Он хотел что-то ответить Шухринскому, но из правого лёгкого донеслось бульканье – точно задремавшее болото вдруг проснулось и стало выталкивать на поверхность излишки газа.

– Начальник райгоротдела, наконец, заметил ранение:

– А ты, Паша, говоришь: фронт далеко…


11.


Полк Петра Васильевича Кручины воевал уже западнее тех мест, где в сентябре сорок первого он вместе с другими испытывал горечь отступления. Теперь ему, новоиспечённому полковнику, хотелось сполна расквитаться с врагом за то коллективное унижение, за талантливого командира Александра Ивановича Луканина, жизнь которого оборвалась в окопе на НП. Не откопай их тогда бойцы, и теперешнюю воинскую часть вёл бы к административной границе Белоруссии не полковник Кручина…

После взятия Невеля войска Калининского фронта, до переименования которого в 1-й Прибалтийский оставалось две недели, готовились вписать очередную строку в летопись своих славных побед. В штабах соединений и объединений отрабатывались планы будущих действий на витебско-полоцком направлении.

Полковник Кручина возвращался с совещания из штаба дивизии. Накрапывал мелкий занудливый дождь. Неустанные дворники слизывали с лобового стекла оставленную летом в наследство осени влагу. Ритмично работавший двигатель «эмки» неожиданно, будто перебравший микробов человек, начал чихать, а затем замолк.

– Этого ещё не хватало, – загоревал комполка.

– Сейчас налажу, товарищ полковник, – попытался успокоить его шофёр. Зазвенел гаечными ключами и лихо прыгнул в мутную лужу. Возился долго, из-за раскрытого капота не было видно, какое лекарство он прописал движку. Кручина не выдержал, вылез наружу, набросил на себя плащ-палатку:

– Ну, что тут?

– Зажигание есть… Карбюратор в порядке. Может, бензин плохой? – в голосе водителя послышались извинительные нотки.

– Бензин, говоришь… – Кручина осёкся: его внимание привлёк офицер, в полусотне метров от них распекавший солдат – то ли сапёров, то ли дорожников. Очень знакомыми показались ему эти движения рук – почти как у дирижёра, только более резкие и лишённые музыкального смысла.

Кручина направился к очагу нешуточного конфликта. Сквозь пелену ненастья до него долетели слова:

– Меня не волнует, что мокрядь. Вы и в сухую погоду хуже всех работали. Это моё последнее предупреждение. Не будет сдвигов – завтра же отправлю на передовую, под пули!

– Суров командир, но справедлив, – полушутливо заметил подошедший полковник Кручина. Порыв ветра сорвал с него накидку. Он с кошачьей сноровкой поймал её и опять развернулся к строгому офицеру. Тот, поблёскивая мокрыми линзами очков, отчеканил:

– Товарищ полковник! Командир участка военно-строительных работ инженер-майор Беленко.

– Ну, здравствуй, Николай Антонович, – жестковато поприветствовал бывшего сослуживца Кручина. – Я уже и не мечтал о такой встрече.

– Пётр Васильевич… – Беленко снял очки, протёр носовым платком. – Я тоже не ожидал…

– Отойдём? – предложил полковник. Они сделали несколько шагов в сторону раззявившего металлическую пасть автомобиля. – Машина сломалась. У тебя специалисты есть посмотреть?

– Да я для вас, товарищ полковник, всё сделаю! Сам полезу в движок.

– Ты бы так в сорок первом под Великими Луками. В бой бы полез… А ты деранул!

– Пётр Васильевич, я всё объясню. Сейчас «эмочку» вашу наладим и поговорим. Пустовойтов! – вкрадчивость в голосе Николая Антоновича сменилась дребезжащей сталью. Беленко оставил на дороге полковника и торопливо зашагал навстречу бежавшему к нему молодому офицеру. Специально громко приказал: – Помогите шофёру товарища полковника отремонтировать машину, – и тихо: – Срочно передай Виктору, чтобы ликвидировал его. Он очень опасен для нас. Пусть устроит засаду. Только немецким автоматом… Ты понял меня?

– Понял. А шофёра?

– И шофёра…

Беленко вернулся к Кручине, сияя от радости. Так ликует добрый человек, читая телеграмму о приезде не виденного лет двадцать друга.

– Сейчас починят вашу ласточку, товарищ полковник. Полетит пуще прежнего! – потирая мокрые, почти не тронутые загаром, руки, сказал Николай Антонович.

– Что-то расхотелось мне помощи от тебя, Беленко, – захандрил Кручина. – На прицеп к какому-нибудь грузовику, да и дело с концом.

– Обижаете бывшего однополчанина?

– А забыл, как ты выманил меня из штабной палатки? Куда ставил печать? Я сразу заметил, что она не на том месте.

– Да с чего вы взяли? Наверно, показалось.

– Не показалось. И другим не показалось, как ты перед боем сбежал из полка.

– Это кто же такое наговорил про меня? – забеспокоился Беленко и возмутился: – Что за люди… Дойти до откровенной брехни…

– От правды не уйдёшь…

– Кто? Кто меня очернил? – допытывался Беленко. – Посмотреть бы ему в глаза. Да я на тэпэу был.

– Мы с энпэ в бинокли видели, как твоя машина запылила на восток.

– Так ведь нужно было вывести из-под огня тыловые подразделения, вот я и отправился искать безопасное место.

– Нашёл? – насмешливо спросил полковник.

– Под огонь авиации попал. Был ранен. Вы-то, небось, целёхоньким остались.

– Меня, к твоему сведению, контузило, – со злостью ответил Кручина, чувствуя, как ломота, словно щипцами, сковала затылок. – Луканина убило.

– Убило… – с облегчением вздохнул Беленко и встрепенулся: – А других?

– Про их судьбу не знаю, – полковнику уже начал надоедать этот разговор, и всё же он озвучил пришедшую ещё несколько минут назад на ум мысль:

– Часть у тебя какая-то странная…

– Обычная. Ничего особенного. Дороги восстанавливаем, аэродромы. Может, заглянете? Чайку или чего покрепче?

– Лучше в следующий раз.

– Следующего раза может и не быть…

Подозрения Кручины усилились: к ним быстрым шагом приближались двое солдат и офицер – небритые, с хмурыми лицами. «Это и есть специалисты? Натуральные уголовники», – успел подумать полковник. На счастье мотор автомобиля, почихав, запустился и после каждого глубокого открытия дроссельной заслонки рычал, как разъярённый зверь. Погазовав, шофёр окликнул Кручину:

– Товарищ полковник! Можно ехать.

– Поехали! – Пётр Васильевич, не прощаясь с Беленко и не подавая ему руки, ринулся к машине. С прыжка сел на сиденье, захлопнул дверь. Беленко стоял у капота «эмки», ближе к правой стороне. Тянул время. Плясавшие губы выталкивали из его чрева какие-то недосягаемые до полковника и солдата слова. Кручина не выдержал, приоткрыл окно:

– Чего тебе?!

– Может, всё-таки побудете у меня немного?

– Я же сказал – позже!

– До встречи лет через полста! – усмехнулся Беленко, но с места не сошёл.

– Объезжай, – приказал полковник шофёру. Тот взял влево, и через мгновение назойливого офицера можно было увидеть в зеркале заднего вида.

– Странный он какой-то, – произнёс солдат.

– Не то слово, – отозвался Кручина. Ему не давала покоя фраза, брошенная напоследок инженер-майором. «Через полсотни лет… Что он имел в виду?» – ломал голову Пётр Васильевич. Не проехали и полкилометра, как на дороге сквозь сито дождя стала просматриваться фигура в плащ-накидке. Человек медленно шёл в попутном направлении, периодически оглядываясь.

Ещё секунд десять, и машина поравняется с офицером. Пешеход резко развернулся и требовательно вскинул руку. Водитель приподнял правую ступню, и «эмка» замедлила ход.

– Не останавливайся! – шикнул Кручина и в тот же миг в свете фар увидел сверкнувший ствол.

Пуль Виктор Беленко не пожалел: длинной очередью изрешетил тела полковника и шофёра, взглядом сопроводил движение машины в кювет, а затем метнулся к ней, лежащей с задранными колёсами. Для надёжности убийца хотел ещё раз выпустить зёрна смерти из магазина «шмайссера», но ему помешал шум приближавшегося автомобиля. Бежать было поздно. Виктор лихорадочно засунул автомат в брюки, выкарабкался на дорогу, вытащил из кобуры пистолет и плюхнулся в раскатанную по большаку грязь.

Грузовик ещё не остановился, как Виктор открыл огонь по воображаемому врагу.

– Гады! Фашисты недобитые! – истерично орал он под топот солдатских сапог.

– Где они? – закричал подбежавший лейтенант.

– Вон, где кусты!

– Взвод, целься! – надорвал горло лейтенант. – По кустарнику залпом а-а-а-гонь!!!

Бойцы ударили из карабинов, а Виктор бросился к машине. Первым вытащил бездыханного шофёра – он находился ближе к выбитому лобовому стеклу – затем полковника. Тот ещё хрипел. Виктор обхватил его со спины руками, сдавил грудную клетку, доламывая треснувшие рёбра. Грянул второй залп, третий. Стихло.

– Ну, что тут? – вверху раздался голос лейтенанта.

Виктор вздрогнул:

– Боец мёртвый, а полковник дышит.

Пока лейтенант спускался в кювет, Виктор Беленко вновь хорошенько взял Кручину в «замок». Вынесли раненого на дорогу, под голову подстелили накидку. Полковник открыл глаза, вяло зашевелил окровавленными губами:

– Ин… Же… Бе…

У Виктора похолодело внутри. «Ну и живуч!», – пронеслось в голове.

– Что он говорит? – лейтенант припал на колено.

– Сам не пойму, – с замиранием сердца ответил Виктор.

Дождь усилился. Холодные струи сбивали багровую пену с подбородка полковника. Он приподнял кисть руки и, как показалось Виктору, навёл на него указательный палец, затем дёрнулся всем телом и замолк. Лейтенант взял Кручину за запястье:

– Всё…

– Никогда себе не прощу… – заголосил Виктор и затрясся, не в силах совладать с рыданиями.

– А вы-то кто? – неожиданно спросил лейтенант.

– Свя… Связист я. Старший лейтенант Бе… Беленький, – невнятно промямлил Виктор.

– Лейтенант Зотов, командир комендантского взвода, – представился офицер. – Да успокойтесь вы.

– Извини, лейтенант, истерика. Отходняк после боя. Первый раз я…

– Грузите погибших в машину, – скомандовал Зотов и снова повернулся к Виктору. – Как это произошло?

– Подвозил он меня. Полковник… В штаб дивизии ехал. Тут мне до ветру захотелось – удержа нет. Только справил нужду – слышу, автоматная очередь. Шофёр машину развернул да, видать, уже раненый был. Не успел… Я – к дороге. В горячке чуть всю обойму не расстрелял. Если бы не вы, крышка мне…

– Сколько их было?

– Двое. Или трое. Разве разглядишь. Волгота такая – будто ночь.

– А чего же они нам не отвечали огнём?

– Не дурные ведь себя раскрывать. Против такой силы…

– Логично.

– А вы куда едете? – Виктор прищурился, ладонью смахнул то ли слёзы, то ли капли дождя.

– В дивизию.

– Подбросите меня? Через пару километров – наш узел связи. Скажу ребятам, чтобы телефонировали в штаб. Раньше вашего приезда сообщу… Может, разведчиков вышлют, выловят этих недобитков.

Лейтенант открыл дверь ЗИСа:

– Садитесь.

– Да ладно… Я с бойцами, а то всю кабину грязью перемажу. Постучу потом.

Проехали место, где работали подчинённые инженер-майора Беленко. «Вовремя браток людей убрал», – подумал Виктор. Немного погодя попросил молчавших бойцов:

– Стукните там.

Шофёр остановил грузовик. Виктор спрыгнул с заднего борта. Одновременно с приземлением о перемазанный глиной асфальт предательски клацнул выпавший из-под плащ-палатки автомат. Виктор без замаха носком сапога швырнул его в кювет. Опасливо оглянулся: не заметил ли кто? Всё нормально. Машина тронулась. Виктор помахал лейтенанту Зотову, подождал, пока автомобиль скроется в серой мгле, и, как на лыжах, съехал с обочины: нужно было избавляться от улики.


12.


– Цепляйте! – подполковник Ярыгин отвернулся от искорёженной машины командира полка. Насмотревшийся за два с лишним года войны и на более страшные вещи, сейчас он не позволял глазам считывать для сознания картину трагедии: и одного взгляда хватило для душевных терзаний.

– Обидно. Не в бою с криком «Ура!», в тылу… – заместитель командира полка по политчасти подполковник Рябушев запнулся.

– Какая разница, – возмутился Сергей Борисович. – Война она и есть война. А человека нет. Человека!

– Да, хороший командир был. Человечный. Бойцов берёг.

Тягач вытянул на дорогу «эмку». Ярыгин сделал механику жест рукой – в часть. Повернулся к Рябушеву:

– Поехали к комдиву.

– …Такого командира не сберегли, – генерал-майор по-сталински, только в более быстром темпе, мотал круги по кабинету, коим служила большая комната в пустом деревянном доме. Остановился перед начальником особого отдела дивизии. – Какая у вас версия?

– На месте нападения найдено одиннадцать стреляных гильз от «шмайссера». Огонь вёлся из одного автомата. На группу не похоже. Хотя…

– А почему тогда этот лейтенант…

– Зотов, – подсказал замполит Рябушев.

– Да, этот Зотов. Почему он утверждает, что в засаде было не меньше двоих?

Майор-особист кашлянул:

– Так это со слов неизвестного старшего лейтенанта.

– Если неизвестного, значит, пока не нашли?

– Ищем. Но никакого узла связи там, где его высадил Зотов, не обнаружили.

– Диверсант?

– Скорее всего.

– Значит, он действовал не один. Но почему из одного автомата… И документы, карту не взяли.

– Спугнул их Зотов. Это, пожалуй, единственный плюс в его действиях. Возможно, пока один диверсант играл роль попутчика Кручины, остальные успели скрыться.

– От наших разведгрупп есть новости?

– Пока ничего, товарищ генерал, – отозвался начальник разведки дивизии.

– Продолжайте поиски, – приказал комдив и принялся раздавать поручения: – Зотова – под трибунал. Полк принять Ярыгину. Родственникам Кручины – похоронку. Чтобы как положено: пал смертью храбрых.

Тоска громадным валуном наваливалась на подполковника Ярыгина. Вот и дождался повышения… Он не торопился. Как и обещал Кручине. В конце сорок первого он рассмешил Петра Васильевича, сказав, что на пути до Берлина могут пять раз назначить на должность, шесть раз снять и семь раз убить. Но семь раз не убивают. Разве только дважды: когда после физической смерти приходит духовная – забвение.

С Петром Васильевичем такого допустить нельзя. Комдив прав: погиб смертью храбрых. И при каких бы обстоятельствах это ни произошло, по-другому не скажешь. Честный, не запятнавший себя подковёрными кадровыми баталиями человек ушёл из жизни достойно, с чистой совестью. Это будет согревать души родственников в будущем, но каково им сейчас получить письмо со словами: «…Пал смертью храбрых»?

А убийца полковника Кручины по совету старшего брата затаился, как загнанный лис в норе, укрывшись на самом отдалённом участке – у бывшего карточного шулера Медниченко, незадолго до этого ставшего обладателем капитанских погон. На следующий день после ликвидации опасного знакомого, вечером, инженер-майор Беленко решил попроведовать хранителя своего спокойствия.

Медниченко устроился недурно: проживал в доме, которого не коснулось пламя войны, с вдовой, потерявшей мужа ещё летом сорок первого. Нашлась здесь комната и для Виктора Беленко.

Николай Антонович долго соскребал с подошв хромачей налипшую грязь, пока тёмно-серое месиво порядочными шматками не повисло на металлической скобе, напоминавшей вкопанную в землю тяпку. «Непорядок», – подумал инженер-майор, подобрал щепку, соскоблил куски грунта с незамысловатого приспособления и ступил на дощатый настил. Посмотрел вокруг. Тихо. На стук вышел Медниченко:

– А мы и не слышали, как машина подошла.

– Пешочком я. Бережёного бог бережёт. Ну, здравствуй, Леонид Макарович.

– Здравствуй, Николай Антонович, – Медниченко пожал протянутую пятерню. – Прошу к нашему столу.

Беленко разулся в сенях. Ладно намотанные портянки не слетели. В них, точно в онучах, начальник УВСР-3 и шагнул через порог. Обнял резво подступившего брата:

– Как ты тут?

– Как тюрьме, – было заметно, что Виктор находится в объятиях сплина. – Носа никуда не высунешь.

– Считай, что это домашний арест, – Николай Антонович улыбнулся во весь рот и тут же нагнал на себя серьёзный вид. – По всем окрестностям люди в маскхалатах рыщут. Всё вынюхивают. Ты «шмайссер»-то хоть надёжно спрятал?

– Закопал так, что и археологи через сто лет не найдут.

– Это хорошо. Пригодился нам трофей…

– Давайте за стол, – по-хозяйски распорядился Медниченко. – Любаша!

– Из-за пышущей жаром русской печи вышла женщина лет тридцати – чуть полноватая, в цветастом, стиранном не один десяток раз, фартуке. Тёмно-русые волосы были заплетены в косу, касавшуюся поясницы. В карих глазах застыл вопрос.

– Что это ты, Макарыч, такую красоту скрываешь? – нарочно сурово спросил инженер-майор.

– Каждый сверчок знай свой шесток, – хохотнул Медниченко и немного приподнял голову. Николай Антонович пригляделся. На спальном месте печи можно было различить вихрастую голову мальца. Медниченко снова рассмеялся, будто всхлипнул: – Дисциплинку я держу, – и дал команду: – Люба, подавай на стол.

Пока женщина шерудилась у плиты, Беленко решил поговорить о проблемах:

– Что у тебя, Макарыч, с поселковым советом?

– Обещают подписать договор, как поступят деньги.

– И скоро?

– Да кто знает. Но я их всех под уздцы держу. Никуда не денутся. Тысяч сорок возьмём.

– Не сомневаюсь, – кивнул Николай Антонович. – С твоей-то хваткой… Так вот – курочка по зёрнышку – наберём детишкам на молочишко.

– Холостой я, – напомнил Медниченко.

– Ну-ну, смотри не подженись, – вполголоса произнёс инженер-майор, сопровождая взглядом Любу, несущую на ухвате чугунок с дымящейся картошкой. Шевельнула розовыми щеками, опуская посуду на деревянную подставку и – опять к плите.

– Немая она у тебя, что ли? – округлил глаза Беленко.

– А ей пока никто слова не давал. Я же говорю – дисциплина, – Медниченко встал, вытащил из вещмешка буханку хлеба и ловкими движениями принялся отсекать ломти своим острым ножичком. – Неразговорчивая она. Видать, после похорон ещё не отошла. Но я стараюсь. Сам понимаешь: в мои годы без женщины засохнуть можно.

«Хорошо устроился, старый чёрт, – позавидовал Беленко. – А я, женатый, по вагончикам мыкаюсь». Его вдруг осенило, но высказать пришедшую на ум мысль он не решился. Любаша принесла миску с разогретой тушёнкой – не меньше трёх банок:

– Кушайте. Горяченькое.

– Наконец-то открыла спелые уста, – улыбнулся Николай Антонович. На левой щеке вдовушки он заметил родинку – точь в точь как у его жены Ксении. – Садись с нами, Люба.

– Да я как-нибудь… Потом.

– Верно-верно, – Медниченко перекосило. – У нас мужской разговор.

Леонид Макарович поднёс к выстроенным в шеренгу металлическим кружкам фляжку, залихватски опрокинул её; струя спирта зажурчала весёлым родником:

– За визит на мою базу.

– Я вот думаю, – заплямкал Николай Антонович, спеша вслед за огненной водой отправить по пищеводу ароматные нити говядины, – что мы будем делать после госграницы. Не ликвидировать же наше предприятие.

– А ты считаешь, что русские пойдут дальше? – удивился Виктор.

– Я не считаю. Я уверен.

– Мы люди головастые. Найдётся чем заняться и за кордоном, – успокоил начальника УВСР Медниченко.

– Ты уж тогда, Макарыч, покумекай насчёт этого. Авось и мне что-нибудь на ум придёт. Осталось-то пройти… Одну Белоруссию, – Николай Антонович хотел было продолжить тему, но глаза его заскользили по статной фигуре вдовы, возившейся там же, у печи. А у этой случайно нет родиночки на мизинце, как у его Ксюши?.. Он замер и потянулся за фляжкой. – Ты Любу-то за собой потащишь?

– Что я – чокнутый? – сморщил лоб в гармошку Медниченко. – Нас уже польки ждут – не дождутся.

– Донжуан, – съехидничал инженер-майор.

– Это ты по какому? – спросил Виктор. – Французский?

– Испанский, – съёрничал старший брат. – Тебе не понять. А впрочем… Пригляди за ним, Макарыч. А то нечаем отобьёт у тебя вдову.

Как в воду глядел Николай Антонович. Спустя неделю Виктор, разгорячённый содержимым медниченковской фляжки, вытолкал сына Любы во двор:

– Иди-ка погуляй.

– Ты чего? – растерялась вдова. Её пухлые щёки превратились в мел. Виктор надвигался на неё, словно таёжный медведь.

– Не подходи! Я Леониду Макаровичу расскажу.

Виктор схватил её сильными руками, сжал до хруста в спине, впился в дрожащие губы и, как подрубленную пихту, потащил в комнату, где обитал. Любаша вырвалась, но, получив мощную затрещину, рухнула на кровать.


– …Итого, сколько у нас набежало? – инженер-майор Беленко потирал руки в предвкушении хорошей прибыли.

– Да почти полмиллиона, – бывший бухгалтер строительной артели в Калинине, а ныне начальник штаба УВСР-3 Спиридон Ксенофонтович Рубакин, щёлкал костяшками счётов. – Сейчас… Так… Четыреста девяносто три тысячи пятьсот двадцать во…

Через открывшуюся дверь в их спальный вагончик ворвался холод.

– Спасай, брат! – даже при свете керосинки под левым глазом Виктора был виден свежий кровоподтёк. – Медниченко совсем озверел. Убить хочет.

– Рассказывай, – осадил постояльца Леонида Макаровича инженер-майор.

– Не успею! Уже рядом! – Виктор дышал, как загнанная лошадь.

Послышались шаги бегущего. Николай Антонович схватил Виктора за рукав, швырнул в угол вагончика и подскочил к едва не слетевшей с петель двери. Лицо Медниченко было перекошено от злобы:

– Насильник! Фашистяра! Доделывает то, что немцы не успели!

Медниченко, увернувшись от начальника, бросился на Виктора со взведённым пистолетом. Николай Антонович вцепился двумя руками ему в кисть, заломил. Грохнул выстрел. Пуля, точно картон, прошила стену вагончика. Подоспел Рубакин. Вдвоём навалились на задыхающегося капитана, вырвали оружие.

– Воспитал братца… – будто гвоздь в лоб вбил упрёк старшему Беленко разбушевавшийся офицер; их глаза разделяло расстояние, равное исписанному карандашу.

– Его тайга воспитала, – хрипнул инженер-майор и отпустил Медниченко. – Я ему сам фингал поставлю. Под другим глазом.

Медниченко поднялся.

– Иди, Макарыч, от греха… Пистолет потом верну. А этого, – Николай Антонович ткнул пальцем в сторону Виктора, – завтра ты уже не увидишь.

Медниченко молча вышел.

– У меня там шинель и фуражка остались, – вздохнул Виктор.

– Саша принесёт. Чтобы завтра же выехал в Калинин, – тоном, не терпящим пререканий, процедил инженер-майор.

– Коля, не надо, не выгоняй, – заканючил брат.

– Отвезёшь деньги моей тёще и вернёшься с Ксенией. Если не застанешь нас на месте – ориентируйся по передислокации РАБа. К тому времени всё устаканится. Помиретесь.

Виктор всхлипнул:

– Спасибо, брат.


13.


Ночью пуржило; метель, точно заплутавшая странница, долго стучалась в стены вагончика в надежде найти здесь приют; печка-буржуйка, огрызаясь треском сухих поленьев, не пускала ноябрьскую стынь на порог. К утру вьюга сдалась. Николай Антонович Беленко и Рубакин покинули своё обиталище. Мелкий снег падал почти вертикально, опушая кровавые гроздья калины, в ясные дни скрашивавшей унылый досуг руководителей УВСР-3.

На душе у инженер-майора было неспокойно: прошло две недели, как уехал Виктор, но ни его, ни Ксюши, ни сержанта Домовца… Тревожила и предстоящая встреча на объекте у Медниченко.

– Проедем? – спросил у шофёра Спиридон Ксенофонтович.

– Да нет вопросов, товарищ капитан.

– Ну, вези.

До восстанавливаемого беленковцами здания поселкового совета домчались быстро – больших снежных заносов на дороге не оказалось. Пробив на белом покрывале трассы первопуток, машина остановилась у полуразрушенного кирпичного дома. Двое бойцов месили в бадье бетонный раствор. Человек десять, встав в цепочку, выгружали из грузовика побывавшие в деле кирпичи – красные и белые с серинкой, целые и расколовшиеся, сросшиеся в блоки по шесть-восемь штук. На верхотуре постукивали мастерками каменщики.

Услыхав шум двигателя, вышел Медниченко. Поздоровался. Беленко взглянул на часы:

– Заказчика не было?

– Да вон он топает.

По центральной улице посёлка, вторгаясь сапогами в недвижность первой пороши, шёл пятидесятилетний председатель местного Совета. В овчинном полушубке, в армейской шапке без звезды.

– Здравствуйте, Фёдор Емельянович, – шагов за десять с улыбкой поприветствовал его Беленко.

– Здравствуйте, – недружелюбно ответил представитель власти. – Срываете график.

– Да наверстаем мы, Фёдор Емельянович, – с ходу принялся унимать заказчика инженер-майор.

– До белых мух не успели, а теперь…

– Бросим все силы. Не беспокойтесь.

– Да где уж там… Не верю я. Шабашники какие-то, а не военные. Уже и не рад, что по договору половину денег отдали вам.

– Фёдор Емельянович, – расставляя руки и картинно запрокидывая голову, нараспев застрекотал Беленко. – Стройматериалы нам ведь не задаром даются.

– Кирпич-то, вижу, нашармака достался. А в смете новый указывался.

– Да где же его взять-то? – раздосадовался Медниченко. – Ни один завод не работает.

– Этот не хуже нового. Заштукатурим – дом будет лучше прежнего, – попытался успокоить заказчика Рубакин.

– Встретимся через неделю, – указательный палец председателя Совета заметался перед носом Беленко, как маятник. – Если сдвигов не будет – вернёте деньги.

– А не пошёл бы он… – глядя в спину уходящему представителю власти, бросил Медниченко.

Беленко замотал головой:

– Ни в коем случае. Через своих справки наведёт – достанет. Авторитет фирмы для нас – прежде всего, поэтому повторяю: все силы бросить на объект. Достроить за шесть дней.

– Да ты что, Антоныч, – изумился Рубакин. – У нас бойцов – раз-два и обчёлся.

– Справимся. Если потребуется – сами носилки с кирпичами будем таскать. Нам нужно развиваться, увеличивать объёмы работ, иначе прибыли, – инженер-майор поправился, – хорошей прибыли не видать. Поэтому срочно займёмся вербовкой рабсилы. Искать бойцов, где только можно!

– А если, как в Калинине, через комендатуры? – подкинул идею Медниченко.

– Время не то. Там мы стояли веки вечные, а сейчас за войсками не угнаться. В такой обстановке контактов не наведёшь.

– Будем по окрестностям рыскать? – жажду в такой деятельности Медниченко явно не испытывал.

– Будем, – твёрдо заявил инженер-майор. Сквозь очки вприщур взглянул на давно забывшего любимое – карточное – дело напарника. – Макарыч, а где ты кирпич раздобыл?

– В соседнем районе.

– Вон куда тебя занесло.

– Там школу разбомбило. Ну, мы ночью и поработали. Две машины вывезли.

– Хороший ход, – похвалил Беленко. – Это какая же экономия… Премию жди соответствующую. Кстати, на вербовке солдат тоже можно заработать. Я за каждого найденного бойца платить буду.


Первым росту рядов УВСР-3 поспособствовал младший брат Николая Антоновича. К отстраиваемому зданию поселкового Совета, где, покрикивая на бойцов, работу контролировал лично инженер-майор, Александр подъехал на незнакомой полуторке. Живо соскочил с подножки:

– Наш клиент, Коля. Тебе осталось точку поставить.

– Где ты его выкопал?

– Почти на выезде в Белоруссию. Намёрзся я, Коля, на дороге, зато… Он там тоже мог околеть – бензин у него кончился. «Подожди, – говорю, – сейчас выручу», и – на участок к Феде Пустовойтову. Привезли горючку в канистре – на донышке, чтобы только до тебя хватило доехать. Больше, дескать, на базе нальём. По дороге с ним поговорил. Парень, вроде, смышлёный. Будто хочет к нам перевестись, но трибунала боится: думает, в части за дезертира могут посчитать.

– А что у него в кузове?

– Мотки колючей проволоки.

– Небогатая добыча… А впрочем, пригодится. Ну, зови его.

– Из машины вылез щупленький солдат в телогрейке, опоясанной ремнём, нескладно приложил руку к ушанке.

– Товарищ майор, рядовой Кондратьев…

– Откуда ты, гвардеец? – прервал его Николай Антонович.

– Я не из гвардейской части.

– Да это я так, к слову. Где служишь?

– Из отдельного моторизованного инженерного батальона.

– Наш коллега, можно сказать, – выразил нескрываемую радость инженер-майор. – Тебе лейтенант рассказал, чем мы занимаемся?

– Я уже в курсе. Только как…

Беленко не дал солдату досказать:

– Вот и у нас будешь шоферить. Разве только во время аврала от баранки оторвём.

Посиневшие руки бойца подрагивали, большие пальцы прятались в остальные, точно медный провод в оплётке.

– Согреться тебе надо. Пойдём, дорогой мой солдатик, – инженер-майор аккуратно подтолкнул Кондратьева к большой брезентовой палатке, сквозь длинную трубу выплёвывавшей порции дыма. Откинул полог. В лица хлынула теплынь; в ноздрях застрял аромат готовящегося блюда.

– Дай-ка нам чая и погуляй, – велел повару Николай Антонович. Три кружки тут же были наполнены парящей, почти кофейного цвета, жидкостью. На столе также появилась раскрытая пачка с сахаром-рафинадом. Инженер-майор опустил четыре куска в кружку Кондратьеву, размешал и подал прямо в руки:

– Пей, боец. Отогревайся.

Шофёр, в жизни не видевший такого обхождения, тем более со стороны офицера, ошалело сербанул сладкого чифира.

– Можно твою красноармейскую книжку? – тихо попросил командир УВСР-3. Завладев серой, с красной звездой чуть выше центра, книжицей, бальзамом на душу солдата пролил его имя и отчество:

– Андрей Тимофеевич, предлагаю тебе перейти на службу в нашу часть.

– А так разве можно?

– Я ведь тебе говорил: у нас всё возможно, – добавил оптимизма Александр Беленко.

– Ты не стесняйся, Андрюша. Пей чаёк, – казалось, майор вот-вот поднесёт кружку к губам солдата. – Оформим всё честь по чести. Организация у нас серьёзная. Сегодня же выйдем на командование, сделаем запись в твоей книжке, поставим гербовую печать, и ты – наш.

– Товарищ лейтенант рассказывал, у вас тут хорошо.

– Лучше не бывает, – расплылся в умильной улыбке Николай Антонович. – Мы в тылу войск. Сюда ни один «мессер» не долетает. А в батальоне чего хорошего? Того и гляди подорвёшься на мине, которую, может, даже свои поставили. Оно тебе надо?

Солдат молчал, хлопая ресницами с рыжинкой. Казалось, ещё немного, и в такт им зашевелятся торчащие уши. На весноватом лице отобразилась озабоченность:

– А груз-то не довёз я…

– Какие мелочи! – фыркнул старший Беленко. – Примем по описи, выгрузим на нашем складе. Потом отправим, куда нужно. Проволока – не молоко. Не прокиснет. Чего-чего, а этого добра в стране хватает.

– Андрей, держи хвост бодрей! – подмигнул солдату Александр и уставился на брата.

– В общем, так. Машину заправить. Разгрузить. Рядового Кондратьева накормить, дать день отдыха. С завтрашнего дня – на объект, – посчитав дело решённым, заключил инженер-майор.

Часть инженера-майора Беленко стала расти, как на дрожжах. На всю катушку использовал свой криминальный талант Медниченко. За неделю ему удалось «поставить под ружьё» четверых дезертиров и троих скрывавшихся от призыва жителей Смоленской области. Не оплошали и другие активисты калининской шайки. Когда часть Беленко, переименованная в «УВР-3», подходила к советско-польской границе, в ней было больше двухсот человек. По доброй сотне из них плакали лагеря.

Под Белостоком, соблюдая безопасную дистанцию от районов боёв, посчитали выручку – почти миллион рублей. Как делать деньги за границей? В Польше беленковцы успешно преодолели языковый барьер, но работа по договорам, отлаженная в РСФСР и Белоруссии, буксовала. Пришлось переквалифицироваться в снабженцев польских крестьян техникой. Воровское крыло УВР-3, где только можно, похищало автомобили, тракторы, сельхозмашины и сбывало их западнославянским хуторянам.

Этот опыт здорово пригодился подручным Беленко в Германии, куда их завела кипучая энергия липового инженер-майора.


14.


– Станови-и-и-сь! – зычный голос капитана Рубакина вихрем разнёсся по небольшому плацу, где беззаботной трескотне предавались птенцы беленковского гнезда. Послушно засуетились, ища свои места в строю; рты – на замки. – Равняйсь! Смирно!!

Спиридон Ксенофонтович, безуспешно борясь с походкой утки, замолотил сапогами по бетонке. Дубом врос в трёх метрах от командира. Левую руку – к бедру, правую – к виску:

– Товарищ инженер-майор! Часть по случаю вручения правительственных наград построена. Начальник штаба капитан Рубакин.

– Вольно! – горделиво пропел Николай Антонович и проникновенно заговорил: – Дорогие мои боевые товарищи! Я благодарен службе за то, что она свела меня с вами. Вы мой оплот, вы – мои герои. Каждый из вас без преувеличения может сказать, что у нас образцовая часть. За три с лишним года мы не потеряли ни одного человека. Мы не участвовали в боях, но каждый день подвергались опасности оказаться под бомбами и снарядами. В этих условиях личный состав части проявил мужество и трудовой героизм. Нами сделано многое, и наши заслуги оценены по достоинству. Свидетельством тому – очередные награды, которых удостоены лучшие из нас. Они внесли большой вклад в победу, которая уже совсем близка.

Завершив речь, Беленко придвинулся к немецкой парте, на которой в лучах апрельского солнца сверкали ордена и медали. Тут же оказался и Рубакин. Немного смущаясь, он ожидал от командира очередные слова. И они слетели с его губ:

– Орденом Отечественной войны второй степени награждён капитан Рубакин.

Строй возбуждённо загудел, зааплодировал, топя в шуме хвалебную тираду инженер-майора, прикручивавшего рубиновую звезду в серебряных лучах к кителю начальника штаба, и последовавший за этим уставной рубакинский ответ. Гул прекратился, и теперь уже Спиридон Ксенофонтович волосатыми ручищами сгрёб орденскую книжку и коробочку. Вынул награду, передал Николаю Антоновичу и громозвучно пробасил:

– Орденом Красной Звезды награждается капитан Медниченко.

Леонид Макарович подвалил почти строевым шагом. Доложил, что для награждения прибыл. Беленко расстегнул две пуговицы на кителе капитана, проделал шилом дырку, ловко просунул в неё штифт ордена и четырьмя быстрыми движениями закрутил гайку. Затем бережно пожал руку даровитому аферисту, стараясь не повредить его беспокойные тонкие пальцы.

– Орденом Красной Звезды награждается капитан Беленко, – гаркнул Рубакин.

Николай Антонович – минуты не прошло – прикрепил к правой стороне груди Виктора пятиконечный предмет гордости боевых офицеров, рядом с точно таким же. Инженер-майор стиснул в объятиях родственника:

– Поздравляю. Второй уже. Скоро старшего брата обгонишь.

– Тебя обгонишь… – реготнул Виктор и под глохнущие хлопки вернулся в строй.

Полсотни наград, в том числе медали «За отвагу», «За боевые заслуги», разошлись духом, и немного погодя офицерский состав УВР-3 особняком от солдат устроил «обмывание» легко доставшихся орденов.

Трёхэтажный дом в пригороде Берлина неделей ранее стал для управления беленковской организации и штабом, и гостиницей. Немногочисленных прежних жильцов, великодушно снабдив продуктами, вытурили к родственникам – чтоб фрауэн с киндерами не мешались под ногами.

Впрочем, женские голоса здесь всё же раздавались: вместе с частью путь от Белоруссии до Германии прошли Ксения Беленко и жена капитана Рубакина Ирина Архиповна. Перед скоропалительным отъездом Виктора в Калинин Спиридон Ксенофонтович уговорил инженер-майора доставить на базу и его супругу. Истосковался, дескать, жить без неё не может. Командир уступил, а потом пожалел. Выходило, что Рубакин и в самом деле без оглядки на властную, внушительных размеров благоверную шага ступить не может. Скрыл Ксенофонтыч, что у дражайшей скверный характер. А разверзла она его в полной красе. Досаждала и офицерам, и солдатам, и Ксении. Завидовала, что та, кладовщица, получает больше неё, поварихи.

Был момент, когда Николай Антонович порывался решить проблему одним махом: отправить к чёртовой матери обеих в Калинин. Но дело шло к окончанию войны, и Беленко оставил всё как есть.

Сегодня женщины УВР-3 не конфликтовали и дружно накрывали на стол. Когда награждённые вошли в гостиную, к фуршету уже всё было готово. Инженер-майор Беленко сел с Ксенией в торец стола, по правую сторону – Рубакин с женой. Спиридон Ксенофонтович оторвал от стула грузное тело как двоечник, которого вызывают к доске. Услужливо улыбнулся:

– Николай Антонович, разрешите начинать?

Беленко устало кивнул. Смачно крякнув, начальник штаба сообщил:

– Товарищи, сегодня командир вручил нам награды. Николай Антонович – человек скромный, поэтому попросил меня прилюдно не объявлять, что Указ Верховного Совета коснулся и его. Поэтому позвольте мне, так сказать, в узком кругу… В кругу товарищей от имени советского руководства вручить инженер-майору Беленко Николаю Антоновичу орден Красного Знамени.

Над столом разнеслись рукоплескания. Рубакин махнул шилом у носа награждаемого.

– Дырку коли, но не прикрепляй, – Беленко предостерёг товарища от лишних движений. – Всё равно в водку макать. Готовьте ордена, – обратился ко всем и, предваряя хохот, дурашливо пошутил над начальником штаба: – Не зарежь командира!

Николай Антонович присел и сразу почувствовал теплоту прильнувшего тела Ксении:

– И как тебе, Коля, удаётся пробивать эти награды? У всех ведь уже…

– Уметь надо, – весело бросил муж. – Подходы к нужным людям имею.

В этот самый момент повариха Рубакина, придвинувшись к Спиридону Ксенофонтовичу, полюбопытствовала:

– А какой орден главнее: который у тебя или… – движением головы указала на Беленко.

– У него, – пролепетал Рубакин и судорожно перевёл дыхание. – Так ведь командир же, руководитель наш.

– Три уже, – хмыкнула Ирина Архиповна. – А у тебя-то два…

Беленко расслышал этот диалог, но виду не подал. За столом началась суетня.

В наполненные горькой узкие германские стаканы стали совать ордена. У Николая Антоновича и Рубакина это получилось. А орден Красной Звезды упорно не хотел помещаться. Первым запаниковал Медниченко:

– Не лезет!

– Обмываются только сапоги красноармейца! – сострил капитан Шульман, опустивший в стакан два нижних конца ордена Красной Звезды. Обладатели такой же награды – средний и младший братья Беленко, старший лейтенант Пустовойтов и Горелик – даже не стали экспериментировать с немецкой посудой.

– Кружки сюда! Железные русские кружки! – велел инженер-майор.

Ирина Архиповна вскинула глаза на Ксению. Та и ухом не повела: не пристало жене командира быть на побегушках. Отвечаешь за кухню – вперёд! Но Рубакиной шлея под хвост попала. Закатила истерику:

– Чуть что – так я или Спиридон Ксенофонтович!

– Ира! – одёрнул её Рубакин. Гримаса страха исказила его упитанное лицо. – Ты меня-то сюда не приплетай!

– А что? Разве не так? – повариха приняла боевую стойку кобры. Крупные грушевидные груди нервно вздымались; того и гляди, прорвут ткань гимнастёрки. – Муж, как колхозный бык, тянет всё на себе. Я встаю ни свет, ни заря и – до ночи… А достаются крохи. Всё забирает эта парочка!

– Окстись, Ирина! – неожиданно проворно подскочил к супруге капитан Рубакин. – Тебя что – голодом морят? Не хватает денег, которые некуда тратить?

– Всё равно они хапают больше!

Николай Антонович стал краснее помидора, фиолетовым месяцем забегал по щеке шрам:

– Вон отсюда!

Повариха, заревев сиреной, выбежала. Спиридон Ксеофонтович – за ней.

Громыхнул кружками внезапно исчезнувший и тут же появившийся капитан Шульман. Тряхнул угольного цвета шевелюрой. Потом плечами:

– Зачем столько эмоций?

– Чтобы я её больше не видел, – никого не слыша, процедил инженер-майор.

– Не обращай внимания. Дура, – поставила диагноз Ксения.

– Надоело всё. Этот бабий контроль… Эти разборки… – Николай Антонович задыхался от негодования. Отрешённо, словно во сне, смотрел, как наполняются кружки. И вдруг заявил: – Тебе, Ксения, тоже нужно уехать.

– Ты серьёзно? – жена захлопала ресницами, пододвинулась. – Если её не будет, не будет и склок.

– Поезжай. Сын у нас там, – несколько сгладил ситуацию инженер-майор.

Рубакин не возвращался. Все были в ожидании команды.

– За наши ордена, – несколько подавленно изрёк Беленко и, уколовшись древком ордена с надписью «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», всадил в пищевод триста граммов обжигающей жидкости.

Прикрутили знаки отличия перед государством. Разговора не получалось. Притащился Рубакин – как оплёванный. Виновато зашептал:

– Извините, Николай Антонович. Совсем сдурела баба.

– Пусть дуреет в Калинине, – поставил точку Беленко. Выпили ещё по одной, теперь уже с Рубакиным. Спиртовый бальзам не ложился на душу инженер-майора; от тяжёлых мыслей не отвлекало даже стрекотание словоохотливого капитана Шульмана. Казалось, буза поварихи – только прелюдия к чему-то более серьёзному, чем словесная перепалка…

Внезапно в гостиную влетел старший сержант Домовец; широкие лычки на погоны он пришил ещё в Польше. Шофёр инженер-майора, точно выуженный окунь, жадно хватал ртом воздух:

– Драка… Эти блатные… Бачурин и Михеев… Кондратьева бьют!

– Медниченко! – словно огнемётом опалил уголовного авторитета командир части. – Ты их подбирал…

Опрокинув несколько стульев, бросились в деревянную немецкую казарму. На блеклом паркете, поджав к груди колени и вяло размазывая по лицу кровь, лежал боец-тихоня, завербованный Александром Беленко накануне входа войск в Белоруссию. Дерзких, нахальных, до облачения в военную форму сбежавших с этапа громил, еле удерживали шестеро солдат.

– Заложить хотел… Сучонок! – брызжа слюной, грозно сопел Михеев.

– Да отпустите же, – вырывался Бачурин. – Дайте медаль подберу.

– Она тебе больше не потребуется, – рявкнул инженер-майор. – Ты её лишён. Поднимите его! – показал на Кондратьева. Избитого поставили на ноги; голова солдатика беспомощно свисала на плечо.

– За что они тебя?

– Стукач он. Вот за что! – дёрнулся Михеев.

– Заткнись! – рыкнул инженер-майор.

– Бачурин велик у немки отобрал, а ему – медаль, – смаргивая слёзы, выговорил Кондратьев.

– Забудь об этой медали. Нет её у него, – голос Николая Антоновича стал мягче. – А тебя наградим. Всех честных бойцов наградим.

– Не надо мне медали, – ответил всхлипом солдат. – Противно смотреть на всё. Воины-освободители… Ни дать, ни взять – пираты. Если на них управы нет, я к контрразведчикам пойду.

– Ага… Вы слышали? Будем смотреть, как он всех заложит? – апеллировал к сослуживцам Бачурин.

– К контрразведчикам не надо, – заволновался инженер-майор. – Сами разберёмся. Так кто у нас разбойничает?

– Многие что-то тащат, но по мелочи, а эти даже не таятся. Грабят квартиры и похваляются.

– Т-а-к… – протянул Беленко и повернул к домушникам пунцовое лицо. – Трофеев мало? На барахлишко старух потянуло? Не хватало, чтобы кто-нибудь капнул, и нас всех за жопу взяли! Где манатки?! – сорвался на фальцет. Повисла гробовая тишина. – Повторяю: где награбленное?

– В подсобке, – тускло сказал избитый. Следом за инженер-майором свита подвалила к двери с навесным замком.

– У кого ключ?

Опять молчание.

– Ломайте!

Монтировкой сорвали навес.

– Выносите! – вновь потребовал инженер-майор. И солдаты, и офицеры стали вытаскивать барахло – ковры, постельное бельё, серебряные подсвечники, посуду, часы…

– Ни хрена себе… – произведя в голове калькуляцию, лаконично оценил обстановку капитан Рубакин. Даже у командования столько добра не было. Наверное, поработала не только эта пара…

– Мы того… Без мокрухи, – схватился за соломинку Бачурин. – Для части старались. Поделимся… Всё отдадим.

– Дурак, – прошипел Михеев. Их уже никто не держал; они стояли рядом. – Не наше это.

Капитан Шульман развязал узелок, не помещавшийся в ладони, поднёс к окну:

– Оп-п-паньки…

Яркой мозаикой блеснули камни перстней, смешанные с золотыми цепочками, кольцами. Инженер-майор зачерпнул горсть драгоценностей, на расстояние вытянутой руки придвинулся к грабителям; изумрудно-рубиновый россыпью – хрясь одному в лицо, хрясь – другому!

– Выходи строиться!

Понуро склонив головы, беленковцы потянулись к плацу. А Михеев и Бачурин, будто предчувствуя что-то неладное, стояли, как вкопанные.

– На выход! – басовито прорычал Николай Антонович.

– Да ты чё, командир, в натуре… – пьяно заперебирал руками Михеев. – Сказали же: поделимся. Хочешь, всё забирай.

Инженер-майор вырвал из кобуры свой ТТ, в одну секунду снял с предохранителя и передёрнул затвор.

– По законам военного времени… Именем Союза Советских Социалистических Республик… – злоба, распиравшая Беленко, не дала договорить. Пуля девятого калибра влетела Михееву точно в глаз. Бачурин бросился в сторону, но инженер-майор выстрелил ему в спину и, когда тот встал на четвереньки, – в затылок. – Закопать, как собак!

Все оцепенели. Только Виктор Беленко сохранял спокойствие. Выходя на улицу, Николай Антонович подозвал его:

– Увезёшь в Калинин жену Рубакина, иначе я и её прикончу. Ксению тоже захватишь.

– Коля, до Берлина-то осталось…

– Без тебя довоюем. Съездишь к родителям, передашь кое-чего и вернёшься. Не волнуйся: после войны войска сразу не выходят.

– А может, после победы? – стоял на своём Виктор.

– Когда ты сегодня выполнишь моё поручение, тебе придётся исчезнуть.

– Что за поручение?

– Кондратьев когда-нибудь проговорится. Убери его, – бесстрастно сказал командир части и во всеуслышание громыхнул:

– Кондратьева – в госпиталь. Домовец! Подгоняй машину.

Подбежала запыхавшаяся Ксения:

– Кто стрелял?

– Я стрелял, – хладнокровно ответил муж. – Пришил двух негодяев.

– Ты… Убил? – Ксения закрыла лицо руками. – Ты, добрый и ласковый Коленька?.. Убил…

– Не убил, а расстрелял, – уточнил Беленко. – В целях поддержания дисциплины. Собирайся, Ксюша, домой.

… Машина не доехала до госпиталя метров триста, когда Виктор приказал остановиться.

– Не рано ли? – удивился старший сержант Домовец.

– Доковыляем сами. По дороге приведу его в божеский вид. А то расспросы начнутся – кто до как… У тебя бинт есть?

– Есть, – шофёр протянул сероватый моток. Капитан обильно смочил его спиртом из фляги, обернулся к Кондратьеву.

– Подсовывай мордашку.

Солдат неуверенно подался вперёд и заойкал от первого же прикосновения:

– Больно.

– Ничего, скоро боли не будет…

Виктор и Домовец вышли из легковушки, аккуратно спустили на землю солдата.

– Езжай в часть, – бросил Виктор старшему сержанту и, не торопясь, повёл хромавшего и стонущего солдата по направлению к госпиталю. Эта улица сразу же приглянулась Виктору: дома разбиты союзной авиацией, безлюдно, только вдали, на перекрёстке, маячила фигура регулировщицы.

– Пойдём-ка, отряхну тебя хорошенько да кровь с гимнастёрки сотру, – офицер завёл солдата в кирпичные развалины, зашаркал ладонью по его спине:

– Спереди-то сам давай. А я ещё разок бинт намочу.

Кондратьев нагнулся и принялся сбивать пыль с галифе. Виктор полностью размотал бинт, сложил его вчетверо, скрутил в подобие верёвки, соорудил удавку и набросил на тонкую шею. Слабый боец сопротивлялся. Виктор сбил его с ног, наступил сапогами на руки, чтобы не мешал затягивать петлю. Через пару минут всё было кончено. Победитель в неравной схватке вытащил из кармана задушенного красноармейскую книжку, сбросил тело на дно воронки и забросал кирпичами.


15.


«Съездил, называется, в отпуск», – сердце старшего лейтенанта милиции Каткова, точно скорая ржавчина, разъедала досада. За четыре дня вода в пойме Емелича так и не спала; речушкой, которая летом не шире тридцати метров, была покорена даже часть росших на возвышенности кедров. Снесённый, как говорили местные жители, десятого мая деревянный мост так и не восстановили: пока бесполезное занятие.

На временной лодочной станции, у наскоро сколоченной из тёса пристани, колыхалась закреплённая цепью моторка. Куда-то запропастился лодочник. Павел присел на лесину. Пахло хвоей и заплесневелым деревом. Чёрно-белыми кадрами кинохроники в голове замелькали события минувшей недели.

Девятого в квартире майора Шухринского всем райгоротделом отмечали победу. Захмелевший Аркадий Исаевич возьми да предложи Каткову отпуск. «Оружие можешь не сдавать, – проронил начальник райгоротдела и развил мысль: – Едешь-то в тайгу. Смотри только, Паша, не наломай дров!»

Десятого мая Катков выехал на поезде в Томск. До Парбига добирался на попутных машинах, дальше – вдоль таёжных болот – где на подводах, где пешком. За пятёрку на моторной лодке переплыл через набравший половодную силу Емелич. Не сразу нашёл затерянную между топей деревеньку с унылым названием Закоулово.

Выходя к ней из леса, Катков столкнулся с крупным муругим псом. Кобель от неожиданности застыл на месте, а потом вдруг зашёлся в хриплом лае и, припадая на левую переднюю лапу, тревожно засновал рядом с Павлом; пускался то вбок, то прямо на милиционера с отбегом назад. Тут же послышались мальчишеские крики.

– Ну и зверюги у вас тут водятся! – сбалагурил Катков, окидывая взглядом троих босоногих пацанов: каждому – не больше двенадцати лет. Томичи шутку оценили – рты разомкнули шире масленицы.

– У нас и покрупнее есть, – сообщил тот, что был выше других. – Но такому амбалу кого бояться? Да ещё и оружие, поди, есть.

– Медведищи-то, наверно, такие, что и пушкой не убьёшь?

Это точно, – подтвердил второй. – С ними лучше не встречаться. Один нашенский на шатуна нарвался, так еле спасся. Если бы не когти на сапогах и сосна – задрал бы. Тихо, Дик! – прикрикнул на собаку.

– Страсти какие, – невозмутимо, как-то бесцветно сказал Катков. Слушать байку не хотелось. – Вы из Закоулово? – озвучил он свой вопрос.

– Оттудова, – протянул самый младший в компании, белобрысый малец с шустрыми глазами. – А ты за кем, дяденька, милиционер?

– Не понял… – шевельнулись ниточки-губы Павла.

– Ну… Кого арестовывать будешь?

– А что, есть кого? – свёл брови Катков.

– Да… Вроде, нет у нас преступников, – не улавливая Павлову игру, серьёзно проговорил старший в троице.

– Тогда к вам и небоязно идти, – усмехнулся отпускник. – А то такие люди бывают – пострашней медведей. В гости я приехал. К Болдыревым. Проведёте?

– Проведём, – живо откликнулся на просьбу средний по росту абориген и свистнул псу, потерявшему интерес к Каткову – шныряние в кустах лесной малины для него сейчас было важнее. – С собакой спокойней, – перехватив взгляд милиционера, сказал мальчишка. – Хотя тому пацану лайка не помогла: медведь у самого носа оказался.

– Вы сказали, что приехали к Болдыревым? – глядя на приезжего, вдруг оживился старший; Павел мысленно прозвал его Ильёй Муромцем – по количеству встреченных «богатырей», их росту и комплекции.

– Ну да… К Болдыревым.

– Так этот пацан, «медвежатник», у них живёт.

– Андрей? – изумился милиционер.

– Андрей.

– Катков?

– Катков…

– Рассказывай!

…Бывший тесть Павла Иван Сафронович, крепкий старик с окладистой старообрядческой бородой, руки беглому зятю не подал.

– Заявился… Гусь перелётный. Чего пожаловал?

– Андрейку забрать хочу.

– А ты сперва его спроси, есть ли у него хотенье. Уже и забыл, небось, батьку-то.

– А где он?

– Картошку сажает. Вона огороды, у леса.

– Есть лопата?

Старик, недовольно кряхтя, посуетился в сарае и вынес совковый инструмент с коротким черенком, многократно участвовавший в борьбе с навозом.

– Куда же ты гостя? – взмолилась Анна Прокопьевна, жена хозяина избы, потоптавшая пять ступенек порога.

– Пущай побалуется лопатой… Городской, – последнее слово вобрало в себя всю ненависть, копившуюся в душе экс-тестя.

Бросив во дворе вещмешок с провиантом и подарками, Катков обратил стопы к холму, упиравшемуся в вечную зелень пихтового края.

На поле, воздавая поклоны земле, копошились до трёх десятков человек. Болдыревых среди других жителей деревеньки Павел узнал по брату первой жены – Арефию. Поздоровался. Ответил только кто-то из детей. Но не его сын… Такая же катковская, широкая кость, крутые волевые скулы, тёмно-русые волосы.

Павел встал чуть поодаль; орудуя неудобной для копки лопатой, погнал рядок. Одна из двоюродных сестёр Андрея подскочила с ведром, принялась бросать картофелины в лунки. «Хоть кто-то не игнорирует, – порадовался Катков. – Видно, от незнания». Когда сын немного приблизился, милиционер негромко заговорил:

– Прости меня, Андрюша. Давно хотел тебя навестить, да всё не складывалось: то война, то другие напасти.

Андрей молчал. Не поднимая глаз, ворочал влажноватый грунт.

– Я за тобой приехал, сынок.

– Ты бы лучше мать из тюрьмы вытащил! – огрызнулся отпрыск.

– Конечно… Я попробую. Вместе поедем, и я вызволю её, – пообещал отец, хотя прекрасно знал, что дело провальное: Матрёна не на колосках попалась, а на мешке пшеницы.

– Никуда я с тобой не поеду! – истерично завопил.

– Андрейка, сынок… – Павел попытался обнять его.

– Уйди! – Андрей отшатнулся так, что чуть не залепил отцу пощёчину; из глаз пацана брызнули слёзы. Бросив лопату, побежал по пашне к лесу.

– Ехал бы ты домой, – холодно сказал Каткову Арефий. – Пока тебе здесь делать нечего.


…Павел оторвал зад от лесины, распрямляя плечи, в задумчивости завышагивал вдоль берега. Поднялся на крутояр. Отсюда лучше прочитывалась картина величественной тайги. Даже малютка Емелич, напившийся соков после ледостава, казался распластавшимся в осоке чудовищным питоном.

На фоне этого великолепия бессмысленная поездка выглядела нелепицей. Мечтал с сыном на охоту сходить… Где там! Слушать никто не захотел. Часы с гравировкой совал Андрейке – не взял. Оставил на веранде. Может, оттает сыновье сердце.

Километрах в пяти по течению Катков заметил плывущую лодку. Туда, что ли, податься? Может, перевезут через этот чёртов Емелич. Под скатами высоты что-то звякнуло. Резво спускаясь к топнине, Павел сфокусировал копошившегося у лодки человека.

– День добрый, дед! – поприветствовал лодочника.

– Рано в деды записал, – бросил бородатый мужик в телогрейке. – Будь с девятьсот пятого, воевал бы ещё. А то на два годка раньше родился.

– Уже бы отвоевался.

– Слыхивал. Пошерстили немцев крепко.

– А ты-то не был?.. – вздыбил лохматые брови томич.

– Не довелось. Много раз порывался. Не пустили.

– Ничего, ты и так большой человек.

– Большой… – хмыкнул Катков. – В моём возрасте уже майорские погоны носят.

– Всему своё время. Может, Господь хочет, чтобы ты своё дело в низах добротно делал. Наверху-то оно, брат, тоже не сахар. Вылезут люди на верхотуру и мучаются. Психуют да боятся. Это здесь, в тайге, тишь да гладь.

– А ты философ…

– Профессор томской тайги, – рассмеялся водный извозчик. – Куда тебе?

– На ту сторону, куда же ещё.

– Я могу и до Оби прокатить.

Снизу донеслось гудение моторки.

– Конкурент едет, – откручивая горловину бака, сообщил лодочник. Кивком головы показал на канистру. – Подсоби-ка. Тайничок у меня тут недалече, – хитровато прищурился. – Бензин на всякий случай держу. Аж до Томи и обратно хожу. Мотор «Пионер» у меня. На вёслах-то весной шибко не разъездишься. Даже через Емелич: течение прыткое.

– У тебя часов нет? – спросил Катков.

– А зачем они мне тут? – мужик поднял голову. – Около пяти будет.

– Таёжный мудрец, – усмехнулся Павел.

«Конкурент», выключив движок, подкатывал к пристани. Вместе с лодочником был какой-то офицер. Вот уже видны два ордена Красной Звезды на правой стороне груди, погоны капитана…

– Который час, браток? – спросил Катков.

Мышцы на лице офицера дёрнулись – будто судорога пробежала. Отвёл к запястью рукав гимнастёрки.

– Без пятнадцати пять, – процедил капитан. Что-то до боли знакомое показалось в нём Каткову. Фикса! Дёргается так же. И голос…

– Помнишь встречу в Искитиме? – гневно сотряс воздух Катков.

– Заводи! – ткнул в шею лодочника стволом пистолета Виктор Беленко. Можно было убить сразу троих, но наследить в первый же день в нескольких километрах от дома родителей… – Гони вверх по течению!

Лодка сорвалась с места.

– Офицер… Против милиционера… – закатил глаза «философ».

– Давай за ними! – заорал Катков. – Это ещё тот бандюга!

Мужик сноровисто отцепил моторку, и – в погоню! К берегу грёб коллега Павлова «водителя». Рёв моторов заглушал его слова:

– Ну вас на хрен. Я в такие игры не играю!

А спутник Каткова, выбирая короткий путь до цели, постоянно крестился и талдычил:

– Господи помоги, Господи помоги.

– Давай быстрее! – оглушил его криком Катков.

– Один он… Да и движок поновее.

– Уходит! – Павел в отчаянии выстрелил, понимая, что пуля не нанесёт противнику вреда: убойной силы не хватит. За излучиной потеряли беглеца из виду.

– Где он?! – грохнул басом Катков.

– А вона, в затопленных соснах притаился! – охотничьи глаза мужика не подвели. Прячась за спину милиционера, он направил лодку к топляку. Раздались два выстрела. Рванув по течению, Виктор пальнул ещё раз. Мимо!

Мужик быстро развернул лодку и – следом. Катков прицелился. Выстрел. Промах. Нужно ещё раз. Нельзя упустить его как тогда, на вокзале. Будто бы гранату достаёт!

После третьего выстрела тело беглеца качнулось. Лодка на полном ходу врезалась в засеку. Мощный взрыв потряс тайгу. Такого грохота здешние места не знали со времён Гражданской войны.

Подплыли ближе. Быстрое течение несло в сторону Кёнги и Оби сотни банкнот – в основном двадцатипятирублёвки.

– Я отомстил, Лёша, – выдохнул Катков.

– Я не Лёша, – опешил вспотевший лодочник.

– Это я так, про себя, – пояснил Павел. – Видишь, какой офицер? Бывает столько денег у военного?

– Да, курам не склевать…

С берега голосил потерявший «движимость» мужик:

– Угробили «ласточку»! Что теперь делать буду?

– Купишь новую! – раздражённо ответил Катков. – На целый корабль хватит.

Потерпевший, разинув рот, изумлённо вертел глазами. Потом как заорёт:

– Ловите мою компенсацию! Пропадёт ведь.

Сначала меня – на тот берег, – распорядился милиционер. – А потом «рыбачьте».

Катков устало присел на берегу. Наблюдал, как его нештатный помощник, заглушив двигатель, под крики мечущегося у реки бывшего владельца моторки вылавливает из мутной воды воровские деньги.

– Философ… – сплюнул через передние зубы и зашагал в сторону лесной дороги.


16.


– Максим Борисович! – искренне обрадовался старому знакомому инженер-майор Беленко. – Вас ко мне сам бог послал! Здравия желаю!

– Здорово, коль не шутишь. Никак соскучился, – полковник Цыпленков снисходительно положил ладонь в пятерню Николая Антоновича. Пробежал глазами по орденам. А ты, гляжу, геройски воюешь…

– Четвёртый жду. Да и подполковником скоро буду.

– Достойное завершение войны, – ухмыльнулся полковник. – Ну, а как в материальном плане?

– Не жалуюсь.

– Не жалуюсь!.. – расхохотался кадровик. – Да такие, как ты, и в лагере не пропадают.

– Тьфу-тьфу, – поплевал Беленко, – Спасибо за оценку моей персоны, – шутливо поблагодарил. – Вы в самом Берлине?

– Да.

– А я вот со своей частью здесь, в пригороде, обосновался.

– Не много потерял: там одни руины. А у тебя, надо думать, и склады есть.

– Могу показать хозяйство. Получше, чем под Великими Луками.

– А что… Никуда не тороплюсь. Поехали, – предчувствуя нежданный прибыток, согласился Цыпленков и озвучил свой вопрос: – А что это ты по станции шастаешь?

– Подвижной состав присматриваю.

– Понятно, – сразу проник в суть сказанного Максим Борисович. – Ты безлошадный?

– Вон моя машина, – Беленко взметнул указательный палец в сторону привокзальной площади.

– Отправляй. На моей поедем.

Инженер-майор махнул старшему сержанту Домовцу и юркнул на заднее сидение полковничьего «виллиса».

– Мир тесен. Кто бы мог подумать, что еще раз встретимся на войне…

– Все дороги ведут в Берлин, – перефразировал поговорку Николай Антонович. Через пару минут он принимал дорогого гостя в своём штабе, размещённом в одной из комнат оккупированного беленковцами особняка.

– Неплохо-неплохо, – похвалил, оценив обустройство, Цыпленков. Беленко воробьём порхнул к съевшему своей массивностью угол сейфу, ловко подхватил пачку банкнот и, точно вышколенный официант, поднёс полковнику.

– Это от меня. Пять тысяч.

Цыпленков напустил на себя лёгкое удивление, розовые гладкие щёки шевельнулись:

– Ты ведь мне ничего не должен.

– Это не долг, – подобострастно поклонился инженер-майор. – Это уважение.

– Не тяни, – поторопил полковник. – Чего хочешь?

– Груз бы мне отправить.

– Ты же знаешь: я этим не занимаюсь, – набивал себе цену кадровик.

– Максим Борисович, у вас ведь такие связи… Кремль можно перевернуть.

– Ну, Кремль, не Кремль, а в Наркомате можно дела порешать, – согласился Цыпленков; предстоящее предприятие, а точнее, его будущие итоги, поднимали в нём волну положительных эмоций. – Сколько тонн?

– Вагонов двадцать потребуется.

– Ты сразу в вагонах? – осклабился Цыпленков, мысленно подсчитывая стоимость неизвестных ему трофеев. – Большой размах. А что у тебя там? Ты ведь обещал показать.

– Хозяйство, а не товар, – уточнил Беленко.

– Ну ты и жук… – весело отреагировал на ответ собеседника гость. – То, что хозяйство крепкое, я по штабу вижу. Ладно, будем прощаться. Сделаю, что могу. До скорого…

Инженер-майор проводил полковника до машины, молодцевато отдал ему, уже расположившемуся на сиденьи, честь. Тут как тут – любопытный капитан Шульман.

Родом Юлий Абрамович был из Львова. Зная об особой нелюбви гитлеровцев к евреям, он уже двадцать второго июня сорок первого покинул насиженное место, эвакуировался на восток и обосновался в Киеве. Спустя два месяца вновь пришлось бежать. Успокоение Юлий Абрамович нашёл на Урале, куда, он разумно полагал, немцы ни за что бы не дошли.

Во Львове Шульман работал снабженцем на маслобойном заводе и, не будь войны, пошёл бы далеко. Но из боязни коричневой чумы ему пришлось прививаться от заразы тяжёлым физическим трудом. Чтобы подкормиться, рыл эскарпы и ставил противотанковые ежи ещё в Подмосковье, разгружал вагоны в Красноуфимске. При этом Юлий Абрамович удивительным образом везде избежал мобилизации. Но, как все советские люди, он верил в победу Красной Армии и после декабря сорок первого радовался каждому отвоёванному у фашистов километру территории СССР.

Шульмана тянуло на запад. С начала сорок второго продвижение в этом направлении стало для него смыслом жизни: там осталась вся его родня, и что с нею, было неясно. Сыновни и братские чувства толкали Юлия вслед за наступающими советскими войсками. В ноябре сорок второго года он, рискуя оказаться в полосе контрудара немцев, которого, впрочем, не произошло, очутился в Великих Луках, где судьба свела его с таким же беспокойносердечным человеком – Николаем Антоновичем Беленко.

Кипучая энергия Шульмана сразу бросилась в глаза его шефу. В течение полугода инженер-майор продвинул найдёныша до должности заместителя командира УВР-3. Фактически правой рукой Беленко был Рубакин, но тридцатидвухлетний львовянин в разработке финансовых операций всё чаще начинал играть первую скрипку.

Беленковцы озолотились только на одной схеме, предложенной Шульманом. Похищаемые ими трактора и сельхозмашины продавались на хуторах полякам. Сделки хорошенько «обмывались» дармовой для покупателей водкой. Крестьян напаивали до такой степени, что они сутки не узнавали жён и детей. Ночью машины воровались трезвой бригадой, а наутро оказывались за десятки километров в новом дворе.

Оставались с носом и трезвенники: переодетая в штатское банда наведывалась к любителям механизированного труда и, не говоря ни слова по-русски, конфисковывала купленное накануне. Кричи – не кричи, а помощи на хуторе не дозовёшься.

Благодаря идее Юлия Абрамовича, втянувшегося в прибыльное дело, как коллекционер в собирание марок, некоторые тракторы, сеялки и жатки сменили больше десятка временных хозяев. Шульман– светлая голова! – периодически подбрасывал инженер-майору новые идеи. В Германии, уже после победных залпов, беленковцы, представляясь офицерами временных военных комендатур, по подложным документам опустошали вагоны с гуманитарной помощью, поступавшей из Союза для оккупированных немецких земель.

Заслуги Юлия Абрамовича перед инженер-майором были отмечены капитанскими погонами и тремя орденами. Сияя наградами, он щурился сейчас под лучами июльского солнца; взор его был устремлён к воротам части, за которыми скрылся автомобиль с полковником.

Кто это был, Николай Антонович? – поинтересовался Шульман.

– Нужный человек, – ответ Беленко потонул в мощном зевке. Инженер-майор кивнул заму. – Пошли в штаб.

Закрыв за собой дверь кабинета, командир УВР-3 беззаботно бросил:

– Пять тысяч отвалил. Заглотил наживку Максимыч.

– Стоящее дело?

– Ещё бы. Поможет грузы вывезти. Ловить здесь больше нечего. Мы подолгу нигде не задерживались, и это нас спасло. Не дай бог, контрразведчики заинтересуются.

– Да, надо уйти тихо, – покладисто согласился зам.

– По-быстрому можно сняться без товара. Но ты хочешь терять столько добра?

– Нет.

– И я не хочу. Даже если нас не заметут, а мы будем рассусоливать, муку и крупы кузька пожрёт. Здесь продавать опасно. Остаётся смыливаться отсюда. Тебе, Юлик, нужно навести мосты с временными комендатурами, чтобы выйти из Германии с грузом беспрепятственно.

– Постараюсь.

– Не «постараюсь», а «сделаю»! – голос Беленко вдруг стал жёстким.

– Сделаю! – уверенно повторил Шульман.

– Вот это другое дело, – сквозь линзы засветились глаза Николая Антоновича. – Желание стать майором имеешь?

– Ещё бы!

– Сегодня им будешь. И мне пора вторую звезду на погон – неприлично встречать высоких гостей в старом звании, – инженер-майор задумался. – Награды что-то задерживаются. Пора по четвёртому ордену, Юлик.

Спустя неделю боец на КПП доложил Беленко, приехавшему после тяжких дел в часть отведать борща:

– Товарищ инженер-подполковник! Вас ожидают.

– Кто?

– Двое полковников.

– Где они?

– В штабе.

Беленко мягко, по-лисьи отворил дверь своего кабинета:

– Здравия желаю!

– Заходи, командир, – по-хозяйски распорядился Цыпленков. – Быстро же ты растёшь в званиях, – снисходительно хмыкнул и представил незнакомца: – Военпред Управления вещевого и обозного снабжения Наркомата обороны полковник Корышев Игорь Дмитриевич.

– Оваций не надо, – всколыхнулся за столом тучноватый, но подвижный офицер с усищами аля-комкор Фабрициус. – Говорим по сути: сколько вагонов требуется?

– Двадцать он просил, – напомнил Цыпленков.

– Тридцать бы, – почти прошептал Беленко.

– Вот тебе на! – ослепительно оскалился Цыпленков. – Аппетит растёт вместе с бычком…

– Не надо лишних слов, – безжалостно оборвал Корышев. – Подвижной состав сейчас на вес золота. Но решим. Что перевозим?

– Десять грузовиков, семь легковушек, пять тракторов, два бульдозера, экскаватор, скрепер, велосипеды, ткани, сахар, муку, крупы…

– А картины, украшения? – вбросил пробный шар Игорь Дмитриевич.

– Этим не балуемся. Государство разберётся, – успокоил тыловика Беленко.

– Техника новая?

– Не очень, – кратко оценил состояние машин Николай Антонович.

– Так, – пропел сквозь усы Корышев. – Продовольствия – десятки тонн. Оно нынче дорогое… – мысли в голове полковника щёлкали, как костяшки счётов. – В среднем каждый вагон обойдётся… В три тысячи.

– Понял, – Беленко поспешно расстался с влажным от пота стулом, прошагал в угол к сейфу и через мгновение положил на четвёртую страницу «Красной звезды» с материалом «К итогам 87-й сессии японского парламента» девять пачек сторублёвок. – Когда ожидать эшелон?