Клэр Твин
Ритм восстания

Для Л.

Forever young. Ты живешь в наших сердцах.

О жизнь! бескрайняя дорога!

или неверная тропа…

Оно в одно мгновение ока – то штиль, то снежная пурга.

И ты, мой друг, мой славный парень,

В неё вступил столь сгоряча,

И по дорожке бесконечной

Теперь плывет твоя душа.

Так будь же вечен! Воспари!

Над облаками, меж огнями

И лунным серпом, воспари!

Мой добрый парень! Воспари!

И будь покоен в Ханаане* –

Любимый сын своей семьи.

ОБРАЩЕНИЕ

Дорогой читатель, чтобы прочесть эту книгу, тебе необходимы две вещи.

Первое – познакомиться с определениями «бит-поколение» и «битники». Узнать о секретах их стихосложения и мировоззрении.

Второе – быть готовым к голой, дерзкой и, как сами битники, нестандартной правде.

В романе я нашла смелость описать неоднозначные сцены, дабы приблизиться, насколько это возможно, к тому миру и обществу в нем, а также к упомянутой контркультуре, что существовали и прогрессировали в середине XX века. Но не просто рассказать об отрезке времени, но и опустить на чашу весов человека и его сердце. Прошу обратить на это внимание и учесть – роман повествует о судьбах выдуманных мною лиц, в эпоху, прожитую нами или не нами, и не имеет ничего общего с настоящим.

Между тем в тексте встречаются имена, не являющиеся плодом моих фантазий. Зачастую это писатели.

Истории пишутся на опыте. Не правда. Их можно сочинить и приукрасить, но это не значит, что в моей присутствует абсолютная ложь или абсолютная правда. Я придерживалась баланса.

Пожалуй, с первым пунктом обращения я готова помочь и, чтобы не мучать тебя, оставлю здесь кое-какие примечания.

● 

Бит-поколение (англ.

Beat Generation

, «Разбитое поколение») – это литературное и контркультурное движение американских писателей и художников, возникшее в 1940-х и расцветшее в 1950-х годах, которое выражало протест против консервативных ценностей и общепринятой морали, провозглашая свободу, духовный поиск (через дзен-буддизм, джаз) и отрицание материализма.

● 

Ключевые фигуры —

Джек Керуак

(автор термина), Аллен Гинзберг и Уильям Берроуз, а их творчество повлияло на рок-н-ролл и хиппи, став символом революции нравов в США.

Основные черты бит-поколения: отказ от «молчаливого большинства», культу потребления, консервативных норм. Поиск альтернативы американской мечте. Пропаганда сексуальной свободы, анархического гедонизма, бродяжничества, экспериментов с наркотиками. Эксперименты с литературной формой, «поток сознания», приближение к устной речи, критика американского общества.

Стихотворения битников не имели рифмы.

Чтобы понять философию битников, одних терминов мало. Необходима связь. Если у тебя, читатель, сложилось какое-нибудь представление об этих ребятах, полагаю, ты не против погрузиться в чтение прямо сейчас…

Я благодарю за твой выбор и подожду тебя на последней странице.

Твой преданный друг и автор,

К. Твин.

Часть 1: Американская трагедия
Глава 1

Одни говорят, нужно родиться женщиной, чтобы понять значение настоящей любви. Утверждение, которое нелишне подвергнуть сомнению. Безусловно, у любви нет пола.

Когда мир погружается во мрак, единственным спасением человечества становится, как уже успел догадаться читатель, любовь к ближнему и любовь к мечте – их не смешать друг с другом, поскольку эти две вещи разные и, между тем, совершенно серьезные. Оказавшись на перепутье, нам, людям, приходится делать выбор и полагаться на него, ведь ошибка в данном вопросе недопустима, если мы не хотим жалеть о своем выборе всю оставшуюся жизнь. Подобная перипетия случилась и в 1969 году, в пыльном и анархичном городе Нью-Йорк.

Симран высунула голову из окна лишь слегка. Такси угодило в длинную пробку, напоминавшую с высоты птичьего полета, бычий хвост: проспект вытянулся на четыре километра и у перекрестка плавно расширялся, приобретая небрежную овальную форму. И все из-за недавней аварии, которая унесла три невинных жизни. Дорогу перекрыли и установили необходимые предостерегающие знаки. От того и пробка – приходилось объезжать.

– Это займет минут десять, мисс, – обратился к Симран водитель и, словно пытаясь разрядить обстановку, ткнул рукой по фигурке миленькой гавайской танцовщице в ярко-розовой юбке. Очевидно, она танцевала хулу – убедилась в этом Симран, когда фигурка задвигала бедрами в быстром танце.

Это её поразило. До этого Симран встречала болванчики, которые умели двигать только головой, но никак не туловищем.

– Ясно, – проморгалась она и вернула взгляд к спущенному окну.

В действительности Нью-Йорк безобразен настолько, насколько прелестен он в памяти Симран, прожившей пять лет за его пределами, в частной школе-интернате для девушек. Ей было тринадцать, когда она оставила дом, своих подружек и всё, чем дорожило девичье сердце: походы в кинотеатр, беспечные игры, начальную школу и многое другое, что понемногу, обрывками, возвращалось в её память. Нью-Йорк большой, колоритный город, потому местами незнакомый, чуждый, холодный, как великаны-небоскребы, бросавшие тени на землю. Повернув шейку чуть левее, Симран застыла в немом удивлении и крепко схватилась за дверную ручку, застав неприятную картину того, как люди низкого социального статуса рылись в мусорных баках. Чем дальше продвигалась цепочка машин, тем больше ужасов замечала девушка: на лестницах в свои квартиры курили женщины в халатах, а на их коленях рыдали младенцы. Мальчишки-поборники пинали пластиковый стакан, очевидно, имитируя игру в футбол, а мимо них неслись на всех парах разодетые леди и джентльмены. Это выглядело слишком негармонично. Противоречивое зрелище, похожее на плод драматургии: как если бы сам Цезарь блуждал меж этой челядью, сбродом… мусором, в конце концов.

Безумные картинки провожали Симран вплоть до моста, а после него ужасы встречались реже. Шоссе стало шире, закусочных и магазинов больше, улицы чистые, а в воздухе не витал запах жженной резины.

Когда такси остановилось у продиктованного адреса, из кирпичного дома под номером семь, выбежала женщина. Широко раскрыв руки, она улыбаясь спустилась по лесенке и чересчур восторженно воскликнула:

– Моя дорогая! Моя дорогая Киви, – женщина, чье имя Аннет Мосс, по-родственному обняла дочь и чмокнула ту в лоб, а затем бесстрастно обратилась к шоферу такси: – Занесите чемоданы в дом, и я оставлю вам чаевые.

– Конечно, – кивнул мужчина, который не стал отказываться от лишнего доллара или хотя бы пары центов.

– Мама, прошу, не называй меня этим словом, – взяв свой дипломат в туалетными принадлежности, последовала к дому Симран.

– Ты про Киви?

– Мне уже не десять лет.

– Но ты все еще моя Киви, – миссис Мосс сдержала обещание и вручила водителю такси пару монет и демонстративно захлопнула перед его носом дверь.

Было в ней нечто отталкивающее; возможно, дело в её высокомерии, о котором шептались соседи, напыщенности и временами в неконтролируемой тяге контроля. По одежке, как правило, нельзя судить человека, однако миссис Мосс в нашем случае редкое исключение. Придерживаясь старых моральных ценностей, она одевалась в юбки и платья ниже колен, не признавала штанов на девушках, презирала капри и шорты. Как прилежная католичка не пропускала воскресные службы и ходила исповедоваться раз в месяц. Мать троих детей, помимо старшей дочери Симран, или как ласково она её называла, Киви, миссис Аннет Мосс произвела на свет близнецов Чарли и Марли. Это была поздняя беременность, потому и тяжелая.

Расслышав детский плач со второго этажа, Симран подбежала к деревянной лестнице, на котором змейкой струился синий ковер.

– В последний раз мы встречались с братьями на Рождество. То есть, полгода назад.

– С тех пор они не изменились. Переоденься, разложи вещи по своим местам. Успеешь с ними повозиться, крошка, – мать прошла на кухню, совмещенную с гостиной. Надев фартук, она принялась за ужин. – Скоро приедет твой отец. Поможешь мне с десертом?

– С удовольствием.

***

Десертом оказалась шарлотка, для которой Симран нарезала пять душистых яблок; теперь они, запеченные, румянились на поверхности золотистого теста. Отложив противень к распахнутому окну, миссис Мосс присоединилась к детям на квадратном диване с пестрой обивкой, как теперь модно. Близнецы, годовалые шалуны, кусая свои пальцы, игрались в объятиях сестры, которая наблюдала за ними нежным взглядом. Симран всегда мечтала о большой семье. Она надеялась нянчить сестричек, строго ругать их, когда нужно и ласкать, если это уместно. Братьям она обрадовалась даже больше. Эти два ангелочка с голубыми глазками и пшеничными волосками на макушке, которые несомненно потемнеют, как это было с ней, созданы для любви. И теперь девчонка целовала их пухлые ножки.

– Ты разложила свои вещи? – взяв на колени Марли, улыбнулась малышу миссис Мосс.

– Да.

– Осенью ты пойдешь учиться Ханшер-Фой Скул. Это хорошая школа.

– Почему я не могла остаться в прежней? – со скучающей интонацией спросила Симран и ахнула, когда Чарли дернул её своей крошечной ручкой за локон каштановых волос.

Испугавшись последовавшей реакции, ребенок вопросительно выпучил глазки, как бы объявляя себя невиновным, и пустил слюни, задрыгав ножками. Симран, оттаяв, рассмеялась и вновь принялась целовать малыша.

– Просто… Здесь ты ближе к дому. С братьями поможешь… И тебе необходимо потихоньку вливаться в здешнюю динамику жизни, – подбирая слова, старалась не смотреть на дочь миссис Мосс.

Настоящая причина перевода – недостаток средств. Прежде семье хватало на любые нужды, однако с появлением близнецов на многом пришлось экономить, в том числе и на образовании дочери, которая перешла в выпускной класс. Конечно, интернат для девушек мог распахнуть многие двери перед Симран, но потянуть его мистеру Моссу, офицеру полиции, увы, не удалось. Супруги пришли к мнению, что Симран должна закончить школу в Нью-Йорке.

Девочка, как будто чувствуя, что мать ей не договаривала, лишь кротко улыбнулась.

– Знаешь, я не сомневаюсь, что тебе понравится.

Попытка утешения не увенчалась успехом, и тем не менее Симран, забрав свои пряди из рук шалуна Чарли, кивнула.

– Я надеюсь. В интернате остались мои друзья.

– Ты заведешь новых, – поспешила развеять чужие страхи Аннет, – вот увидишь! Многое поменялось, сейчас подростки такие… оригинальные.

– Да, по дороге домой я это заметила.

– О нет, дорогая, – категорично протянула мать, – не они. Эти люди для тебя дурной пример. Разве ты не заметила? Их поведение оскорбительно, одежда откровенна, язык развязен.

Симран застыла, припоминая группу ребят, стоявших у киосков с газетами. Они были одеты непривычно для девушки, запертой в стенах обители морали. У здешних девиц в ушах большие красные серьги, рубашки короткие, завязанные на узел, обнажая пупок. Волосы с начесом украшены заколками и яркими ободками. Они громко смеялись и переодически целовались со своими ухажерами. Вдруг Симран хихикнула.

– Что смешного, дорогая?

– Просто ты сказала, что у них развязан язык…

– И что с того?

Покраснев, брюнетка покачала головой и опустила подбородок ниже, чтобы скрыть румянец.

– Нет, ничего. Просто забавно.

– Берегись таких компаний, Киви, – опустив капризного Марли на ковер, с нравоучением обратилась к дочери миссис Мосс. – Они разрушители.

– Тебе незачем предупреждать меня, мама, – поцеловав Чарли в щечку, Симран аккуратно усадила брата рядом со вторым и устало легла на диван, вытянув худые ножки, спрятавшиеся под длинной льняной юбкой.

– А я все-таки предупрежу. Это долг каждой матери. Теперь ты будешь учиться в совмещенной школе, то есть и с девочками, и с мальчиками. К тому же последний класс. Прошу тебя, оставайся благоразумной и храни целомудрие. Не водись с этими хиппи… не слушай их!

Симран рассмеялась.

– Мама, как я уже сказала, мне не десять лет. И я знаю как нестабилен сегодняшний мир.

– Мир всегда нестабилен, крошка.

– Обещаю не разговаривать с хиппи. Даже дышать с ними одним воздухом не стану.

– И правильно, потому что дышат они марихуаной, – едко подметила та, вынудив Симран застонать от безысходности. – Ну хорошо-хорошо, тебе я доверяю.

После ужина с семейными посиделками, приняв ванну, Симран легла в постель, но спать не собиралась. Бессонница могла объясняться или насыщенностью дня или перевозбуждением после воссоединения с семьей.

Повернувшись на левый бок и бросив усталый взгляд в окно, через которое видны соседние квартиры с непогашенным электричеством, Симран впала в задумчивость. Она столь твердо держалась перед матерью, доказывала свою зрелость, но на самом деле понятия не имела ничего о нынешней молодежи. Лишь краем уха, от своих подруг в интернате, она могла слышать рассказы о бунтарствах, устраиваемых подростками и людьми старше восемнадцати. За что они боролись? За свободу. Однако, разве они не свободны? Что имелось в виду под этой «свободой»? Симран ворочалась четверть часа, желая найти ответ на свой вопрос, пока, в конце концов, не сдалась. А на утро они всей семьей отправились в церковь, на воскресную службу.

Глава 2

Отец Симран, мистер Мосс, принадлежал к той части американского общества, которая рьяно боролась за сохранение культурных традиций и ценностей, так что некоторые представители подрастающего поколения на дух его не переносили. Внешне он ничем не отличался от любого из нас, разве что, только ростом. Высокий, ему не было нужды вставать на стремянку, чтобы сменить перегоревшую лампочку. Узкоплечий, однако с гордой осанкой, что говорило о его характере, проявлявшемся в основном на рабочем месте. Свою плешь мистер Мосс скрывал под полицейской фуражкой, редко снимал её: или в присутствии дамы либо в помещении. Аннет Мосс позволяла себе шутить, что, будь воля её мужа, он и в постели бы с фуражкой не расставался. Но стоит ли его винить, когда он так верно служит на благо своему народу? В полиции мистер Мосс больше двадцати лет; за ним ни разу не наблюдались огрехи, его не уличали в коррупции или в злоупотреблении полномочиями. Мужчина, так сказать, в самом расцвете сил, бросался под пули, проявляя отвагу, ловил хулиганов и участвовал в облавах, лично заключал под стражу отловленных нарушителей покоя. Одним словом, мистер Мосс, он же Бенджамин, истинный законопослушный гражданин, примерный отец и уважаемый в местных кругах человек.

Любовь, такие люди, выражают либо поступками, либо вовсе её не выражают – плоды старой-доброй армейской закалки. Однако мистер Мосс по-особенному любил Симран, как звезды лелеют луну, как птенец свой первый полёт или как ягнята кормящую руку пастуха. Нет уз сильнее. Отцы балуют своих дочерей, их глаза всегда полны нежности, а объятия крепки. Потому Бенджамин был строг – за этой родительской притязательностью скрывался страх потери. Дитя необходимо защищать, жертвовать собой, если потребуется; недаром паучиха-мать скармливает себя своему потомству, тем самым гарантируя детенышам быстрый рост и шансы на выживание. Это естественный процесс, как в мире животных, так и у людей.

– Я не могу привыкнуть к этому, – Бенджамин метнул быстрый взгляд на дочь через зеркало заднего вида.

Он уже девять лет водил старушку Шевролет Флитлайн сорок восьмого года. Держался за рулем скованно, ибо богатырский рост, ставший для него одновременно достоинством и неудобством, стеснял ему движения. В ограниченном пространстве изюминка обратилась в недостаток, оттого он и сутулился, держа плечи выше, а голову ниже, чтобы не биться ею о крышу. Автомобиль Бенджамин ремонтировал чаще, чем садился за руль, но не жаловался: ему доставляло удовольствие рыться в капоте и наводить порядок в барахлившем двигателе. Машины для мужчин тоже своего рода дети, требующие заботы и внимания.

– К чему не можешь? – прижав к сердцу спящего Марли, спросила Симран.

Мать со вторым младенцем занимали место на переднем сидении.

– Что ты здесь. Я очень рад, – улыбнулся Бенджамин, и миссис Мосс воровато оглянулась через плечо, чтобы добавить:

– Он тосковал по тебе, Симран. Едва не плакал!

– Ты перебарщиваешь! – смутился мистер Мосс.

Симран хихикнула и уперлась взглядом на открывавшийся вид из окна старушки. От Бруклина веяло тоской. Уныние поджидало на каждом углу. Бледно-фисташкового цвета машину провожали длинные браунстоны. Они, по классике, или из коричнево-бежевого камня, или из красного кирпича. Невысокие, но шумные, ведь на железных узких балкончиках то и дело дудели в губные гармони обыватели каменных трущоб. Симран улыбнулась: а ведь прежде на таких балкончиках звучала мелодия трубы. Ото всюду кисельной рекой лился джаз. С тех пор развелось так много жанров музыки, что не успеешь полюбить один, как в моду входит нечто новое, интересное. Такое было с твистом. До него буги-вуги, рок-н-ролл… Это бесконечная цепочка. Пока живет человек, а в человеке живет идея, мир прогрессирует.

Но мы отошли от темы…

Оставшиеся недели Симран тратит на заботу о братьях, домашние обязанности, рукоделие и подготовку к новой школе. В интернате для девушек наша героиня училась прилежно и не отставала ни по одной дисциплине. Ей легко давались точные науки, много читала и засиживалась в библиотеке. Голос у неё ангельский, чистый-чистый; до перевода Симран удостоилась звания главной вокалистки хора. Школа была рада принять в свои ряды такую жемчужинку, а Симран не была против продемонстрировать и похвастаться своими достоинствами.

Летние каникулы кончились, и в первую среду сентября ученики перешагнули порог учреждений. Симран дрожала от волнения. Она чувствовала себя чужой, нелепой, наивной, словно спустилась на землю прямиком из космоса. Ей казалось, на неё пялились и шептали гадости. Разглядывали каждую деталь, смеялись над прической, ужасались её чувством стиля, которого, впрочем, говоря честно, не существовало. Симран носила то, что ей советовала мать. В духе консерватизма, это юбки до колен, платья приятных оттенков с закрытыми плечами, без смелого выреза. Милые тонкие жакеты с вышивкой, блузки на пуговицах с кармашками на груди и без. Из брюк только черные капри чуть ниже коленных чашечек – их Симран носила дома.

Что же теперь?.. Киви испытывала доселе незнакомые ей чувства стыда и неуверенности. А как иначе, когда вокруг столько красивых девочек? Они выглядели по-другому, разговаривали по-другому и, очевидно, мыслили тоже не так, как Симран. У здешних школьниц юбки едва прикрывали бедра. Они разной длины, ткани и моделей. Яркие броские, нежные скромные. Кофты приталенные, будто нарочно демонстрировали упругие формы. На ногах чулки, а если носки, то – цветные. Многообразие стрижек: короткие, как у мальчишек, с начесом – последние веяния моды. Сейчас куда не посмотришь, в парикмахерских развешаны плакаты с красотками из киноиндустрии, а стрижки у них загляденья.

Говоря о нашей Симран, ничего из этого она не имела: ни стрижку пикси, ни улья, как у знаменитых актрис Голливуда, ни актуального пучка… Это были просто одной длины волосы, а именно до плеч. По своей природе у Симран хороший, густой волос, она не любила экспериментировать и расчесывала их, укладывая на одну сторону. Ради разнообразия она могла добавить на голову ободок. Стоит признать, в прошлом году Киви отстригла себе редкую челку, что едва доходила до тонких бровей, но придавала лицу правильную форму. Симран красивая и скромная, однако, к её собственному несчастью, скромность в нынешнее время девушку не красит. Чем смелее леди, тем больше у неё кавалеров. Таковы новые правила, которые необходимо вызубрить каждой, кто ищет внимания.

Между тем, она стояла во дворе, не решаясь пройти в здание, сохранившее парижскую эстетику – французский шик с элементами ренессанса. Она все еще считала, якобы её осуждали. Чепуха. Для толпы Симран не более, чем призрак.

– Ты пришла к нам из школы «Святой Марии», не так ли?

До звонка оставалось пять минут. Киви, в сопровождении преподавателя, направлялась в кабинет биологии. Ей вручили ключ от шкафчика, брошюры для ознакомления со здешними правилами, список литературы и, конечно же, расписание уроков.

– Да.

– Хорошее место, – кивнула одобрительно мисс Браунс. – Было ли тебе там полезно?

Симран рассказала то, что от неё требовали. Например, что в «Святой Марии» давали религиозные уроки и читали библию.

– Чудно. Очень чудно. Я приветствую любовь к богословию.

– По воскресеньям я пела в хоре.

– Здесь ты тоже можешь записаться в хор. Каждый год, на Рождество, мы ставим спектакль.

Они вошли в класс к тому моменту, когда ученики, гудящие подобно рою пчел, уселись по своим местам. Мисс Браунс поприветствовала выпускников и представила им Симран. Вот теперь на неё глазели по-настоящему. Это были разные взгляды, большей частью любопытные, местами насмешливые или, наоборот, безразличные. Симран, отвыкшая от подобных церемоний, растерянно хлопала пышными ресницами. Похоже, в эту секунду она осознала, что ей предстояло учиться ещё и с мальчиками.

– Это Симран, ваша новая одноклассница. Покажите ей тут всё, – в спешке произнесла мисс Браунс и скрылась за дверью, оставив бедную овечку на съедение волкам. Первые несколько секунд в кабинете царила тишина.

– Симран? – изогнула бровь девчонка с густо подкрашенными глазами. – Ты уже была в «Весельчаке Лари»?

С этих слов началась новая жизнь Киви. К концу недели она обзавелась друзьями. Позже, проявив интерес, Симран записалась на внеклассные занятия, уроки кройки и шитья. Ещё спустя время на неё стали заглядываться мальчишки. А во второй половине сентября Симран стала одной из популярных девушек в Ханшер-Фой Скул.

***

Находясь в каменном ящике, как нелестно отзывались о «Святой Марии» тамошние ученицы, тяжело следить за изменениями в мире. В стены пансиона не проникали новости о политике, научных открытиях, об обстановке в том или ином штате. Радио слушать запрещалось. В город приезжали только в театр, на одобренные администрацией школы спектакли и мюзиклы, вроде «Щелкунчика». Или на важные семейные праздники, пропустить которые считалось бы за преступление. Впрочем, Симран тогда была слишком юна, чтобы интересоваться положением общества, проблемами взрослых и стремлениями нового поколения.

Время шло слишком быстро – необходимо идти с ним в ногу, однако многие отказывались поддаваться реформам, которые диктовало не то молодежь, не то сменившаяся эпоха. Строились новые здания, небоскребы, протыкая куполами небесный шатер, становились выше. Автомобилей больше, люди независимей. От «потерянного поколения» мы перешли к «разбитому». Это началось в середине сороковых. Писатели, музыканты, проще говоря, творческие души передавали видение жизни совсем иначе. Их идеалы, мысли, идеи, очевидно, опережали свое время. В следствии их слова, вливаясь в это опьяняюще течение, нынешнее поколение заражалось твердым убеждением, что жить нужно именно так, как диктует им «кумир сегодняшнего дня». Молодым людям хотелось свободной морали. Отсутствия цензуры. Богемного образа существования. Всплеска эмоций. Кайфа.

В остром желании отстоять свою точку зрения, доказать всем вокруг, что их цели нельзя причислять к обыденным мирским, подростки шли на эксперименты с внешностью. Они создавали группы, выходили на демонстрации и у каждого был свой великий замысел. Так на улицах Нью-Йорка можно было встретить толпу юношей и девушек с плакатами и свистками. Им хотелось высказаться – они высказывались. Свобода слова, антивоенное движение против войны во Вьетнаме, борьба за права женщин, свобода самовыражения, ориентации и многое другое. Главный лозунг шестидесятых – «Занимайтесь любовью, а не войной».

Обо всем этом наша прелесть Симран, естественно, не слышала. Но, хотите вы этого или нет, наступает момент взросления, а взросление – это вступление в отношения с внешним миром, злободневностью, массой.

Киви часто сталкивалась с ордой хиппи, одетых неприлично странно, с кучей странных шнурочков на голове. Они держали над макушками плакаты с лозунгами, написанными от руки, с рисунками гуашью. Горланили песни, призывающие к любви и миру, плясали на дорогах, блокируя движение транспорта, под музыку гитары и гармони.

Удивительно, но Киви они даже нравились. Её любопытным карамельным глазкам нравилось все необычное и яркое, а хиппи – образец экзотики. Только держалась она от них подальше, не выкидывая из памяти назидания матери; к тому же, однажды, ей не повезло стать свидетельницей беспорядка, когда полицейские разгоняли этих амазонок, угрожая арестом. Симран очень испугалась. Её сердце кольнуло при виде поваленного на капот служебной машины парня. На руки ему надели наручники. Это зрелище отпечаталось в памяти впечатлительной, не привыкший к жестокости девушки. По ночам, укладываясь в постель, она ставила пластинку и засыпала под «То, что мы делали прошлым летом». Медовый, убаюкивающий голос, уносивший в мир грез, часто перекрикивал басистый недовольный вой отца за стенкой. Бенджамин ругался на молодежь, порицал их взгляды и стремления. Сетовал на реальность, потому что опасался будущего.

– Америка погрузится во мрак! – со всей страстностью выплевывал мистер Мосс, а жена его успокаивала.

– Не правда.

– Мы забываем нашу историю. Мы погибаем!

– Не говори так.

– Что станется с нашими детьми? С нашей Симран, попади она под влияние этой швали?

– Она не такая.

Симран сжала в кулачке край подушки и тяжело вздохнула. Она не чувствовала угрозы, и тем не менее её не покидало ощущение, что что-то должно произойти.

Листья начали увядать,

Как обещания, которые мы дали.

Песня подходила к концу, но пластинка крутилась на опорном диске проигрывателя, а по окну стучал мелкий осенний дождь.

***

Мало-помалу Симран привыкла к образу жизни Нью-Йорка. Её больше не удивляли драки на улицах, не смущали страстные поцелуи между влюбленными и сальные комментарии от мальчишек, которые не пропускали ни одной женской юбки. Кружащиеся по бордюру газеты и другой мусор не нервировал глаз. Это все стало единым целым и точным механизмом в буднях Симран.

Раскрепостившись, она сама тоже изменилась. Для друзей существовала бойкая Симран Мосс, однако внутри родительского дома она – смиренная Киви.

– В субботу… – Джоди оборвала себя на полуслове и недовольно нахмурилась, когда учебный звон помешал её реплике. Она дождалась тишины и, оперевшись плечом о железный шкафчик, продолжила: – В субботу в «Тау-Хау» дают концерты. Я знаю Робби, он там вышибала, можно пройти бесплатно. Идем?

Подружки, то есть Джоди, Нэнси и наша Симран болтали в коридоре. Первая из них говорила, вторая поправляла макияж, разглядывая себя в маленьком зеркальце, а третья запирала шкафчик, бросив в сумку нужные учебники.

– Концерт?

– Ага, – воодушевилась Джоди, стоило Симран проявить интерес к её предложению. – У них там часто играют бойсбэнды. Ну, знаешь, рок, инди-рок, баллады. Там, вообще-то, весело.

– Чертовски, – иронично подметила Нэнси, причмокнув губами и убрав косметичку в рюкзак. Она расчесала свои пышные и по структуре вьющиеся волосы пальцами. – Если вам нравится, когда отдавливают пальцы.

– Это было всего раз, – цокнула Джоди.

– И мне этого хватило на всю жизнь.

– Да брось!

– А что за группы? Популярные? – подключилась к разговору Киви.

– Ну, не Биттлз, конечно, но послушать один раз можно, – Джоди, русоволосая болтушка, заговорщически нагнулась вперед, словно собираясь выдать страшную тайну, шепнула: – Они такие красавцы! Просто чудо!

Симран улыбнулась, вообразив в уме высоких парней в кожаных куртках и с прическами, как у Элвиса Пресли. На ногах обязательно грубые ботинки, на лице – наглая ухмылка. Такими она представляла себе музыкантов.

– Во сколько начало? – вздохнула Нэнси.

Втроем, они вышли во двор школы, направилась к автостоянке, где в ожидании детворы стояли три школьных автобуса. Каждый из них объезжал определенные районы Бруклина. Вот здесь подружкам приходилось расставаться: Нэнси жила ближе к центральной части, недалеко от неё Джоди, поэтому девочки занимали один автобус. Дом Симран расположен южнее – оттуда неплохой вид на Бруклинский мост, соединявший их с Манхэттеном.

– Как обычно, половина девятого.

– Ладно, свяжись со своим Робби, сходим потанцевать, – согласилась Нэнси и, отправив воздушный поцелуй подругам, юркнула в автобус.

– Ты ведь с нами?

Киви хотелось крикнуть «конечно!», только она понимала, что родители едва ли её отпустят. В подобных заведениях всегда полно неприятностей и дурной компании. По справедливости нельзя ни сказать, что мистер и миссис Мосс не держали дочь в заключении, как принцессу из сказки. Симран могла сходить с друзьями в кинотеатр, в парк развлечений или в любое другое место, которое родители сочли бы за приличное, но ведь какой-то там «Тау-Хау» не относился к тем самым заведениям. Внутри наверняка продавали выпивку несовершеннолетним, а парни позволяли себе вольности, лапая девушек за грудь или ягодицы. И там наверняка бывают хиппи или другие представители субкультур.

– Это будет весело. Ты же прежде не бывала на танцах? – подытожила Джоди, и её болотного оттенка глаза сверкнули.

Симран озарилась в мечтательной улыбке, поджав уста, замычала. Джоди схватила её за плечи и потрясла.

– Соглашайся! Не отпущу, пока не согласишься!

– Хорошо!

– Славно! – хихикнула русоволосая, которую друзья часто назвали Джо, и быстро чмокнула Киви в щечку. – Завтра обговорим все детали и сходим за обновками! Нам срочно нужны три красивых платья!

Заразившись предвкушением, Симран помахала подружкам на прощание и, сохраняя улыбку, поднялась в свой автобус.

Уже дома, помогая матери накрывать на стол, Киви потряхивало от волнения перед предстоящим разговором. В конце концов, принимаясь за ужин, ей пришла мысль солгать. Возможно, впервые за свои семнадцать лет. Но эта задачка не из легких: неопытный лжец все равно что гражданский на минном поле – один неверный шаг, и тебе крышка. Симран могли выдать глаза, дрожь в голосе или вечно не вовремя подступавший румянец. Впрочем, сама идея соврать весьма недобросовестна, и иронично то, что миссис Мосс, словно нарочно призывая к правде, вдруг торжественно предложила:

– Поблагодарим бога за сегодняшний ужин? – она протянула руки супругу и дочери, взглядом давая понять, что отказы не принимались.

Взявшись за руки, все сомкнули веки, а Бенджамин произнес молитву, в конце добавив заключительное «аминь». Вскоре на кухне стали звенеть вилки.

– Как прошел день в школе? – имея привычку при разговоре поднимать брови, поинтересовалась миссис Мосс.

– Здорово. На День Благодарения в школе ставят мюзикл, так вот, на уроке рукоделия мы готовим костюмы для актеров.

– Как мило, – улыбнулась Аннет, энергично прожевывая шпинат.

Она никогда не носила лохмотья, даже дома. Её волосы всегда аккуратно уложены, будто бы она просыпается уже с готовой прической. Соседки шушукались об этом нелестным образом: «Очевидно, Аннет подражает мамочкам из провинциальных городишек того же, допустим, Миссисипи. Идеальная внешность, идеальный муж, дом и бла-бла-бла». Что же, их слова не лишены правды – миссис Мосс действительно пыталась выставить свою жизнь безупречной. Не будем судить её слишком строго: любая женщина ещё с юных лет мечтает о любящей семье с большим домом. Эту же мечту привила Аннет и Симран, поэтому в школьных сочинениях часто всплывали мысли о двухэтажном коттедже с бассейном и ровной лужайкой. Два автомобиля, трое детей, собака, желательно благородной породы, садовник и горничная. Муж обязательно из приличной семьи с достойной родословной, по специальности финансист, политик или что-нибудь престижное. Это ли не Американская мечта?

– Мальчишки спят? – из-под ровно стриженных усов мистера Мосса плохо видно, что бы губы двигались.

Он держал взгляд сосредоточенным на салате и куске свинины средней прожарки.

– Да. Они капризничали половину дня и быстро уснули.

– Можно вас спросить? – держа вилку и нож, откашлялась Симран.

– Конечно, Киви.

– В субботу мы с подружками хотели бы сходить в кино. Вы не возражаете?

– Нисколько, – проткнув столовым прибором свинину, взмахнул рукой Бенджамин. – Но будь дома ровно в девять.

– Сеанс вечерний…

Миссис Мосс, отпив глоток домашнего лимонада, натянула слабую улыбку. Это недобрый знак.

– И во сколько же начало?

– В половине девятого.

– Симран, – протянул снисходительно Бенджамин, мимикой разъясняя свою позицию. Он на миг перестал есть, откинувшись на спинку стула, глубоко вздохнул. Глаза его, темно-зеленые, устало застыли на фигуре дочери.

– Папа, прошу… Для остальных это не поздно.

– Ночью в городе опасно.

– Мы будем среди людей, никто нас не тронет. Папа, – ласково мурлыкала Симран, – пожалуйста, разреши. Я ведь должна проводить время с друзьями.

– Дружить можно и при свете дня. Хотя бы у нас. Приводи подружек к нам в гости, я вам торт испеку, – виртуозно сказала мать, взглянув на мужа, дабы найти в нём поддержку. Однако Бенджамин все смотрел на дочь и размышлял.

Видя эту заминку, Киви, не унывая, продолжала упорствовать.

– Мои ровесницы уже давно гуляют до одиннадцати.

– Да, и рожают первенцев, – едко отметила Аннет, бросив в рот еще один лист шпината.

– Не все такие. Нэнси и Джоди хорошие.

– Мы и не спорим.

– Ну, прошу вас! Это всего-навсего кинотеатр в луна-парке. Там много народа и светло. Мы просто позабавимся.

– Так вы идете в кино или в луна-парк? – изогнул бровь мистер Мосс, уличив Симран во лжи.

По крайней мере, так он думал.

Симран уже стремительно краснела.

– И то, и другое. Мы хотим погулять.

Муж и жена переглянулись, общаясь телепатически. Сколько бы Киви не металась с одного лица к другому, разобрать эти сигналы не удавалось, потому она просто терпеливо ждала вердикта.

Закончив безмолвную дискуссию, Бенджамин, вновь принявшись за ужин, легко произнес:

– Хорошо, дочка. Тебе не помешает развеяться.

– Спасибо вам! – на радостях Симран подпрыгнула, больно стукнув колено о крышку стола, и даже острый спазм не испортил момент её маленькой победы.

– Но в половине одиннадцатого чтобы как штык была в своей постели.

Глава 3

– Ну наконец-то, – это был очень недовольный вздох, источающий глубокое презрение и накопившуюся за двое суток желчь, которые говорившему было жизненно необходимо выплеснуть.

Офицер, вертя на пальце брелок с ключами, нарочно медленно приближался к решетке, как бы дразня находившихся за ней народ. Их там немало: шестеро, не считая спящего калеку, пускавшего слюни во сне.

Самый нетерпеливый, схватившись за решетки, приблизил физиономию к офицеру, очевидно, собираясь сказать что-нибудь гадкое. Но полиция, к несчастью нарушителей, выработала иммунитет на злословия или даже грязные действия, так что дежурящий офицер оставался равнодушным. До поры до времени…

– Пошевеливайся, старый, – сквозь зубы шипел борзый, которого справедливо назвать симпатичным парнем.

Короткие белокурые волосы торчком, напоминавшие свежескошенный газон, отлично подходили к овалу его лица. Наглый, бросавший вызов взор из-под пшеничных бровей блестел как топаз на солнце – впору цвету его глаз, кристально-голубым. Они казались пронзительными, прозрачными и от того холодными. Впрочем, при взгляде на эту фигуру в мятой одежде и кривыми губами, машинально создавалось отталкивающее впечатление.

Меж тем, полицейский, смотря блондину в лицо, со слабо контролирующим безразличием отворял замок.

– Может, тебе здесь задержаться? Я-то не прочь хорошенько вымыть мылом твой острый язык, – фыркнул офицер, шумя связкой ключей, бьющихся, по вине его неаккуратных движений, о железную решетку.

Как полагалось, на нём темные штаны, голубая рубашка с галстуком, поверх плечей кожаная куртка с блестящим значком. Лысая голова без фуражки – она покоилась на столе, заваленной бумагами и недоеденным сэндвичем.

– Сразу после того, как ты засунешь свой глубоко в задницу, – харкнул тому под ноги блондин, открыто наслаждаясь гневом вспыхнувшим на чужих морщинистых щеках.

– Бенни, заткнись, – наглеца отдернул поднявшийся с пола парень.

Они переглянулись, и тот, кого звали Бенни, неохотно прикусил язык, решив прислушаться к совету товарища. Дежурный в самом деле держался из последних сил, чтобы не схватить мальчишку за шкирку и бросить на пол, а затем выбить дубинкой накопившееся в нём дерьмо.

– Скажи спасибо, что выходишь отсюда целехоньким. Не всем так везет. А теперь проваливай, – распахнув настежь дверь, махнул головой полицейский.

Бенни поднял руки в жесте «сдаюсь», продолжая паясничать, первым освободил камеру заключения.

– Не волнуйся, я ещё вернусь.

И все знали, что так и будет. Цепочкой, друг за другом, заключенные последовали на выход. Забрав конфискованные вещи, четверо друзей, разминая на ходу затекшие конечности, спешили покинуть злополучный участок. Попав в холл, где за столами сидели сотрудники, принимавшие заявления и составлявшие протоколы, парни в любопытстве оглядывались, оценивая воцарившуюся атмосферу. Пахло потом и луковыми кольцами. В здание входили патрулирующие, волоча вслед за собой закованных в наручники бродяг, правонарушителей или смутьянов другой породы. Группу темнокожих, применяя грубую силу, заталкивали в клетки. Кто-то ругался за столом и требовал справедливости. Трель телефонных звонков перекрикивала голоса, что эхом отскакивали от высоким стен. Глядя на все это, можно подумать, будто реальность действительно безумна; будто все вмиг сошли с ума.

Бенни близко наклонился к уху одного из друзей и одновременно доставал из кармана хлопковой рубашки возвращенные сигареты.

– Смотри как их много.

– А ты думал, ты единственный такой дебил? – ярко выраженное раздражение в чужой интонации дали блондину понять, что товарищ считал его виноватым в случившимся.

Двумя днями ранее, отчасти из-за легкомыслия Бенни, всю четверку поджидали проблемы, с которыми сталкивалось чуть ли не всё американское общество. И все из-за наркотиков. Их принимали беззастенчиво, не пугаясь представителей закона, что, говоря начистоту, смотрело на назревавшую катастрофу сквозь пальцы. Мало кто выступал против распространения кокаина, а некоторые стражи правопорядка не стеснялись самим баловаться порошками. Ситуация вышла из-под контроля, когда люди стали предлагать легализировать наркотические вещества; ко всему прочему, шла вполне законная кампания по продвижению употреблении кокаина или той же марихуаны. В одном из объявлении говорилось: «Кокаин безопасен для тебя, твоего ребенка и твоей леди». Компании спокойно рекламировали аксессуары для употребления веществ, особенно были популярны бутылки, которые, как утверждалось, удаляли влагу из кокаина.

Наркотики – третий всадник апокалипсиса американского общества. Более того, это поганое топливо, убеждены добропорядочные граждане, создано, чтобы разгромить страну, посеять в ней разруху. Ими баловались хиппи, политики, школьники, студентки, даже домохозяйки.

И так, четверо, – Джек, Малыш, Рокки и Бенни, – попались в ловушку, когда полицейские нагрянули в бар. Осмотрев посетителей, они задержали двенадцать человек, включая Бенни, не сумевшего вовремя одолеть свою зависимость порошками.

– Я не знал, что это место в черном списке.

– Если бы кое-кто не таскал с собой кокс, мы бы здесь не торчали два дня! – справедливо возмущался Рокки.

Ирландец с длинными волосами плелся позади остальных.

– У нас выступление завтра, а мы толком не репетировали.

– Сейчас, значит, начнём. Эй, может, хватит дуться на меня?

Споря друг с другом, они совершенно не беспокоились о том, что их могли подслушать, не смущались выражаться, тем самым проявляя неуважение к храму справедливости. Джек, самый бесстрастный из четверки музыкантов, призывал друзей успокоиться и, глядя под свои ноги, по воли случая, случайно задел плечом высокую фигуру. По кожаным черным туфлям он сообразил, с кем именно столкнулся, однако вместо того, чтобы попросить прощения, он не остановился и продолжал перебранку с парнями.

Между тем шнурованные туфли великана оставались неподвижны, а их носки глядели в сторону мимо пронесшихся юнцов. Этакая дерзость оскорбила его до глубины души, а глаза его мстительно сузились. Офицер, которого читатель уже знает в лицо, расправив свои сгорбленные плечи, нагнал шумную компанию и остановил у самых дверей.

– Послушайте! – начал он сердито.

Четверка синхронно, что вполне привычно для музыкантов, обернулась. Орлиные глаза впились в свою цель – им был Джек, брезгливо скрививший губы, как при виде тухлых помидоров.

Это была его ошибка, ибо подобное отношение к своей персоне настолько поразила человека, который за все годы службы не сталкивался с пренебрежением, что на его выбритом лице отразилась глубокая обида.

– Что надо? – лениво звучал парень.

Наш несчастный офицер, коим оказался Бенджамин, был возмущен до крайности. Взгляд из-под насупленных бровей упал на сигарету меж пальцами Бенни. Одним рывком он забрал у него соломинку, сказав резче, чем ему хотелось бы:

– Здесь не курят.

– А сигарета и не зажжена, – как ни в чем не бывало Бенни достал из пачки Мальборо новую соломину и сунул её в рот.

Неслыханная дерзость. Бенджамин тяжелым взором проводил блондина, что, толкнув плечом дверь, вышел на улицу. За ним юркнули Малыш и Рокки.

– Мы пошли, – отмахнулся Джек.

Желая сбить спесь хотя бы с одного из наглых мальчишек, Бенджамин покачал головой.

– Куда так быстро? Научитесь отвечать за свои поступки.

– А что я такого сделал?

– Вы меня толкнули.

– Я вас задел.

– Ах, вы все-таки в этом признаётесь, – мистер Мосс, глядя на Джека сверху-вниз, положил руки на пояс.

– Ну вы же не слепой и видели все своими глазами, – брюнета потихоньку распирало от нарастающего раздражения.

Он и без того злился на Бенни и неудачно сложившиеся обстоятельства, которые замедлили процесс его работы, так теперь к нему прилип, подобно мухе к клиновому сиропу, полицейский. Их Джек недолюбливал ещё со времен своего юношества. По многим причинам.

– Вам следует думать дважды, прежде, чем говорить, парень, – смерил его подозрительным видом Бенджамин. – Я вас запомнил.

– Как хотите.

Происходило это всё в одном из участков Манхэттена, куда занесло мистера Мосса одно неотложное дело. Этот факт связывал ему руки, ведь он принадлежал к полиции Бруклина и заняться высокомерным школяром полагалось здешним органам власти. Они, очевидно, по мнению Бенджамина, справлялись с этой задачей на твёрдую единицу, ибо работали они со спущенными рукавами и по знакомой ему схеме. Нарушителей отлавливали, по желанию мучали и, получив откаты, снова пускали их на свободу. И так по кругу, до следующего ареста.

Преступников не наказывали по необходимой строгости. Современная полиция думала о полных карманах, а справедливость стала удобным предлогом эти карманы набивать, не более того. Сами бандиты это тоже хорошо понимали, поэтому не боялись закона, не уважали его, тому пример стоявший напротив Бенджамина парнишка. Он держался расслабленно, даже скучающе, взгляд из-под приспущенных век выражал безразличие ко всему происходящему. Мистер Мосс вновь и вновь проходился по его внешнему виду, желая понять кто предстал перед ним: по тонкой кофте на пуговицах и джинсовых брюках сложно прочесть студент ли он, но точно не школьник. Возраст выдавала едва заметная щетина на скулах. Лоб высокий, спрятан под лохматой жирной челкой. Бледный, худой, но с крепкими плечами и здоровым загоревшим лицом.

– Вы отсюда?

– Да, из Америки, – валял дурака Джек, отвечая размыто.

– Значит, ещё увидимся, – не растерялся офицер и кивнул ему, позволяя уйти.

Тот хмыкнул и, отдав честь, распахнул дверь и исчез за ней.

Однако на этом история не закончилась, отнюдь. Пройдя в кабинет своего старого друга, с коим он проходил обучение в полицейской академии, Бенджамин пожал тому руку и расположился к кресле. Там он спросил о недавно задержанной четверке. Информации оказалось ничтожно мало, к тому же личное дело хранилось в канцелярии, тем не менее, дабы успокоить и помочь своему товарищу, Бенджамину дали слово раздобыть данные и прислать копию по почте.

Так, сам того не осознавая, Джек нажил себе настоящего врага, с которым ему, по воле небес, суждено не раз столкнуться.

***

Первые танцы для девушки так же значимы, как бракосочетание или поступление в престижный университет. Этапы взросления состоят из незначительных, на первый взгляд, вещей, и этот список довольно обширный. Взять к примеру нашу Симран – она коллекционировала в памяти всякие события, которые, по её мнению, вносили вклад в развитие её личностного роста. Первый выпущенный воздушный змей. Детская подделка. Победа в литературном конкурсе начальных классов в номинации «Лучший чтец». Участие в благотворительных проектах: в третьем классе она посадила десяток саженцев в парке, который пострадал от сильного тайфуна. В пятом – спасение бездомных животных. Эти добрые дела, а главное их плоды, воодушевили Киви и дальше приносить пользу нашему миру. Она и по сей день оставалась активисткой и принимала участия во многих внешкольных мероприятиях. Одно из них решили провести через неделю.

– Ты правда записалась? Знаешь, участие никак не повлияет на твои оценки за семестр, – Нэнси с некоторой брезгливостью наблюдала как шариковая ручка, оставляя следы чернил, выводила подпись Симран.

Та, красиво выводя завитушку, поставила точку и, свернув листок, бросила его в контейнер с надписью на крышке «Протест».

– Я делаю это не из-за оценок.

– А для чего же ещё тебе тратить свой выходной?

– Чтобы выразить свою позицию. Возможно, это как-то повлияет на происходящее во Вьетнаме.

– Иисус, – театрально закатила глаза Нэнси, приложив ладонь ко лбу, – я слышу одно и тоже каждый день. По телевизору, радио, теперь и от тебя.

Симран только рассмеялась на драматические стенания подруги. Она понимала, что Нэнси это не важно, но что не важно для остальных, играет значимую роль для неё. У Симран развито чувство справедливости, и это то качество в девушке, которое одних отталкивало, а других притягивало магнитом. Такие люди, как правило, добиваются уважения даже от неприятелей. К счастью, Киви ими не обзавелась, зато сумела очаровать Мэйсона Картера – плавца, коему сулят блестящее спортивное будущее. Он-то, высокий красавец с зализанной назад челкой, пытался нагнать подружек. «Симран, Симран», – доносилось позади, только девочки были столь увлечены разговорами, что не слышали бедняжку.

– Погоди, – все-таки заметила плавца Нэнси и, хитро улыбаясь, схватила брюнетку за руку, – за тобой хвост.

– Какой ещё хвост? – проследила за взглядом подруги Киви и обреченно поджала маленькие губы. – Ох, нет…

– Он точно неровно к тебе дышит.

– Думаешь? Может, он по твою душу, – смотря на уверенную походку Мэйсона, одетого в бежевое поло под рыжей курткой, Симран мысленно признала красоту атлета.

Здесь многие восхищались мордашкой Картера, а если и не лицом, так он сводил девушек с ума своими накаченными бедрами и кубиками пресса. Такому суждено купаться в женском внимании и украшать журналы шикарными снимками.

– Не будь идиоткой. Он ведь кричал твое имя, – Нэнси поправила завиток волос за ухо и мило улыбнулась, когда Мэйсон, каштановолосый Аппалон, оказался рядом, – привет.

– Привет, – обменявшись с Нэнси взглядами, Картер сосредоточил все внимание на Симран, и интонация его приобрела совершенно другой оттенок: более кроткий, нежный, – здравствуй, Симран.

– Привет, Мэйсон.

– Красивая юбка, – кивнул он на замшевую в форме трапеции мини, которую Киви слезно просила родителей разрешить ей надеть. Она приглянулась ей из-за красивого осеннего цвета – багряной листвы.

– Спасибо.

– Ты бежал за ней, чтобы сделать комплимент её юбке… или ножкам? – подмигнув, Нэнси захохотала, не заботясь о том, что своим комментарием смутила обоих.

– Ну что ты несешь! – боднула её локтем Симран. – Прекрати!

Мэйсон откашлялся. Он бы не стал спорить с замечанием плутовки – ножки Симран воистину прелестны. Они идеальной длины, ровные и с подзагорелыми острыми коленками. Худые щиколотки спрятаны под горчичными теплыми носками.

– Вообще-то я хотел сказать, что мы могли бы сходить в кино, если ты завтра свободна?

– Ах, нет, забудь, – решительно выступила вперед, тем самым встав между парочкой, Нэнси. Её длинные собранные в пышный хвост волосы забавно покачивались, подобно часовому маятнику – влево-вправо, влево-вправо, – мы завтра веселимся в «Тау-Хау».

Вот так новости! Услышанное побудило плавца впервые нахмуриться.

– Вы в самом деле идете в это место? Там собираются одни придурки и шлюшки!

– Эй, подбирай выражения! Мы, между прочим, леди.

– Леди по таким местам не ходят, – заметил с укором Мэйсон Картер.

– А тебе откуда знать? Сам, небось, там прохлаждаешься!

– Перестаньте оба, – Симран не любила ругань.

Послушав её просьбу, пловец перевел дух.

– Какой бред! Зачем вам туда?

– Мы собираемся на концерт. Будем танцевать. А тебе с нами нельзя.

– Я бы и добровольно не пошел, – фыркнул высокомерно Картер и перевел взгляд на помалкивающую Симран, – и тебе не советую.

– Ты кто, Господь Бог, чтобы диктовать ей свои правила? – Нэнси достала из рюкзака солнечные очки с линзами в форме сердец и натянула их на вздернутый нос.

– Тебе не нужно волноваться. Мы просто потанцуем, – собралась с силами ответить Киви и, взяв подругу за руку, потянула за собой, – увидимся в понедельник, Мэйсон.

Парень, отвергнутый столь унизительным образом, сердитым видом провожал девушек до школьных автобусов, в одном из которых их дожидалась Джоди. Мэйсон не привык к отказам и грубости. Он злился вовсе не на Симран – его подагрой стала Нэнси, которая, очевидно, оказывала дурное влияние на милашку Мосс. Это убеждение не подлежало сомнению, ведь, если подумать, Симран прежде не надевала юбок выше колен. Она редко красилась и довольствовалась одним браслетом на запястье, а теперь украшений стало больше: это и яркие массивные серьги, кольца; тушь на ресницах и вишневый блеск на губах.

Привыкший к невинному образу Симран, Мэйсон не допускал очевидной мысли, что девушка просто раскрывалась. Нет, не поддавалась плохому воздействию, лишь принимала себя, раскрепощалась, проходила трансформацию от девочки до юной леди. Мужчины привыкли думать о женщинах худо, если они отказываются слушать их слово, а ведь девушкам тоже есть что сказать.

***

Гламурная часть Нью-Йорка, заполненная бутиками и парикмахерскими, откуда с обновленными прическами выходили красавицы, не страдала дефицитом людского внимания. Чем выше скидка, тем чаще звенел кассовый аппарат. Мода, подобно временам года, сменяла друг друга с неуловимой скоростью, и молодежь, ради самовыражения, не отказывала себе в удовольствии шопинга. Жизнь между Пятой и Девятой авеню пестрила разнообразием гламурных новинок, которые рекламировали стильно приодетые манекены, находившиеся за витринами. Интересно то, что ближе к полудню на них, по обыкновению, оставались только аксессуары, вроде шарфов или головных уборов, остальное – раскупалось. Билборды с изображением Твигги, подобно рождественской ели среди огромной свалки мусора, обращала все взгляды на себя. Кирпичные стены и даже, вообразите себе, телефонные будки были обклеены газетными вырезками с фотографиями Бриджит Бардо, Мэри Квант и другими личностями, чьи имена помнит история.

Между тем, шурша бумажными пакетами, довольные клиенты покидали магазины и, безусловно, отправлялись прямиком в кресла парикмахерам. Это был некий ритуал, провести который обязана каждая леди, посетившая модный квартал. Уйти без обновок, стрижки и нового маникюра считалось дурным тоном.

Бродя по широким улицам Манхэттена, Симран с упоением разглядывала каждый камешек и трещинку столь живого квартала, украшенного фонарями и яркими рекламными щитами. Здешние люди ничем не отличались от модниц Парижа или голливудских звезд – они одевались со вкусом, при том ни один не похож друг на дружку. У каждой тени своя изюминка. Модные плащи трапецией интересных цветов и сложными принтами. На макушках кожаные береты или вязанные шапки, украшенные ярким крупным или мелким бисером. Ножки облачены в туфельки на низких каблуках или в грубые ботинки. Взрослая половина квартала отдавала предпочтения коричнево-молочным оттенкам одежды. У многих, вместо привычных нам аксессуаров, по типу браслетов, – четвероногие питомцы, от шпицев до пятнистых далматинцев.

Оторвав от них взгляд, на светофоре Симран, опрокинув голову, наблюдала за голубями, пролетавшими над цепочкой автомобилей. Прогулка затянулась, и закатное солнце бросало свои прощальные лучи на главное шоссе, отражаясь в окнах высоких зданий. Резко похолодало.

– Вернемся в Бруклин на такси, – Нэнси приложила усилия перекричать шум проезжающих машин.

Они суетливо лавировали в толпе, держась друг за друга, чтобы не затеряться в густом полчище. В это время суток Нью-Йорк превращался в сеть пойманных сардин. Народа на тротуарах непроглядная тьма; они все спешат куда-то, как запрограммированные роботы, шагают в одном направлении.

– Мы потратили все деньги! – Джоди схватилась за желудок и расстроенно вздохнула. – А я ведь так и не поужинала.

– Держите пакеты крепче, а остальное предоставьте мне, – подмигнув отчаявшимся подружкам, которые действительно израсходовали карманные деньги на одежду, украшения и молочные коктейли, Нэнси ринулась к автобусной станции.

Она словно знала что делала. Её ухмылка, полная уверенности, успокаивала школьниц, от того они послушно следовали за ней, как израильтяне за Моисеем. Так, пройдя три квартала, подружки добрались до небольшой конторы, дверь которой была открыта настежь и подперта обломком красного кирпича. Внутри горел желтый свет. Женщина с вызывающим макияжем и нарисованой черным карандашом родинкой над толстой губой красила ногти зеленым лаком, что напоминал Джоди плесень, которую они рассматривали под микроскопом на уроке биологии.

– Привет, Хельга.

– Привет, котик, – сладко протянула дама, подув на свои ногти три раза и тряхнув ладонью, чтобы лак быстрее подсох.

Нэнси велела ждать её снаружи; она исчезала в коморке на добрые пару минут, а когда вернулась, то самодовольно вертела головой.

– Мой отец довезет нас, – объявила она торжественно, и в тот же миг за её спиной показался мужчина с проседью, однако с крупным телосложением.

Сев в такси, с чьей помощью отец Нэнси кормил семью, они оставили Манхэттен. Солнце давно закатилось к моменту, когда Симран, пожелав подругам спокойной ночи, вошла в дом. Внутри горел свет, там-сям разбросаны игрушки близнецов, что в это время обычно лежали на теплом ковре и пускали слюни – готовились ко сну.

– Я дома! – отложив коричневые туфли в шкаф, Симран крикнула родителям и направилась прямиком к себе.

– Привет, Киви.

Приятно вернуться домой после суматошного дня и услышать голоса родителей. Дом делают уютным люди, не вещи, поскольку вещи, без истории и памяти о людях, ничего не стоят. Живыми их делает человек.

Мистер и миссис Мосс, угощаясь чаем, были глубоко погружены в беседу. Обычно, они настаивали Киви присоединиться к ним, но сегодня их вниманием завладел некто другой. Тот, кто незрим, неосязаем, однако он жив, здоров и захватил мысли мистера Мосса.

– Сегодня я столкнулся с дерзким мальцом в участке. Слышала бы ты как он мне отвечал! – Откусив штрудель, Бенджамин жаловался.

– А что он там делал?

– Я узнавал, – закивал головой мистер Мосс, пристально посмотрев на супругу, – его дружок балуется наркотиками, очевидно, и он далеко от него не ушел, иначе бы его не стали брать.

Симран краем уха слушала их разговор, однако быстро потеряла к нему интерес. И прежде, чем дверь её спальни прикрылась, она уловила укоризненные вздохи матери:

– Боже мой! Откуда такие только берутся!

Ночь вышла бессонной из-за предстоящих танцев. Киви не удалось успокоить колотящееся сердце и, ворочаясь на мятой простыне, она, в конце концов, подошла к окну и долго глядела в звездное небо. Снаружи сгустился туман и были слышны жалобные мяуканья бездомных кошек, нашедших пристанище в подвалах соседского таунхауса.

Дурная привычка Симран – мечтать перед сном и строить воздушные замки. Это могло быть что угодно – поездка в Европу, сьемка в кинофильме или знакомство с кумиром. Чаще всего эти сценарии переплетались с выдуманной любовной линией: случайная встреча со своей судьбой, ухаживания и свидания. Пышные букеты красных роз, гвоздики, поцелуй под полной луной и пышная свадьба. Затем переезд в более тихий городок штата, большой дом с верандой и широким двором, где можно разбить свой сад. Симран хорошо видела себя домохозяйкой. В детстве она часто ездила на ферму к бабушке и управлялась с домашними хлопотами. Она хотела бы выйти замуж, но обязательно за любимого человека.

Прыгнув обратно на кровать, Киви сонно уставилась в потолок и медленно впадала в состояние спокойствия. Мысли путались со сновидениями, и в какой-то момент вместо размытых черт воображаемого возлюбленного, показалась смазливая мордашка Мэйсона Картера. Испугавшись этого видения, Симран подскочила с места и визгнула.

«Привидится же такое!», – в уме ужаснулась она.

На утро мысли о неприятном сновидении рассеялись, как и туман, который Киви созерцала ночью. Таков порядок – с рассветом забывать то, что преподнес нам закат.

Первую половину дня Симран тратит на заботу о близнецах: пока мать готовила завтрак и занималась глажкой, Симран мыла братьев. Затем переодела и принялась играть с ними в кубики, составляя несложные слова.

«Мама», «яблоко», «луна», «семья». Снова и снова она внятно проговорила выложенные кубиками словечки, а в ответ получала едва различимый лепет. Очаровашки-близняшки глядели на сестру с любопытством и игривостью. Они хватали её за брюки и карабкались ей на колени, а когда у них это не получалось, принимались сердито хныкать. В такие моменты у Чарли краснели щеки, становясь пунцовыми, а у Марли наливалось кровью лишь родимое пятно на лбу. Этим их и различали друг от друга.

– Киви, дорогая! Какое красивое платье! – миссис Мосс выбежала в гостиную, осторожно держа глаженный наряд за плечики.

Симран в спешке обернулась на восклицание матери и смущенно поджала губы.

– Спасибо, что отутюжила его.

– Когда ты его купила? Неужели это ради сегодняшнего вечера кино? – с восторгом разглядывая сарафан, поинтересовалась Аннет.

– Да, так и есть…

Платье действительно радовало глаз: оно шло трапецией, кораллового приятного цвета и с кармашками на юбке. Вырез круглый, украшен тонкой окантовкой. Оно не слишком короткое, что, безусловно, обрадовало миссис Мосс. Однако Аннет одолевали смутные сомнения относительно сегодняшнего вечера. Стала бы девочка, особенно её Симран, наряжаться ради одного сеанса в кинотеатре? Но мысли свернули не в то русло: Аннет и подумать не могла о танцах в «Тау-Хау». Как и любая мать, которая воспитывает дочь, ей на ум пришло только одно – свидание с мальчиком.

– Для кого такое милое платье, а, Киви? – подмигнув, хихикнула миссис Мосс.

Симран, испугавшись раскрытия своего обмана, быстро отвела взгляд, тем самым закрепив подозрения внимательной матери.

– Для парня?

– Что? Разумеется, нет! – противилась Киви.

– Не стесняйся свою маму.

– Ты далеко заблуждаешься.

– Ну как же? – миссис Мосс юркнула обратно в спальню дочери и говорила уже оттуда. Голос её доносился приглушенно из-за лишних шумов, которые издавал скрипучий гардероб. – Я даже не сомневаюсь, что у тебя появились ухажеры. Ты ведь такая ягодка!

Симран закатила глаза и бесцельно переставляла кубики, коверкая слова: вместо «мама» – «маблоко», а «луна» обратилась в «лумья». Близнецы, переключив внимание на другие игрушки, более не донимали сестру.

– С одним из них ты идешь в кино? – вновь появилась Аннет в гостиной, только уже без сарафана в руках.

– Я иду с Нэнси и Джо.

– Джо? – загорелись глаза матери.

– Джо – это Джоди. Мы её так называем.

– А я вот все равно уверена, что в тебя кто-нибудь влюблен.

– А что хорошего в том, что тебя любят? – буркнула Симран и раздраженно сбила ладонью собранные кубиками слова. – Чужое внимание, особенно если оно непрошеное, угнетает.

Надо думать, Симран, возмущаясь, вспоминала своего школьного товарища Мэйсона Картера, при виде которого у неё начинались спазмы в желудке.

– Необязательно отвечать каждому взаимностью, Симран, – присела на край дивана Аннет и по-матерински погладила девочку по голове, – надо уметь говорить «нет». Твердо и решительно. Нет! – жестикулируя, хмыкнула та и добавила вкрадчиво: – Мой тебе совет, дочурка, люби не сердцем, а мозгами.

– Это как?

– Легко! Думай о будущем. Если ты хочешь хорошую жизнь, не знать тягот бедности, люби человека с широким карманом и ловким умом. Эти люди, дорогая, хитростью зарабатывают целое состояние.

– Разве мы сейчас говорим о материальном? – Симран с досадой вздохнула и отвернула голову, чтобы свериться со временем.

Винтажные часы с кукушкой показывали десять.

– Забудь эту дурацкую поговорку «с милым и рай в шалаше». Рай – это большой дом, сытые дети, порядочный муж и стабильная работа. Мне повезло с твоим отцом, вот я и желаю, чтобы тебе тоже повезло, как и мне.

Помолчав, Симран опустила взор на братьев и задумалась. Её мысли кружились в вихре торнадо. Она разделяла убеждения матери, потому что по-другому видеть жизнь Киви не умела. Её не учили. В пансионе говорили о нравственности, вере и покорности. Долг каждой женщины создать семью, хранить этот очаг, быть хорошей женой.

Однако здесь, в нынешней школе, глядя на девочек, на уме которых наряды да веселье или карьера, Симран задалась вопросом «кто придумал этот долг?». Кто первым заговорил о нем? Согласны ли с этим женщины? Если да, тогда почему происходят эти протесты на улицах?

– А любовь? – произнесла едва слышно брюнетка.

Аннет, взяв на руки Марли, чмокнула его в лоб.

– Любовь нужно уметь построить.

– А чувства?

– Они подобны приливам и отливам.

– Ну а молодость?

Вдруг Чарли, по неосторожности, бьется головой о ножку дивана. Испугавшись, он закатил ожидаемую истерику и залился крокодильими слезами. Симран тотчас взяла малыша на руки и утешительно погладила по спинке.

– Молодость, дорогая, короткий промежуток времени. Оглянуться не успеешь, как тебе за тридцать, в люльке спят дети, а на плите свистит чайник. Молодость дается нам, чтобы заложить фундамент успешной жизни, и тратить её на какие-то глупости – кретинизм. Не слушай своих сверстников, лучше послушайся тех, кто отжил своё.

Со словами матери, как ни крути, девушка согласиться не могла. Любовь – главный компонент в формуле отношений и счастливого брака. Деньги, пусть их будет полный мешок, не сумеют сделать супругов довольными, если они равнодушны друг к другу. Симран хотелось испытать великую любовь. Хотелось найти человека, о котором пишут книги. И она верила, что однажды её мечте суждено сбыться.

Грустно смотря в одну точку, Киви замолчала и оставила свои рассуждения при себе, дабы не нервировать мать, потому что она не любила, когда с её мнением не соглашаются.

***

«Тау-Хау» располагался в северной части Манхэттена. Здесь мало зелени, но непроглядно много браунстонов. Электричество работало нестабильно, потому что подвергалось нападению со стороны пьянчуг, которые не прочь похвастаться своей меткостью, бросали кирпичи в фонарные столбы. Однако, после открытия «Тау-Хау», что принёс скромному кварталу какую-никакую, но известность, атаки вандализма значительно уменьшились.

Поначалу это был обычный, не отличавшийся от сотни других заведений, бар, однако после появления сцены, гостей стало больше. Сменили интерьер, содрали со стен скучные обои и повесели на раскрашенные баллончиками стены плакаты. Посидеть было можно только на балкончиках, разместившихся на втором этаже. Неоновая вывеска с лимонадом раскрашивала сцену в желто-фиолетовый. За барной стойкой хозяйничали двое – взрослые парни, предпочитавшие разгульный образ жизни. По особенным вечерам здесь шумно и диковато, как в Вальпургиеву ночь. Музыка и алкоголь льются рекой, молодежь без смущения выпускает на свободу свои самые сокровенные мысли. Таким был и есть «Тау-Хау». Для одних – пристанище бродяг и распутства, для других – место, где не страшно обнажить свою душу да и тело, впрочем… Хозяину бара пришлось очень постараться, чтобы договориться с местными офицерами не мешать его делу. За их добродушие он платил им по пятьдесят долларов в неделю. Суровый налог для того, чье заведение на плаву благодаря периодическим выступлениям местных музыкантов. Сегодняшняя ночь как раз одна из таких.

К восьми часам уже во всю подтягивался народ. Наряженные в пестрые платьица, мини-юбки и джинсы, девушки крепко держались за своих кавалеров. Самодовольные ухмылки, похожие на сегодняшний полумесяц, сверкали в полумраке, и воздухе витали ароматы любви и веселья. Они протягивали деньги вышибале, коим был ныне упомянутый Робби, и входили внутрь кирпичного здания, смешиваясь с тьмой.

Симран нервничала и обливалась холодным потом, вопреки сегодняшним низким температурам. Чтобы попасть сюда ей пришлось солгать трижды: первая ложь нам очевидна. Вторая и третья: когда мистер Мосс настаивал подвезти её до луна-парка, Киви выдумала отговорку и заверила, что с подружками она договорилась встретиться у школы. Отец с неохотой отпустил её, однако с условием забрать девочек после прогулки. Ясное дело, Симран предалась панике и солгала вновь.

«Нэнси уже договорилась со своим папой. Он работает в такси и привезет меня, не волнуйся». Так, ложь за ложью, брюнетке удалось выбраться в «Тау-Хау».

Подружки, восторженно восклицая, хлопнули дверцами такси и, поправляя прически, поспешили к каменному зданию, где уже образовалась очередь.

– Я всё устрою, – задрав подбородок, деловито обещала Джоди.

В модном квартале она приобрела для себя рыжую юбку с черными кнопками вдоль карманов. Цитрусовый цвет пачки отлично сочетался с блузкой, расшитой мелкими апельсинами. На ушах болтались крупные оранжевые серьги в виде звездочек.

Очередь, между тем, двигалась вперед и уже спустя две минуты подружки, не в силах подавить радостный смех, спускались по широкой лестнице в логово бунтарства. Симран с восторгом изучала исписанные стены, пропахшие сыростью, пивом и жвачкой. Кафельный пол в бело-красную шахматную доску почти незаметен от того, как много народу собралась потанцевать и послушать выступления. К бару, – вот неудача! – не пробраться – толпа, подняв сжатые в кулаках деньги, требовали коктейлей или чего покрепче.

– Подождем, когда эта свора разбежится, – рассудила Нэнси, махнув на столпотворение, – лучше займем хорошие места у сцены.

– Да! Хочу поглазеть на мальчиков, – кивнула Джо и, взяв подруг за руки, повела в нужную сторону.

Пока первые музыканты раскладывали инструменты, а шум и гам понемногу притихал, Симран, обняв себя руками, подняла взор к потолку и только заметила балконы со столиками.

– Это что-то типа вип-зала?

Нэнси и Джо проследили за её взглядом.

– Ага, – хмыкнула вторая, стягивая с себя курточку, – давайте я отнесу наши вещи в гардеробную?

– А здесь такое имеется? – искренне удивилась Симран. Она избавилась от синего короткого пальто и вручила его блондинке, а сумочку крепко сжала в руке.

– Когда ты знаешь Робби, имеется всё! – подмигнула Джоди и, хихикая, скользнула сквозь сборище гуляк.

Симран потеряла её из виду.

– Он её хочет, а она этим пользуется, – шепнула Нэнси, скрестила руки, нагроможденные кучей серебристых браслетов.

Она была одета иначе: если Джоди остановила выбор на игривом свежем образе, то брюнетка предпочла романтике грубость. Под джинсы-клеш, украшенные булавками, Нэнси подобрала ботинки на змейке и водолазку цвета бургунди. Вьющиеся волосы она подняла в небрежный хвост. Симран настолько понравился наряд Нэнси, что её невольно кольнула зависть. На её фоне, думала Киви, я похожа на типичную фермерскую девчонку.

– Кстати, Мэйсон тебе больше не надоедал?

– Он мне сегодня снился, – сказала Симран, и Нэнси расхохоталась.

– Наверное, это был приятный сон?

– С чего бы?

– Мэйсон душка.

– Мэйсон Картер? – одноклассниц застигла врасплох своим появлением Джоди, от чего те шокировано ахнули. – Наш Мэйсон?

– Да, «наш Мэйсон».

– Ты знаешь, Симран, он ведь звонил мне сегодня домой. Просил твой домашний адрес.

– И когда ты собиралась мне об этом рассказать? – ужаснулась Киви, нахмурив тонкие брови под уложенной челкой.

– Вот сейчас и собиралась.

– Надеюсь, ты ему отказала?

– Конечно!

– Конечно?.. – со скептицизмом переспросила блондинку Симран.

Джоди нервно прикусила губу. Со стороны сцены послышалась тихая музыка – первая группа настраивала гитары и микрофоны.

– Ну… почти.

– Какая драма! – держась за грудь, хихикала Нэнси.

– Джоди!

– Я не сказала твой адрес, я назвала твой домашний номер, – на одном дыхании выпалила кокетка и спряталась за спиной хохотушки Нэнси.

– Как ты могла! Он ведь мне не нравится! – пыталась схватить её за руку Симран, однако блондинка успешно юркнула в бок и приподняла ладони, признавая свою вину.

Наступив незнакомцу на ногу, она извинилась и отбежала в другой угол, только далеко уйти ей не удавалось в любом случае, поскольку концерт должен был начаться с минуты на минуту и гости бара подтягивались ближе к сцене. Те везунчики, что блаженствовали на балконах, наблюдали за толкучкой с высоты и злорадно усмехались. Впрочем, никому до них не было дела.

– Я не могу отказать парню с телосложением как у горячего ковбоя! – нашла что ответить в свое оправдание Джо.

– Фи! – одновременно фыркнули Киви и Нэнси.

– Послушай, просто игнорируй его. Мэйсон забудет о тебе через неделю.

– Почему ты в этом так уверена?

– Потому что, дорогая, – примирительно взяла брюнетку за нежную ручку Джоди, – у мальчиков одно на уме. А ты у нас из «Святой Марии».

– Какая же ты грубая, – закатила глаза Нэнси.

– Что? Я говорю, как есть.

– Ах, неважно! Давайте просто забудем про Мэйсона Картера, ради бога! Мы пришли сюда, чтобы потанцевать, – застонав, Симран заправила прядь волос за ухо и сердито уставилась на сцену.

Девчонки умолкли.

За желанием поставить точку в разговоре скрывалось большее. Симран глядела прямо, изображая интерес к бас-гитаре, дабы скрыть свое подлинное настроение и переполнявшее её в данный момент смущение. Маленькие ушки стремительно краснели от слов, брошенных Джоди ей в лицо столь бесцеремонно. Да, она говорила правду и отчего-то эта правда стала неприятна Симран. Прежде она была уверена, что нет никакой разницы между ней и теми же Нэнси или Джоди. Она чувствовала себя свободно. Своей. Одной из них. Тем не менее случайное замечание блондинки с оранжевыми серьгами вернули её в реальность. Симран чувствовала себя преданной, униженной. А вдруг и остальные говорят о ней подобное? Но что плохого в том, что она немного скромная?

– Начинается! Начинается! – захлопала в ладоши Джоди.

Толпа подхватила её идею, и бар задрожал от бурных рукоплесканий, гула и свиста. Первая группа, закончив приготовления, завела короткую, однако пылкую речь, которая вызвала вторую волну восклицаний. Закричав «хей!», музыканты взялись за дело, побуждая молодежь плясать под энергичную песню в жанре кантри-рок.

Симран едва успевает отреагировать на происходящее, как ей резко стало нечем дышать, ведь танцпол резко поглотили желающие подвигаться. Исполняя твист с элементами рок-н-рола, толпа отбрасывала чудаковатые тени на разрисованные стены, вдоль которых целовались влюбленные парочки. И, как говорится, танцуют все!

Подхваченная всеобщим весельем Нэнси покружилась и увлекла за собой Джоди, а та, в свою очередь, схватила под локоть робкую Симран. Они танцевали хаотично, дурачились, кружились в хороводе и, запомнив припев той или иной песни, подпевали во все горло.

Вся фишка вечеринок – в безудержных танцах, наслаждении, о котором мечтает каждый, но стесняется сказать. Двигая руками и отбивая ногами ритм, люди становились ближе друг к другу. Не хватало пространства для свободы действий, и все равно кутежники не прекращали исполнять модные па.

Симран смеялась, удивлялась, если кто-то подбрасывал какого-нибудь добровольца в воздух, восторгалась, наблюдая как из балкончиков запускали вниз конфетти и блестящие пружинки, сделанные из фольги. Мишура ссыпалась всем на головы, вызывая одобрительные возгласы. Путаясь в прическах, они сказочно переливались в огне светодиодов, добавляя атмосфере праздничность. Симран начала понимать, откуда у её ровесников такая любовь к танцам. Она подняла руки вверх и покружилась, пытаясь поймать ссыпающиеся, как град, разноцветные конфетти. Всеобщая эйфория пленила девичий рассудок, и Киви решила для себя, что будет танцевать чаще.

Первая группа закончила выступление и, получив заслуженную любовь от публики, спустилась со сцены, давая возможность сыграть остальным. Прозвучало десять песен, выступили две группы. Затем появилась другая – исполнила балладу и блюз. Они все совершенно друг на друга не похожи, каждый со своим шармом, своим голосом, желанием передать мысли и чувства. Людей бросало из крайности в крайность – с медленного ритма до башенного рока. Невероятная энергетика, за которую столь уважали «Тау-Хау».

Кто-то объявил следующую группу. Симран услышала название краем уха. То были парни из «Индепенденс Дэй».

– День независимости? – переводя дыхание, Киви покинула центр танцпола и с благодарностью приняла от Джоди банку колы.

– А?

– Только что объявили.

– Ах, это. Да. Такое вот название.

– Хватит вам болтать! – Нэнси отняла у Симран заветную баночку газировки и залпом выпила оставшиеся глотки. – Пойдемте танцевать!

На сцене показались четверо. Заметив музыкантов, публика приветственно засвистела, а девушки в голос скандировали имена. Протиснувшись вперед, Симран подняла взгляд и на мгновение замешкалась. С толку её сбил внешний вид артистов, которые будто встретились случайно и, забавы ради, поднялись на подмостки. Один одет в потертый классический черный костюм, под пиджаком которого была обычная белая ночная майка. Из-под неё выглядывали пучки волос. Второй, явный фанат кожи, натянул на себя куртку и узкие брюки. Волосы у него белые, пострижены под ежика. Третий, афро-американских корней, отдал предпочтение футболке и спортивным штанам, очевидно, домашним, раз уж на боку правой штанины зияла дырка. Прожгли сигаретой, рассудила Симран. Четвертый – оригинальнее всех: к чему одежда? Можно обойтись шортами. На него Киви пялилась дальше всех, пока, в конце концов, не рассмеялась, вспомнив, что на дворе вторая половина сентября.

Парень в двойке ещё раз представился, снова назвавшись, только сокращенно – «Индэй», а затем, затянувшись сигаретой, бросил окурок на пол и, крутым движением придавив его подошвой туфель, забренчал гитарой. Брюнет, завладев вниманием толпы своим харизматичным размеренным голосом, взял первую ноту.

Недолго думая, Симран закрыла глаза, чтобы поддаться ритму танца. Мелодия подбрасывала её вверх, к небу. Все существенное стало несущественным. Реальность оставалась за пределами стен «Тау-Хау». Устроив танцевальный спарринг, подружки игриво качали бедрами, потонув в коллективном беспорядке. После первой песни, которую разбавило соло бас-гитары, Киви сообщила подругам, что желает перевести дух. Нэнси и Джоди оставались на месте, а Симран пыталась пройти сквозь сумасшедшую массу. Однако получалось это нелегко, поскольку её просьб подвинуться никто не слышал из-за громкой музыки. Схватившись за лоб, Симран отступилась, переживая сильное головокружение. Солист группы объявил название второй песни. Ему на сцену бросили бюстгальтер. Публика засмеялась, а брюнет поднял нижнее белье и демонстративно повертел его на пальце. Следя за этим зрелищем, Симран возмущенно фыркнула. Смешно – от того и грустно!

Внезапно она почувствовала странное копошение сбоку. Оглянувшись, Киви застала перед собой мальчишку лет четырнадцати-пятнадцати. Он, глядя ей в глаза, без стыда вытащил из её сумочки вязанный кошелек и быстро дал дёру. Пока Симран пыталась прийти в сознание, глядя в порванную сумку, над которой, видимо, поработали ножом, мальчик уже был на полпути к выходу. Воришка накинул на голову капюшон фуфайки, очевидно, смутившись своего разоблачения, тяжело двигал ногами. Подол его толстой кофты специфично подпрыгивал и был подозрительно одутловатым, а стоило мальчугану выронить из кармана тройку других вещей, вроде наручных часов и портмоне, Симран догадалась, что сегодня обокрали не её одну.

– А ну стой! Стой, ворюга! – кинулась вслед за парнишкой девушка.

Вор ловко подобрал свою добычу и прибавил шагу. Толкая каждого на своем пути, Киви почти достала его.

– Паршивец! Верни мои деньги!

Мальчик бегом поднялся на ступеньки лестницы и, выхватив у девушки стаканчик сока, бросил его прямо под ноги Симран, которая не ожидала подобного трюка, прочь отпрыгнула от лестницы. Персиковый сок струями полился по ступенькам вниз, а пустой стаканчик покатился в угол. «Прозорливый негодник», – негодовала Мосс, подняв голову, однако от мальца и след простыл. В расстроенных чувствах, она топнула ножкой и, будучи поверженной, вернулась назад, к подругам.

– Не расстраивайся, здесь такое часто случается.

Девушки, после завершения концерта, неспешно вышли на улицу, столкнувшись с холодным порывом ветра, что гонял тучи со стороны океана. Симран, усердно кутаясь в свое пальто, досадливо шмыгнула носом. Она поправила непослушные пряди, что лезли ей в лицо из-за надвигавшегося циклона, слабо кивнула. Говорить ей не хотелось, разве что ругаться, но и на это не хватало мочи. Весь прекрасный вечер омрачило одно горькое событие.

Остановившись под фонарным столбом, они втроем оглянулись за плечи, на «Тау-Хау», из которого удалились прожигатели жизни, и посмотрели так, будто должно произойти чудо. Но чудеса не возникают на пустом месте.

– Хочешь, я поговорю с Робби? – в надежде утешить подругу, предложила Джоди. – Он здесь часто тусуется.

– И всех знает, – согласилась с мыслью блондинки Нэнси, доставая из кармана теплого жакета пачку сигарет.

Симран, кое-как сдерживая обиду на весь земной шар, промолчала. Девочки переглянулись, и Нэнси глазами велела Джо сменить тему.

– Он украл не только у меня. Похоже, мальчишка мастер своего дела.

– В следующий раз надерем ему задницу.

– Я все-таки поговорю с Робби. Хей! Взбодрись! Деньги – не девственность, ещё вернутся, – заливисто рассмеялась апельсинка, как назвал её один из барменов, и, наткнувшись на серьезный взгляд Нэнси, откашлялась. – Извини. Глупая шутка.

Вскоре они начали думать как вернуться домой. Вспомнив про автобусную остановку, школьницы поднимались вверх по улице. Симран плелась позади всех, но ей это только на руку, поскольку в следующую секунду она расслышала громкий дверной хлопок и многоголосие, исходившее из заднего двора «Тау-Хау». Никаких ограждений не было, лишь расставленные вдоль бордюра автомобильные шины, поросшие сорняками. Симран прошла бы себе дальше, только зорким глазом она узнала злосчастный копюшон. Яростный порыв окликнуть воришку застревает прямо в глотке, и Симран, замерев подобно каменному изваянию, смотрела на разворачивающуюся перед ней сцену.

Тот самый воришка разговаривал с каким-то парнями. Их четверо, однако по вине полумрака лиц злодеев не разглядеть. Они живо о чем-то шептались, после чего мальчишка высвободил из своего сплошного кармана, который он проделал в кофте, награбленное добро. Зазвенели монетки, ожерелья, зажигалки с гравировками и другие ценные вещи. Посыпались, друг за другом, кошельки.

«Это ж скольких он ограбил?!», – поразилась Симран.

– Мы же сказали брать только деньги, тупица! – швырнув в воришку красивую безделушку, зашипел один из неизвестных.

Мальчик почесал затылок и что-то тявкнул в свою защиту.

– Отстань от него, – заступился за того второй и отдал заслуженную награду – пару купюр, – зажигалки и другую дичь можешь оставить себе. Продашь кому-нибудь.

Женское любопытство – безудержное чувство. Если женщине в самом деле захочется добраться до правды, она пойдет на все. Даже на безумство.

Симран, осторожно переступая резины, подкралась ближе к говорившим. Они, в это время, разделив деньги, сунули их в карманы, и прямо на глазах несчастной Симран негодяй, защитивший мальчонку, выбросил её кошелек в канаву, заблаговременно спрятав купюры в карман черных штанов. От этого подлого жеста ей в голову прилила кровь: он тотчас вытянулась, подобно струне, во весь рост и ненавистно прищурилась на парня в костюме. Воришка, попрощавшись со своими товарищами по черному делу, рванул в противоположную от Симран сторону.

Неожиданно, замигав от напряжения, два фонарных столба во дворе здания, загорелись, и маски спали. Симран узнала в негодяях ныне выступавших на сцене музыкантов. День независимости. И, как уже догадался читатель, ими были наши знакомые ребята: Джек, Бенни, Малыш и Рокки.

Симран обомлела. Она долго не могла свыкнуться с правдой и следом принялась ругать себя за мысль, что влюбилась в голос солиста, который столь жестоко обошёлся с её кошельком.

Джек, на спине которого висела гитара, попрощался с друзьями и, дав всем «пять», сунул между зубами сигарету. Однако, прежде чем закурить, он повернул голову в сторону, где стояла Симран. В полумраке она походила на призрака. Худенькие ножки защищали черные туфли, симпатичное платье выше колен контрастировало с цветом её молочной кожи. Он смутно видел личико, но то, что девчонка хмурая, заметил бы даже незрячий. Естественно, Джек не знал почему она там стояла и от чего сердито насупилась. Она смотрела на него. Целенаправленно.

Вдруг уголок его рта скользнул вверх, выдав наглую ухмылку, когда в его голове зародилась мысль о безумной фанатке. Он подмигнул ей, зажег сигарету и, развернувшись, ушёл. Верно, вот так просто.

Симран же, сбитая с толку чужими жестами, широко раскрыла веки и недоверчиво ахнула. Разгневанная, униженная, расстроенная. Ей хотелось побежать за музыкантом, потребовать своих денег и заодно заслуженных извинений. Но что может сделать одна девушка против здоровяка? Правильно, написать заявление в полицию. Нет, неправильно, ведь тогда её обман раскроется, и родители навсегда перестанут ей доверять. Судя по всему, дело это гиблое.

Справедливость, порой, не торжествует. Наверное, поэтому её принято добиваться.

Симран, стряхнув с себя оцепенение, отправилась на остановку, где её ждали подруги. Вместе они вернулись в Бруклин, и в постели Киви лежала, как и обещала отцу, в половине одиннадцатого. Но уснула она гораздо позднее.

Глава 4

Всю следующую неделю Симран старалась не думать о роковой ночи, засевшей в её сознании подобно пиявке. Она продолжала прилежно учиться и помогать матери по дому, а в свободное время занималась в библиотеке или болталась с девочками по закусочным с игровыми автоматами. Эти бездушные машины прожорливо глотали щедро предложенные тинейджерами монеты и запускали аркадные шутеры. Особенно был популярен пинбол: игроки имели возможность не только войти в список лучших, но также и подзаработать на ставках. В каждой закусочной имелся свой чемпион, на которого ставили деньги. Иногда вера окупалась, однако на каждого рекордсмена находился кто-то получше. Наблюдая за коллективным возбуждением со стороны, Симран понимала, что ей скучно, так что она часто уходила в себя. Вновь и вновь возвращалась мыслями во дворик «Тау-Хау».

Джоди и Нэнси, обмениваясь колкостями с мальчишками из спортивной школы, опустили поднос с содовой на гладкую поверхность квадратного столика и сели напротив рассеянной подруги.

– Что читаешь? – Джо, бросив соломку в стакан, вывела брюнетку из раздумий, на что та, поморгав, опустила взгляд в книгу.

– Капабланка. Основы шахматной игры.

– О! Ты не говорила, что играешь.

– Мне нравится удивлять людей, – подперев щеку кулаком, улыбнулась Симран и тут же переменилась в настроении, – не могу выкинуть из головы тех парней.

– Каких именно? – Нэнси оглянулась назад, где у игрового автомата с морским боем бесновались все те же ученики спортивной школы.

Один из них, одетый в джемпер, не сводил глаз с Нэнси, а она, в свою очередь, строила глазки ему. В голове коварной девушки, не обделенной мужским вниманием, давно сформировалась идея, и в этот же миг, краем уха слушая подруга, она достала из сумки ручку и начеркала на салфетке послание. Сложив бумажку, смуглянка извинилась и отпросилась в уборную, ловко подбросив записку парнишке в карман. Прочитав содержимое в ней, он тотчас последовал за Нэнси.

– Так что насчет парней? – закатив глаза на выходки брюнетки, Джоди с интересом уставилась на Киви.

– Я про музыкантов. Они работают по хорошо продуманной схеме. Это как в шахматах: нужна стратегия, чтобы поставить мат королю, то есть обокрасть людей. Пешка у них – тот мальчик. Блондин, очевидно, ладья. Слон – балда в шортах. Конь – рыжий. А ферзь, однозначно, это тот мерзавец с сигаретой.

– Так, – протянула с предосторожностью Джо и отобрала у Симран труды Капабланки, – на сегодня хватит тебе шахмат. Кажется, ты помешалась на них. На музыкантах, я имею в виду.

– Возможно. Но это так нечестно! Они ушли безнаказанными.

– Забудь. Им вернется бумерангом. Моя тетя говорит, что, если не бог, так ублюдка накажет карма.

– Интересно, кого она имела в виду? – риторически прозвучала реплика Киви и она подняла взор на нетронутый стакан с колой, принадлежавший Нэнси. – А где?..

Не давая подруге договорить, Джо, издав нервный смешок, ответила:

– С парнем в туалете обжимается.

– Ах! – покраснела девушка и понимающе кивнула.

Стало очевидно, что из подружек Симран была единственной, кто хранил целомудрие. В какой-то момент её стало это нервировать. Не то, чтобы ей хотелось заниматься любовью или если бы её привлекал кто-то определенный, однако, слушая рассказы девочек о поцелуях и других ласках, она невольно задумывалась пережить тоже самое. Каково это, когда грубые мужские руки касаются твоих бедер, а губы пробуют твои на вкус? Что значит прижиматься к груди и слушать биение чужого сердца? Насколько приятны поцелуи в шею… когда уста и скользкий язычок касается нежной груди?

Однажды, прокручивая эти картинки в голове, Симран подошла к зеркалу и разделась, оставив на себе только нижнее белье. Она пристально всматривалась в свое отражение, трогала плечи, бёдра, пытаясь обхватить их одной рукой. Проводила пальцами по маленьким аккуратным грудям и придирчиво разглядывала свои ягодицы. Не так давно Нэнси подшутила над Мэйсоном о ногах Симран, назвав их красивыми. Так ли это? И почему так важно иметь красивые ноги? Достаточно ли они у неё стройные и худые? Должны ли они быть худыми? Симран не могла избавиться от этих терзавших неопытный ум вопросов. Она хотела нравиться парням, но боялась показаться легкомысленной, ведь мужчины взяли в моду полагать, что брошенная им женщиной улыбка вежливости скрывает под собой нечто большее, чем обыкновенная любезность. При этом, Симран хотелось испытать тепло от мужского тела, но не запятнать репутацию, о которой столь печется её мать.

И теперь, дожидаясь Нэнси за столиком с нетронутой колой, она нервно кусала губу, вновь и вновь предаваясь сомнениям. Наверное, Джоди права, и Мэйсон Картер скоро переключится на другую девушку, более легкую, потому что Симран не уверена чего желала. Простая душа, наша Симран – она, как и многие девочки её возраста, искала настоящую любовь, но боялась идти к ней навстречу.

Между тем, позволяя прижать себя к настенным плитам, Нэнси отдавала себя страсти. Без смущения, наслаждаясь каждым мгновением, каждым пламенным поцелуем и покалыванием тела, девушка крепко обнимала незнакомца за массивные плечи и двигалась в такт его движениям, разгоняя пожар, охвативший весь их стан, по артериям и венам. Длинная юбка, что в данный момент не соответствовала манерам своей хозяйки, наспех задрана до живота. Парень придержал её под бедра такой цепкой хваткой, что оставлял следы и, прижимая к холодной поверхности, увеличил темп глубоких толчков. Они дышали шумно, издавая тихие стоны и грязные ругательства, которые, должно быть, подбадривали их, воодушевляя на большую страстность. Влюбленные общаются через поцелуи, однако здесь они не выражали ничего, кроме потребности и животного желания. Это дикость. Минутная слабость, дававшая кратковременное наслаждение. Ныряя в него с головой, парень толкнулся сильнее, и Нэнси, запыхав, издала одобрительный вздох.

Занятие любовью в сортирах стало шаблонным развлечением. Никого не пугало, что их могли поймать. Казалось, даже наоборот, у молодежи подобный резон вызывал небывалый азарт. Они мыслили так: если мне хочется сделать это в туалете, почему я не могу потакать своим желаниям? Здесь и сейчас.

Судя по всему, Нэнси считала так же.

Покинув уборную, она на ходу поправила лохматую прическу и, схватив со стула сумку, небрежно бросила:

– Идём?

Симран и Джоди переглянулись, но все-таки последовали за подругой, которая, оказавшись на улице, закурила. Было в этом нечто отвратительно пошлое. И то, с какой высокомерностью она держала сигарету, какую позу приняла и какой мятой стала её юбка. От неё пахло сигаретами, потом и мускусом. Именно такой запах исходит от женщин из публичных домов.

– А ты не боишься? – Киви, держась поодаль, щурясь смотрела в спину утомленной брюнетки.

– Чего?

– Забеременеть.

Нэнси медленно обернулась и, снисходительно нахмурив брови, разразилась смехом.

***

По другую сторону Бруклинского моста, как известно читателю, находился артистичный, пульсирующий жизнью и амбициями Манхэттен, застроенный, можно сказать, вдоль и поперек небоскребами, что в ночù своим ослепительным блеском затмевали звездное сияние. Каждая улица имела свою историю, а здешние люди донельзя суетливы. Одни знают Манхэттен по знаменитому Таймс-скверу, что богат ресторанами, отелями, винтажными кинотеатрами или музеями. Скольких знаменитостей видели эти земли. Сколько музыки слышали эти здания. Какое разнообразие разыгрывающих аппетит ароматов итальянской кухни разносил ветер.

Все же, атмосфера у Бруклина и Манхеттена совершенно разная. Однако не стоит обманываться и позволять напускному блеску отвести ваш взор от истины. Весь мир – это театр; страны в нем – это сцена, а на сцене принято носить маски. У Манхэттена их несколько. Стянув её, мы позабудем про красочный живой Таймс-Сквер, психоделический рок, звучащий из ночных клубов, про рестораны и праздность Бродвея. Мы последуем немного северо-восточнее, а именно – в Гарлем, – очередной и, справедливо признать, совершенно гнусный, бедный, грязный район Манхэттена.

Здесь, в этом гнойнике, проживали в основном цветные и эмигранты из Италии, которых называли «ньюриканцами». От того, что жизнь у местных несладка, Гарлем полон жестокости и насилия. Полиции нет дела какой по счету «негр» или «латинос», как ласково кличут их американцы, погибнет в перестрелке или в хладнокровной мести. Говоря проще, Гарлем – это крохотная Сицилия в сердце Нью-Йорка, и закон здесь, подобно Чикаго, действовал один – закон ночи. Не повезло тому, кто здесь родился, ведь удел их – умирать. Это обратная сторона медали, позорная часть Манхэттена, о которой не всем известно. Но мы просто вынуждены обратить сюда свой взор, поскольку в одной из квартир, с обшарпанными стенами и дырами размером с пенни, от периодических перестрелок между бандами, проживал Джек.

В то время, в период Холодной войны, начавшейся в 1947 году, американское общество охватила бункерская истерия. Люди опасались ядерной войны и массово строили подземные убежища. Они встречались и под таунхаусами. Чтобы попасть туда, было необходимо завернуть под лестницу, расположенную, по обыкновению, справа от крыльца. Спустившись вниз, в коридор, где иногда копился мусор, вновь завернуть направо и войти в дверь, за которой открывалось достаточно просторное помещение с отдельными комнатами. Сыро, темновато и относительно безопасно. Но Гарлем считался до того помойным местом, иначе его ещё называли пупом Дьявола, что цены на квартиры составляли гроши, а убежища под ним сдавались практически задарма.

Дабы не переплачивать лишние центы и сэкономить, Джек снял жилье не в апартаментах таунхауса, а в одном из бомбоубежищ. Что ещё нужно бедному музыканту? Укромное местечко, вдали от всеобщего хаоса, гитара под боком и правильная литература. Для Джека, которого фанаты знают по псевдониму Рокфри, та самая правильная литература имела огромное значение. Он был фанатом своего тезки Джека, то есть Джека Керуака, чье творение сыграло не последнюю роль в судьбе бродячего музыканта. Будучи школьником, Рокфри познакомился с творением мистера Керуака «В дороге» и переосмыслил для себя всё, что только смог усвоить к восемнадцати годам юношеский мозг. Он внезапно захотел изменить свою жизнь, а мир, решил Джек, меняется и без его помощи; ему оставалась только найти свое место в этом буйственом открытом океане времени.

Вспоминать о своем прошлом музыканту не нравилось, а пуще того он ненавидел, когда ему лезли в душу. Очевидно, по этой причине Рокфри мало разговаривал.

Будни нашего героя проходили в одном порядке или точнее в полном беспорядке: Джек, будучи человеком творчества, тратил часы на сочинение песен или на смысл своего существования – написание книги. Давалось ему это непросто. Стены его дома постоянные зрители его гнева и досады, когда слова не хотят строиться в предложения, а предложения в абзацы. Зачастую он засыпает прямо за письменным столом в куче скомканных бумажек. Вопреки ожиданиям, Рокфри не романтик, хотя он мечтает о другом мире с правильными, на его взгляд, устоями.

Проснувшись к полудню, он лениво перевернулся на правый бок и потянулся за открытой банкой пива. Сделав глоток, затем ещё один, парень встал и вышел в гостиную через проделанную в стене арку. На полу, рядом с коробками из-под пиццы, лежали грязные ботинки. Крохотный телевизор плохо ловил каналы, а из ванны доносились звуки воды. Джек почесал лохматую макушку, достал из пачки Мальборо сигарету и закурил.

– Бенни, это ты там? – постучав костяшками пальцев по двери со стеклянными вставками, крикнул Джек.

– Черт! – обнадеживающе послышалось за стенкой.

Бенни был застигнут врасплох чужим пробуждением. Он, стоя в одном нижнем белье, покосился на силуэт за дверью и поспешил закончить свое дело.

– Ты хочешь в туалет? Подожди!

– Нет, я просто проверял, не сдох ли ты.

– Катись ты к черту, – блондин расфасовал белую дорожку с помощью маленькой открытки на Рождество и, по неосторожности задев её пальцем, выругался.

– Ты что там так долго?

– Иди нахрен! Дай мне спокойно отлить! – разозлившись, огрызнулся Бенни и, облизав испачканный в порошке палец, вновь выровнял линию, после чего, закрутив долларовую купюру в трубочку, снюхал кокаиновую дорожку левой ноздрей.

Слизистую оболочку слегка пощипывало – знакомое ощущение, к которому быстро привыкаешь, также, как и к наркотикам. Бенни прижался затылком к стене и, в ожидании эффекта от порошка, смотрел на свое отражение в пыльном зеркале. Глаза остекленели, как у восковой фигуры.

Когда ему стало лучше, он убрал за собой и нажал на кнопку слива, будто действительно сидел на толчке.

– Ты снова нюхал? – не успел Бенни распахнуть дверь, как столкнулся с насупившимся Джеком.

– Ты слив не слышал? – прошел мимо блондин. – Знаешь, твое недоверие оскорбительно.

Парень плюхнулся на старый диван, который Рокфри нашел рядом с мусорными баками, и скрестил ноги на собранном из ящиков стол. Обивка дивана по центру сильно изуродована, и дабы спрятать этот дефект, хозяин квартиры стелил на него тонкую марлю, которую Бенни, по своей неуклюжести, задел стопой.

– У тебя зрачки диаметром с меча для гольфа.

– Я для настроения, – подмигнул Бенни.

– У нас репетиция через три часа.

– Я ещё не завтракал. Дай денег, в магазин схожу.

Они будто не слышали друг друга, каждый беспокоился о своем.

– Во-первых, меньше трать бабки на дурь, чтоб не клянчить, – вымыв лицо и зубы, фыркнул брюнет, – а во-вторых, я потратил остатки с последней выручки на новую струну.

– Что ты с ними делаешь, что они постоянно у тебя рвутся? – закатил глаза Бенни и упал на плечо, позволяя веществу в организме играть с его рассудком.

– Музыку пишу, вообще-то.

– Хреново, значит, пишешь, раз рвется!

Джек сменил одежду на чистую и поставил чайник греться.

– Не связывайся с Бушем.

– Чего? – пробубнил Бенни, медленно покидая реальность. – Откуда ты узнал?

– Меня поймали его люди, говорили о тебе. Ты торчишь ему почти триста баксов!

Джек не забудет тот сырой вечер четверга. Шёл дождь, и на пустынные улицы района лег туман. Черная машина с граффити подрезала ему путь на перекрестке. Тогда он и понял как сильно влип Бенни. Быть должником гангстерам, особенно кубинцам, сравнимо с самоубийством. Бенни язык не повернется назвать ангелом, однако они друзья, а друзей в беде не бросают. Ясно как день, что у блондина серьезная зависимость и без чужой помощи ему от неё не избавиться. Бенни талантливый музыкант, виртуоз, сорвиголова, а люди, вроде него, увы, склонны сходить на скользкую дорожку.

– Я разберусь с ним, – заверил тот.

– Хватит скупать у него дурь. И расплатись с долгом, – требовательно обратился к блондину Джек, пнув в ярости диван. – Проснись! Задолбал лежать!

– Не указывай мне что делать, – равнодушно махнул рукой Бенни.

Репетиция состоялась, но без него. Первое время он пробыл в прострации, наслаждаясь цветным фильмом в своей голове, после чего потерял сознание. С сумерками он покинул квартиру Джека и, накинув на голову шляпу, отправился за пивом в магазин. Ему требовалось пройти пять кварталов, миновать прорванную канализационную трубу, по вине которой по асфальту растеклось дерьмо. Запах был не из приятных – у Бенни слезились глаза.

– Твою мать, – сплюнул блондин и завернул на следующем углу, решив сократить путь, но стремглав об этом пожалел.

Похоже, музыканта выслеживали, иначе бы не поймали столь просто, ведь Бенни мастер бежать от проблем. Он поздно заметил бежевый Кадиллак и группу смуглолицых мужиков, которые, указав на него дубинками, тут же завели двигатель машины.

– Твою же мать! – громче прежнего рыкнул блондин, пустившись в бегство, толкая прохожих на своем пути.

Кубинцы кричали ему в спину и грозились пристрелить. Бенни демонстративно выставил средний палец и, перепрыгнув гидрокран, юркнул в узкий переулок. Кубинцы, резко затормозив, издав колесами визг, ринулись за ловкачом. На этом фортуна оставила музыканта: его поймали и прижали к стене. Прежде, чем начать переговоры, парня хорошенько побили ногами и, когда он начал кашлять кровью, примирительно отступили. Типичная тактика вымогательства.

– Бенни, сукин ты сын, когда деньги вернешь? Буш уже нервничает.

– В его возрасте это вредно, – иронично подметил блондин, за что получил носком туфель в бедро.

Закашляв, он зажмурился и уступчиво покряхтел:

– Я же сказал, что верну.

– Знаешь, что он сделает с твоей белой тощей задницей, если попробуешь кинуть его? Тебе рассказать или лучше продемонстрировать? – грозно замахнулся афроамериканец и достал пушку. – Мы все дерьмо из тебя вышибем, только пикни.

Почувствовав дуло пистолета на своем затылке, Бенни сглотнул. По спине прошелся холодный пот – признак страха. Он и прежде попадал в неприятные ситуации, однако эта могла стоить ему жизни. Бенни это осознавал, жаль, что поздно.

Помолчав некоторое время, блондин, к чьей голове по-прежнему подставляли пушку, поднял руки вверх.

– Я понял.

– В общем, малыш, – присев на корточки, закурил второй, – если к концу осени ты не принесешь наши триста кусков, мы тебя, твоих друзей, семью, если она у тебя есть, всех на корм рыбам отправим. Ясно? Буш вторых шансов не дает, а ты уже все тридцать два истратил. Считай, ты поцелованный богом ублюдок.

– Что-то мне так не кажется, – сгримасничал Бенни.

Гангстеры, бросив его одного, вышли из переулка и сели в Кадиллак. Блондин из последних сил вытянул ладонь и вновь показал им средний палец, теперь уже на прощание.

***

Нередко в Америке вспыхивали общественные движения и забастовки, которые, по обыкновению, перерастали в массовый беспредел, что, в свою очередь заканчивался арестом бунтовавших. Вспомним движение за гражданские права чернокожих и марш в Вашингтоне, прошедший 28 августа 1963 году. Массовые протесты в 1968, когда студенты не только из Штатов, но и других европейских государств, вышли на улицы с требованием остановить кровопролитие во Вьетнаме. Люди выступали в защиту окружающей среды, призывали прекратить и запретить охоту в заповедниках. Браконьерство – жестокий промысел. Животные, в том числе хищники, столкнулись с чудовищем куда кровожаднее, чем они, – с человеком. В эти же годы активно боролись за свои права женщины. Жизнь для консерваторов в разы осложнилась, так как появились «новые левые» со своими футуристическими взглядами на жизнь. Человек устроен относиться враждебно ко всему новому, ведь новое – это нечто незнакомое, а мы боимся неизвестности. Потому философов, ученых, творческих личностей часто принимают за сумасшедших: идеи и мысли, которые возникают в их умах, не возникнут в уме обычного человека. Они думают иначе, они видят мир иначе, они другие.

Жаль огорчать ксенофобов, однако земной шар вертится, а покуда он совершает это движение, мир продолжит переживать изменения.

К счастью для нашей крошки Симран, она это хорошо понимала и встречала новаторские идеи с энтузиазмом. Так же она осознавала, что рано или поздно жестокие войны прекратятся. День забастовки наступил скорее, чем девушка успела заметить. Разрисовав большой лист бумаги, которым она выражала свое негодование происходящим во Вьетнаме, Симран держалась решительно в гуще толпы. Старшеклассники из парочки школ собрались недалеко от центрального парка, на пятой авеню, где расположена Нью-Йоркская Публичная библиотека. Слоняясь у центрального корпуса, подростки горланили призывы о мире. Ими дережировали самопровозглашенные лидеры, говорившие в ручные мегафоны, дабы быть услышанными. Охранники, сторожившие библиотеку, хмуро на них поглядывали, в нетерпении ожидая момента, чтобы вызвать полицию и разогнать школяров. Позже к толпе подключились студенты – бастующих стало тьма-тьмущая. В дождь и солнце, они пели песни, речевками привлекали внимание прохожих.

Симран основательно подготовилась к демонстрации: мать выгладила её парадное платье с белым воротником. Поверх него она надела короткое серое пальто из шерсти. Волосы, собранные в низкий хвост, то и дело лезли в рот; тому виной холодный порывистый ветер, подкрадывающийся из нижнего Манхэттена. Он же привел за собой косматые тучи и моросящий дождь. Намокая под ним, девушка поднимала плакат выше, как бы демонстрируя народу, что даже непогода не в состоянии сломить её дух.

Неожиданно кто-то коснулся до её плеча. Круто развернувшись, Симран подняла голову на нависшую над ней фигуру и, оцепенев на долю секунды, моргнула.

– Что ты здесь делаешь?

– И тебе здравствуй, – Мэйсон Картер обиженно усмехнулся, однако не подал виду, продолжая улыбаться здоровыми зубами.

У него широкий рот и, порой, Симран находила его улыбку жутковатой. Мэйсон наполовину англичанин и, следовательно, на лицо он вылитый британец, правда произношение у него здешнее, фамильярное, без сильного акцента.

Стушевавшись, брюнетка осознала свою оплошность и быстро исправилась:

– Привет. Прости. Так что ты здесь делаешь?

– Пришел поучаствовать в забастовке. Знаю, что для тебя это важно.

– Это важно для погибающих на войне людей и мирных граждан, – холодно отрезала Киви, вновь расправив плечи и в полголоса повторяя кричалки за остальными.

Мэйсон перевел дыхание, помолчал немного и, подняв взгляд в пасмурное небо, напыщенно заметил:

– Скоро дождя будет больше. Не хочешь спрятаться под деревом?

– Странно, что пловец боится воды, – парировала Симран.

Её раздражало присутствие Мэйсона и его дурацкие попытки затащить её на свидание. Стоит отметить, прежняя обида на комментарий Джоди по поводу её целомудрия иссякла, и теперь Симран ждёт не дождется, когда же Мэйсон Картер найдет себе новый предмет воздыхания.

– Я не за себя переживаю. Ты ведь простудишься. На дворе давно не лето.

– Спасибо за твою заботу.

– Мне не в тягость, – не заметил сарказма в интонации девушки Картер. – Я, кстати, звонил тебе домой. Твоя мама не рассказывала?

– Ах, неужели? – вытянула удивленно лицо Симран и коротко взглянула на юношу. Она выпятила нижнюю губу и отрицательно качнула головой. – Нет. Впервые об этом слышу.

В действительности же, Симран всё знала и самолично велела миссис Мосс солгать. Матери её просьба не пришла по вкусу, однако, стоило Киви наврать о сомнительной репутации Мэйсона, как Аннет Мосс со всей горячностью сняла трубку.

– Возможно, она забыла сказать, – задумчиво почесал бородку пловец.

– С Марли и Чарли обо всем позабудешь.

– А это кто?

– Мои маленькие братья.

– Какое чудо! Я люблю детей, – дабы предстать в лучшем свете перед Симран, с улыбкой сказал Мэйсон.

Девушка ему не поверила. Компания самоуверенного прилипалы быстро ей надоела. Она опустила стенд на носки своих ботинок и устало вздохнула, задержав взор на фургончике с едой. В голове её быстро созрел план.

– Можно тебя попросить об услуге?

– Разумеется.

– Хот-дог.

– Я всё понял, – вытянув ладонь перед ртом Симран, перебил Мэйсон Картер и, подмигнув, вышел из толпы.

Брюнетка напряженно наблюдала с какой стремительной скоростью отдалялся силуэт парня. Он спускался по широким лестницам, юркнул между курящими дамами и, дождавшись светофора, перешел улицу. Сперва Симран не понимала, куда он направлялся, ведь фургончик находился в противоположном углу. Оказалось, юноша предпочел уличной еде угощение из пекарни. Неизвестно, поступил он так, чтобы произвести хорошее впечатление на девушку или просто потому, что не привык питаться нездоровой пищей. Как бы то ни было, Киви это на руку: чем дальше Мэйсон, тем легче ей сбежать. И, прихватив плакат, она отошла в конец толпища, затерявшись среди ярких одежд и красноречивых стендов.

Возможно, ей было суждено встретиться с Мэйсон Картером, заметить фургончик с хот-догами, а Мэйсону – пекарню напротив. Череда этих событий привела Симран к восточному корпусу публичной библиотеки, мимо которой в эту самую минуту проходил смутно знакомый ей человек. Её зоркий взгляд привлекла сигарета и то, как человек её курил: глубоко затягиваясь, но быстро выпуская дым. Шаг размеренный, широкий, плечи слегка сгорбленные, тем не менее осанка прямая. Серые брюки болтались у самой земли, поднимая за собой пыль. Бежевый вязанный свитер со змейкой у воротника, отлично сидевший на стройном теле, за спиной висел чехол для гитары. Это был Джек. Так называем его мы, но Симран завала его иначе…

– Гадёныш! – рыкнув сквозь сомкнутые жемчужные зубы, она крепко сжала края своего плаката и спустилась по ступенькам, желая нагнать ни о чем не подозревающего музыканта.

Манхэттен занимает огромную площадь, улицам нет конца и края, однако как же он сузился вмиг, растерял свои закоулки, районы, дороги. Впредь существует точка А и B – Симран, что фурией мчалась вперед и Джек, что не замечал этой фурии. Он спустился сюда по Второй авеню, из магазина музыкального оборудования, где заменил порванную струну на гитаре. Из-за того, что он в дружеских отношениях с тамошним хозяином, струну ему меняют бесплатно, а делает это мастер. Джеку это выгодно: он экономит пару долларов и присматривает себе новый инструмент, который ему обещают отдать по неплохой скидке. Об этом парень и размышлял, когда собирался перейти дорогу, только грубое «эй», раздавшееся за спиной, разрушило его первичные планы.

Джек держал сигарету между зубами, перекатывая её в левый угол рта, с неохотой развернулся. Вначале он не признал приближавшуюся фигуру, что грозно хмурила брови, а когда все-таки понял, издал нервный смешок. Симран без макияжа не сочтешь за семнадцатилетнюю девочку. У неё здоровый румянец, маленькой нос с изящной горбинкой и губы, тоже небольшие, однако красивой четкой формы. Детская припухлость на лице делала её милее. Да и в целом смотрелась она необычно в своем старомодном платье и влажной французской челкой, что прилипала ко лбу.

– А, жуткая фанатка! Напрасно, – вдруг произнес он, и Симран вопросительно дернула бровью, остановившись перед ним, – я не раздаю автографы.

Как обманчиво первое впечатление! На сцене он был совсем другой, заметила мысленно Киви и с жаром ответила:

– Оставь свои автографы для других дурочек.

– Опа-на! – пришел в изумление Джек, вынув изо рта сигарету. Он смерил девчонку пристальным взглядом и снова закурил. – Ты вообще кто такая?

– Верни мои деньги.

– Чего? – вытаращив глаза, Рокфри насупился, будто ослышался.

Симран не сдавалась. Теперь она чувствовала себя уверенно, здесь, в людном месте, при свете дня. В случае чего, она могла позвать на помощь. Её это успокаивало и придавало мужества, которое Рокфри счел за безумство.

– Не строй из себя болвана. Я вас видела той ночью. Твой мальчик украл у меня кошелек.

Постепенно до Джека начинало доходить, о чем негодовала девушка. Он скользко улыбнулся, поглядев на свои туфли и переступив с ноги на ногу. Ему казалось это забавным. Все это. И то, что Симран стала свидетелем их частного разговора, то, что теперь она требовала компенсации. Но он её не боялся. Более того, ему было донельзя все равно.

Наконец, он выдохнул сигаретный дым и, прищурившись, уставился на хмурую Киви с напускной усмешкой.

– Жаль огорчать тебя, малышка, но я не понимаю, о чем ты говоришь.

– Как мне кажется, ты хорошо понимаешь, о чем я, – она смотрела в упор, – было больно смотреть, как ты вытряс все до последнего цента и бросил мой кошелек в канаву! Мне его бабушка подарила на пятнадцатилетие!

Не удержавшись, Джек хихикнул и глубоко вздохнул, а у Симран от нервов покраснело горло. Ей было тяжело говорить – ком в глотке перекрывал кислород, однако брюнетка не стойко выдерживала равнодушие со стороны неприятеля.

– Докажи. Докажи, что это был я, и тогда, возможно, я верну твою капусту.

– Капусту? – не поняла Киви.

Джек закатил глаза.

– Я имею в виду деньги.

Но доказать было невозможно, ведь Симран являлась единственным свидетелем. Выдержав взгляд янтарных глаз, она сокрушенно отвернула голову. Белый флаг поднят.

– Нет доказательств – нет виноватого, – подмигнув, махнул Джек.

– Я уверена, что я не единственная жертва вашего мошенничества. Может, мне стоит обратиться в полицию? Пусть заглянут в вашу забегаловку и допросят свидетелей.

– Да ты никак угрожаешь мне?

– Действую на основе гражданского права.

Битник, скрестив на груди руки, раздраженно скривил гримасу.

– Рискни же, куколка. Я думаю, полиции и твоей семье будет любопытно узнать, что такая, как ты, делала в месте, где торгуют алкоголем и марихуаной.

Снова перед глазами Симран шахматное поле: музыкант только что поставил ей шах. Проницательные люди всегда на шаг впереди. Он находчиво отбивал каждое её нападение. Ловкий, изобретательный и, между тем, подлец.

– Верни мои деньги, – приняв поражение, повторила Киви.

Джек развел руками.

– Увы! Я купил на них новую гитарную струну.

Обратив взгляд на чехол за его плечами, Симран от безысходности захныкала, точно дитя.

– Ты не мог так поступить!

– А ты жалуешься? В следующий раз держи деньги в более укромном месте. В лифчике, например. Чему тебя мать учит?

Симран едва не треснула его своим плакатом. Она обижено впилась в него пылающими глазами, изучая каждую морщинку на лице. Вблизи он выглядел старше, чем есть. Острые черты лица обрамляла легкая щетина. Глаза у него добрые, выразительные, что шло вразрез с его подвешенным языком. Смотря в них, теряешь счет времени. Так быть не должно.

– Надеюсь, твоя новая струна долго не продержится, – буркнула брюнетка и, взяв обеими руками плакат, собиралась пуститься прочь.

– Школьница… – позвал Джек.

– С чего ты решил? – с вызовом бросила Симран.

– В оба смотрю, – распознавав очевидный намек в интонации, девушка проследила за игривым взглядом музыканта и дотронулась пальцами до шеврона с эмблемой школы на груди, который выдали ей в начале дня.

Внимательность Джека поражала: оказывается, он не просто смотрел, а изучал её все это время. Симран отвлекали его глаза. Чудовищно выразительные, живые, пронизывающие душу. Глаза, как гроза в кромешную ночь, что дробило небо надвое.

– Мне почти восемнадцать… – защищаясь, вскинула подбородок Киви и чуть тише добавила: – исполнится через два месяца…

– Как мило, – иронично заметил Джек. Вдруг он метнул взор в сторону, – похоже, куколка, у твоих друзей нарисовывается головняк.

– Что?

Музыкант кивнул за её спину, расплываясь в нахальной улыбке.

Та, поздно расслышав крики толпы, устремила вопросительный взгляд на забастовщиков, которые в это мгновение вели недобрый разговор с появившимися хиппи. Одни хотели выступать против войны, вторая же сторона – за экологию. В данный момент интересы бастующих расходились, но никто из них и не думал перекочевать в другое место. Разгорелся конфликт между лидерами групп: школьники, словно раззадоренные петушки, запальчиво вышли вперед, угрожая своим притеснителям кулаками. Разодетые в необычные наряды хиппи, оставаясь спокойными, старались решить проблему мирным путем.

– Что ж, разговор между ними не клеится. Ставлю доллар на хиппи. Они, когда накурятся, те еще головорезы.

– Да что ты понимаешь? – шикнула Симран на него.

– Ну, хотя бы то, что через пару минут сюда грянет полиция, и вам будет жарко, – Джек воровато опустил руки на хрупкие плечи притихшей Киви и шептал ей на ушко, от чего она затаила дыхание. – Если, конечно, вы не поубиваете друг дружку прежде, чем копы появятся. Жаль, если твое личико замарают, куколка, – чеширская усмешка, на которую наткнулась Симран, когда повернула голову, задержалась на тонких губах дольше, чем Рокфри планировал.

Они, глядя друг на друга с интенсивностью, замерли. Что-то промелькнуло между ними, но они и сами не понимали что. Им просто захотелось подольше побыть здесь, сейчас, просто вот так.

После секундой заминки, Симран первая отряхнула неуместные мысли.

– Отстань! – грубо боднула она того в бок и отошла на безопасное расстояние в том случае, если музыкант захочет отомстить.

Тем не менее Джек зла не держал и только мягко рассмеялся, держась за больное место.

– Как даме будет угодно, – отвесив реверанс, брюнет поправил инструмент на плече и, помахав на прощание, удачно перебежал дорогу на последних секундах зеленого света светофора.

Симран проводила его недобрым взглядом и рванула к толпе разъяренных подростков. Едва она приблизилась к эпицентру хаоса, как путь ей преградил Мэйсон, державший пакет с, очевидно, угощениями.

– Куда ты запропастилась? Я тебя искал!

– Я была поблизости, – не хотела рассказывать Киви.

– Нам лучше уйти поскорее, – Мэйсон схватил её за нежную ручку.

– И не подумаю. Я здесь до последнего.

– Брось, Симран, ты это не серьезно, – пытаясь сдержать нарастающее раздражение, парень недоверчиво фыркнул и натянул одну из тех наигранных улыбок, которыми он светит перед школьной администрацией. – Ты правда думаешь, что это представление и стишки как-то повлияют на политическую обстановку в мире? Никто не станет слушать малолеток. К тому же, сейчас сюда приедет полиция. Прохожие позвонили в участок.

Телефонные будки в самом деле приютили в кабинки парочку встревоженных дамочек, которым испортили выходной. «Неугомонная молодежь» горланила в рупоры и обменивалась оскорблениями, смущая обычных горожан, прибывших в одно из значимых мест Манхэттена ради культурного обогащения. На разворачивавшийся конфликт с царственным томлением наблюдали «Терпение» и «Стойкость» – два мраморных льва, охранявших вход в библиотеку. Моросивший дождь, будто переняв настроение сборища, тоже разошелся и бил землю крупными каплями.

Симран уныло поджала сухие губы и повернула голову туда, где мгновениями ранее находился музыкант. И все-таки, проницательный парень: как в воду глядел, знал, что без полиции дело не обойдется.

– Я пришла, чтобы выказать свою гражданскую позицию! Даже, если меня никто не услышит, я не осталась равнодушна к жестокости своих властей. А ты… Я до сих пор не понимаю, зачем ты пришел, Мэйсон. Тебе же плевать на войну. Тебе не следовало появляться, – запальчиво гаркнула Симран, в упор посмотрев на растерявшегося Картера, что в смятении поправил рукава своей одежды. Между тем, огорченная незадавшимся диалогом с музыкантом, Симран слепо продолжала говорить: – Знаешь, пловцом тебе идет больше, чем борцом за справедливость.

– Какие жестокие слова, Симран, – разочарованно поморщился Мэйсон, отпустив ладонь девушки. – Никак твоей резкости поспособствовали Нэнси и Джоди…

– Что ты хочешь этим сказать?

На хмурость девушки юноша небрежно пожал плечами.

– Что их влияние на тебя безобразно.

– Не говори так, словно хорошо меня знаешь. Мы с тобой не друзья.

– Может, ты и права. Я совершенно тебя не знаю, однако я не слепец и видел, какой ты пришла в нашу школу. Ты была скромной и милой, а теперь ты такая же… такая же…

– Кто? Кто я? Пожалуйста, скажи мне! – визгнула обозлившаяся Симран, однако её крик рассеялся во всеобщей кутерьме.

– Поверхностная вертихвостка! – твердо произнес Мэйсон Картер, покраснев от стыда за свою вспыльчивость, откашлялся. Они посмотрели друг другу в глаза, после чего, дóлжно воспитанный юноша, попросил прощения.

Симран ему не ответила. Дыша полной грудью, она взял под мышку плакат и с гордой осанкой отправилась к товарищам, чтобы вместе с ними встретиться с последствиями нарушения порядка.

Как и предсказывал Джек, полиция вскоре приехала и, разгоняя столпотворение, принялась за стандартную процедуру – отлавливание. К счастью для Киви, она потащилась за знакомыми лицами и удрала прежде, чем офицеры приступили к решительным мерам.

Домой она приехала уставшей, помятой и без какого-либо настроения. Аннет, собрав волосы в изысканный пучок, встретила дочь с улыбкой на лице, однако стремглав похолодела, стоило ей получше рассмотреть Симран.

– Что с тобой такое?

– Под дождь попала, – понуро ответила та.

– Дождь? Сегодня в прогнозе о нем не говорилось.

– И тем не менее, в Манхэттене он был, – с плохо подавляемым раздражением парировала девушка, отчего миссис Мосс удивлённо вытянула шею. – Мам… По-моему, все парни – круглые идиоты.

– Ну… По-моему, тоже. Только они в этом не признаются. Тебя обидел мальчик?

– Обидел ли он меня? Хуже!

– Очаровал? – хихикнув, пошутила Аннет, а Симран покрылась персиковым румянцем.

– Ни за что! Желаю ему всего наихудшего.

– Симран, побойся бога! – миссис Мосс указала кухонным полотенцем на деревянный крест, прибитый в стену над тумбой с домашним телефоном.

– Да, верно… Прости, Иисусе! – сложив руки, прошептала брюнетка, а потом вновь разгневанно ахнула. – Ну какой же он все-таки подлец! Потратил деньги на струну! Редкостный мерзавец!

Мать долго не понимала, о ком сетовала дочь. Хлопая глазами, миссис Мосс проводила Киви до спальни, а затем бросилась к лестнице на второй этаж, откуда доносились детские вопли. Должно быть, близнецы проснулись.

Симран же заперлась в своей комнате, поставила играть пластинку и, сев на пол, отрешенно перебирала стираные платья.

***

Нэнси редко приводила подруг в гости. Нет, вернее сказать, она никогда не звала их в гости и держала крестики, чтобы они сами этого не захотели. Квартира находилась в приятном районе со всеми общественными благами: и ночное освещение, почта под крыльцо каждое воскресенье, собачий парк двумя кварталами ниже, вывоз мусора три раза в неделю и прочее. Джоди и Нэнси жили недалеко друг от друга и тем не менее никогда не устраивали визиты. У дружбы появилось иное значение, а доверие ограничивалось сплетнями. Теперь можно было проводить время вместе, при этом не подпускать человека слишком близко. Держать дистанцию считалось делом обыкновенным, и никто не обижался. Джоди уж точно.

Суббота уходила, у одних – на домашние заботы, у других – на себя. Как мы знаем, Симран этим днем отстаивала свое мнение на Пятой авеню. Джоди, взяв мать под ручку, с особым удовольствием тратила деньги отчима в торговом центре. Что касается Нэнси, то, как и каждая старшеклассница, мечтающая о беззаботной молодости, она занималась собой.

Ранним утром Нэнси сделала зарядку и покрутила хулахуп, который ей подарил один из её уже бывших кавалеров. Это её любимая часть отношений – расставание. Получив своё, ей не сложно сказать «прощай». Нэнси не искала любви, она хотела просто наслаждаться своей молодостью, пользоваться красотой, коей наделила её природа. О последствиях Нэнси думала в последнюю очередь, потому что ответственность портила всю ценность момента.

После тренировок, в семь пятнадцать, брюнетка принимала душ и приводила тело в порядок: избавлялась от нежеланных волос на ногах и бикини, выщипывала брови до нужной густоты. Она была одержима идеей перекраситься, потому что, как показывала её личная статистика, парни предпочитали блондинок. Как будто цвет волос влиял на важные качества в женщине… Впрочем, именно так и полагали мужчины, которые в первую очередь обращали внимание на красоту, а потом уже на внутренний мир.

После всех процедур, Нэнси вошла в свою небольшую, однако уютную комнату с пёстрыми обоими и, сбросив с себя полотенце, остановилась перед зеркалом. Она придирчиво оглядела свою наготу, коснулась пальцами живота и цыкнула. Очевидно, её смутила небольшая жировая складка. Лишний вес казался ей недостатком и не просто недостатком, а уродством. Одно дело иметь пышные формы, а другое – быть просто пышной. В нынешнее время парни не любят полноту. Им нравится, когда есть за что ухватиться. Нэнси расстроенно заскулила и, нагнувшись над туалетным столиком, чиркнула на листочке кривым почерком «Не есть после шести вечера. Месяц». Следом она снова вернулась к зеркалу и раздвинула ноги. Женский организм, повторяют гинекологи, хрупкая вещь, которая способна раздражаться от всякого вторжения. Нэнси упустила этот момент, когда позволила незнакомцу из закусочной прикоснуться к себе. Она с прискорбием поняла, гладя вниз через зеркальную поверхность, что на нежном месте возникли болючие шишки – герпес.

– Сукин сын! – шикнула от неприятного ощущения девушка и быстро отдернула пальцы от пораженного участка кожи.

За дверью с вырезками из гламурных журналов послышалось копошение. Нэнси едва успела прикрыться полотенцем, как в комнату ввалилась пожилая женщина с редкими седыми волосами.

– Душечка, завтрак стынет! Ой, мама! – стыдливо отвернулась старушка и прикрыла глаза кухонной перчаткой.

– Черт тебя дери, я же просила без стука не входить! – Нэнси в ярости забрюзжала слюной.

– Прости, бога ради, прости!

– Выйди вон из моей комнаты, идиотка!

Женщина, причитая под нос, неуклюжей походкой выскользнула за дверь, напоследок напомнив про пюре с консервированным горошком.

Нэнси перевела дыхание и села на край железной постели, которую не считает нужным заправлять. За неё это делает старушка, которую она грубым образом прогнала вон. Стоит заметить, что пампушка в цветочном халате и круглых тонких очках, выписанных окулистом от возрастной близорукости, являлась родственницей нашей вспыльчивой героини, а именно – бабушкой. Нэнси осталась без матери в тринадцать лет. Развод болезненный процесс для ребенка, тем более от которого добровольно отказалась мать. Нэнси воспитывалась отцом и бабушкой. Если первую фигуру она боялась, то к старушке относилась с пренебрежением, считая её виноватой в разлуке с мамой. Твердое убеждение в плохом воспитании матери, вынуждало ненавидеть бабушку и вымещать на ней свою злость. Миссис Чатлер благосклонно терпела подобное отношение и старалась избегать конфликтов. В этом и кроется причина, почему Нэнси не приглашает подруг в гости – в доме царила тяжелая атмосфера. Такое следовало прятать от чужих глаз. Как, например, генитальный герпес, едва не замеченный миссис Чатлер.

Нэнси раздраженно покосилась на дверь, сквозь которую доносился голос телевизора, радио и телефонного разговора.

– В этом доме не бывает тишины! – ворчала брюнетка и голой легла на твёрдую кровать, широко расставив руки.

Она лежала так минут десять, пока не собралась с мыслями. Затем надела нижнее белье, удобные брюки и вязанную кофту с высоким горлом.

– Доброе утро, пап, – прошла мимо гостиной, в которой дымил трубкой мистер Ган.

Он лежал на диване в тонкую полоску, скрестив ноги, говорил по телефону, поэтому поздоровался с дочерью лишь поднятой рукой. Нэнси и этого хватило. Она заглянула на кухню, где старушка потела у плиты, обратила недовольный взор на накрытый продуктами стол. Это было пюре, мед, тонко нарезанный хлеб с кунжутом, козий сыр, ветчина и вареные яйца.

– Одни жиры и углеводы! Я из-за тебя скоро в корову превращусь! – фыркнула Нэнси, обратив внимание старушки на себя.

– А что тебе тогда приготовить? Может, мне сварить тебе кашу?

– Какая каша! Брокколи, фрукты, овощи на пару, да что угодно, только не этот источник холестерина! Что у тебя на плите? – заметила кипящую кастрюлю Нэнси и шагнула вперед.

– Я готовлю макароны с сыром на ужин.

– Отлично! Ты точно хочешь, чтобы я не смогла влезть ни в одну юбку!

– Душечка, какие глупости! Ты ведь стройная, как тростинка, – схватилась за грудь миссис Чатлер, имя которой Дороти.

– Отвали.

– Нэнси, не разговаривай так с бабушкой, – мистер Ган, крупный, однако потерявший бойкость и живость от переутомления, мужчина, убрал телефон на полку в гостиной и поравнялся с дочерью. – Соблюдай приличия.

– Она сама нарывается.

– И не используй этот блатной жаргон. По крайней мере, с нами.

– Так все сейчас разговаривают.

– За стадом следовать не надо.

– Я – не стадо, – закатила глаза девушка, – я лидер.

– Лидер… хорошего же ты о себе мнения, дочь, – мистер Ган сел за стол и принялся завтракать, – подай мне соль, лидерша.

– Ты насмехаешься, а ведь я не выдумываю. Даже учитель Джеферсон заметил во мне эти качества. И почему это я не должна о себе хорошо думать? Плохо обо мне могут думать другие.

– Душечка…

– Нет. Я Нэнси! Душечка звучит убого, мне не пять лет, – огрызнулась девушка и тотчас съежилась под неодобрительным взором отца. – Я имею в виду, я уже не маленькая.

– Вот именно. Так что веди себя как достойная юная леди, а не как уличная прошмандовка. Уважай бабушку и прояви к ней благодарность за всё, что она тебе делает, – не поднимая голос, с поучением ответил мистер Ган.

Он был глубоко признателен теще за всё годы её заботы и поддержки. Она могла отвернуться от них, бросить и не беспокоиться за дальнейшую судьбу внучки, однако Дороти не только не одобрила решение дочери, но и осталась жить в доме, брошенном своей хозяйкой. Мистер Ган и Дороти состояли в хороших, дружеских отношениях и никогда не ссорились, что невероятно озадачивало Нэнси, ведь в её глазах бабушка – причина всех несчастий. Она не желала уступать и мыслила довольно по-детски; как всякий ребенок, обиженный на судьбу.

Решив сменить тему разговора, девушка налила себе воды и произнесла:

– Дашь мне деньги?

– Я дам, – радушно предложила миссис Чатлер.

Нэнси пожала плечами, мол, почему бы и нет. Ей было все равно из кого выдирать деньги.

– Сколько? – откусил хлеб мистер Ган.

– Немного. Мне нужно в аптеку.

– Ты заболела! А я говорила, что короткие юбки – вредоносные тряпки! Тебе ведь ещё рожать!

Нэнси от раздражения поджала губы и устремила бешеный взгляд в потолок.

– Не твое дело, что со мной! Мне просто нужно купить крем… От прыщей, – следом солгала она, вынужденная скрывать истину.

По объективным причинам.

– Бог с тобой!

Получив необходимую сумму, после полудня, она отправилась в аптеку за мазью от герпеса.

***

Вот уже миновало немало десятилетий, а джаз и не думал оставлять позиции самой востребованной музыки на всем земном шаре. Он достиг того высококлассного уровня, когда жанр называют классикой. Неоспоримо, что джаз – золотой стандарт, соответствующий любому настроению и случаю жизни. Медленный джаз, быстрый, с элементами рока, джаз женский, джаз мужской и, боже сохрани, постбоп, вытекший из традиционного бипопа, хард-бопа и так далее. Он стал популярным в начале шестидесятых и пользовался большим успехом в клубах, где отдавали предпочтение грязным танцам и выпивке, нежели порой гениальным и оставленных без должного внимания импровизациям джазистов. С другой стороны, клубы на то и созданы, чтобы народ в нем придавался разгулу; мы не должны пытаться поменять то, что не поддается изменениям. Зарубите эту аксиому себе на носу.

Джаз – родоначальник буйства, праздности, роскоши, великолепия, пафоса, одним словом, шикарных вечеринок, которые устраивались богачами в эпоху ревущих двадцатых. Многим это время, prosperity, что переводится как «процветание», запомнилось именно джазом и пиршеством. Тогдашнее поколение незыблемо считало, что мир ждут большие перемены к лучшему. Увы, они заблуждались в своих фантазиях, и веселый, беззаботный, бодрый джаз эволюционировал в более мягкую, спокойную и меланхоличную музыку. Его ещё называют кул-джаз, то есть холодный, размеренный. Возник он, не трудно догадаться, в конце сороковых – послевоенное время, суровое! Музыкой следовало отвлекать людей от горестных последствий Второй мировой.

Но мы отошли от сути. Так вот, насколько был популярен джаз в эпоху бурных двадцатых, настолько востребован теперь рок-н-рол, кантри и ритм-н-блюз. Как с наступлением весны муравьи покидают свои гнезда, так и гаражные музыканты рвались на сцену покорять стадионы. О подобном карьерном росте мечтал каждый, кто играл хоть на каком-нибудь инструменте. И о том же мечтали знакомые нам парни из «Индэй». Во всяком, трое из них точно. Слава приносила деньги, деньги открывали все запертые двери. Плюс, и то, и другое приманивало красавиц, мечтавших о романе со знаменитостью.

Мальчишки из «Индэй» знали, что одного желания и таланта мало, чтобы пробраться на большую сцену. Они и не ждали оглушительного успеха, имея всего пять песен и ни одного альбома за душой. Их метод работы над музыкой – хаос: это либо внезапное озарение, либо бесконечные попытки сочинить четверостишие. Впрочем, за стихи в группе отвечал Джек, и остальные считали его лидером, однако официально позиции в группе не были распределены. Просто так сложилось. На этом фоне Рокфри ощущал себя более ответственным и заботился о делах бойсбенда, если возможно так сказать.

Сегодня репетиция проходила в гараже ирландца, которого все знали как Рокки. Из группы он единственный, кто жил с родителями и параллельно своему хобби получал высшее образование в колледже. Разогревшись, они принялись работать над сочинением новой песни.

– А вы читали вчерашнюю газету? – Малыш вертел палочкой между пальцами, расслабленно сидя за барабанными.

Настраивающий гитару Бенни равнодушно пожал плечами.

– Опять кого-то кокнули?

– Чувак, в твоей голове одни черти. Нет, я забыл сказать… – Малыш, заработавший прозвище за счет своего возраста, а он был младше остальных на несущественные пару лет, потер взмокший лоб и откинул голову назад, как бы пытаясь уловить свою мысль. – О, черт, да! В клуб «Бобби-Лэнд» ищут музыкантов на постоянку. Платят херню, но зато можно раскрутить группу да и пару долларов в кармане не будут лишними.

– Привык же ты работать на других, – едко подшутив, рассмеялся блондин.

Малыш не оценил расистскую шутку и бросил в Бенни пластиковый стаканчик из-под пива.

– Урод.

– Я бы предпочел сконцентрироваться на создании альбома. Надоело херней страдать. Хочу серьезно заняться музыкой, продавать пластинки, концерты давать на стадионах, а не вот это всё, – Рокки нервным образом завязал длинные рыжие пряди в хвост, но уже через секунду парочка волосинок выбралась из узелка и обрамляла его вытянутое лицо.

– Вот ты разошелся! А завтра что, золотой унитаз тебе под задницу? – продолжал острить блондин, будоража кровь теперь уже в жилах ирландца.

Ребята привыкли к сложному характеру Бенни. Он за словом в карман не полезет и, коли всполошишь его, как улей враждебных ос, едва ли успокоишь – он будет наседать, пока своего не добьется, то есть, триумфа.

Джек не участвовал в коллективной перебранке. Вместо этого, сидя на высокой табуретке, он пересматривал свои наброски и что-то черкал. Казалось, он не слышал вовсе, о чем говорили товарищи. Ему было не до них.

– Заткнись.

– Заставь меня, – не унимался Бенни.

Малыш, посмотрев на Рокки, приставил палец к виску и покрутил им. Сказал:

– Оставь его. У него отходняк, вот он и кусается. Псина облезлая, – буркнул в конце он, однако достаточно громко, чтобы Бенни мог его расслышать.

Рот блондина расползся в дерзкой усмешкой. Он не только не рассердился на сказанное младшеньким, ведь на правду, как он сам часто подмечает, обижаться нельзя, но и гримасой изобразил судороги, после чего громко залаял.

Ребята тяжело вздохнули.

– Вот же идиот.

– От вас отставать не хочу.

Джек, очевидно, утомившись от шума на фоне, который отвлекал от творческого процесса, выпрямил спину. Засучив рукава теплой черной кофты, он обернулся на друзей с суровым выражением лица.

– Если бы я хотел сходить в зоопарк, я бы взял и пошёл. Или давайте работать, или я сваливаю.

– Какие мы важные…

– Бенни, – резко оборвал его брюнет, спрыгнув с табуретки, взял гитару двумя руками, – играй.

И все же правда, что Джек негласный лидер группы, иначе бы парни столь послушно не приняли бы свои позиции. Постучав палочками друг о друга, Малыш дал ритм, и блондин, крепко, как любовник прижал бы к груди свою даму, схватился за бас-гитару. В гараже зазвучал поп-рок. Они играли, не сбиваясь. Гитара, барабаны, клавишные и бас. Сохраняя правильный ритм, Джек одновременно дергал струны и делал пометки в нотах. Все шло идеально до того момента, пока струна, издав высокий звон, не оборвалась на гитаре Джека, больно шлепнув его по подбородку и оставив ясный след на коже, который вскоре залился кровью. Он резко вздохнул, перестав играть и, послушно следуя инстинкту, коснулся пораженного участка костяшками мозолистых пальцев.

– Вот же черт! – смачно выплюнул парень, проверив ладонь, на которой отпечаталась кровь.

Струна порезала кожу, но, к его везению, не глубоко. Подбородок зудел от боли и будто пульсировал. Неприятное ощущение, столь знакомое для людей, играющих на струнных инструментах.

– В чем дело? – остановились ребята.

– Ничего… струна порвалась.

– Опять? – брюзгливо ахнул Бенни и стянул с себя свою гитару.

Джек сосредоточенно осмотрел деревянный корпус инструмента, провел пальцами по целехоньким струнам и проверил гриф на натяжение. Вроде бы не переборщил. Гитара в рабочем состоянии, совершенно исправная. Но почему же она обошлась с ним подло?

Некоторое время он просто уперся взглядом в инструмент, но вскоре лицо его исказилось осознанием и губы тронула удивленная ухмылка. Его подвела та самая струна, которую он заменил пару дней назад. Вот так незадача, ведь прежде подобных осечек не случалось. Тут он вовремя вспомнил злословие Симран, чье заклинание поразительно скоро сработало.

– Ведьма… – прошептал со смешком Джек.

– Кто?

– Девчонка.

– Девчонка? – вышел вперед Рокки, аккуратно взяв незадачливую гитару и изучав её, словно его действия могли спасти положение.

– Школьница, которая нас застукала, – по-царски устроившись на пыльном диване со сломанной ножке, напомнил Бенни и закурил, – она что, цыганка? Прокляла тебя и твою гитару.

– Думаю, это вполне в её духе, – почесал бровь Джек.

– Красивая?

– Не разглядывал.

– Брешешь, – чавкнул Бенни, положив одну руку себе под затылок, – когда девчонка красивая, хочешь не хочешь, а пялишься.

– Я верну ей деньги, – сообщил брюнет и обвел присутствующих выжидающим взглядом.

Ждал одобрения.

– Пожалел? – произнес энергично Малыш.

– Втюрился? – протянул ехидно Бенни.

А ирландец изогнул бровь:

– Испугался?

– Да. Нет. Нет, – наотмашь ответил Рокфри.

– Неправильно, – дразнил блондин, докуривая Мальборо, – Надо так: да. Да. И да.

Брюнет не обращал внимания на смех парней, откровенно подшучивающих над ним и Симран, имя которой он и не знал. Это и проблема. Как отыскать того, о ком ничего неизвестно? Джек задумался и вспомнил о логотипе на платьице школьницы. Осталось только выяснить что это за школа.

– Как её зовут? – любопытно вытянул шею Малыш, думая о том же.

– Не знаю. Но я знаю эмблему её школы. Круглая, на черном фоне щит, голубь и лавровый венок.

– А говорил, что не разглядывал, – хитро оскалился Бенни, подловив Джека.

– Это не то же самое.

– Конечно, нет. Потому что разглядывать надо ножки, попку, там, ну, губы или бедра… А ты на что пялился, желторот?

– Я знаю эту школу. Моя кузина её окончила. Она в Бруклине находится, – с энтузиазмом выпалил Рокки.

Джек одобрительно закивал головой и спросил как называется школа, однако этого ирландцу известно не было – не помнил, но обещал узнать.

– Выходит, девчонка – малышка из Бруклина?.. – задумчиво прикусил губу Рокфри.

– Я пойду с тобой, – поднял руку в воздух Бенни. – В Бруклине даже солнце по-другому светит.

– Тогда завтра.

Принявшись убирать за собой разбросанный мусор, стаканчики, скомканные бумажки, что разбросаны по углам, музыканты вели непринужденный разговор, как мальчишки только что покинувшие свои классы после утомительного урока. Рокки, выпрямив спину, с укором вздохнул:

– Здорово мы однако прорепетировали…

А Малыш, для закрепления эффекта, сыграл на барабанах ироничное: Ba Dum Tss!

Глава 5

Симран разбудили приглушенные звуки, доносящиеся по ту сторону двери; они были достаточно громкие, чтобы добраться до спящей девушки и слишком назойливыми, чтобы вынудить её в конце концов подняться. Глядя в потолок с равнодушным видом, Симран держала ладони сложенными на груди, что для неё нетипично, поскольку с детства она больна суеверием, что в таком положении разрешено находиться исключительно покойникам. Похоже, страх перед предрассудками волновал её сегодня меньше, чем обычно – более того, она даже не заметила в какой нехарактерной позе убивала время. Гладкий потолок расписан незатейливыми рисунками: деревьями и соловьями, сидевшими на длинных ветвях, а двое из них летали вблизи. Любопытно то, что в разные времена года роспись насылала определенное настроение – осенью это тоска. От того ли у Симран замерзли ступни, или же форточка, которую она оставила на ночь открытой, впустила в комнату больше прохлады, чем требовалось. И тем не менее, глядя в потолок, девушка становилась всё более мрачной.

– Вчерашний день не был сном? – прошептала она одними устами и зачем-то, непроизвольно, вытянула руку к нарисованным соловьям, будто в самом деле хотела поймать их.

В спальне действительно веяло утренней прохладой. Белоснежная тюль, плохо спрятанная за темными шторами, доставшимися миссис Мосс в приданое, лениво дрожала при малейшем появлении ветра. Снаружи уже взошло солнце, однако оно не ломилось в оконную раму комнаты Симран, и о наступлении утра сообщали шум автомобилей, голос телевизора и периодические отклики Аннет, которая, отчаявшись, принялась стучать в дверь спальни.

– Мы так на службу опоздаем! Поторапливайся, юная леди.

– Уже встаю, – с неохотой ответила Киви и присела на краю кровати, свесив босые ноги к полу.

Будильник не прозвенел, черно-белый циферблат показывал без пятнадцати восемь.

После водных процедур, она причесалась, надела длинную юбку трапецией и теплую вязаную жилетку поверх сорочки. Когда Симран вышла в переднюю, Аннет Мосс, отбросив свои дела, схватила её за щеки и поцеловала в лоб.

– Ты не простудилась ли? Такая бледная!

Киви вспомнила вчерашний ливень, под который ей не повезло угодить.

– Едва ли.

– Ещё не проснулась, значит. Бери Марли и иди в машину, а я возьму Чарли.

Близнецы, мирно сидевшие на диване в симпатичных голубых костюмах, любопытными глазками наблюдали за старшими. Чарли пускал слюни, а Марли заботливо подбирал их своей толстой ручкой.

– Довольно вам слюнявить, вы ведь не мопсы, – обратилась с ученым видом Симран. Она подняла Марли на руки и, подождав мать, вышла из дома.

Сев в машину, семейство отправилось в церковь.

– Дочка, – послышался хриплый голос Бенджамина из водительского сидения, и девушке пришлось выйти из раздумий, в которые она столь часто погружалась. – Собери волосы.

Это замечание, показавшееся ей укусом крапивы, вызвало в ней нечто такое, от чего ей и самой стало стыдно. Или она поднялась не с той ноги или действительно заболела, однако мысли совершенно её не слушались, концентрация была нарушена, как и не находилось желания отправляться в церковь. Впервые.

Симран схватилась за грудь и массировала её по часовой стрелке, будто эта процедура в силах что-либо исправить. Ребенок на её коленях капризничал, и пока мать старалась отвлечь его, брюнетка с отрешенностью глядела на сменявшиеся картинки за окнами. С двух сторон как будто одинаковые и совершенно разные.

Вчерашний насыщенный событиями день почудился Симран сном по одной причине – слишком много в нём было целесообразности. Во-первых, пусть и поздно, но Киви осознала насколько грубо обошлась с Мэйсоном, который просто пытался ей понравиться. Во-вторых, его слова о протестах, к великой скорби Симран, не были лишены смысла. Они ведь ровным образом ничего не добились, кроме ареста и скандала. Ей просто повезло увильнуть от полицейских.

– Симран, – повторно обратился к девушке мистер Мосс, но строже, – волосы.

– Да, папа.

Брюнетка подняла распущенные пряди в аккуратный пучок и посмотрела на отца. Тот более не проронил и звука.

Воскресная служба началась в половине девятого утра и длилась, как показалось Симран, неудачно затяжно. Если прежде она с благоговению читала молитвы и молилась за здравие своей семью, то сегодня у неё не было никакого желания выполнять эти обязанности. Она почти не поднимала голову и даже не крестилась после каждого «аминь».

Когда служба все-таки закончилась, Аннет с Чарли на руках и Симран с другим младенцем в объятиях вышли во двор храма, дожидаясь под солнечными лучами мистера Мосса. Тот обменивался формальностями со своим старым другом, что вместе с семьей переехал в Бруклин из Сан-Франциско совсем недавно.

– Тебе получше, Киви? – миссис Мосс натянула на головку Чарли шапочку и отвела взор в угол, где находился её супруг.

Бенджамин имел привычку приходить в церковь только в своем офицерском костюме. Во время молитвы он по обыкновению снимал кепку и не надевал её пока не кончалась служба.

– Я так думаю.

– Ты сама не своя со вчерашнего дня. Что-то произошло?

– Мне страшно, – призналась Симран.

– Не понимаю тебя, Киви.

– Я не хочу меняться, мама. И не хочу, чтобы менялись мои убеждения, а мои старания оставались безрезультатными. Теперь ты меня понимаешь? – глаза её остекленели, словно она собиралась в любой момент заплакать. С отчаянием она вздохнула и прижала к сердцу крошку Марли.

Младенцы всегда дарили ей умиротворение, как если бы она держала в объятиях ангела.

– Что ж, Симран… Это то, с чем сталкивается любой из нас. Я помолюсь за тебя перед сном.

Киви хотелось съязвить на этот счет, но она вовремя опомнилась и закрыла эту тему, не видя смысла мусолить её дальше, поскольку мать ясно дала понять, что не находит в проблеме ничего особенного. Порой лучше справляться с дилеммами самостоятельно, чужая помощь может пойти во вред. Симран решила это для себя твердо и прежде, чем она покончила с внутренним конфликтом, мистер Мосс, торжественно улыбаясь, приблизился к семье.

– Мы едем завтракать к моему школьному приятелю. Он любезно пригласил нас в гости.

– По дороге необходимо заехать в пекарню за десертом к чаю, – взбодрилась Аннет, на что Бенджамин одобрительно кивнул головой, скрыв плешь под полицейской фуражкой.

– Верно. С пустыми руками в гости ходить не принято. Ты знаешь, – повернулся он к Симран и заговорил с большим жаром, – у него есть сын на год тебя старше. Каков молодец! Сам сдал вступительные экзамены и поступил в Гарвард, учится на юриста. Его ждёт блестящая карьера.

– Отличная партия для нашей Киви, – ущипнула Аннет ту за бледную щечку, и Симран болезненно застонала.

– Мне ещё рано об этом думать, – протестовала она.

– Помнишь, что я тебе говорила? Не забывай наставлений матери. Они в жизни всегда пригодятся.

Бенджамин хохотнул, чмокнул близнецов в лоб и направился к своему автомобилю. Симран почувствовала, что её жизнь давно расписана чужой рукой.

***

Пойманных саботажников ждало трехнедельное наказание и строгий выговор. Обошлось без исключений. Симран вздохнула полной грудью, узнав, что её участие в протесте осталось для всех тайной. Понедельник проходил типично: в общей сумме семь уроков и одно дополнительное занятие, на которое Симран ходила с огромным удовольствием, придали дню динамичность. Она поспевала поболтать с подругами всего пару минут, затем бежала к шкафчику, оттуда на занятие, затем пообедать, и так по кругу. В понедельник дополнительным уроком являлось рукоделие, во вторник – шахматный кружок, следом – кулинария, рисование, музыка, хор. Загруженность нисколько не беспокоила Киви, ей нравилось, что часы пролетали незаметно за делом, которое приносило пользу.

Между уроком биологии и литературы она столкнулась в коридоре с Мэйсоном Картером, что, судя по его спортивной сумке на плечах, собирался снова плавать, и, скромно улыбнувшись, попросила его задержаться.

– Я понимаю, что ты злишься на меня. Я обошлась с тобой жестоко.

– Ты просишь прощения? – искренне удивился Мэйсон.

– Похоже, что да. Прости. Я временами несносна. Ты попал под горячую руку.

– Хм, – оценивающе скользнул по ней взглядом пловец, после чего безмолвно вынес вердикт и провозгласил: – Увидимся позже.

Симран не поняла, значило ли это, что она прощена, но на всякий случай кивнула. Мэйсон все еще оставался для неё липучкой и воображалой, но мысль, что её принимали за поверхностную, как грубо обозвал её парень, вертихвостку, била по ее самолюбию. Симран привыкла всем нравиться и боялась испортить свою репутацию.

Вечером, забрав учебники из своего шкафчика, брюнетка поравнялась с Джоди и Нэнси во дворе школы. До заката ещё полчаса, а небо уже окрасилось в золотой цвет. Птички, прячущиеся в кронах высоких деревьев, без остановки щебетали и хором пели песни. Школьные автобусы мало-помалу заполнялись ребятней. Часы, установленные на одном из столбов, по какой-то причине остановились, и теперь над ними хлопотали мастера. Их пыхтение доносилось слабо.

– Не завидую я тебе, – надувала пузыри жвачкой Джоди, слушая пересказ приключений Симран. – Но я рада, что ты успела удрать. С полицией дела плохи.

– Твой отец сам офицер. Тебе не стоило бояться, – заметила с легким упреком Нэнси.

Девочки, не считая Симран, сели на каменные ступеньки широкой лестницы.

– Мой отец ни за что бы не стал злоупотреблять своими полномочиями. И больше того, он бы наказал меня по всей строгости. Может быть, даже бы побил.

– Ну и тиран.

– Нет, он хороший, – в защиту отца воскликнула Симран, – но, пожалуй, изрядно порядочный.

– Порядочные люди, милая, не бьют своих детей.

– Они вообще никого не бьют… без особой надобности, – добавила со смешком Джоди, – во всяком случае, так считаю я.

– Мой папа меня никогда не бил, – пытаясь исправить чужое мнение твердо установившее в сторону мистера Мосса, слабо пискнула Киви, – суть не в этом…

– Эй, Симран, – приподняла голову Нэнси, вытаращив глаза на выбравшуюся из такси фигуру.

За ним показался второй, и вдвоем они уверенной походкой направлялись прямиком во двор школы. Джоди тоже обратила свой взгляд сквозь подругу и, удивлённо визгнув, дернула Киви за подол платья в зеленый горошек.

Наконец, обернулась и Симран. Она рассеянно посмотрела на распростертый двор, засыпанный опавшими листьями, что метет садовник ближе к ограждению, но сразу же её внимание прикрепилось к высокому молодому человеку, одетого в вельветовую рыжую куртку и прямые джинсы. Симран узнала его прежде, чем он подошел достаточно близко, чтобы заговорить.

Рокфри держался непринужденно. Он прятал руки в карманах расстегнутой куртки, надетой поверх черной водолазки. Осанка слегка сутуловатая, зато плечи смотрелись ровно, расправлено. Со стороны он походил на манекен, разве что живой. Его внешность, манеры шли вразрез с видом здешних обитателей. Школьники меркли на фоне Джека, расползлись, в конце концов, говоря откровенно, смотрелись совершенно негармонично. Даже Симран была готова согласиться, что Рокфри далеко не урод. Он из тех, кого принято называть харизматичными и обаятельными людьми. Магическое комбо, действовавшее незамедлительно.

Между тем Джек, точно зная, куда идти, не отводил взгляда с изумленной девушки, все также стоявшей в том же месте в той же позе. Ему повезло застать Симран во дворе, хотя он боялся упустить её и потратить деньги на такси в пустую. К его везению, она здесь.

Бенни, впервые увидевший «ведьму», остановился у стоянки автобусов, облокотился на фонарный столб и принялся курить. Наблюдать и курить.

– Эй, девчонка, – поднявшись по ступенькам к обомлевшей Киви, жестом поприветствовал всех троих Джек.

Нэнси и Джоди переглянулись.

– Ты? – старалась звучать как можно равнодушней Симран. – Что тебе надо?

– Я пришел вернуть твои деньги.

– А? – нервно посмеялась Киви, недоверчиво нахмурив тонкие брови.

Нэнси подмигнула Джоди. Они спустились к автобусам и уже оттуда наблюдали за личным разговором. На самом деле, этот вежливый жест был брошен Нэнси не ради приватности подруги, а для себя самой – уж больно её заинтриговал блондин с сигаретой. Она запомнила его ещё с концерта в «Тау-Хау». Бенни весьма хорош собой. У него интересные черты лица и манящий блеск в глазах, о который так и хочется обжечься. Нэнси с любопытством рассматривала одетого в кожаный плащ музыканта, а тот, в свою очередь, игнорировал чужой явный интерес.

– Сколько я тебе должен? Сколько было в этом твоем кошельке? – принялся рыться в кармане джинс Рокфри.

Симран скрестила руки на груди.

– Теперь уже и не вспомнить.

– Черт… Это усложняет дело.

– Позволь спросить?

– Чего ещё? – пересчитывая купюры, бросил Джек.

– Почему ты решил вернуть мне деньги? Неужели проснулась совесть, если тебе вообще знакомо это слово? – не упустила возможность съязвить Киви.

Музыкант небрежно пожал плечами.

– Скажем так, тебе удалось переубедить меня.

– Это как же?

Джек обратил на неё красноречивый долгий взор. Симран заметила, что цвет его глаз сменился на черный, от того и взгляд казался пронзительнее. Вдруг губы её дрогнули в улыбке и она расхохоталась, весело хлопнув в ладоши.

– Не может быть!

– Умолкни, – Джеку не нравилось, когда над ним смеются.

– Что, правда? Твоя новая струна порвалась? Ах, фантастика!

– Злорадствуешь и не краснеешь? – насупился тот, между тем находя смех школьницы очаровательным. – Я не для того сюда несся через весь гребаный Нью-Йорк!

– Как ты узнал, что я здесь?

– Не у тебя одной экстрасенсорные способности, знаешь ли, – отрезал с холодной интонацией Рокфри, – так сколько с меня?

– А я не помню.

– Напряги свои извилины.

– Разговаривай вежливо, пожалуйста.

– О боже! – застонал Рокфри, уже жалея что нашел девчонку.

Если смотреть на эту парочку с угла, где располагались Нэнси и Джоди, то выглядел их спор вполне забавно. Голоса до стоянки доносились обрывками, и это только подогревало интерес публики. Вскоре Бенни надоело ждать товарища. Он закатил глаза на щебетание птиц и, отвернувшись, случайно наткнулся взором на Нэнси, которая все это время не отрывала от него глаз. Бенни заинтригованно дернул бровью и глубоко затянулся сигаретой. Нэнси ему подмигнула и, шепнув подруге «я сейчас», поспешила грациозной походкой к своему новому любовному объекту.

– Вот. Здесь двенадцать долларов и двадцать пять центов, – схватив девушку за, неожиданного для себя, чрезмерно нежную ладонь, Джек вложил в неё деньги.

Симран приняла их.

– В кошельке было больше.

– Ты ведь утверждала, что не помнишь, – прищурился музыкант.

– Но я точно знаю, что было больше.

– Черт с тобой! Держи ещё пятерку! – протянул той пять долларов Джек.

– Какой из тебя вышел добросовестный мошенник… Никогда таких прежде не встречала.

– Приму за комплимент.

– На здоровье, – бросила деньги во внутренний кармашек сумки Киви и, прикусив губу, неуверенно взглянула на возвышавшуюся над ней фигуру, – ты был прав, когда говорил о полиции. Она приехала спустя десять минут, после твоего ухода.

– Я редко, когда ошибаюсь.

– Потому что ты – экстрасенс? – пожурила того Киви и искренне улыбнулась, однако, стоило ей это осознать, как она тут же выровнялась и отбросила странные чувства, нахлынувшие на неё в этот миг.

Джек усмехнулся.

– Нет. Потому что это – политика, – махнул он двумя пальцами в знак прощания.

Развернувшись к ней спиной, брюнет вразвалочку спустился по лестнице, оставив после себя лишь шлейф приятного одеколона.

Симран машинально принюхалась и глубоко вдохнула его, обхватив себя руками. Ей было до мурашек по коже приятно, что музыкант, которого она считала подлецом, разыскал её и вернул украденные деньги. В её глазах он сделался хорошим. Вот так, всего за одно бескорыстное дело. И какое дело! Вернуть им же украденные деньги – где это видано, чтобы преступник возвращался на место преступления? Отчаянный ход.

С этими мыслями, неловко придерживая лямку открытой сумочки, Симран провожала одновременно меланхоличным и недоуменным взглядом Джека, что посмел спутать все её карты. Если прежде она точно знала какие чувства к нему испытывала, то теперь ей стало сложно понять саму себя. Нравится он ей, раздражает ли, вызывает тошноту или презрение… Жаль этих прекрасных, но до чего же простодушных существ – женщин: одно мужское доброе дело способно поразить их, на первый взгляд, стальное сердце.

Джек спустился к автобусной стоянке и удивлённо оглянулся – Бенни куда-то пропал. Тут ему на помощь поспешила Джоди, что все это время смиренно дожидалась подругу.

– А ваш друг уже ушел.

– Чтоб его… – под нос буркнул Рокфри, кивнул любопытно смотрящей на его стан блондинке и пошел своей дорогой.

– Дорогая! Милая! – стоило им остаться наедине, дребезжала Джо, взмахнув конечностями.

Она схватила сконфуженную Симран под руку и, нагнувшись к ней, истерично захихикала. Девушки медленным темпом шли к транспорту, один из которых завел двигатель, тем самым подгоняя несуетливую ребятню занять оставшиеся места.

– Что он от тебя хотел?

– Он вернул мои деньги.

– Те самые? Быть того не может! – боднула её в плечо блондинка и раскраснелась, словно имела к этому делу прямое отношение. – Можешь меня не благодарить.

– Тебя? – остановилась на полпути Киви.

– Да, меня. Это ведь я держу крепкую связь с Робби, а он точно разговаривал именно с ним, иначе как бы он тебя нашел? – учёно изрекла Джоди, напыщенно дернув плечом и всем своим видом выразив самодовольство.

Мол, хвалите меня всем отечеством.

Поразмыслив над её словами, Симран, будто только осознав очевидную истину, просияла.

– Так и есть… Должна ли я отблагодарить Робби?

– Ой, не нужно – я всё беру на себя!

– Да, ты любишь это делать, – насмешливо заметила Симран, а Джоди не обиделась, наоборот, гордо кивнула.

– Каждый должен заниматься тем, что у него лучше всего получается, ты так не считаешь?

Жеманность, исходившая из уст блондинки, походила на лесть от лиц с неискренними чувствами. Как если бы шуты лебезили б перед королем.

Симран скривила гримасу.

– А куда подевалась Нэнси? – вдруг вспомнила о подруге она.

– Туда, куда же подевался тот симпатяга блондин. Все-таки хорошо, что в наше время девушкам можно проявлять открытый интерес к мужчинам. Ты бы смогла строить из себя глупышку и ждать первого шага от парня? Пока они созреют, пройдут годы! Мне нравится приглашать их на свидания и наблюдать как краснеют их уши или как у них лицо сразу меняется, или голос становится таким теплым, смиренным. Вот умора! Кстати, – резко обернулась к помолчавшей Симран болтушка и сделалась серьезной. – Тебе нужно обыграть то же самое.

– Ты о чем?

– О нём. Об этом музыканте. Моё женское чутье подсказывает мне, что неспроста он вернул тебе твои деньги. Это был повод.

– Не говори ерунды, – прыснув в смешке, махнула Симран и прошла мимо гудящего автобуса, к своему, что только начал наполняться.

Джек ясно дал ей понять, что испугался сглаза, в который охотно верит каждый, если с ним приключиться неприятность.

– Дело в струне, но это долгая история… – украдкой улыбаясь, брюнетка захотела оставить в тайне причину их повторного столкновения.

Ей казалось это чем-то сокровенным, интимным.

– Ты глупая, – заключила со вздохом Джоди, – пусть с тобой разговаривает Нэнси, – и она деловито оглянулась, словно ожидая, что подруга стояла за спиной, однако поздно вспомнив об её отсутствии, сокрушенно цыкнула, – ах, да… Вечно она исчезает не в подходящий момент.

Симран рассмеялась и юркнула в автобус.

***

Люди знают: коли по улицам разносятся полицейские сирены, значит, где-то происходит преступление. Тяжело приходится офицерам, хранителям порядка и безопасности граждан, в года, когда индивидуалисты не страшатся правосудия. Пользуясь беспорядками, они создают новый хаос. Бенджамин Мосс, вступая на дежурство, дает себе слово добросовестно исполнять свой офицерский долг.

В один из осенних вечеров, когда улицы Нью-Йорка окрашиваются в пестрый оранжевый цвет, во многом благодаря опадающим листьям, а из кофеен доносится пряный аромат горячих напитков и пирогов с джемом, в участок поступил вызов. Бенджамин вместе с товарищами, заняв машины, срочно отправился по назначенному адресу. Иногда наступала необходимость браться за оружие, а порой запрягали в наручники невиновных, но об этом выяснялось позже; при таких конфузах мистер Мосс обязательно просил прощения у ошибочно задержанных и провожал их до выхода.

В салоне служебного Форда тлел сигаретный дым. Несмотря на холодные температуры, один из офицеров спустил окно до половины, и сквозняк прокинул внутрь самым бессовестным образом. Он, разгулявшись, не щадил густые усы мистера Барто, цепко державшего тонкое рулевое колесо.

Желтый свет, исходивший от фонарных столбов, стоявших в ряд, подобно оловянным солдатикам, на широких тротуарах, смотрелся тускло и весьма размыто. По всей видимости, туман, что лег на землю, вздумал сгущаться. И то верно – плохая видимость на дорогах приводила к авариям, а аварии к пробкам. К счастью для полицейских, их карету пропускали без заминок.

– Вот тут налево, – направил водителя его приятель.

Мистер Барто раздраженно цыкнул.

– Да знаю я!

– Кажется, собирается дождь, – Бенджамин, занявший место рядом с водителем, взглянул в небо.

– От дождя тоже бывают пробки.

– Мы почти доехали, не брюзжите!

Барто по своей натуре человек, которого легко разозлить. Он чувствителен к мелочам, что, по его мнению, очевидны, тем самым не заслуживая его внимания.

– Но мы опаздываем на десять минут. Вдруг, не успеем? Офицер Мосс, скажите же! – недовольный тем, что остался в задних рядах, не слишком молодой и не слишком старый американец сердито поправил свою фуражку на кучерявой голове.

– Нечего тут говорить, – строго отрезал Бенджамин, дернув бровью и добавил более мягче, – во времени мы укладываемся. А нарушителям едва ли удастся сбежать.

И мистер Мосс не прогадал в своих соображениях: преступники оставались неподвижными в злополучной квартире с пустыми комнатами. Из мебели здесь только круглый кофейный столик, сервант, набитый пыльной паутиной и парочка табуреток. Вместо кровати постелены газеты, разбитые окна заткнуты комками тряпок, очевидно, дабы не запускать мерзлый воздух.

Четверо находились на полу в скотском состоянии, ещё двое – парень и девушка в другой комнате, на старом матрасе, обнаженные и в бреду. Рассматривая эти живые трупы, Бенджамин в отвращении скривил тонкий рот. От них невыносимо пахло потом и нечистотами, кого-то вовсе стошнило на свою же одежду, но, казалось, им это зловоние не докучало. Офицеры задержали тех, кто был вменяем и пытался вынести из квартиры. Одного опустили на носилки и накрыли белым одеянием. Рот мертвеца слегка открыт, из уголка вытекала пена, со временем засохшая и пожелтевшая. Белые зрачки латиноса блестели, однако один из полицейских прикрыл ему веки, позволяя уснуть вечным сном.

– Передоз, – поравнявшись рядом с Бенджамином, заключил деловито Барто и опустил руку на пояс.

– Кокаин?

– Ну, это уже покажет вскрытие, но, судя по найденным пакетикам в комнате голубков, кстати говоря, тоже мертвых, да, это кокс. И чего им в жизни не хватает, черт их подери? – погладил свои усы Барто. – Молодые совсем. Кажись, студенты.

– Девушка ровесница моей дочери, – бросил угрюмый взор на труп юной блондинки мистер Мосс, ненароком представив на чужом месте Симран. Ужасная картина бледного и бездыханного тела поразила его сердце, как жало скорпиона. Он в страхе отшатнулся и протер свой взмокший лоб.

– Молодежь сейчас пошла безумная. Они думают, что понимают жизнь, в то время как жизнь, пользуясь их наивностью, попросту с ними играется. Жестокие, между прочим, игры. Правда жестокие, – понуро заметил офицер. – Ты вот что, Мосс. Приглядывай за своей девочкой.

– Я знаю, что могу ей доверять. Она у меня умная.

– Уверенность в твоем голосе не позволяет усомниться в этом. Что ж, пойдем отсюда. Ночь только начинается.

***

Нэнси с трудом перевернулась на бок и чуть было не рухнула с кровати на пустые бутылки из-под пива и дешевого, однако крепкого коньяка. Рассеяно взглянув на них, она сильнее укуталась в простыню, прикрывая свою наготу перед незримым зрителем, после чего наконец присела. Эту комнату она больше не могла назвать чужой. Все здесь стало родным, чем-то драгоценным и привычным глазу. Например, прибитые к стене полки с потрепанными книгами, явно взятыми не из магазина. К широкому комоду с поломанной ручкой. На нём лежал старый проигрыватель, стопка виниловых пластинок и керосиновая лампа, служащая в большей степени как декор, нежели подручным инструментом. На стуле висели мужские брюки и блузы. Грязные носки собрались на ковре и парочка под стулом. Над кроватью висел провод с погашенной лампочкой, что означало одно – сейчас день. Очередная бурная ночка подошла к завершению. У Нэнси этих ночек было более восьми с конца сентября. Висевший на гвозде календарь показывал шестнадцатое октября.

Брюнетка, поправив лохматые волосы, нащупала одной рукой свою кофту и брюки, быстро оделась и выглянула за тонкую дверь.

– Ты долго спишь.

– Который час? – пропустила мимо ушей замечание Бенни та, направляясь в ванную.

Включив кран, она смысла с себя остатки сонливости и тщательно протерла опухшие глаза. После пьянки по утрам её, обычно, подташнивало, но сегодня она на удивление бодра. Лишь неприятный запах изо рта выдавал тайну её вчерашних приключений.

– Почти одиннадцать. Да ты рекорды бьешь.

– Что тебе не нравится? Мог и разбудить, если это проблема, – буркнула Нэнси под нос и взяв с кружки зубную щетку, принадлежавшую Бенни, принялась чистить десна.

Между тем блондин, старательно трудясь над скоромным завтраком, переворачивал яичницу на сковородке и неудачно укрывался от брызг масла, что больно жалили его. В конце концов, он покончил с этим делом и сел за стол, уплетая за обе щеки приготовленный омлет с кусочками сосисок.

– Мы встретимся завтра снова?

– Опять? Ты ещё даже не ушла, чтобы мы могли назначить новую встречу, – с набитым ртом ответил Бенни.

Девушка смерила его гневным взглядом, но, по всей видимости, не желая выдать свое настроение, выровняла лицо, отчего морщинки на лбу разгладились, и обняла его из-за спины. Холодные пальцы пробежали по обнаженной груди, слегка впиваясь ногтями в горячую плоть. Бенни дышал размеренно, но его дыхание участилось с прикосновением обольстительницы, которая вот уже больше двух недель присутствовала в его жизни. Они не прекращали встречаться с того самого дня, как впервые увидели друг друга. Конечно же, Нэнси была той, кто сделал первый шаг. Она подошла к нему, приняла уверенную позу и сказала нечто самоуверенное. Это и привлекало в ней Бенни: её безудержность, нахальство, кокетство… Нэнси как будто жила одним днем и потому никогда не переживала за последствия.

В первое время они просто танцевали в клубах, ходили в боулинг или в тир. Узнавали друг друга, хотя обоим не терпелось раздеться и прыгнуть в постель. Увы, к сожалению для Нэнси, в тот момент она лечила свой герпес, а к неудаче Бенни – он по глупости счел, что Нэнси робела спать с ним. Легко принять девушку за порядочную, если она постоянно вам улыбается. С мужчинами проще – они сами по себе непорядочны.

Тем не менее, любовная связь произошла после очередных танцев. Бенни привел девушку в квартиру Джека, раздел её и взял то, чего столь долго желал. Как хищник, выискивающий свою добычу, он триумфально вонзил свои клыки в тонкую косточку. Грубо, быстро и без должной осторожности.

– Разве ты по мне не скучаешь? – осыпая мокрыми поцелуями шею блондина, вкрадчиво шептала Нэнси. – Нам же весело вместе.

– Ты бесподобна, крошка, – схватив её за голову, оставил сильный поцелуй на нежной скуле Бенни. Между тем его слова звучали сухо, не правдиво, словно его вынуждали говорить.

Нэнси закатила глаза.

– Ужасный ты человек. Просто кошмар!

Она оттолкнулась от него.

– Только не надо этих твоих женских заморочек, крошка, – пальцем пригрозил Бенни, прожевывая яичницу. – Не терплю нытьё.

– Я ещё ничего не начинала!

– Вот и умница. Лучше принеси мне металлическую коробку. Она там, под моими джинсами, на диване. Нашла?

– Тебе совершенно нет до меня дела, Бенни! – обиженно визгнула она и все же принесла блондину приплюснутую коробку.

Прежде в коробочке от Монпансье находились леденцы, а ныне – два пакетика с белым содержимом и мелко наструганным зеленым месивом.

– Откуда ты берешь эту дрянь, если ты, как говоришь, много кому должен? – настороженно наблюдала за действиями музыканта Нэнси.

– Не твоего ума дело. Хочешь? – потряс белым пакетиком тот.

– А это вкусно?

– Охренеть как. Я знаю, что моей крошке понравится, – внезапно ласково заговорил блондин и притянул ту за тонкую талию ближе. – Мы можем сделать это вместе, если хочешь? А потом…

– Потом?.. – сердце у девушки забилось чаще. Она вся запылала, пристально наблюдая за каждым движением своего предмета воздыхания.

Губы Бенни дернулись в ухмылке и он впился в уста Нэнси в грубом поцелуе, пробуя на вкус её свежее дыхание и сладкий по своей сути рот, который отзывчиво распахнулся под чужим натиском. Их скользкие языки соединились в страстной битве, то поглаживая друг друга, то борясь за доминирование. Бенни пожирал её, предавшись внезапно подступившему желанию. В его мозолистых руках она напоминала мягкую глину, из которой легко слепить любую форму. Она податлива, между тем горяча и упряма. Они целовались долго, глубоко и мокро, пока дыхание их не сперло, а губы не распухли от болезненных ласк.

– Ну, что? Хочешь или не хочешь? – шептал прямо в раскрытые мокрые уста Бенни, медленно проводя пальцем по точенному подбородку.

– Хочу.

Влюбленность похожа на гипноз – в него впадаешь при одном слове своего властителя. Нэнси и не заметила, как провалилась в него. Она лишь страстно желала угодить Бенни, получить от него одобрение, предстать в его глазах идеальной. На мгновение она забылась и потеряла себя. Всего на мгновение.

Бенни многозначительно улыбнулся. Он собирался втянуть девушку в свои паучьи сети, однако его планы были разрушены вторжением Джека. Он спустился в свои владения, распахнул дверь и удивлённо озарился.

– Ты вернулся?.. – Бенни тотчас ловко спрятал обратно в коробку пакетики.

Если Джек их увидит, разразится скандал.

– Почему ты ещё здесь? – обратился к девушке Рокфри.

– Я не у тебя в гостях, – парировала Нэнси.

– Но ты в гостях в моем доме, – фыркнул тот и перевел взгляд на Бенни, – я не хотел поднимать этот вопрос, только ты меня вынуждаешь. Когда ты вернешься к себе?

– Мне нечем платить за аренду. Я должен хозяйке за два месяца, – Бенни прекрасно понимал от чего взъелся на него Джек.

Они не раз говорили об этом, а именно – о Нэнси. Нахождение девушки в неблагоприятном районе недопустимо, так же, как и непозволительны отношения между ней и музыкантом. Дело не в том, что Бенни старше школьницы на шесть лет или в его разгульном образе жизни. Джек, быть может, такой же беспутный, только ему не все равно на будущее Нэнси, что, в свою очередь, чрезмерно безрассудная и покладистая. Со стороны она кажется такой резвой и самостоятельной личностью, такой, что не позволит запудрить себе мозги. Но это только на первый взгляд, как выяснил Рокфри. Очевидно же, что Нэнси по уши влюблена, а влюбленность подталкивает нас к крайностям.

Не желая больше мусолить эту тему, Джек расстегнул пуговицы своего пальто и устремил взгляд на распахнутую дверь в свою скромную комнату.

– Вы пользуетесь моим отсутствием и делаете это прямо на моей постели! – всерьез разозлился музыкант – имел на это полное право.

– На диване неудобно! – защищалась Нэнси.

– Мы проверяли, – самодовольно добавил Бенни.

Сплевывая ругательства, Рокфри исчез за дверью. Нэнси проверяла его долгим взглядом, а потом повернулась к своему любовнику:

– Я найду тебе деньги на квартиру.

– Серьезно, крошка? – по-детски заулыбался Бенни, посадив её на свое колено.

Она кивнула.

– Я хочу быть вдвоем с тобой. Чтобы нам никто не мешал…

– Может, ты за меня и долги выплатишь? – в шутку бросил блондин и рассмеялся, но Нэнси не стала этого делать.

Её пышные ресницы, по рождению смотрящие вверх, доходили почти до бровей. Она задумалась над репликой Бенни, в самом деле решив помочь с его дилеммой. Но что она могла? Её семья не в силах хвастаться в возможностях и денег у них кот наплакал. Они живут скромно и тихо, а Нэнси хочет громко и роскошно. Возможно, эту роскошь даст ей именно он?

Когда пришло время отправиться домой, перед выходом Нэнси обратилась к Джеку с благодарностью:

– Спасибо.

– Пожалуйста.

– Бенни рассказал мне, что именно ты думаешь о наших с ним отношениях.

– Он не говорит, что ты его девушка, тогда о каких отношениях идет речь?

Нэнси опешила и обиженно уставилась ему в глаза.

– То, что вы занимаетесь любовью, не означает, что вы любите друг друга, – закончил Джек, чеканя каждый слог.

Он хотел звучать грубо, чтобы отрезвить девушку, но было слишком поздно. Она уже поддалась любовным чарам и верила только своему воображению.

– Ты ничего не знаешь о наших с ним чувствах.

– Возможно, – кивнул брюнет и наклонился к ней, выдержал паузу, а затем заговорщически сказал: – но зато я знаю его. Будь осторожна по дороге и передавай «привет» подруге.

– Забавно, что ты вспомнил о Симран. Часто снится по ночам? – ужалила его напоследок Нэнси и хлопнула дверью прямо перед его носом.

Желчь, которой прыснули в Джека подобно змеиному яду, не была беспричинной: да будет вам известно, что она неоднократно присутствовала в его сновидениях. Об этом он опрометчиво поделился с верным другом, ныне любовником Нэнси, а любовники, как правило, делят вместе не только постель, но и чужие секреты. Что может быть приятнее после бурной ночи страстей перемыть косточки каждому, о ком вовремя вспомнишь? Верно – только крепкий кофе.

Получив словесную пощечину, Рокфри размяк и пристыжено соединил брови у широкой переносицы. С одной стороны, нельзя винить человека за его сны, ведь в абсолютном покое человек перестает контролировать свое сознание. А если взглянуть на положение Джека глазами Нэнси, то как он смеет осуждать остальных, коли сам грезит о девушке младше него самого? Это неурядица.

В защиту Рокфри – любви между ним и Симран нет, только сны. Она мелькает в них под видом эфира, ветра, лунного сияния. Это не любовь, это… для творческого создания – муза. И ведь действительно! – с тех пор как Симран стала являться ему во снах, Джек не выпускал из рук бумаги и ручки. Он искал тихого, безлюдного места, где возможно воплотить идеи в замысел. Джек писал одновременно музыку и свое литературное детище. Слова разливалась на страницах мятых листов, создавали симфонию или потрясающие картины. Давно он не испытывал этих славных чувств, жара и эйфории, когда голова забита живыми цветами.

За неделю ему удалось сочинить две песни: одну про любовь, о которой подобные ему не грезят, вторую про свободу духа. Довольные его творческим прорывом, мальчишки из «Индэй» собрались в пиццерии и отмечали маленький успех:

– Такими темпами мы выпустим наш первый альбом! – Рокки зубами открыл бутылку пепси и сделал большой глоток, запивая съеденные куски пепперони.

– Мы станем популярными и успешными, как чертовы британцы! – свистнул Малыш.

– Прощай, Пресли, прощайте, Биттлз! Папочки из «Индэй» спешат надрать вам задницы! – не пожалел дерзости для своего заявления Бенни.

Первые недели октября Джек тратил на творчество. В понедельник он встречался с приятелями из клуба битников. Там они занимались тем, что читали свои произведения, делились сокровенными мыслями и взглядами на жизнь. Битники глубоко почитали своих предшественников и черпали вдохновения из произведений классиков того же «потерянного поколения». Так же, как и Джек, многие из клуба обожествляли Керуака и тоже принялись углубляться в восточную философию. Такой была Мэри, поэтесса, отдававшая предпочтение распутству и медитации. Красивая, но инфантильная; с длинными карамельными волосами и большой родинкой на щеке, которая не только не портила её красоту, но и придавала шарма. На протяжении долгого времени Мэри пытается уговорить Джека очистить ум и достичь просветления, что в переводе на наш язык, заняться любовью. Разумеется, писатель настойчиво отказывается от этой идеи, отлично зная откуда взялась подобная мысль в голове очаровательной поэтессы. Они одновременно читали труд Керуака «Бродяги Дхармы».

В очередной понедельник, после собрания клуба, Джек в хорошем расположении духа покинул серые стены квартиры. Погода заметно ухудшилась, моросил дождь, от того он уткнулся носом в высокий ворот пальто и сунул ладони в карманы.

– Джек-и! – Мэри поплелась за ним. От холода её щеки сразу порозовели. – Пойдем выпьем коньяка!

Она, не толстая и не худая, с сильным грубоватым акцентом, что резал слух, шутливо боднула его плечом. Удар вышел мягким потому, что она носила укороченную рыжую шубу из искусственного меха. Такие часто встречаются в секонд-хенде.

– У меня вечером репетиция.

– Я тебя умоляю, не будь занудой, зайчик.

– А ты не имей привычку настаивать.

– Вредина! Ты не оставляешь мне выбора, подлец, – театрально ухватилась за грудь Мэри, мимикой изобразив глубочайшую скорбь, – придется мне в одиночку давиться коньяком и к новому году пополнить ряды алкоголичек. Я словлю горячку, меня упекут в лечебницу. Я напишу об этом роман и получу писательскую премию, а в своей речи о тебе даже не вспомню! Ты этого добиваешься?

Джек рассмеялся, позволив Мэри взять себя под руку и опереться, по-джентельменски провел её до автобусной остановки и добродушно разрешил поцеловать себя в щеку.

– Я люблю тебя, Джек-и, ты ведь это знаешь? И рассчитываю однажды стать твоей женой.

– А как же путь просветления и поездка в Индию? Ты ведь этим бредишь.

– Что плохого в том, чтобы сделать это вместе, мой хороший?

– Хм, тогда что насчет возраста?

– А что не так? Разве тебя не привлекают опытные женщины? – ехидно оскалилась Мэри.

– Да ты мне в матери годишься.

– Сукин ты сын, – по-русски крякнула она, но даже так Рокфри понял, что она ругалась, – мне в начале лета исполнилось двадцать восемь!

– Так я округлил.

– Забери тебя дьявол, – отвернула голову в притворной злости девушка, не позволяя Джеку чмокнуть себя в румяную щеку.

– Не хмурься, старушка. Морщинки останутся, и будешь ходить как мопс.

От Мэри пахло портвейном: она прятала флягу в резинке чулков и временами отпивала глоточки. Наполовину американка, наполовину русская, в ней текла горячая кровь и взрывной характер настоящей славянской женщины.

Распрощавшись, каждый пошел своей дорогой. Джеку требовалось спуститься тремя кварталами ниже до своей станции. В это мгновение, кружась по небу, тучи обрушили тяжелые капли дождя на нижний Манхэттен, и тут же кварталы озарились светом столбов, фар и неоновых вывесок. Сигналя друг другу, машины создали длинную цепочку на перекрестках.

Джеку нечем было укрыться от дождя и резких порывов ветра, пинавших уличную грязь по бордюрам. Когда толпа, раскрыв зонтики похожие на шапки грибов, переходила дорогу, Рокфри рванул вперед, но по своей неосторожности задел девушку плечом. Они стремглав оглянулись и шикнули друг другу «прошу прощения», только более никто из них не сделал и шагу. Нельзя забывать, что Нью-Йорк коварный город: для тех, кто ждет встречи, он расширяет свои границы, а те, кто этого не желает, сметает их. Джек смотрел на Симран, а Симран на Джека. В какой-то момент, совершенно ошеломленный, он подумал, что снова впал в сон, и Симран ничто иное, как привычное видение. Шум дождя медленно развеивал эту мысль, возвращая обоих в реальность, где они застыли посреди пешеходного перехода, под октябрьским дождем, между людьми и машинами, что разрывали святящимися фарами спустившийся на землю туман.

Понемногу ступор, в который они вместе впали, отступил, и, по инерции, взяв мокрую ладонь Симран своей, Джек потянул её в противоположную сторону улицы. В самый раз, поскольку светофоры загорелись красным, и движение на дороге возобновились с новой мощью.

– Неожиданная встреча, – долго глядя на то место, где они секундами ранее столкнулись, убрала мокрые пряди с лица Симран.

Она также, как и Джек была без зонта, от того и озябшая, с влажными запутанными волосами под красным ободком. На теле серое пальто и горчичные колготки, ботинки замарались в лужах. Она скрупулезно стряхнула с себя капли дождя и нырнула под козырек ближайшего кафе.

– Ты в Манхеттене, потому что я здесь? – самоуверенно произнес Джек.

– Еще чего! – окинула его насмешливым взглядом девушка. Тот встал рядом с ней, разрушая возникшее между ними расстояние. – Я принимала участие в соревнованиях по шахматам.

– До чего интересный набор, – прошелся по ней заинтригованным взглядом Рокфри. – Так ты всех уделала, получается?

– Мне удалось пройти в следующий тур, но на этом, пожалуй, достаточно. Я не так хороша, как многим может показаться. Конечно, я приеду сюда через неделю, это моя обязанность, только на победу надеяться нет смысла.

– Принципиальное заявление, не думаешь?

– Я смотрю на многие вещи без склонности к самообману. Если мне известно, что я в чем-то не преуспеваю, есть ли смысл прыгать выше своей головы?

Джек не ответил. Вместо этого он порылся в своем кармане и со второй попытки вытянул сигареты. Ветер поднимался, скосил дождь, отчего он, словно вредное дитя, лишь бы напакостить, принялся бить по туфлям наших героев. Симран попятилась ближе к зданию. Джек только думал зажечь сигарету, как из кафе выглянул официант и вежливо просил курить подальше от порога.

Тогда Рокфри, в почтительном смирении убрав соломинку, обратился к Симран:

– Может, выпьем горячего? Дождь ещё продержится.

– Нет-нет, я должна вернуться в школу.

– Почти второй час, – он указал на свои наручные часы. Стекло надтреснуто, но циферблат не пострадал – стрелки точно указывали время.

– Я даже имени твоего не знаю, – Симран судорожно искала причину отказаться от приглашения.

Джек протянул ей руку, но прежде, стянул с неё кожаную перчатку.

– Рокфри. Джек.

– Так Джек или все-таки Рокфри? – неуверенно пожала чужую ладонь она.

– Зависит от ситуации. Рокфри – мой сценический псевдоним. Я ведь играю в группе, – и вновь это приятная на ощупь нежная ручка, холодная, мокрая, тем не менее необыкновенно мягкая, как шелк.

Джек с опозданием осознал, что неприлично долго держит ладонь Симран, отпустил её.

– Я не забыла. Меня зовут Симран, но родители называют меня Киви, – в свою очередь, ответила девушка и густо покраснела, поздно осознав, что сболтнула лишнего.

Это произошло само собой. Так бывает, когда человек открывается тебе и ты хочешь ответить ему взаимностью.

– Вау, – усмехнулся Джек, – почему именно Киви?

– Ах… неважно.

Они вошли в заведение, заняли свободное место. Симран отошла вымыть руки, а когда вернулась, официант только оставил их столик.

– Я заказал черный чай и эклеры. Ты любишь эклеры?

– Благодарю, – она не стала признаваться, что заварной крем занимал низкий рейтинг в списке её любимых начинок в мучных десертах.

Человек угощал её и было бы невежливо отказываться от сладкого. Это моветон. В то же время Киви старательно избегала чужого взгляда, и, к её несчастью, Джек это заметил.

– Почему ты не смотришь на меня?

Симран сделалось неловко; она быстро посмотрела на него. Ей было неловко находиться в обществе человека, который сперва её ограбил, затем вернул похищенное, а теперь угощал чаем.

– Из-за тебя я прогуливаю школу. Между прочим, впервые, – не стала что-либо объяснять Симран.

– Разве мы не условились, что ждём, когда кончится дождь? И для учебы время уже позднее.

– Учиться никогда не поздно, – мягко заметила девушка; уголки её рта вытянулись в улыбке.

– Тогда что тебя держит? – откинулся на спинку стула Джек.

Симран не растерялась.

– Я жду свой чай.

Он ей тоже улыбнулся. Официант принёс поднос с эклерами и чайным сервизом.

– Я понимаю, мы начали не с лучшей ноты.

– Скорее, мы просто сфальшивили.

– Всегда можно сыграть песню заново.

– Ты судишь по своему опыту?

– Речь идет не о музыке, – закатил глаза на намеки школьницы Рокфри.

– Разве?

Чай, пуская горячий пар к потолку, наполнил круглую чашку с широким ушком. Два кубика сахара, булькнув, смиренно опустились на дно посуды. Алюминиевая ложка завершила начатое: она перемешала разломавшийся от кипятка сахар и заставила кружиться в водовороте листья заварки.

– Получается, друзьями ты становиться не хочешь?

– Вот к чему все это? – удивлённо ахнула Киви и от смущения отвела взор на другие столики, за которыми звучали живые разговоры.

Здесь энергетика полна недосказанности, дискомфорта, странности…

– Твои слова доведут меня до бессонницы, – сделала глоток чая Симран.

– Мне все равно. Если я буду причиной, по которой ты не сможешь уснуть сегодня вечером, это не звучит плохо для меня… быть твоей бессонницей.

– Что?..

– Это справедливо, – как ни в чём не бывало продолжал Джек, не замечая насколько широко раскрыты глаза Киви, – потому что ты заявляешься в мои сны без предупреждения.

Ситуация выходила из-под контроля. Симран было до того неловко, что она подавилась чаем.

– Как не стыдно заявлять подобные вещи девушке прямо в лоб!

– Я же не в любви признаюсь, незачем так краснеть, – нахально хмыкнул музыкант.

– Этого ещё не хватало! Боюсь, мы слишком разные.

– Хоть в чем-то мы сходимся во мнении.

– Ты всегда жил в Нью-Йорке? – вдруг сменила русло разговора Киви, держа чашку чая двумя руками, чтобы согреться.

В кафе, в котором они захотели переждать дождь, и без того было тепло, а вокруг свисавших ламп клубился пар от чая, горячего шоколада, запеченных блюд или от высокоградусных напитков.

– Почему ты спрашиваешь?

– То, как ты говоришь… Некоторые слова звучат иначе, с более южным оттенком. И интонация – она у тебя скачет.

Сложно не заметить языковые особенности в речи Джека, если вы родом, допустим, из Чикаго или Нью-Джерси, или ещё лучше – из Британии; тогда вы точно удивитесь произношению нашего героя.

Симран ещё при первой встрече подметила отличие в диалектах и долго старалась разобрать, выходцем какого региона является Джек. Дело в том, что гласные, проговариваемые музыкантом, сливались в один сладкий коктейль, который подвергался встряске в блендере под названием ритм, а если более детально – испанский ритм. Подобные модификации случились по одной из очевидных причин – иммиграции; смешивание американцев с иммигрантами из Мексики.

Рокфри старался подавлять эту свою отличительную черту, выдававшую его при всяком случае. Он читал много книг американских и английских авторов в надежде исправить свое южное, нежеланное многими, произношение. Пока что ему это не удалось.

– Ты довольно наблюдательная малышка, не так ли? – откашлялся Джек.

– Это что, какой-то секрет? Не пытайся увильнуть от ответа.

– Да нет, – покачал головой юноша, – никакой это не секрет. Я родом из Канзаса.

– Хм, а ведь так я и подумала, но, честно признаться, больше склонялась к Югу, к Оклахоме. А из какого ты города? – села прямо Симран.

– Из ковбойской столицы мира.

– Я о такой не знаю.

– Неужели! Ты не смотришь фильмы про дикий запад?

– Не люблю картины, где много стрельбы, крови и ругательств.

– Это ведь часть нашей истории, пусть и кровавой. Впрочем, история не пишется без крови, верно? – откусил с аппетитом эклер Рокфри и пожал плечами.

Симран грустно усмехнулась, но согласилась.

– Я из Додж-Сити.

– А здесь ты живешь один?

– Совершенно, – «если не брать в счет нахлебника-приятеля Бенни», не стал договаривать Джек.

– Получается, твоя родня осталась в Канзасе?

Внезапно тень упала на беззаботное лицо музыканта: он сделался серьезным и вдумчивым; нога, которой он все это время дергал под столом, остановилась. На мгновение он перестал жевать эклер и будто потерял дар речи. Как мы помним, говорить о своей семье Джек не любил, потому что воспоминания давят на старые раны. Понравилось бы вам вспоминать о людях из прошлого, с коими вас связывают печальные события? Или, если бы кто-то упомянул о смерти вами любимого пса, когда вам едва стукнуло десять? Вот и Джеку было неприятно думать о той жизни, в Канзасе; об отчем доме оставленном им в возрасте, когда у юношей бурлит кровь, а у женщин цветет душа.

– В точку, – невнятно ответил Рокфри, прогнав из головы нежелательные мысли. – Говорят, тот, у кого было счастливое детство, всю жизнь живет воспоминаниями, а тот, кто был несчастен, – бежит от них. Ты со мной не согласна? – поднял он полный эмоций взор на сконфуженную Симран.

Малышка, не зная чем ответить, неловко прикусила губу. Джек заметил, что эклер в её посуде остался нетронутым и с некоторым разочарованием вздохнул полной грудью, как бы подводя итоги сегодняшнего дня.

После того как они рассчитались и оставили теплое заведение, оказавшись на улице после длительного дождя, оба сохраняли томительное молчание. Никто из них не добавлял шагу, прогуливаясь по мокрым кварталам, глядя как покачивались багряные листья в неглубоких лужах, что скрывали под собой ямки. Темный асфальт, прогретый недавно выглянувшими солнечными лучами, испускал знакомый всем запах сырости, пыли и стертой покрышки. Испарявшаяся вода тоже вносила свою лепту; шуршавшие на деревьях листья, по воле ветров, стряхивали с себя дождевые капли, что обрушивались на макушки прохожих градом.

Рокфри провел Симран до автобусной станции.

– Ты знаешь на какой транспорт нужно садиться?

– Разумеется, знаю. Я изучила справочник. Ты думаешь, мне пять лет?

– Ну, иной раз складывается такое впечатление…

– Грубиян, – вздернула подбородок Симран на чужую шутку.

– Я хорошо провел время, – неожиданно даже для самого себя сообщил Джек и неловко почесал затылок. – То есть, ты не худшая компания за чашкой чая.

– Как приятно слышать похвалу от мошенника!

Ирония, слетевшая с языка брюнетки, вынудила юношу искренне улыбнуться. Теперь он с теплом вспоминает их первую встречу и даже слегка подхихикивает.

– Симран, – Джек позвал её быстро, заметив, что к остановке приближался нужный автобус.

– Да, Джек?

– Держи свои мысли в голове и не рассказывай лишнего подружкам.

– От чего эти наставления?

– А они тебе многое рассказывают?

– Само собой! – обиженно хмурила брови Симран.

Джек устало потер лоб.

– А Нэнси говорила тебе, что спит с Бенни, который мой друг?

Застигнутая врасплох новостью, первоначально Симран не могла пошевелиться. Лишь когда автобус, издав визг, остановился и распахнул скрипучие двери, она опомнилась и зашагала к тарахтящей машине.

– Будь хорошей девочкой, Симран, – на прощание шепнул Джек совсем тихо; впрочем, крикни он, его слова бы все равно не долетели до прелестных ушей девушки, поскольку рычащий двигатель автобуса оглушал едва не весь квартал.

«Старая развалюха», – так обозвал его битник и махнул рукой, шустрым темпом бросившись в обратную сторону.

Симран заняла свободное место у окна, прижалась к нему, как муха, и стала смотреть Джеку вслед.

– Даже не сказал мне «до свидания». А мог бы! Я ведь этого ждала, – вздохнула та и расстроилась.

Но вот почему? От того, что так скоро рассталась с Джеком или потому, что подруга скрыла свой роман? В Святой Марии, которую она равняла с анклавом, девушки являлись сплоченным коллективом и называли друг друга сестрами, как и преподавателей. Сестра Хельга, сестра Анастасия, сестра Розетта… У них не было тайн друг о друга и они делились всем, как новостями, так и пищей. Нью-Йорк вновь почудился Симран чуждым и лицемерным мегаполисом. Казалось, чем больше она узнавала людей, тем дальше они становились. Временами Симран скучала по интернату, но больше всего – по своей наивности. Она и сейчас до дурости проста, только ей раз от разу раскрывают глаза на горькую реальность.

По дороге домой Киви старалась не думать насколько красив и притягателен Джек. А, наконец, добравшись до крыльца, она остановилась у порога, украдкой оглянулась за плечо, словно там кто-то находился и, расплывшись в широкой улыбке, приняла эти мысли.

Смерть наступает моментально. А что быстрее смерти? Правильно – любовь.

Глава 6

С тех пор Симран и Джек не виделись. Нам же известен парадокс вселенной – чем больше вы хотите друг друга видеть, тем реже вы сходитесь. Симран и Джек стали жертвами этой аксиомы и оба до нельзя ждали новых встреч.

Если смотреть на часы не моргая, то можно ощутить тяжесть времени и то с какой медлительностью оно утекает, тем самым побуждая вас двигаться; но как только вы придете в движение, оно тоже сдвинется с мертвой точки и уже никогда не будет стоять на месте. Подобным образом сентябрь перетек в октябрь: темнело раньше, и вечерами хотелось накинуть на плечи теплый плед. На деревьях всё меньше листвы, а зеленых и вовсе не встретить. В октябре много чего переменилось.

Нэнси сдержала свое слово и нашла деньги для аренды квартиры. Бенни не мог их не принять – а как, если судьба сама протягивает тебе столь щедрые подарки? Он вернулся в свой предыдущий дом, брошенный в удовольствие крыс и тараканов, и реже встречался с друзьями. Заявлялся на репетиции в дурном настроении, мало говорил и плохо играл, чрезмерно фальшивил. Бенни даже не поинтересовался откуда у обычной школьницы такая неприличная для её возраста сумма. Более того, он ждал и надеялся, что Нэнси исполнит обещанное. Ему все равно как и каким трудом, лишь бы выкрутиться, покинуть никчемный Гарлем, где легко было столкнуться с мафией, с которой он состоял в недружеских отношениях.

Добившись своего, Бенни перебрался к югу и подолгу не выходил из квартиры. У него ещё оставался припрятанный на «черный» день кокаин, и уединившись в своей скромной комнатушке, он заранее приобрел несколько бутылок воды и выставил их в ряд у своей постели. Снюхал, втер в десна, затем лёг. Музыкальный проигрыватель старого образца, но не терявший актуальности, производил звуки неисправного инструмента. Очевидно, неполадки с иглой, что опускалась на пластину и проигрывала музыку. Голос талантливой певицы выходил кривым, однако Бенни это нисколько не беспокоило – в его голове играли теперь уже другие песни… И пока он поддавался своим страстям, Нэнси, наивно предполагавшая, что совершила благое дело, допустила страшную ошибку. Прежде всего в том, что украла деньги из отложенных средств своего отца. Мистер Ган копил на новую машину, поскольку нынешняя давно не справлялась со своими обязанностями и часто подводила на дорогах: то вздумается ей заглохнуть, то масло протечёт, сидение сломается…

«Старушка ты моя, старушка», – сетовал в такие моменты мистер Ган и грустно качал головой.

Об исчезновении денег в доме никому, кроме самой Нэнси, известно не было до тех пор, пока бабушке не стало плохо с сердцем. В госпитале стало ясно, что её сразил микроинфаркт; впредь требовалось долгое восстановление и надлежащий уход, на которые требовались средства. В тот же вечер мистер Ган полез в свой гардероб и достал, к своему потрясению, пустую банку. Ныне же она была забита мятыми купюрами и мелочью. До чего же исказилось в паническом ужасе сухое уставшее лицо, губы сомкнулись, как будто в немом протесте, мол, нет! Не верим, этому должно быть разумное объяснение! Где мои деньги?

Мистер Ган обреченно повертел в руке банку, наблюдая как блеск надежды обращается в пустое ничто. Он сел на край металлической кровати, под его весом прогнулся матрас, и провел тыльной стороной грубой ладони по взмокшему лбу. Прошли минуты прежде, чем он набрался сил позвать дочь.

– Нэнси! Поди сюда!

Нэнси неохотно прибежала и резко затормозила у порога родительской спальни. Одетая в вельветовые брюки-клеш и теплый свитер, она сразу заметила знакомую баночку, из которой бывало и раньше вытаскивала пару бумажек на девичьи нужды. Будучи догадливой, Нэнси, дабы отвести от себя подозрения, быстро отчиталась:

– Я собрала сумку в больницу. Положила всё самое необходимое, – понапрасну она старалась отвлечь разговорами рассерженного отца.

Мистер Ган человек мягкий, но до той поры, пока его уважают и слушаются. Бог наградил его терпением и человеколюбием, сделал его понимающим. И лишь изредка в нём просыпался беспощадный зверь.

– Что это? – потряс пустой банкой мистер Ган.

– Не знаю.

– Не знаешь? А ну не ври мне! – рявкнул тот, и Нэнси пугливо ахнула.

– Честное слово, не знаю!

– Здесь были деньги. Теперь их здесь нет. Дороти про них не знала, значит, их взяла ты!

– Нет, не брала… я не брала деньги!

Круто поднявшись с постели, мистер Ган бросил банку на подушку и больно схватил дочь под локоть.

– Что ты с ними сделала?! На какую ерунду пустила? Как мне теперь за больничные счета расплачиваться?! На какие деньги приобрести лекарства?! А если она не встанет на ноги, то чем мне платить сиделке?! Или, может быть, ты посмотришь за бабушкой, а?! Ну не молчи ты, дура! – он тряс её безжалостно, как шторм бы тряс воздушные линии электропередач.

Страшная интонация, сопровождающая сильной тряской, давила на Нэнси титанической силой: в конце концов она разрыдалась и испугалась, не думая перечить отцу. Его душевное состояние, которое он держал всю напряженную неделю под мнимым контролем, вдруг нарушилось. Мистер Ган кричал и безумствовал; очи его, припухшие от бессонных ночей, налились кровью, а потом и слезами. Он более не кричал, а как будто скрипел – дыхание в зобу, видно, спёрло. Его можно было только пожалеть, однако редко судьба к подобным ему жалостлива. Она жестока, разумеется, в назидание остальным.

Нэнси, вытаращив мокрые глазёнки, наблюдала за отцом со смесью страха и раскаяния. Кажется, лишь сейчас ей стало ясно в каком бедственном положении они оказались. Без Дороти дом зачахнет, прежний порядок нарушится, не станет уюта и очага. А на восстановление здоровья нужно уйму денег, терпения и сил, притом ничего из этого у них не имелось.

Схватившись за голову, Нэнси почувствовала как дрожали её колени. Она вновь громко расплакалась и признала свою вину.

– Я верну их, обещаю!

– Дал бог дуру! – отступил мистер Ган и погладил свою макушку. Он так делал всякий раз, чтобы успокоить нервы.

– Они мне срочно понадобились…

– Нэнси, ах, Нэнси! На что ты их потратила?

– Я… я не могу сказать. Это личное. Но я всё верну. Мне только нужно время.

– Ты думаешь, я возьму с тебя деньги? Нэнси, насколько ты глупа? Впрочем, чего я спрашиваю? Очевидно же, что настолько, насколько и бессовестна, – стальные нотки мелькнули в интонации отца.

Руки он сжал в кулаки, подавляя желание нанести дочери пощечину. Нэнси всхлипнула и задрожала ртом.

– Меня не будет дома сутки. Поеду работать, а оттуда в больницу. Надеюсь, ты в состоянии приготовить себе ужин и хотя бы один раз навестить бабушку?

Они не глядели друг другу в глаза. Одной было стыдно это делать, а второй пребывал в страшном разочаровании. Нэнси не являлась образцовой дочерью, тем не менее мистер Ган не позволял себе допустить и мысли, что его дочь – воровка.

Этим же вечером, после ужина, Нэнси дозвонилась до Бенни. Ей понадобилось девять попыток прежде, чем он снял трубку. Очевидно, заканчивалось действие наркотиков и он, опустошив желудок, лениво поднял трубку.

– Я чертовски облажалась, – расплакалась брюнетка и подобрала под себя ноги.

Свет горел в одной лишь гостиной, телевизор пребывал в выключенном состоянии. Вокруг лампочки, что отдавала желтизной, безрассудно кружилась жирная муха.

– Крошка, ты плачешь? – туго соображал Бенни и не скрывал этого.

Его голос раздавался с паузами и отдышкой.

– Мне нужны деньги.

– Деньги… – произносил тот так, словно не знал значения слов, а потом опомнился. – Деньги! Сколько?

– Много. Ни у тебя, ни у меня таких нет.

– Тогда зачем ты говоришь мне об этом?

– Затем, что я в беде, а ты мой парень! – раздосадовано фыркнула Нэнси.

Ей не нравилось, когда Бенни не понимал очевидных вещей. Впрочем, так оно и есть – что ему понимать, если в его понимании всё в точности наоборот.

– Ах, ну да…

– Приезжай ко мне. Ты приедешь? Я совсем одна.

– Нет, крошка, нельзя.

– Ты всегда так отвечаешь! Не убьют же тебя эти твои… – она оборвала себя на полуслове, будто растеряв всякие силы говорить. Ей показалось, что спорить бессмысленно.

Бенни не приедет по одной её просьбе. Она бы хотела уткнуться ему в грудь и крепко-крепко обнять, чтобы забыться. Забавно, что одни находят утешения в любимых, когда как эти самые любимые тешатся в своих же слабостях.

– Я никого не боюсь! – зарычал в трубку блондин, приняв чужую реплику за претензию.

– В таком случае приезжай!

– Ради бога, крошка…

– Ты не любишь меня! Не любишь! Не любишь!

– Нэнси, заткнись, пожалуйста! Крошка…

– Не любишь! – она вновь пролила свежие слезы, что разбились на бедре её ладони.

Девушка жалобно завыла и не понимала почему так холодно внутри. Невольно в девичьей памяти всплыли слова Джека. Стало быть, говорил он правду. Она как будто поняла, приняла, пропустила через себя эту мысль и была готова оборвать связывающие их с Бенни нити, но вдруг тот сказал решительным образом:

– Ладно! Еду! – и бросил трубку.

Нэнси радостно подпрыгнула на месте и с легкостью отпустив возникшие подозрения. Иллюзии ей нравились куда больше очевидной правды. Любовь сложная наука, и её либо понимают, либо создают видимость полной отдачи чувств. Нэнси было приятно, что рядом с ней столь приятный на внешность человек, талантливый музыкант. Плохой характер придал перчинки в их динамичные отношения; она чувствовала себя зрелой в его объятиях, разница в возрасте, пусть и не столь значительная, будоражила её женское воображение, построенное на готических романах о неравных браках. В общем, Нэнси любой ценой желала удержать рядом Бенни, поскольку он идеально подходил под её предпочтения.

Вскоре блондин приехал.

Любовью они занимались сперва в гостиной, потом в её комнате, там и уснули. Был девятый час, когда их тяжелые веки сомкнулись после страстных прикосновений. Увы для обоих, сон оказался беспокойным и поверхностным то ли от того, что было забыто открытое окно, пропускавшее холодный сквозняк, то ли от неудобной позы, в которой они уснули.

Часы показывали три ночи, они ласкали друг друга и шептали глупости, свойственные для парочек; ворковали точно амуры. Нэнси находила в нём покой, а он этим пользовался и редко что давал взамен – да ему и нечего было дать – только лишь горячие поцелуи.

– Моя бабушка в больнице… – рассказывала шепотом Нэнси, пока блондин потирал её щеку большим пальцем.

По вине ночного мрака она смутно могла рассмотреть его лицо.

– Тебе поэтому нужны деньги?

– Да. Очень нужны.

– У меня их нет.

– А если бы и были, ты бы мне помог?

– Как два пальца об асфальт, – усмехнулся Бенни и полез целоваться, лишь бы покончить с неприятной для него темой разговора.

– Мой кузен… он… дай мне договорить, – тяжело дыша, пыталась уйти от назойливых прикосновений Нэнси, но её не слушались.

Музыкант окольцевал тонкую талию, притянул к себе ближе и осыпал короткими поцелуями нежную молодую кожу от уха до ключицы. Скользкий язык, оставляя мокрые дорожки, умело затрагивал нужные точки, заставляя девушку рядом с собой дрожать и издать тихие вздохи.

– …Мой кузен сидел в тюрьме и полгода назад вышел… Он торговал марихуаной.

– И что? Полагаешь, мы с ним похожи?

– Ну что ты сразу! Я совсем не о том! – скуксилась школьница, и Бенни мягко расхохотался.

– Я просто дразню тебя.

Он укусил её за ушко. Нэнси пискнула.

– Так вот… он много зарабатывал… Не знаю, занимается ли он этим и теперь, но как думаешь… может, мне попробовать один раз сделать это?

Губы парня застыли. Он остановился ласкать свою подругу, прищурился в темноте, стараясь разглядеть её черты и своей паузой как бы подчеркивая важность момента. Серьезно ли она говорила или просто бросалась словами в отчаянный час? Бенни отодвинулся и слегка вылез из-под одеяла.

– Ты совсем чокнутая? Ты вздумала торговать наркотой?

– Только раз! – в защиту бросила Нэнси.

– Барыгой решила стать? Молоко на губах не обсохло. Да тебя и не возьмут… Хотя через девчонок дурь легче толкать. Я-то знаю. Сам затаривался у цыпочек, но, знаешь ли, такие долго не живут. Их либо убирают, либо они сами коньки отбрасывают.

Внимательно выслушав того, Нэнси задумчиво прикусила губу. Спустя секунды, растеряв былой пыл, она обиженно толкнула блондина в плечо и отвернулась.

– Ничего подобного… Мой кузен меня в обиду не даст.

– Вы с ним такие дружные?

– Причем здесь это?

– Притом, что в таких делах родственные узы не работают, – жестоко оборвал Бенни и тоже лег спать.

Он сунул руку под подушку и уставился в потолок, не в силах перестать думать об удачной перспективе, что открывала ему Нэнси. Если она в самом деле свяжется с наркотиками, это позволит ему получать процент не только от продаж, но и самих веществ. Поразмыслив об этом, он решил не изменять своим привычкам всегда думать только о своей выгоде и ненавязчиво подтолкнуть подругу к краю обрыва.

– В принципе… это не так уж сложно. Ты могла бы попробовать, крошка, – мягче добавил он, всё ещё глядя в потолок, – а я буду рядом и направлю тебя, если что.

– Правда?

– Я когда-нибудь тебе врал?

– Никогда, – обняла его Нэнси и нежно поцеловала, – оставайся рядом со мной.

– Раз уж ты просишь…

***

Временами Джек испытывал упадок сил. В такие периоды, зачастую возникавшие по причинам внутреннего кризиса, хандры или обыкновенной простуды, он делался замкнутым и грубым. Все, за что бы он не брался, падало из рук. Песни не писались, стихи не сочинялись, а его великий роман, над которым он работал не первый год, откладывался в долгий ящик. Еще на уроке литературы, мистер Бинг, настаивал, что писательство – это дисциплина, долгий и последовательный процесс и что вдохновение, на которое по обыкновению ссылаются авторы, ничто иное, как оправдание их лени. Что ж, Джек был категорически не согласен с этим мнением тогда и не согласен теперь. Будучи автором, который сталкивался с творческим кризисом, забрасывал свои рукописи до «лучшей мысли», он не считал себя ленивым. Гениальные идеи возникают внезапно, в хаосе, а противоположная этому систематичность их убивает.

Помнится, Джека посетила муза в лице Симран, и наш гений сочинил целый альбом, расписал свой дневник стихами, а к роману прибавились абзацы. Этот творческий подъем, к его сожалению, продлился недолго – до двадцать первого октября. Важная дата!.. Но до того Джек убивал часы в клубе битников: они устраивали поэтические вечера, курили, баловались травкой, слушали друг друга, делились философией, которая могла бы неприятно шокировать лишние уши. Дикость некоторых гипотез, взглядом на жизнь, ценностей – это то, что отличало битников от серой массы, но в то же время становилось клеймом. Аморальщина в каждой мысли отталкивала общество, потому битники создавали свое.

Затем он играл с группой в гараже, выступал в пабах, на площадях и парках. Дело шло к записи первого альбома. Но наступило двадцать первое октября. Ничего не предвещало беды, как часто это бывает. Он проснулся, умылся, сбрил щетину, порезав щеку затупившимся станком. Позавтракал тем, что нашлось в маленьком холодильнике. После переезда Бенни, затраты на продукты резко сократились, что позволило ему собрать немного карманных на новые блузы.

Накинув пальто с высоким воротником, он отправился за обновками и проходя мимо журнального киоска, приобрел для себя газету. Не то, что бы ему интересны новости, просто на разворотах можно было найти забавные анекдоты и клетки сканворда. Однако в этот раз его внимание привлекло нечто другое, нечто мрачное и с ног сбивающее.

Джек резко остановился, и парочка шествующая позади едва не врезалась ему в спину. Он сжал газету двумя руками, словно боялся, что ветер сорвет необходимую страницу, впился в текст безумными глазами. Они, стеклянные, придирчиво проходились по каждой напечатанной букве. В некрологе, в левом нижнем углу газеты, изображена фотография мужчины. Высоколобый, с ясными глазами, достаточно молодой и симпатичный. Это был Д. Керуак – любимый писатель и поэт Рокфри; тот, кто вдохновил его на новую жизнь, кто изменил его мышление, благодаря кому он вообще связал свою жизнь с литературой.

– Не может быть! Джек Керуак мертв! – вне себя от ужаса воскликнул парень.

И лишь бродяга, проживавший в мусорном баке, обратил на него свой рассеянный взгляд. Старик, почесав лохматую голову, поравнялся с Джеком и заглянул в страницы газеты. Он был маленького роста и несло от него мочой, однако музыкант, впавший в ступор от трагической новости, как будто не слышал исходившего от бродяги зловония.

– Керуак? – хрипло переспросил старик, с равнодушием глядя на портрет поэта. – Папаня твой?

Этот вздор побудил Джека очнуться от гипноза. Он, бледный и сердитый, бросил удивленный взгляд на бродягу рядом и смотрел так, словно перед ним сам дьявол.

Старика, по-видимому, ничего не смущало, и лениво чавкнув, он произнес:

– Не найдется ли у тебя в кармане пару центов? На водку. Так сказать, помянуть покойного?

Джек побагровел от злости. Он пребывал в страшном состоянии буйства и отчаяния. Не отдавая отчета своим действиям, парень схватил бродягу за шкирку и толкнул обратно в мусорный контейнер.

– Ааа! Сукин ты сын! Ааа! Разбойник! – эти возгласы доносились глухо от того, что старик уткнулся головой в мусор и долго не мог выбраться, потеряв равновесие.

Джек добрался до места, где собирались его товарищи поэты и фурией вбежал в зал, застав тройку других за игрой в шашки.

– Керуак умер! – крикнул он, бросив на чужие колени газету.

Мэри была той, кто читала некролог вслух, а потом сердечно заплакала.

– Я была в него влюблена.

– Надо выпить.

– Обзвоните остальных немедленно! – скомандовал третий.

К полудню пятнадцать человек, одетые в темные одежды, пили пиво и сидели вокруг злосчастной газеты с некрологом. Рядом с ней в стопку лежали одинаковые книги разного издания, цветы и всего по мелочи. Битники, отдавая дань уважения своему идеалу, соорудили мемориал прямо в середине зала. У трибуны выступал Пауль – более-менее успешный автор, чье высокомерие ошибочно принимали за характер. Он читал стихи Керуака.

<…>Вы просто получаете для себя должное на

Небесах – Небеса

Будут равнодушны к этому

Равнодушный Бог

(Даже, честно говоря, равнодушие –

это лучше, чем лицемерие)

…честно

– Он был моим незримым учителем жизни, – вздохнул Джек.

Он сидел на лестнице и курил, разглядывая с отрешенностью трещины на нижних ступеньках. Солнце изредка освещало его понурое скорбное выражение лица – он не плакал, но был близок к этому. Внезапно ему вспомнились слова бродяги «папаня твой?». В какой-то степени, Джек мог с ним согласиться. Он любил творчество Керуака и его самого как своего наставника, учителя, друга, отца… Ощущение потери сбило с него спесь. Ему больше не казалось, что он хороший автор, а его будущее полно надежд. Как будто со смертью Керуака он лишился своего таланта и страсти. Сама мысль писать и сочинять приводила его в глубокое уныние. Это как, если бы абсолютно здоровому человеку сообщили о неизлечимой болезни. И что эта новость, тогда, – для него полный абсурд, – это в первую секунду, а во вторую – мысль о неизбежном усваивается мозгом; и полным абсурдом кажется уже не мысль, а все то, в чем когда-либо была уверенность. Вы и вообразить себе не можете, как легко потерять её… Джек будто бы опустился на морскую глубину, коснулся пятками горных пород и минералов. Сперва ему хорошо, а потом невыносимо холодно. Чувство, способное свести человека с ума.

Между тем, пока Рокфри все сильнее замыкался в себе, на сухой бордюр ссыпались рыжие пожухлые листья. Он проследил взглядом до крона, оттуда ввысь.

– Последняя затяжка в твою честь, братец, – поднес сигарету к небу.

– Какой он тебе братец? – донесся хриплый голос позади. Мэри плюхнулась рядом с ним и спрятала руки в карманы теплого черного кардигана. Помолчав, она отобрала у Джека сигарету и глубоко затянулась; когда от соломинки оставался один бычок, она от него легко избавилась: прицелившись в мусорный бак, Мэри бросила окурок, только он не долетел до нужной цели. – Чёрт. Промазала. Ты как, Джек-и?

– В полном.

– Вижу-вижу. Сегодня нам всем грустно, так что не перетягивай все одеяло на себя… или как там говорилось?

– Вы любили его не так, как я.

– Не поспоришь. Ты говорил о нём, как китаец о Будде. Вот честное слово, никогда не понимала этой твоей преданности, Джек-и… Сколько тебя знаю, ты никогда не рассказывал как познакомился с его творчеством, – выдержала паузу Мэри, полагая, что тот примется за откровение, однако Джек решительно молчал, и тогда она продолжила с меньшим энтузиазмом: – его время вышло… Видимо, он был готов к переходу в следующую жизнь. Надо смириться с его смертью, знаешь? Для нас – это конец, для него – очередное начало. Однажды мы всем умрем, малыш. И никого на земле не останется.

– Разве от этого осознания должно стать легче?

– Разумеется! Приятно знать, что ты не единственный кто покинет этот мир, что было бы несправедливо. Я написала об этом стих. Послушай, – пнула его ногой Мэри и откашлялась: – Наступает ночь, а Луна не светит… мне… нам всем нужно больше думать о смерти; у смерти холодное дыхание, но теплые руки… отдайся ей, как невеста в супружескую ночь. Последнюю строчку нужно доработать…

Джек послушал её, кивнул и погладил по макушке, что спрятана под плотной зимней шапкой. Восхитительно прекрасная Мэри… Джек видел в ней сексуальную, знавшую себе цену женщину. У неё было много любовников; многие из них за этой дверью, пьют в память о покойном писателе. А она всегда с теплом смотрела только на него и пылала страстью к нему одному. Забавная штучка, живущая одним днем, как и советовали Керуак, Гинзберг, Берроуз… Мэри походила на диско-шар: блестящая, яркая, игривая, но за этой бутафорией скрывалось нечто глубокое. Ее обаяние, кокетство, коим она пользовалась в удобный момент, облегчали ей существование. В этом городе, который никогда не спит, тяжело живется всякому, кто смотрит на мир своими глазами. Чужие взоры ослепляют.

Неожиданно для себя Джек коснулся её щеки, задев большую родинку, похожую на маленький островок в сердце молочного океана. Мэри, в свою очередь, затаила дыхание. Под невидимым давлением, возникшим из-за загустевшего вокруг них воздуха, они подались вперед и поцеловались. Их жаркие рты слились, а языки, соединившись в скользких объятиях, конвульсивно затанцевали. Грудь девушки вздымалась под слоями одежды: она жаждала оказаться голой в его руках, но рассудком понимала, что для Джека этот поцелуй ничто иное, как минутка слабости.

И ведь действительно: спустя миг, Рокфри отпрянул от Мэри и в сокрушении опустил лоб ей на плечо.

– Если станешь просить прощения, я с тобой поссорюсь, – сказала она без намёка на шутку, – это будет обозначать, что ты жалеешь.

– Целоваться приятно, – только лишь ответил Джек.

– Ты влюблен в кого-нибудь?

Он рассмеялся, но вышло это откровенно сухо.

– Нет, ты мне скажи – ты влюблен?

– Любить – не быть свободным.

– Идиот, – отвесила ему подзатыльник Мэри, – такие, как вы, – Джеки, – я имею в виду, разбивают хорошим девочкам сердца.

Рокфри задумчиво хмыкнул. Ему льстило, что Мэри ставила его на одну ступнь с Керуаком.

– В таком случае хорошо, что ты к ним не относишься.

***

Близились сумерки. Порывы теплого вечернего ветра хлестали опавшие скрюченные листья по углам. Было влажно. Симран только покончила с выполнением задания на уроке труда и прощалась с друзьями из шахматного клуба, чтобы отправиться домой. Её категоричные слова о городском турнире стали пророческими: Симран прошла в следующий тур, однако, отказалась от дальнейшего участия, аргументируя свое отречение простудой. Между тем школьная администрация горячо настаивала, чтобы Симран явилась на соревнование. Во-первых, в случае её победы, рейтинг Ханшер-Фой Скул поднимется на ступень выше, что несомненно возвысит его среди других подобных учреждений. Во-вторых, бонусом для самой Симран, победителю прилагался денежный приз суммой в размере 50 долларов. Для старшеклассников это неплохие карманные для шопинга или досуга с друзьями.

В конечном счете, Киви, под давлением педагогов и после разговора с матерью, приняла решение играть дальше… И ей почти удалось вырваться в полуфинал, только более опытный, при том с немаленьким рейтингом, шахматист поставил ей мат спустя шесть ходов. Симран проиграла и вернулась домой. Она не была расстроенная или злая, скорее подавлена собственной правотой: Киви уверяла каждого, что проиграет, а ей в ответ «мы знаем, что ты сможешь». Разочаровывать чужие ожидания настолько же неприятно горько, насколько не оправдать свои. В глубине души она надеялась, что ошибалась на свой счёт.

– Поражение делает тебя на шаг ближе к победе, Киви, – утешал мистер Мосс, поглаживая шелковистые волосы.

Девочка лежала в постели и вслушивалась в дыхание отца, чей голос слегка охрип или от осенней стужи или от того, что он бывало кричал на дежурстве. Порой, во время ночных облав, Бенджамин срывал голос или полностью терял его. Он становился эмоциональным и временами импульсивным, когда правонарушители поступали с ним бесчестно.

– Учись на своих ошибках.

– Я ведь предупреждала маму, что слишком слаба.

– Пусть так.

– Ох, не говори такие вещи спокойным тоном, папа, прошу! – Симран скользнула под одеяло и бубнила под ним: – Я разочаровала всех!

– Киви, это твой первый турнир и ты уже показала какая ты умница, – ласково протянул мистер Мосс и поднялся с края постели, – лично я тобой горжусь.

– Не может быть.

– Да, может.

– Мало верится.

– Упрямство тебе не к лицу, – хихикнул тот.

Симран промямлила нечто похоже на «нет», но Бенджамин уже прикрыл за собой дверь и ворковал с близнецами на диване. Чарли и Марли наполняли дом звонким смехом.

Между тем осень притащила вслед за собой не только сырость и угрюмые тучи, но и прелесть традиционных праздников, как государственных, так и школьных. День сладостей, что отмечался в третью субботу октября, затем Хеллоуин, День Благодарения, когда вся семья собирается вместе за помпезным ужином. В такие дни города полны музыки, парадов и хороших дел – люди делают пожертвования в благотворительные фонды, кормят бездомных, раздают горячие напитки и теплые одежды. В преддверии этого важного праздника в школах устраивают ярмарки с танцами. Ставятся спектакли, школьный хор выступает с гимном в актовом зале.

Симран нравилась атмосфера, которую привносил в рутину День Благодарения. Она ощущала духовный подъем, переполнялась ответственностью и с радостью помогала организаторам с украшением зала. В пятницу, досмотрев выступление девятиклассников, ученики покинули свои классы и отправились домой, чтобы подготовиться к танцам.

Нэнси, заметила Симран, была на удивление взвинчива и шла поодаль от своих подружек. Это продолжается некоторое время, и Киви не раз приходила к мысли, что причиной резкой перемены в поведении Нэнси стали её отношения с музыкантом. Нет, абсолютно точно Симран не была в этом уверена, это только гипотеза, но разве не подозрительно, что Нэнси стала походить на комок расшатанных нервов после раскрытия любовной тайны?.. Сама она, к слову, о романе с Бенни молчала.

Если судить со стороны наблюдателя, Киви нечего было сказать о Бенни как о человеке; она видела его пару раз, никогда не обменивалась репликами да и не хотелось. Бенни производил впечатление ханжи, не способного брать ответственность за свои поступки. Таких ещё называют раздолбаями, а нередко и мудаками. Но едва ли Симран имела права судить чужие любовные связи, не имея представления что из себя представляют эти двое в уединенном состоянии. Мы все раскрываемся по-новому, стоит нам остаться наедине с правильным человеком.

– С кем ты придешь на танцы? – это говорила Джоди.

Она тоже заметила насколько тяжело стало держаться с Нэнси и уже меньше пыталась завести с ней разговор.

Симран извиняюще нахмурилась.

– Он пригласил меня, и я не смогла отказать.

– Кто он? Мэйсон Картер? – даже не удивилась блондинка и пристально взглянула на Киви: – Как ты только согласилась?

– У меня не было выбора. Я ему должна.

– Потому что осадила его в тот день, на забастовке? По-моему, он это заслужил.

– Это просто танцы.

– Да, точно. Только позаботься о том, чтобы Мэйсон не решился украсть у тебя поцелуй. Первый, насколько я понимаю.

– Я не стану с ним целоваться даже под страхом смерти! – ощетинилась Симран и скорчила гримасу, от которой у Джо вырвался нервный смешок.

Они вошли женский в туалет, догнав Нэнси; та уже скрылась за дверцей кабинки. От кафельных стен с плохо вымытыми мыльными разводами отскакивал скрипучий звук, как будто отдирали изоленту.

Симран и Джоди переглянулись. Полоща руки под напором горячей воды, Киви посмотрела на кабинку через зеркало, но временила задавать назревавший с каждым таким скрипучим звуком вопрос.

Тогда вмешалась Дожди, подтягивая теплые колготки и заодно стараясь рассмотреть из-под дверной щели что же внутри происходило.

– Нэнси?

– Я скоро.

– Что ты там делаешь? Экстренная восковая депиляция? – надеялась глупой шуткой разрядить обстановку блондинка, однако, кроме неё одной, никто не посмеялся.

За дверью кабинки наступила зловещая тишина. Симран вытерла мокрые руки о свою юбку и вопросительно уставилась на Джоди. Их обеих раздирало любопытство и поселившимся внутри страх за подругу, которая столь резко изменилась в поведении.

Внезапно раздался туалетный смыв, и дверь скрипнула, распахнувшись с такой чудовищной силой, что едва было не снесла с ног ни о чем не подозревавшую Нэнси. Она чудом успела отпрыгнуть в сторону.

– Увидимся на танцах, – торопливо обронила брюнетка и фурией понеслась к выходу из женского сортира.

Джо в негодовании взревела:

– Она умом тронулась?! Ты видела? Видела?! Она чуть ли не сломала мне нос!

– Да, видела.

– Нет, в самом деле! Что с ней стряслось? Она уже месяц сама не своя. У неё преждевременный ПМС?

– А ты с ней разговаривала?

Тут Дожди неловко прикусила губу и, издав тяжелой вздох, села на подоконник, разгладив ладонями подол своего платья.

– Я ей звонила. Она не берет трубку. В последний раз мы говорили о сегодняшних танцах. Мы ведь долго не могли решить, кто будет выступать на сцене.

– То есть? – в недоумении поинтересовалась Симран.

– Для танцев нужна музыка.

– Очевидно.

– Но наш школьный хор со своими духовыми инструментами кандидат так себе. А у школы нет денег, чтобы пригласить приличную музыкальную группу.

– Я об этом как-то не подумала… Мне казалось, эти нюансы давно улажены.

– Ну, не без смекалки Нэнси, – торжественно и даже с гордостью объявила блондинка.

– Что ты хочешь сказать? – задним умом Симран уже понимала что именно собирается сказать ей Джоди, но странная нервозность все равно беспощадно мучала её суставы.

Она почувствовала боль в коленях и уже позже осознала, что они тряслись.

– Нэнси предложила директору пригласить «Индэй». Ты помнишь их?

«Попробуй их забыть, когда один спит с твоей подругой, а второй неожиданно строит из себя хорошего», – почти вырвалось у Симран.

– Индепенденс дей? Этих… воришек?

– Брось! Они ведь вернули твои деньги.

– Это не меняет их сути. Они обокрали не меня одну.

– Зато они красивые и музыка у них клевая, так что я поддержала идею Нэнси. И директор тоже. К тому же за концерт они взяли какие-то полсотни за весь вечер. Разве это не здорово?

Симран не стала разделять ликование подруги; вместо этого она сперва расстроилась, потом разозлилась, следом обрадовалась, что увидится с Джеком, а потом вновь разозлилась, что обрадовалась этому. Запутавшись в собственных эмоциях, Киви уступчиво ахнула и закатила глаза.

– Жребий брошен.

– Если тебе интересно, я приду на танцы с Ричардом.

– Это тот, который разбил аквариум в кабинете биологии на прошлой неделе?

Джоди не понравился проскользнувший укор в интонации подруги, поэтому в защиту своего кавалера она решительно заявила:

– Это был несчастный случай!

– А ты не знаешь с кем идет Нэнси? – ловко сменила тему Симран и пытливо посмотрела в глаза оцепеневшей Джо.

Она тараторила без умолку и в разных эмоциональных состояниях, очевидно поэтому тишина, возникшая столь внезапно после её болтовни, казалась такой странно оглушительной. Щеки Джоди раскраснелись – однозначно, она что-то скрывала.

– Ты точно знаешь, – допытывалась Киви, чувствуя как обида, томящаяся все это время внутри, подступала наружу.

– Она просила меня молчать. Я узнала недавно. Как раз, когда звонила ей насчет танцев… Не то, что бы она намеренно скрывала это от тебя, просто, я так считаю, она стеснялась или, может быть, боялась… – вновь затрещала, как неисправный будильник, та.

Симран подметила, что у Дожди есть плохая привычка всех оправдывать.

– И все же, кто он?

– Только поклянись, что не расскажешь ей, что я тебе сказала!

– О Боже.

– Клянись, Симран. И приложи руку к сердцу.

Уступив блондинке, Киви дала клятву.

Добившись своего, Джоди спрыгнула с подоконника и шепнула той на ухо имя. То самое, которое она Симран уже слышала из чужих уст. Получается, Джек не наврал.

– Это тот гитарист-красавчик. Он приходил в школу вместе с твоим, который тебе деньги вернул.

– Я поняла… – рассеяно ответила Симран и больше не хотела говорить о Нэнси и её романах.

Об этом знали все, кроме неё одной… Почему же Нэнси скрыла свои отношения именно от неё? Почему? Неужели потому, что она училась в Святой Марии? Или потому, что до сих пор хранила целомудрие?

Расстроившись пуще прежнего, Симран упрямо хранила молчание всю дорогу до автобусной стоянки. Тем не менее Джоди этой перемены не замечала и с энтузиазмом рассказывала какое красивое платье наденет вечером.

Глава 7

Это были не первые танцы Симран: в интернате для девушек тоже устраивались подобного рода праздненства, играла музыка, а юные леди надевали парадные воротнички с кружевной отделкой. Но это были первые танцы, на которые она шла с мальчиком, и посему страшно переживала.

Под слабым светом лампы, скрывающемся в недрах люстры в форме изысканного цветка, Киви расправляла пальчиками затейливые локоны волос. Они сначала послушно вытягивались, но стоило их отпустить, как пружинились и собирались вновь. Сколько бы не рассматривала свое отражение в зеркале, Симран не нравилась укладка.

– По-моему, мы переборщили, – досадливо заключила она и перевела взор на мать, с нежной улыбкой взирающий на свое чадо.

Первые танцы в жизни дочери – большое событие для каждой матери, как для мамы-птицы прощание с птенцами, распахнувших крылья навстречу ветрам.

– Нисколько! Это же бигуди, они потом расправятся, доверься мне, – миссис Мосс, заняв позицию за прямой спинкой дочери, в достоверность своим словам принялась поправлять прическу Симран, – ты просто красавица!

Киви поймала взгляд матери в отражении зеркала и смущенно улыбнулась. Однако что-то в глубине души заставляло её сомневаться в искренности матери – возможно, собственная неуверенность. Симран отлично знала предпочтения сверстниц и ничуть не сомневалась, что на сегодняшнем балу она встретит множество роскошных платьев или юбок в пачку. А кто-то, если дерзнет, даже наденет платье ниже бедра.

– Я чувствую себя нелепо.

– Потому что ты не видишь себя моими глазами. Посмотри на эти румяные щеки, этот очаровательный острый носик, точеный подбородок… – с любовью описывала достоинства Симран Аннет.

– И маленькая грудь.

– Ну и пусть. Так даже удобнее. К слову, причем здесь твоя грудь?

– Притом, что на лицо мало кто обращает внимания.

– Ах, вот как нынче водится? – поджав уста, покачала головой миссис Мосс, но без злобы. Она легонько повернула дочь к свету и, открыв шкафчик туалетного столика, вынула из него все необходимое для макияжа. – Знаешь, дорогая, в твои годы я часто бывала на танцах, и там много собиралось молодежи. Это хорошая традиция, ведь танцы объединяют судьбы. Вот, например, мы с твоим отцом познакомились как раз на городском фестивале. Мы до утра плясали под песни славного Хэнка Вильямса.

– Мне известно как вы познакомились.

– Не перебивай, – наносила блестящие тени на подвижное веко Аннет, предаваясь теплым воспоминаниям, – он был таким вежливым, воспитанным и при том с присущей юношам дерзостью. Он сразу стал называть меня «солнышко». Были и другие юноши на танцах, куда же без них, и некоторые тоже жаждали моей компании. Настоящие хулиганы, плевались под ноги и не стеснялись отпускать сальности. Вот таким, моя девочка, интересна не глубина твоих глаз, а глубина твоего декольте.

Когда напутственный урок подошел к концу, Симран переменилась с ноги на ногу и проверила свой макияж.

– Мило?

– Ага… А можно мне стрелки как у Присциллы Пресли?

– Такие броские – ни за что!

– Мама, пожалуйста!

– Мы хотим подчеркнуть твою красоту, но не опошлить её.

– Не вижу ничего пошлого в стрелках.

– Зато мужчины хорошо видят. Слушайся меня, я плохого не посоветую. И стой ровно, – щеточкой туши миссис Мосс раскрыла взгляд Симран.

Теперь, когда густые ресницы, подобно только что распустившимся подснежникам, устремились вверх, она напоминала нежную древнегреческую богиню. Бледно-голубое платье с длинным рукавом и карманами на груди в стиле Шанель подчеркивало тонкую фигуру, а крупные бусы из белого жемчуга придавали ей утонченности. Сама Симран так не считала, зато была уверена, что похожа на девушку, собравшуюся на прием в Букингемский дворец.

– Во сколько за тобой заедет кавалер?

Миссис Мосс говорила уже из гостиной, откуда помимо голоса телевизора доносился рев одного из близнецов. Его-то мать и принялась успокаивать, отвлекая несчастного малыша, пострадавшего от неуклюжей руки брата, погремушкой.

– С минуты на минуту. Мы условились, что я буду готова к семи.

– Уже без десяти. Непунктуальные люди доверия не внушают.

– Мэйсон ответственный. Он спортсмен.

– Как это славно! – усадив Марли на свои колени, промурлыкала Аннет.

Чарли, тем временем, не ощущая вины за свой проступок, играл с неваляшкой на мягком коврике.

– Полагаю, он проведет тебя до дома, или мне предупредить твоего отца забрать тебя?

– Мэйсон на машине.

– Киви, дорогая, если он вздумает целовать тебя, подставь ему щеку или ладонь.

Закатив глаза, Симран вдела в уши жемчужные серьги в виде бусин и наконец показалась в гостиной.

– Я не дам целовать себя. Мэйсон мне даже не нравится.

– Забавно, ведь тоже самое я говорила за твоего отца.

– Ты упускаешь одно, мама. Я – не ты.

По дороге на танцы Киви еще не раз мыслями возвращалась к этому диалогу. Её интересовал процесс перехода от ненависти к любви, и нет, дорогой читатель, речь шла не о пловце Мэйсоне Картере, что в это самое мгновение уверенно держался за рулем, а о человеке, про которого Симран думала едва не каждую ночь.

Припарковавшись, Мэйсон заглушил мотор отцовского автомобиля и просил спутницу не двигаться. Симран удивленно наблюдала за ним, но вскоре ей пришло осознание; она выпустила отзывчивую улыбку и подала руку, когда парень открыл для нее дверь.

– Должен сказать, сегодня ты выглядишь невероятно красиво. Как с обложки журнала.

– Спасибо, но макияж еще не закончен, – позволив взять себя под руку, обронила она.

– Неужели? Мало, что в этом смыслю.

– Джоди должна нарисовать мне стрелки, – хитрый блеск сверкнул в её очах, но она ловко его скрыла под длинными ресницами, – как у Присциллы Пресли.

– Ты красавица в любом виде, – не нашел чем ответить Мэйсон и учтиво повёл её к зданию, откуда доносилась веселая музыка.

Лишь теперь Киви вспомнила, кто намерен выступать перед публикой всю оставшуюся ночь. На гладком лице показались морщинки, она уже не слушала болтовню кавалера и всё боялась направить взгляд к сцене. Напрасно, поскольку голос его она узнала сразу, и, словно по инерции, её шея вытянулась, а глаза устремились вперед, сквозь толпу и свисавшую с потолка разноцветную мишуру. Джек, держа штатив микрофона, извергал музыку, как карронады стреляют ядрами. За его спиной собралась вся группа, тот же ненавистный ею Бенни, крепко обнимавший свою гитару. Музыка в стиле кантри и поверхностная лирика, скрывавшая за собой нечто философское, сотрясала стены спортивного зала и полупустые трибуны, на которых отдыхали парочки, коим праздничная суета успела приестся.

– Хочешь пунш? Безалкогольный, естественно, – шепнул ей на ушко Мэйсон, вовсе не замечая отрешенность Симран.

Она не в силах отвести взор от скользящей на сцене фигуре. Так хорош с собой этот плут! Рокфри в белой рубахе, что заменяла ему пиджак; она надета поверх нательной майки, облегавшей его стан, а на груди, в такт движениям, подпрыгивала цепочка. Симран не могла увидеть крест ли это, амулет или другая безделушка, но она точно подпрыгивала, потому что время от времени заигрывающе поблескивала на свету гирлянд. Потертые джинсы с зелеными пятнами свисали с его торса, обнажая резинку нижнего белья. Очевидно, Джек столь увлечен музыкой, что этого не ощущал, как и Симран не чувствовала касание чужой руки.

– Эй? Так что насчет пунша?

– Пунш?.. ах, да, пунш… было бы славно, – кивнула Мэйсону Киви и проводила того рассеянным взглядом.

Брошенная, она принялась искать в толпе знакомые силуэты. Безусловно, их было немало, но из-за головокружительных движений танца, они сливались в одну массу и походили на блестящую обертку шоколада под софитами. Рябило в глазах.

Симран не ошибалась – девушки в самом деле нарядились в свои лучшие платья. Высокие укладки, подчеркнутые широкими ободками в ярких цветах, или пышные локоны, весело подпрыгивавшие, словно пружинки, ненароком привлекали внимание каждого, кто обладал хоть малейшим чувством стиля. Тонкие ножки тонули в лодочках, кисти увешены толстыми золотыми или жемчужными браслетами. Серьги, отражая свет, в незатейливых формах груши, звездочек или капель, покачивались на мочках барышень словно маячки.

По сравнению с другими, Киви чувствовала себя нелепо. Как же так? Они ведь одинаково нарядные, опрятные, крашенные, и все же Симран как будто слеплена из другого теста. Разница в настроении нарядов. Это как если бы на приеме встретились монахиня и хиппи.

Схватившись за ожерелье бус, Киви нервно вздохнула и пожелала отойти в угол, и, когда она направилась в более-менее тихое место, на полпути её перехватила Джоди.

– Почему ты так долго!

– Привет, – растерялась Симран э, что насильно выдернули из мыслей самобичевания. Она быстро смерила подругу изучающим взглядом.

«Как красиво на ней смотрится зеленый. Она оголила ключицы… Они такие изящные, впрочем, как и её кудри. Она подобна фее».

– Я заняла нам отличное место рядом со сценой, пошли скорее! – погруженная в атмосферу праздника, не обращала внимания на окружающую среду Джо, крепко схватив Киви за руку.

– Только не у сцены!

– Почему? Ах… – догадливо протянула блондинка. – Дело в Бенни?

– Да, в Бенни, – Киви повторила за ней вполголоса, решив умолчать настоящую причину её нежелания приближаться к музыкантам.

Чем дальше она от Джека, тем лучше. Тот, между тем, переводил дух бутылкой воды и переговаривался с друзьями, очевидно, совершенно не вспоминая о Симран. Казалось бы, мелочь, а для нашей крошки сущая несправедливость, поскольку она не в силах отвязаться от мыслей о нем.

– Брось, они сейчас заняты выступлением. Им не до нас, но кстати… Вон тот, черненький, такой милый. Мы с ним обменялись парочками фраз и… ах, какой он забавный! Они называют его Малыш.

– И это вместо имени?

– Ну что ты бурчишь по любому поводу? – цыкнула Джоди и устремила мечтательный взгляд на парня за барабанами. – Ему следует пригласить меня в кино.

– Что происходит с тобой и Нэнси? Откуда такая потребность в музыкантах? Они ведь обыкновенные жулики, – фыркнула Симран, не сумев унять нарастающее раздражение.

И это обидело Джоди.

– Не всем же быть святошами, вроде тебя, – отпустив чужую ладонь, выплюнула блондинка в ярости и, не удостоив подругу прощальным жестом, направилась к толпе у сцены.

Вскоре её фигура слилась с массой, а аромат парфюма, Шанель №5, вытеснил резкий запах сигарет, исходивший от мимо проходящих юношей. Они, с красными носами, держа руки в карманах парадных штанин, ринулись прямиком к горячим напиткам, а холодный порыв воздуха, что незначительно потрепал прическу Симран, намекал на то, что парни только вернулись с улицы.

– А вот и я, – Мэйсон осторожно преподнес Киви бокал пунша. – Ты как? Что-нибудь беспокоит?

– Все в полном порядке.

– Но ты грустишь.

– Нисколько. Быть может, это вообще мое обычное состояние, – взяв бокал, большими глотками прикончила пунш Киви. Мэйсон поражено раскрыл уста, однако не стал смущать Симран какими-либо замечаниями. – Давай потанцуем? Мы ведь здесь ради этого.

– В таком случае, держись крепче. Я вскружу тебе голову! – игриво обронил Мэйсон; его ладонь легла на талию Киви.

– Попробуй удивить меня.

– Если получится, ты должна мне свидание.

– Это приглашение?

– Скорее вызов, но как тебе угодно, моя дорогая.

«Это вроде отцовского "солнышко"?», – испугалась брюнетка, но сохранила невозмутимый вид, выдавив сухую улыбку.

***

У Нэнси не было времени на веселье. Закрывшись в кабинке женского сортира, она надежно прятала пакетики с известным содержанием в свои чулки. Остальную часть она разбросала по карманам и в губки бюстгальтера, откуда удобнее доставать товар, как выражались кузен с Бенни.

Закончив с приготовлением, Нэнси еще раз проверила надежность крепления и спустила юбку платья, что отлично скрывало пышные бедра с пакетиками. За сегодняшний вечер она успела заработать почти полсотни; к её сожалению, деньги делятся на троих, что значительно усложняло дело. Такими темпами накопить необходимую сумму будет непросто и дольше.

Теперь, когда Дороти выписали, жизнь кажется бóльшим адом. Как положено, мистер Ган, жертвуя работой и сном, полностью посвятил себя заботе о больной. Несмотря на то, что врачи районной больницы диагностировали «микроинсульт», Дороти частично лишилась речи. Иной раз у нее заплетается язык, или некоторые из букв теряют свое четкое произношение. Отец Нэнси был вынужден взять деньги в долг, дабы обеспечить Дороти всеми удобствами и препаратами, и за это Нэнси испытывала уколы совести. Ей не стоило брать отложенные деньги отца. Видя его уставшее серое лицо каждое утро, она все сильнее себя презирала. Отношения между дочерью и отцом значительно холодели.

Прискорбно, что торговля наркотиками стала единственным выходом из клоаки жизни, в которую она себя загнала.

Промыв руки под струей холодной воды, Нэнси вернулась в зал и, заметив танцевавших Симран с Мэйсоном, незаметно проскользнула вглубь толпища, где ей было удобно проталкивать марихуану. Сюрпризом и для Бенни стало то, как ловко она избавлялась от пакетиков, притом мастерски передавала его малолетним клиентам. То в кармашек бросит, то в пиджак просунет или даже в ширинку брюк. Она сохраняла невозмутимость даже в самых экстремальных ситуациях: например, когда пакетик с коксом плюхнулся под ноги танцующей толпы, а в пяти шагах находился караульный, в лице учителя арифметики. К середине вечера основная часть наркотиков была распродана, а Нэнси и Бенни, закрывшись в женском туалете, видимо, ставшим их надежным пристанищем, пересчитывали выручку.

– А ты не промах, крошка, – ухмыльнулся Бенни и быстро поцеловал девушку в висок. – Я-то парился, думал, не справишься.

– Ты меня недооцениваешь.

– Моя вина.

Нэнси сложила купюры друг на друга и спрятала в пакет, а затем бросила в сумочку.

– Завтра я встречусь с Шоном. Мы рассчитаемся, и я принесу твою долю.

– В пятницу приезжай в «Тау-Хау», обещаю, там найдется больше желающих покимарить.

Нэнси кивнула и погрузилась в молчание. Лицо её, прежде свежее и самоуверенное, походило на полено. Она толком и не накрашена к сегодняшним танцам, но платье на ней безупречное. Нежно-розовое, на заниженной талии и с бусинами вдоль подола.

Оперевшись бедром о подоконник, брюнетка протерла глаза и проронила неуверенно тихо:

– Ты же понимаешь, что я делаю это ради отца? Я должна вернуть ему деньги.

Бенни посмотрел на нее внимательно и участливо обнял за плечи.

– Ну-ну, крошка, я тебя не осуждаю. Все мы в заднице и вынуждены из нее как-то выбираться.

– Я не хотела торговать травкой в школе… Я чувствую себя мерзкой дрянью!

Незаметно для девушки, Бенни закатил глаза.

– Они ведь меня не выдадут?

– Это не в их интересах, крошка. Вряд ли им хочется быть отчисленными. Хей, – заправив ей прядь волос за ухо, позвал Бенни, – знаешь, что тебе сейчас нужно? Расслабиться.

– Ты хочешь заняться со мной любовью?

Блондин усмехнулся и порылся в кармане штанов.

– Лучше. Дунуть.

Он помахал завернутым в трубочку пакетиком перед носом Нэнси и, одолжив из женской сумочки тонкий гребень, принялся раскрывать содержимое.

– Ты со мной? – выжидающе изогнул тот бровь.

– Я всегда с тобой, – улыбнулась ему Нэнси, пылко отвечая на короткий поцелуй.

Порой, дорогой читатель, необходимо верно оценивать ситуации и решительно отклонять некоторые предложения. В библии олицетворение греха – это яблоко – на вид безобидный нектар, в котором, казалось бы, нет ничего злонравного. Увы, то было обманом. Из этого следует, что не всякое благо есть свет, и зло привыкло носить маски.

***

Взволнованная от задорных плясок, Симран позабыла о подругах, жажде и усталости. Она позволила себе на короткий промежуток времени предаться всеобщему ликованию и просто отбивать каблуком степ. И лишь, когда зазвучала спокойная, словно воды Нила, музыка медленного танца, она неожиданно резко пришла в себя. Выпрямив осанку, Киви оглянулась на толпу, среди которой чувствовала себя брошенной испорченной куклой, поправила лохматые завитки волос и подумала: «А ведь я забыла, где нахожусь». Разгоряченность сменилась привычной скованностью ее темперамента. Она метнула блестящие глазки вдаль – музыканты спускались в зал, очевидно, перевести дух, и испуганно отшатнулась.

– Красивая песня. Потанцуем еще?

– Ноги болят, мне бы отдохнуть, – солгала Симран, отказавшись от приглашения Мэйсона Картера.

Он расстроился, но не обиделся.

– В таком случае, моя прямая обязанность позаботиться о тебе. Пойдем со мной, – коснувшись поясницы, он повел её за собой.

Заняв свободное место на скамейке, Симран потянулась к ремешку туфель, как вдруг осеклась, заметив странное движение: Мэйсон услужливо присел на одно колено и избавил усталые ножки от туфель, которые оставили после себя глубокие следы на тонкой коже.

Симран смущенно запротестовала:

– Не стоит!

– Ступням нужно подышать.

– В самом деле, эти лишнее.

– Я хочу, чтобы этот вечер прошел идеально. И не мешай мне производить на тебя впечатление, – подмигнул ей парень, поднявшись с одного колена, – хочешь содовой?

Глядя на него, галантного, вежливого и доброго, Киви неловко улыбнулась и кивнула. Когда тот скрылся среди массы, улыбка её померкла, и Симран пристыжено схватилась за голову. Любая другая на её месте была бы на седьмом небе от счастья, получая столь пристальное внимание и заботу, ведь именно об этом мечтают девочки – найти своего принца. Что до Симран, проявление симпатии, коим одаривает её скромную персону Мэйсон Картер, скорее приводит к смятению и чувству глубокого отвращения, как если бы за прекрасной принцессой ухаживал гоблин. Как бы не старался Мэйсон, Симран не испытывала к нему симпатии. Никаких нежных чувств.

Обозвав себя мысленно «лицемеркой», брюнетка вновь вдела ноги в туфли и закрепила застежку.

– Почему ты одна? – спросил голос.

– Нэнси! – обрадовалась подруге Киви и вскочила со скамейки. – Где ты была все это время?

– Всюду. То тут, то там.

– Мы можем поговорить?

Нэнси догадливо прищурилась, однако согласилась. Она не стремились нарочно скрывать правду об отношениях с Бенни, но где-то там, задним умом, ей казалось это правильным. Никто бы не стал поддерживать любовь между школьницей и парнем с сомнительными увлечениями. А то, что это любовь, сомнений нет, во всяком случае, у Нэнси.

Покинув шумный зал, подружки вышли на школьное крыльцо и, стуча зубами, принялись за откровения. По обыкновению, самые важные разговоры человек привык откладывать на потом, а после – вовсе о нем забывает. Нэнси долго молчала, собираясь с мыслями, прежде чем начать его. Холодный воздух морозил их щеки, делая те румяными, живыми.

– Я влюблена в Бенни.

Брошенная реплика не произвела никакого впечатления. Она не имела эффекта внезапности или чего-либо другого, что побудило бы человека испытать шквал эмоций. Скорее всего, данная фраза походила на фальшивую ноту, на опрокинутую кошачьим хвостом вазу или сугроб, свалившийся от тяжести с опушки сосны.

Симран взглянула в глаза Нэнси.

– Он не кажется хорошим человеком.

– Ты его не знаешь так, как знаю я. Он другой, просто пытается казаться хуже, наверное, ради поддержания сценического образа.

– Если ты счастлива с ним…

– Чрезмерно, – перебила её Нэнси, вздернув подбородок, и тогда Симран заметила её бездонные зрачки, расширенные настолько, что глаза казались кукольными.

Она не сразу поняла почему они столь неестественные, не придала этому особого значения, занятая совершенно другими мыслями.

– Почему ты не рассказала мне раньше?

– Не пойми неправильно, я боялась.

– Разве я такая страшная?

– Не тебя, – слегка улыбнулась Нэнси, – не хотела бороться с очередным осуждением. А теперь мне плевать, – быстро добавила она и тон её стал высокомерным, – моя жизнь никого не касается. Я ведь, допустим, не лезу к тебе с нравоучениями.

– Действительно…

– К тому же, – не унималась она, – мы в одной лодке. В смысле, похожи.

– Что ты имеешь в виду? – заинтригованно нахмурилась Киви.

Нэнси впилась в Симран колючим взглядом. Казалось, всего на миг она засомневалась в своих намерениях, но кокаин сделал свое, и язык тотчас развязался.

– Я думаю, что ты нравишься Джеку.

Огорошенная этим заявлением, Киви широко раскрыла глазки и не нашла чем возразить, кроме как вскрикнуть «вздор!». Она бросила взор на корпус, где предположительно располагался зал, битком забитый школьниками. Густо покраснела. Открыла рот и вновь захлопнула его. Затем, избавившись от потрясения, неуверенно брякнула:

– Ничего глупее я не слышала.

– Ты ему снишься.

– Что? – будто не расслышала Симран.

– Ты снишься ему, говорю.

– Вероятно, в кошмарах.

– Будь проще, мы обе отлично понимаем, что я хотела этим сказать, – красноречиво дернула ртом Нэнси, но была вынуждена проявить серьезность, на какую ей хватило с её одурманенным наркотиком разумом.

– Это ничего не значит. Мне, вот, временами снится Мик Джаггер, но мы не собираемся венчаться.

Нэнси закатила глаза, а Симран всё отпиралась, притом весьма ультимативно, будто этот спор шёл не на жизнь, а на смерть.

– Мы даже толком не разговаривали! Когда бы он успел полюбить меня?

– С первого взгляда. Он ведь писатель, им это свойственно.

– Он пишет книги? – искренне поразилась Симран и подумала про себя: «Сколько же я о нем не знаю?».

– Бенни проговорился, – отмахнулась вторая. – А еще, говорят, ты его вдохновляешь. Он о тебе пишет песни, да-да.

– Ты пьяна? – вовсе побледнела Киви, отказываясь верить собственным ушам.

Очевидно же, что всё сказанное – пьяный бред, не более. Ей не хотелось верить словам Нэнси, греться этими убеждениями, испытывать эйфорию и вновь думать перед сном о Джеке.

– Ну, типа того, – неожиданно громко расхохоталась брюнетка, своим порывом подтверждая подозрения подруги.

Симран снисходительно вздохнула, выпустив изо рта горячий пар, и приобняла подругу, помогая той удержать равновесие.

– Лучше будет вернуться к остальным. Ты озябла.

– Мы обе.

– Пожалуйста, – едва слышно простонала Киви, когда они оказались в коридоре, в пару шагах от зала, – больше не говори подобной чепухи. Я не желаю иметь ничего общего с Джеком и его миньонами.

Нэнси слегка отпрянула и прищурилась, чтобы поймать фокус, но глаза её с цветными крапинками плясали, словно разбитый калейдоскоп. Она досадливо покачала головой.

– Напрасно ты на них наговариваешь. Они приятные люди.

– Где-то глубоко-глубоко внутри, возможно. Моя мама считает, что люди, подобные им, разрушают чужие жизни, потому что сами несчастны.

– Знаешь что, живи своим умом, Симран, а не чужим, – более трезво прозвучала мысль Нэнси.

Потом она подмигнула и бросилась к столам с бутербродами.

Между тем, сцена пустовала, а музыка лилась из колонок проигрывателя, вокруг которого толпилась молодежь, стремясь поставить пластинки с любимыми альбомами. Так уже звучали треки «You're not good» (The swinging & the Raiders), Элвиса Пресли, Джейн Морган с её песней «The Day the Rains Came», Джонни Хэша (играла «Cry, Cry, Cry) и тому подобных…

Размолвка с еще одной подругой вызвала у Киви слезы. Она поморгала, чтобы избавиться от пелены в глазах и натянула вежливую улыбку, заметив спешившего к ней Мэйсона.

– Я было испугался, что ты сбежала от меня, – признался тот и вздохнул с облегчением, держа в руках напитки.

Один стаканчик он передал своей спутнице.

– Я вышла поболтать с Нэнси.

– Да? – повернул шею тот в неизвестную для Симран сторону. – Кажется, она хорошо проводит вечер. Даже слишком…

Проследив за его взором, брюнетка застала любовную сцену. Бенни, притянув Нэнси за талию, впился в кровожадном поцелуе в её раскрытые податливые уста. Они кучковались у сцены, спрятавшись за ширмой, дабы не попасться на глаза дежурных педагогов. С ними была и Джоди, которая увлеченно внимала каждое слово Малыша.

В этот самый миг взгляды Джека и Симран пересеклись. Испытав дрожь в коленках, девушка ловко отвернулась, но было поздно. Её поймали с поличным.

– Они знают друг друга? – спросил Мэйсон.

– Лишь слегка…

– По Нэнси так сразу и не скажешь… Ты тоже с ними знакома? – наблюдательности парню не занимать.

Симран легонько кивнула, вновь бросив взор на музыкантов. Джека и след простыл.

– Дурная компашка. Ты лучше держись от них подальше, милая, – меж тем советовал Картер, попивая газировку.

– Я вполне могу сама о себе позаботиться.

– Ты другая, Симран.

– Как это понимать? – выгнула бровь брюнетка, сердясь на того за излишнее чванство.

– Ты робкая, хрупкая и немного наивная. И это очень хорошо. Современные девушки решили, что нельзя отставать от мужчин и изображают из себя бог пойми кого. У каждой твари свое место.

Ба! От шока Симран не знала что и сказать; по правде говоря, слова попросту собирались цепочкой на кончике языка, так и не пущенные в ход, будто прилипли. Мрачная тень легла на ровную кожу лица. Отложив нетронутый стакан содовой, Киви наконец возмутилась вслух.

– Так заведи себе кошку или фарфоровую куклу! Она-то будет тебе послушной, робкой и молчаливой, подстать твоим идеалам. И я вовсе не такая, какой ты меня описал. Ты не знаешь меня, никто не знает! Я не позволю принимать меня за дурочку лишь потому, что я тихоня!

– Нет, Симран, погоди…

– У каждой твари свое место? Так будь добр знать свое! – не позволив юноше оправдаться, Киви рванула прочь.

Время, зыбкий песок, течет гораздо быстрее, когда человек находится в приподнятом настроении, но едва тучи заслоняют солнечный свет, оно застывает подобно жертве мифологической Горгоны. Симран, рассорившаяся с друзьями, отождествляла себя одиноким айсбергом, омываемым со всех сторон неукротимым тихим океаном. Непонятая, поруганная, она вылетала из зала точно жаворонок и, захватив свою верхнюю одежду, которую она оставляла в пустом классе, отведенный под гардероб, одевалась на ходу. Тогда же, рядом с витриной портретов почетных выпускников школы, ей навстречу шел Джек. Он только возвращался после перекура и в удивлении, скорее в радостном, нежели растерянном, замедлил шаг.

Белая рубашка на стройном теле застегнута на три пуговицы и потная грудь выглядывала сквозь тонкую льняную ткань. Симран успела заметить, что такими темпами он точно подхватит простуду, и ненароком обронила:

– Ты был на улице?

– Да, – кивнул Джек, сокращая между ними дистанцию. Он ловко оглядел фигуру в платье и счел Симран элегантной, что выделяло её среди остальных.

– Ты потный.

– Ну извини, издержки профессии, – посмеялся над грубым комментарием девушки Рокфри, отчего та раскраснелась. – От меня неприятно пахнет?

– Я хотела сказать, что тебе не следовало выходить на стужу без верхней одежды.

– Похоже, что ты переживаешь за меня.

– Слабоумие – это диагноз, а меня учили заботиться о больных, – не растерялась Симран.

Джек не сдержал хохота.

– Кое-кто раздражен. Почему ты не рядом с подругами?

– Тебе не нужно на сцену?

– Нам осталось допеть три песни, и по домам, – пропустив мимо ушей парирование брюнетки, скрестил руки на груди Рокфри, а затем остановил взор на вечернем образе, добавив чуть мягче: – Выглядишь волшебно. Ему понравилось?

– Ему? – растерялась Симран то ли от неожиданного комплимента, то ли от вопроса.

– Простофиле, с которым ты танцевала.

«Получается, он меня давно заметил», – пронеслось в её голове.

– Его зовут Мэйсон.

– Наплевать, – закатил глаза Джек.

– И он мой кавалер.

– Значит, плохой из него кавалер, раз ты стоишь здесь, вдобавок одна, – внезапно, смутив Симран, Джек подошел к ней вплотную и, аккуратно убрав кудрявые пряди, наклонился вперед, как если бы собирался оставить поцелуй на тонкой лебединой шейке.

В ту секунду Киви затаила дыхание, обратив лучистый взгляд на точенный подбородок над собой и вдохнув запах чужого тела: мыла, солоноватости, очевидно, от пота, и крепкого одеколона. Она знала, что ей следовало его оттолкнуть и поставить на место, но холодок его замерших мозолистых пальцев, едва коснувшихся её бархатной кожи, пустил заряд тока по всему её телу. Теперь она хотела наоборот примкнуть к нему, зарыться в его объятия, вдохнуть побольше его запаха и раствориться. Как глупо – говорить одно, а делать совсем другое. Но разве это не обычная модель поведения женщин?

Что до самого Джека, так его поступку есть одно единственное, но не совсем честное объяснение – он поправлял воротник чужого пальто. Его действия нельзя истолковывать безнравственными, тем не менее скрытый смысл в них все-таки скрывался – необузданное желание быть ближе к своей Музе. К той, с кем он часто беседует во снах. Кому он посвятил новые песни. Та, что одним взглядом пробуждает в нем весну. Для писателя цвести вновь после кризиса, как заново родиться. Рокфри мутило от своего отчаяния, он не мог жить полной жизнью, но Симран удалось отогнать от него эту серость.

Решив разбить возникшую между ними неловкость, Джек без охоты отпрянул от девушки, а она, в свою очередь, пригладила ладонями тронутый воротник, как бы закрепляя его жест.

– Вы здесь для того, чтобы выступить или, чтобы вновь прикарманить чужие деньги?

– Плохого ты о нас мнения, Симран.

– Какое уж есть.

– Мы не кусаем руку, которая нас кормит.

– Время покажет.

– А ты жестокая, – хмыкнул безрадостно Джек, – как собираешься добираться до дома?

– Кварталом ниже есть таксофон. Я наберу отцу, чтобы он за мной приехал.

– А прогуляться со мной не хочешь?

– Я еще в своем уме.

– До чего же ты резка. Может, мне хочется проводить тебя?

– Меня учили не водиться с людьми с сомнительной репутацией, – пожала плечами Симран, как вдруг её окликнул голос Мэйсона за спиной.

Она резко обернулась и запаниковала, не горя желанием выяснять с тем отношения.

– Ладно, пошли, – круто схватив музыканта за широкую кисть, Симран рванула расторопным темпом к выходу.

Смеясь, Джек послушно последовал за ней, как бы за стадом последовал пастух, зная об опасности, что скрывается в дремучем лесу.

Глава 8

Распахнув высокие двери, Симран услышала приглушенные полицейские сирены и городской суетливый гул, уже не столь назойливый, но все еще живой, разноголосый, словно такой термин, как сон Нью-Йорком не изучен. Истина в следующем: в преддверии праздников, как правило, ночные клубы и пабы битком забиты молодежью и теми, кто устал просиживать штаны дома, по обыкновению, в одиночестве. Ведь в одиночестве все мы чуточку слабеем.

Городские огни, походившие на нетронутое сквозняком пламя свечи, сверкали ярче звезд. Их как раз таки не хватало: небо, походившее на зияющую дыру, смотрелось пустым и как будто недоделанным, как будто не дописанная картина, забытая художником среди прочего чердачного хлама.

Симран хлебнула морозного воздуха и, утратив былую пылкость, стала размышлять о своих действиях более рационально. Зачем она схватила Джека за руку, повела за собой и несла полную ахинею? Может, пунш вовсе не безалкогольный, как утверждалось вначале?

Она неуверенно коснулась лба, зачесав локоны назад, не зная каким способом избавиться от жара. Тело её горело. В юности мы все пребываем в этом эфирном состоянии, но чаще совершаем глупости по собственной тупости.

Симран мельком взглянула на Джека. Тот, приняв позу подобно памятнику какого-нибудь важного господина, сунул руки в карманы джинсовых штанов; держался он вполне себе уверенно. Ни один мускул на его лице не дрогнул, а темные глаза под спущенными ресницами казались нарисованными. Неживыми.

– Зря я тебя за собой потащила. Это вышло машинально.

– Я был не против, – не желая смущать её, заверил Джек.

Симран уперлась открытыми очами в музыканта и всего на миг лишилась дара речи, поскольку Джек за считанные секунды оказался к ней слишком близко. Она растерялась, но сохранила лицо.

– Ты уже можешь вернуться.

– И бросить тебя здесь, на улице? Мне осталось три песни, это не займет много времени. Давай дождемся конца, и я провожу тебя.

– Я живу недалеко.

– Возражения не принимаются, – он помолчал, а потом с подозрительным прищуром бросил: – Или ты боишься столкнуться со своим женихом?

– Мэйсон мне не жених! – резче должного возмутилась Симран, отчего Джек был вынужден поднять руки в извиняющемся жесте.

В конце концов, она приняла его условия, и вдвоем они вернулись с спортивный зал, где стены более не дрожали, а в воздухе витала интимная атмосфера, зажегшаяся благодаря медленному джазу сороковых.

Джек не выпускал нежную ручку Симран из своей, а та, не желая наткнуться на Мэйсона Картера, воровато мотала головой из стороны в сторону.

Музыканты исполнили свои свежие песни, сочиненные Рокфри неделями ранее, получили заслуженные аплодисменты и внимание школьниц, готовых вступить во взрослую жизнь, что означало – лишиться невинности с каким-нибудь симпатяжкой.

Парни, поклонившись зрителям, принялись собирать инструменты, а Симран, между тем, набралась мужества извиниться перед подругами.

– Вы еще сердитесь на меня? Я иногда бываю такой дурой.

– Не переживай, – захихикала Нэнси, когда Джоди упрямо скрестила руки на груди, – мы отходчивые. Да, Джо?

– Я вас не слушаю.

Киви взяла ее за руку.

– Прости мою резкость, пожалуйста, прости! Только не дуйся. Ты, когда дуешься, такая устрашающая, – взмолилась брюнетка и обняла плечо строптивой подруги, у которой тотчас посветлело лицо.

Они помирились и в наивном ритуале скрепили мизинцы.

– А где же Мэйсон?

– В прошлом.

– Там ему и место. Прилипала, – фыркнула Джоди и боднула локтем подругу, – этот в разы лучше, – под «этим» она, конечно же, подразумевала Джека.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.