Глеб Шматков
Смена длиною в вечность

«Металл помнит больше, чем человек. Он хранит тепло рук, которые его ковали, и холод тех, кто его предал. Моя смена началась задолго до моего рождения и не закончится, пока последний атом не обретет покой».

Пролог. Гул

Говорят, что металл не умеет плакать. Это ложь. Тот, кто провёл на щите управления сорок пять лет, знает: перед тем как сдаться, сталь начинает стонать. Тонко, на грани ультразвука, она молит о пощаде, которую человек ей никогда не даст.

Николай закрыл глаза и прижал ладонь к холодному бетону стены. В этом жесте не было нежности – только костное, древнее родство. Под его пальцами вибрировала огромная, прирученная мощь, которую он сам помогал замуровывать в землю ещё мальчишкой, в ледяных сумерках пятидесятых. Тогда в степи не было ничего, кроме ветра и приказа Архитектора. Теперь здесь стоял монстр, питающий города, и Николай был его сердцем.

Он слышал этот ритм везде. В скрипе тормозов автобуса, в тиканье кухонных часов, в собственном прерывистом дыхании. «Тудум… тудум… тудум…» – тяжелый, костный стук, отмеряющий секунды до конца смены. До конца жизни.

Он знал, что под этой многотонной плитой, в самом основании, спрятано его послание самому себе. Крошечный свинцовый ящик, вросший в плоть станции. Он знал, что приборы скоро начнут врать, а люди в дорогих костюмах – предавать.

Но он не знал одного: сколько раз ему придется умереть и в скольких чужих телах проснуться, чтобы наконец выключить этот гул и услышать тишину. Настоящую тишину, в которой нет ни приказов, ни воплей джунгар, ни запаха озона.

Смена началась. И на этот раз она будет длиться вечно.

Глава 1. Критическая масса

Будильник завибрировал на тумбочке, выбивая из полированного дерева мелкую, раздражающую дробь. Николай открыл глаза. Потолок в трещинах напоминал карту незнакомого материка. В пять утра мир всегда казался незаконченным, едва набросанным серым карандашом.

Сухой щелчок в суставах сопровождал каждое его движение. В теле затаилась свинцовая усталость, которую не мог развеять сон. Слой за слоем она оседала в самом его существе, сцементированная десятилетиями жестких регламентов и бесконечных смен на объекте. Николай посмотрел на свои ладони: широкие, с въевшейся в поры технической пылью, которую не брало никакое мыло. Этими руками он каждое утро принимал под надзор реактор.

На кухне пахло старой заваркой. Он машинально щелкнул кнопкой чайника. Тот отозвался натужным свистом.

«Если бы я был котлом, меня бы давно списали по износу металла», – подумал Николай без тени жалости к себе. Просто констатация факта.

Дорога до станции занимала сорок минут в служебном автобусе. В салоне стояла та особая тишина, которая бывает только среди людей, знающих цену лишнему слову. Коллеги – такие же серые тени в тяжелых куртках – дремали, прислонившись лбами к холодным стеклам. За окном проплывала промзона: скелеты недостроенных цехов, ржавые хребты ЛЭП и низкое небо, придавленное дымом из труб ТЭЦ, стоявшей на окраине.

На проходной АЭС мир менялся. Здесь начиналась стерильность. Николай прошел через рамки дозиметров, сменил гражданскую одежду на белый хрустящий хлопок спецовки. Белый цвет шел ему меньше всего – он подчеркивал землистый цвет лица и глубокие мешки под глазами.

– Принимаешь, Петрович? – сменщик, молодой парень с еще не потухшим взглядом, протянул журнал.

– Принимаю, – глухо ответил Николай.

Он сел за пульт управления. Перед ним раскинулось «пианино» – сотни кнопок, тумблеров и мониторов с бегущими кривыми. Под ними, за метрами бетона и свинца, дышало чудовище. Миллионы людей в радиусе трехсот километров сейчас просыпались, включали свет, варили кофе, ругались в пробках – и никто из них не знал имени человека, от которого зависело, доживут ли они до вечера.

Николай коснулся пальцами рычага регулирующих стержней. В этот момент он всегда чувствовал странный укол: он был богом этого маленького бетонного ада, но не мог справиться даже с собственной бессонницей.

Дверь на щит управления открылась с тем коротким, породистым щелчком, который бывает только у новых замков. В стерильное царство Николая вошел запах дорогого парфюма и свежесваренного латте – запахи из другого мира, где не знают, что такое графитовая пыль.

Это был Артем Денисович, заместитель главного инженера по модернизации. Ему не было и тридцати. На нем была каска, сиявшая первозданной белизной, и отутюженный синий комбинезон с логотипом корпорации. За ним семенил помощник с планшетом.

– Николай Петрович, доброе утро. Как наш «пациент»? – Артем улыбнулся той лучезарной улыбкой, за которой обычно следует приказ о сокращении штата.

Николай не обернулся. Он смотрел на самописец второго контура. Тонкая игла чертила ровную линию, но Николай чувствовал – что-то не так. Едва уловимая вибрация в подошвах ботинок была чуть выше нормы. На полпроцента. Приборы молчали, но его старое тело, пропитанное радиацией и стажем, ощущало этот гул костями.

– Стабилен, – коротко бросил Николай. – Но третий насос на выдаче греется выше паспортных. Надо бы взглянуть.

Артем Денисович снисходительно хмыкнул, не глядя на насос. Он смотрел в свой планшет.

– Николай Петрович, мы проанализировали ваши отчеты за квартал. Вы слишком часто перестраховываетесь. Система автоматики показывает запас прочности в пятнадцать процентов, а вы снижаете мощность при малейшем шорохе. Это… неэффективно. Городу нужна энергия, заводам нужны мощности.

– Городу нужно, чтобы здесь не образовалась вторая воронка, – Николай наконец повернул голову. Его глаза, выцветшие и тяжелые, встретились с энтузиазмом молодого управленца. – Автоматика не чувствует усталости металла. Она видит цифры, а я вижу, как трещит лопатка турбины.

– Вот об этом я и хотел поговорить, – Артем подошел ближе, понизив голос до доверительного шепота. – Мы внедряем новую нейросетевую модель мониторинга. Она заменит… скажем так, субъективный человеческий фактор. Нам нужны свежие кадры, которые мыслят алгоритмами, а не интуицией.

Николай почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Не больно – просто пусто. Будто из него вынули тот самый регулирующий стержень, который удерживал его в вертикальном положении все эти годы.

– Вы хотите сказать, что я свободен? – спросил он, глядя на свои руки.

– Мы предлагаем вам почетный отдых. Консультативная роль, – Артем замялся, но тут же оправился. – С понедельника вашу смену примет Стас. Он стажировался во Франции. Великолепный парень. А вам пора поберечь сердце, Николай Петрович. Здесь слишком нервно для вашего возраста.

Николай промолчал. Он снова отвернулся к пульту. Гул в подошвах стал отчетливее. Он знал: «великолепный парень» из Франции не услышит, когда металл начнет «плакать». Он будет смотреть в монитор, пока не станет слишком поздно.

– Смена еще не закончена, – тихо сказал Николай. – Уйдите со щита. Вы мешаете контролю.

Когда дверь за менеджером закрылась, Николай остался один на один с гудящей бездной. Миллионы жизней всё еще висели на его кончиках пальцев, но теперь он знал дату своего списания. И, что страшнее, он чувствовал: станция тоже это знает.

Смена тянулась мучительно долго. Николай ловил себя на том, что прислушивается к каждому шороху турбины, как к последним словам умирающего друга. В восемь вечера пришел Стас – тот самый «перспективный юнец». В чистом комбинезоне, с белозубой улыбкой и беспроводными наушниками на шее. Он принял дежурство небрежно, едва взглянув на журналы. Для него это были просто цифры на экране, а не дрожь раскаленного пара.

– Свободны, Николай Петрович. Отдыхайте, – бросил Стас, уже погружаясь в монитор смартфона.

Николай не ответил. Он медленно снял белую спецовку, аккуратно сложил её – привычка, вбитая десятилетиями. В раздевалке пахло хлоркой и старым потом. Он втиснул свое тело в гражданскую куртку, которая вдруг показалась ему тесной и чужой.

Кабинет директора располагался в административном корпусе, где ковры глушили шаги, а воздух был сухим от кондиционеров. Процедура заняла пять минут.

– Понимаете, Николай, время такое… Оптимизация, – директор даже не поднял глаз от бумаг, подписывая приказ об увольнении. – Выдадим выходное пособие, грамоту за выслугу лет. Зайдете в отдел кадров за трудовой.

Николай взял листок. Бумага была сухой и безжизненной. На ней стояла печать – синее клеймо, перечеркнувшее сорок пять лет его жизни.

Он вышел через главный пост. Охранник, знавший его пятнадцать лет, привычно кивнул, не заметив, что в руках у Николая не пустой портфель, а вся его биография в одном пакете. Николай миновал вертушку и остановился.

Перед ним высилась махина энергоблока. Огромный бетонный куб, уходящий в серое небо, окутанный паром и опутанный проводами. Отсюда, снаружи, АЭС казалась немым памятником человеческой гордыне.

Николай подошел к стене реакторного зала. Шершавый, холодный бетон. Он приложил к нему ладонь – широко расставив пальцы, словно пытаясь нащупать пульс. Бетон под кожей едва заметно вибрировал. Станция гудела, переваривая тонны воды и высвобождая ярость атома.

– Живи пока, – тихо прошептал он.

Он гладил эту серую стену так, как старик гладит верного пса перед тем, как оставить его у приюта. В этом жесте не было нежности – только глубокое, костное родство. Он знал каждую трещину в этом бетоне, каждый свищ в системе охлаждения. А теперь он был просто прохожим. Человеком, у которого дома нет даже чистой чашки, но который только что отпустил поводок чудовища.

Николай отнял руку, оставив на серой поверхности влажный след от ладони. Развернулся и пошел к автобусной остановке, не оглядываясь. За его спиной город начинал зажигать огни – миллионы лампочек, которые горели только потому, что он сорок пять лет не давал этой махине взорваться.

Глава 2. Стеклянный занавес

Служебный Икарус выдохнул облако сизого дыма и тяжело тронулся с места. Николай сел в самом конце, у окна, где вибрация двигателя была наиболее ощутимой. Это было знакомое, почти родное дрожание, но теперь оно казалось издевательством – машина работала, а он – нет.

Автобус медленно полз вдоль бесконечного бетонного забора станции. За окном проплывали колючая проволока, вышки охраны и серые туши трансформаторов. Но стоило дороге нырнуть в лесополосу, отделяющую АЭС от жилого сектора, как тьма за стеклом сгустилась.

Николай прислонился лбом к холодному стеклу. Снаружи начали мелькать первые фонари пригородного шоссе. Каждый раз, когда автобус проезжал под оранжевым пятном натриевой лампы, стекло превращалось в зеркало.

Из темноты на Николая смотрел старик.

Свет фонаря выхватывал резкие, как глубокие траншеи, морщины у рта. Впалые щеки, заросшие седой щетиной, и глаза – два темных провала, в которых не отражалось ничего, кроме усталости. В этом свете его лицо казалось маской из папье-маше, которую кто-то небрежно смял и бросил.

Фонарь пролетал мимо – и отражение исчезало, растворяясь в черноте леса. Николай ждал следующего столба, как судья ждет приговора. Очередная вспышка – и снова этот чужой человек в стекле.

Он всматривался в собственное отражение, пытаясь найти там того Колю, который сорок пять лет назад приехал сюда с красным дипломом и горящими глазами. Но стекло было неумолимо. В свете проезжающих машин он видел не инженера, не бога атома, а изношенную деталь, которую заменили на новую, блестящую, французской закалки.

– Списан, – одними губами произнес он.

Стекло запотело от его дыхания, и отражение поплыло, превращаясь в мутное пятно. Николай вытянул палец и машинально хотел нарисовать на запотевшем окне схему циркуляции теплоносителя – привычка, доведенная до автоматизма. Но на полпути его рука дрогнула и упала на колено.

Рисовать было нечего. Контур замкнулся.

За окном потянулись пятиэтажки окраины. В их окнах горел теплый, уютный свет. Люди смотрели телевизоры, жарили котлеты, ругали детей за двойки. Они были живы, потому что Николай сорок пять лет не давал им повода бояться. Но теперь, глядя на свое исчезающее в темноте лицо, он задавался только одним вопросом: заметит ли этот город, если его сердце – и сердце Николая – остановится сегодня ночью?

Автобус затормозил у его остановки. Двери с шипением распахнулись, впуская внутрь запах мокрого асфальта и безнадеги. Николай поднялся, чувствуя, как пакет с трудовой книжкой больно бьет по бедру.

Автобус, изрыгнув на прощание облако едкой гари, умчался в темноту, оставив Николая один на один с тишиной. Тот постоял на обочине, привыкая к отсутствию механического ритма, и медленно пошагал по тротуару.

Здесь, вдали от промзоны, воздух был совсем другим. Влажный вечерний ветерок, еще пахнущий недавним зноем и асфальтом, внезапно принес тонкий, почти забытый аромат. Вдоль дороги, как белые призраки в сумерках, стояли березы. Николай остановился и глубоко, до боли в груди, вдохнул.

Это был запах мокрой коры и клейких листьев – аромат жизни, которой не было места в его бетонном блоке. Моросящий дождик, мелкий, как пыль, едва касался лица, приятно холодил кожу и, казалось, вымывал из пор ту самую невидимую радиационную тревогу, что копилась в нем десятилетиями. Каждая капля, падая на лист, высвобождала новые нотки – свежесть, терпкость, запах чистого, омытого неба.

Николай шел, и его шаги по мокрому асфальту звучали мягко, почти вкрадчиво. Он вдруг понял, что не спешит. Ему больше не нужно было беречь каждую минуту до следующего заступления на смену. Он просто шел, впитывая этот влажный воздух, и на мгновение тяжесть в груди отпустила.

Природа не знала об «эффективных менеджерах», модернизации и приказах об увольнении. Березы просто стояли в дожде, а небо просто дышало прохладой.

Но чем ближе он подходил к своему дому – серой панельной девятиэтажке, тем отчетливее возвращалось чувство неприкаянности. Он был как этот дождь: шел куда-то, не имея твердой опоры, растворяясь в вечерних сумерках.

Тяжелая железная дверь подъезда захлопнулась с глухим, окончательным лязгом. В лифте пахло сыростью и перегорелым пластиком, но Николай не нажал кнопку. Он медленно поднялся по лестнице, считая ступени, как считал когда-то показатели давления в контуре. Каждая ступень – пройденный год.

В квартире его встретил спертый воздух застоявшегося одиночества. Николай переступил порог и, не зажигая света в прихожей, разжал пальцы. Полиэтиленовый пакет с трудовой книжкой и какими-то мелкими пожитками из шкафчика на смене с мягким шуршанием упал на линолеум. Звук получился до обидного ничтожным.

Он стянул туфли, даже не расшнуровывая. Пятки коснулись холодного пола.

Тишина в квартире была абсолютной, почти физической. В этой пустоте его собственные шаги казались громом. Шлёп, шлёп… Пятки липли к полу, пока он шел по узкому коридору на кухню. Каждый звук отражался от голых стен, подчеркивая, насколько это пространство стало для него чужим.

Николай сел за кухонный стол, покрытый старой, выцветшей клеенкой. Протянул руку и щелкнул выключателем.

Старая лампочка накаливания под пожелтевшим плафоном вспыхнула слишком ярко, больно ударив по привыкшим к сумраку глазам. Она запела – тонко, на одной высокой ноте, раздражая слух своим электрическим зудом. Почти сразу из угла вылетела серая моль. Она начала исступленно биться о горячее стекло, издавая сухой, бумажный шелест. Тюк, тюк, тюк… Смертельный танец насекомого был единственным событием в этой комнате.

Николай сцепил пальцы в замок, сжав руки в два тяжелых кулака, и положил их перед собой на стол. Он не смотрел на моль, не смотрел на облупившуюся краску на подоконнике. Он смотрел в пустоту перед собой, в саму текстуру стола.

Впервые за сорок пять лет ему не нужно было прислушиваться к гулу турбин. Не нужно было ждать звонка по внутренней связи. Не нужно было быть «Николаем Петровичем, старшим смены».

Он просто сидел. Кулаки белели от напряжения, но внутри него разливалось странное, пугающее наслаждение этой мертвой тишиной. Это была тишина человека, который вышел из эпицентра взрыва и вдруг обнаружил, что он все еще жив, хотя всё вокруг превратилось в пепел. Моль продолжала биться о лампу, обжигая крылья, а Николай сидел неподвижно, боясь спугнуть это ощущение окончательной, звенящей ненужности.

Он не заметил, как кухонные сумерки сменились сизо-голубым маревом. Моль, избитая и уставшая, забилась куда-то в щель за холодильником, а лампа накаливания стала казаться тусклым, грязным пятном на фоне окна.

Николай сидел неподвижно, пока первый прямой луч не ударил в край стола. Свет был густым, медовым, почти оранжевым. Когда он коснулся его сцепленных кулаков, Николай вздрогнул. Ему стало тепло. Не тем сухим, техническим жаром, что исходил от паровых магистралей, а живым, мягким теплом, которое бывает только в пять утра.

Он тяжело поднялся, колено привычно отозвалось хрустом, и подошел к подоконнику. Город внизу еще спал, укрытый одеялом из тумана и угольной гари, но горизонт уже полыхал. Огромный огненный шар медленно выкатывался из-за зубчатой линии далекого леса. Этот рассвет наполнил кухню – и на мгновение саму душу Николая – маленьким, тихим, пронзительным счастьем. Без причины. Просто потому, что солнце всё еще встает, даже если тебя уволили.

Он повернулся к чайнику. Нажал кнопку. Щелчок показался ему оглушительным в этой утренней чистоте. Пока вода закипала, Николай достал из шкафчика надтреснутое блюдце и один-единственный черствый пряник в белой глазури.

Чай был обжигающим, почти безвкусным, но он пил его медленно, глядя, как солнечный столб на полу медленно ползет к его босым ногам. Это было усталое, тяготящее состояние – когда тело требует покоя, а мозг всё еще крутит шестеренки в поисках несуществующих проблем на щите управления.

Допив, он оставил чашку в раковине. Шатаясь от накатившей свинцовой слабости, Николай дошел до спальни и, не раздеваясь, прямо в одежде, рухнул на кровать. Пружины жалобно скрипнули, принимая его вес. Перед тем как провалиться в тяжелый, беззвучный сон, он успел подумать, что завтра – или уже сегодня – ему впервые в жизни не нужно заводить будильник.

Мир продолжал вращаться. Турбины на станции продолжали гудеть. Но для Николая Петровича всё это наконец-то затихло.

Глава 3. Боря

Николай спал так сладко, как не спал последние сорок пять лет. Это был тот самый детский, беспросветный сон, когда тело весит не больше пушинки, а в голове – чистый лист. Никаких тревожных снов о реакторах, никаких цифр на табло. Просто тепло, тишина и мягкая подушка, пахнущая сушеным чабрецом.

Первое прикосновение он почти не почувствовал. Кто-то легонько, ласково коснулся его плеча, словно проверяя – спит или нет. Николай лишь поглубже зарылся лицом в одеяло, наслаждаясь этим моментом абсолютного покоя.

Потом его начали дергать. Сначала осторожно, за край футболки, а затем всё настойчивее. Плечо качалось, матрас поскрипывал, но Николай не хотел открывать глаз. Он цеплялся за этот сон, как за самое ценное, что у него осталось.

– Боря… ну Боря-а-а, – голос был девичий, звонкий, пробивающийся сквозь дрему.

Его дернули уже по-настоящему сильно, так что голова мотнулась на подушке.

– Вставай, негодник! – прилетело откуда-то сверху.

И тут же – звонкий, хлесткий удар мокрым полотенцем прямо по голому предплечью. Хлыщ! Холодные брызги веером разлетелись по лицу, попадая в нос и на веки. Николай вскрикнул от неожиданности, дернулся и мгновенно распахнул глаза.

В комнату врывалось яростное, яркое солнце. Было около четырех часов дня – самый разгар зноя, когда всё живое замирает в тени. Перед ним, согнувшись от смеха, стояла молодая девушка в светлом сарафане. Волосы растрепаны, глаза блестят, в руках – скрученный жгут влажной ткани.

– Проснулся наконец, соня! – она со смехом замахнулась снова, но Николай успел выставить локоть.

Он сидел на кровати, тяжело дыша. Мысли ворочались мутно, неповоротливо. В голове пульсировал один вопрос: «Кто это? Где я?». Он огляделся вокруг. Комната была небольшая, вся из светлого дерева, залитая солнечными пятнами. На стенах – пучки трав, старое зеркало в углу, кованая спинка кровати.

Николай посмотрел на свои руки. Пальцы были прямыми, сильными, кожа – чистой и загорелой, без единого пятнышка старости или технической пыли. Он коснулся своих щек – они были упругими и гладкими.

– Марфа?.. – просипел он. Имя само выскочило из горла, будто он произносил его каждое утро.

– Ну Марфа, кто ж еще! Совсем заспался, Борис, – она легонько толкнула его кулаком в плечо, и он почувствовал в этой руке настоящую, молодую силу. – Давай, живо умывайся и завтракать. Тебе еще дров целую гору надо накалоть, отец уже два раза заходил, сердится.

Она выскочила за дверь, оставив его в этой звенящей от жары тишине. Николай медленно спустил ноги с кровати. Пол был деревянный, теплый, живой. Он всё еще мутно соображал, что происходит, но это новое тело уже требовало движения.

Николай, пошатываясь от непривычной легкости в коленях, вышел в прохладные сени. Там, на широкой дубовой лавке, стоял лагун – приземистая, ладно сбитая кадка, до краев полная студеной колодезной воды. Поверхность её была неподвижна, как зеркало, пока Николай не навис над ней, вглядываясь в свое новое отражение.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.