Лия Моррейн
Ты ушла, зная

Предисловие

Осознание случившегося пришло к Адаму Таулеру не сразу. Он привык относиться к людям с пониманием. Привык искать причины их поступков, прежде чем делать выводы. Поэтому и в этот раз он сначала попытался объяснить её выбор усталостью, страхом, чужим влиянием – чем угодно, только не тем, чем это являлось на самом деле. Он слишком долго верил, что за каждым поступком стоит причина, а не холодный расчёт. Слишком долго искал в её решении логику, которая позволила бы ему не чувствовать этой пустоты. И лишь позже он позволил себе назвать это предательством. Со временем стало ясно: Анна Рид знала, что делает. Она знала, в какой среде находится Адам, знала о его состоянии, знала, как много для него значит то, что между ними было. И всё равно приняла своё решение так просто, будто их общая история не требовала ни уважения, ни какой-либо ответственности.

Жестокость была не в самом выборе другой жизни. Жестокость заключалась в том, как этот выбор был сделан – без разговора, без попытки поставить Адама в центр происходящего хотя бы на мгновение. Анна опиралась на его способность быть разумным и сдержанным – на то, как он сохранял спокойствие в их самых тяжёлых разговорах, как брал ответственность на себя, когда ей становилось страшно, как выдерживал паузы и недосказанность, не устраивая сцен. Эти качества он годами вырабатывал ради неё. Его зрелость стала для Анны щитом от собственной вины за то, что она шаг за шагом довела Адама до выбора, который он изначально отвергал.

Ненависть к Анне появилась тогда, когда он понял, что она всё решила заранее. Без него. Не в споре, не в слезах – а в тишине, где ему не нашлось места. Его не просто не выбрали. Его лишили права быть услышанным.

Глава 1

В Адаме Таулере первой бросалась в глаза его уверенность. Он был высоким, хорошо сложенным. Парня редко называли эффектным, но пройти мимо было трудно – в нём чувствовалась собранность, внутренняя сдержанность, которая притягивала внимание без всякой демонстративности.

Светло-голубые глаза казались холодными, спокойными, но если приглядеться, в них было не равнодушие, а внимательность – живой интерес к собеседнику, который поначалу можно было принять за отстранённость. Даже когда Адам молчал, по его взгляду становилось понятно: он действительно слушает. И ещё важнее – слышит, не пропуская ни слов, ни интонаций.

Улыбка появлялась редко и всегда к месту – ровная, спокойная, без желания произвести впечатление. Он никогда не делал ставку на внешность. Понимал, какое впечатление производит, но не строил на этом ни поведения, ни отношений. Людей он замечал иначе – по тому, как они говорят, как держат паузу, как реагируют на чужую неловкость, как ведут себя с теми, от кого ничего не зависит. Именно в таких мелочах для него раскрывался человек.

Замкнутым его назвать было нельзя. Он просто не говорил больше, чем считал нужным. Адам умел пошутить вовремя, снять напряжение одной фразой, поддержать разговор так, чтобы рядом с ним становилось легче, поэтому окружающие чаще считали его весёлым человеком, с которым просто и спокойно находиться рядом. Когда требовалась серьёзность, он не менял маску – менялся ритм. Улыбка уходила, голос становился ровнее и ниже, фразы – короче. Он смотрел прямо, не отводя взгляда, и говорил только то, что действительно имело значение. Это не выглядело театрально. Это выглядело естественно – казалось, человек просто знает, когда время шутить закончилось.

Дом, в котором он рос, снаружи выглядел безупречно: просторный, светлый, с высокими потолками и мебелью, подобранной так, чтобы ничто не выбивалось из общей картины. Вещи всегда лежали на своих местах, поверхности оставались чистыми. Даже если он приходил поздно, утром комната выглядела так, будто в ней никто не жил беспорядочно. Он не терпел хаоса – ни вокруг, ни внутри. Тишина здесь никогда не была случайной. Она имела вес и плотность, и Адам научился различать её оттенки еще в детстве. Одна означала покой – редкий и непродолжительный, другая появлялась перед тем, после чего в доме становилось трудно дышать. Он прислушивался к шагам, к голосам, к тому, как закрываются двери и как ставятся чашки на стол, делая это неосознанно, а по привычке, которая со временем стала частью его внимания к миру. Адам был старшим ребенком в семье. За ним шла сестра, а затем брат – еще слишком маленький, чтобы понимать происходящее, но достаточно чувствительный, чтобы реагировать на напряжение телом. Когда начинались ссоры, Адам находил для них занятия, уводил в другую комнату, говорил спокойным, ровным голосом, иногда просто садился рядом, ничего не объясняя. Обычно этого хватало. Он подбирал слова осторожно, будто от них зависело, насколько сильно дети будут бояться. Адам не ощущал себя героем – скорее тем, кто должен удержать ситуацию, пока она не вышла за пределы допустимого. Когда снизу повышались голоса, дети на втором этаже переставали двигаться. Даже страницы книг переворачивали тише. Каждый новый звук снизу заставлял прислушиваться – не к словам, а к тону.

Отец никогда не проверял, всё ли у них в порядке. Порядок для него измерялся тишиной. После ссор в доме оставался осадок. Его можно было почувствовать утром – в коротких фразах родителей, во взгляде отца, задерживающемся на Адаме чуть дольше обычного, словно проверяя, всё ли тот понял. В такие дни Адам особенно старался: делал уроки безупречно, отвечал спокойно, не спорил и не задавал лишних вопросов. Отличные оценки становились не достижением, а способом подтвердить надёжность. Со временем он перестал ждать окончания конфликтов и научился жить в их предчувствии. В этом состоянии мальчик стал внимательным и осторожным, привык нести ответственность не как выбор, а как постоянное внутреннее положение. Родители редко замечали это. Дом продолжал выглядеть благополучным, семья – правильной, а сам Адам – удобным.

К девяти годам он перестал ждать, что дом однажды станет спокойным. Хаос не исчезал – его можно было только перераспределять, часть удерживая внутри, часть унося с собой. Когда он пошел в среднюю школу, этот навык оказался неожиданно полезным. Школу Адам не любил с самого начала. Не из-за учёбы – она давалась ему легко. И не из-за людей – с ними он умел находить общий язык. Его тяготила сама система: шумные коридоры, постоянное присутствие других, необходимость всё время держаться собранно. Школа отличалась от дома только внешне. Другие стены, другой свет, запах мела и столовой вместо табака и раздражения. Здесь всё было по расписанию: звонки, уроки, перемены. Порядок казался очевидным, но для него ничего по сути не менялось. Нужно было держаться собранно, следить за интонацией, не давать эмоциям выходить наружу. В классе это быстро почувствовали. Адам не стремился выделяться, но к нему прислушивались. Говорил коротко, без лишних слов. Если начинался шум, достаточно было спокойного замечания – и становилось тише. В конфликты вмешивался редко, но вовремя. Мог встать рядом, перевести разговор, разрядить напряжение – без крика и без давления. Учителям нравилось, что на него можно положиться. Одноклассники ценили, что с ним безопасно: он не подставлял, не распространял чужие секреты и не делал вид, что выше остальных. К концу дня оставалась привычная усталость – от постоянного контроля над собой. Иногда хотелось просто выйти и не возвращаться, но мальчик знал, что не уйдёт.

К десяти годам Адам уже знал, когда нужно замолчать. По шагам внизу, по тому, как менялся голос, по звуку захлопнувшейся двери он понимал, что сейчас станет громче. Он не думал о правилах. Просто знал: если младшие подойдут к лестнице – будет страшнее. Если начнут плакать – крики станут злее. Поэтому он отвлекал их разговором, придумывал игры, просил говорить тише, делал вид, что всё нормально. Иногда ему самому хотелось закрыть уши и спрятаться под одеяло, как делают дети. Но он оставался сидеть рядом. К вечеру внутри появлялась тяжесть, будто он всё время держал что-то на плечах. Он не жаловался. Просто редко позволял себе быть ребёнком.

Глава 2

Сначала Анна Рид Адаму не понравилась. Не потому, что сделала что-то не так – просто он чувствовал раздражение рядом с ней. Она казалась ему несерьёзной. Слишком лёгкой там, где, по его мнению, нужно быть внимательнее, и слишком активной в ситуациях, которые он привык воспринимать спокойно.

Анна часто смеялась с подружками – легко, открыто, не пытаясь контролировать себя или производить впечатление. На переменах она могла говорить сразу о нескольких вещах, перебивать саму себя, вспоминать что-то посреди фразы и начинать заново. Руки всё время двигались, мысли опережали слова. Иногда казалось, что она не успевает за собственной энергией. В этом не чувствовалось стремления привлечь внимание или произвести впечатление – она говорила так, как ей было удобно, не оглядываясь на реакцию окружающих.

Внешне Анна не привлекала к себе особого внимания. Средний рост, тёмные волосы, карие глаза – ничего броского. В классе её можно было не заметить сразу, если не смотреть внимательно, но стоило присмотреться – и детали начинали складываться. Она двигалась легко и собранно, без лишней суеты. Позже Адам узнал, что она с детства занимается танцами, и эта привычка держать тело ощущалась даже в том, как она сидела за партой или проходила между рядами. Раздражение, которое он сначала не мог объяснить, постепенно менялось. Анна оказалась умной. Она быстро разбиралась в теме, редко ошибалась и задавала вопросы учителю только по существу. Когда в классе повисала пауза после сложного вопроса, именно она первой нарушала тишину. Отвечала негромко, иногда будто сомневаясь, но почти всегда точно. И после этого спокойно возвращалась к своим записям, не ожидая ни похвалы, ни реакции. Это раздражало сильнее всего. Адаму было важно, чтобы за правильным ответом чувствовалось усилие. Чтобы за умом стояла работа, сосредоточенность, ответственность. У Анны же всё выглядело слишком легко. Она не держала лицо, не стремилась казаться взрослее, не относилась к своим способностям как к чему-то, что нужно беречь или оправдывать. Он не сомневался в её уме, но не понимал, как можно обращаться с ним так небрежно. Иногда ему хотелось увидеть в ней сомнение – паузу, неуверенность, хоть намёк на то, что ей тоже бывает трудно, но Анна выглядела так, будто ничто вокруг не может выбить её из равновесия.

Он не считал это завистью. Скорее, настороженностью. Адам не понимал, как можно быть такой свободной и при этом не ждать удара. В итоге он отнёс Анну к категории людей, которых не нужно ни приближать, ни отталкивать. Она не вызывала в нём ни интереса, ни раздражения достаточной силы, чтобы задерживаться на ней дольше, чем требовалось. В его системе координат девочка не была ни угрозой, ни опорой. Анна существовала где-то рядом – в своём мире разговоров, смеха и легкости, – почти не пересекаясь с тем, что он считал важным. Так продолжалось до дня рождения Адама.

Глава 3

Анна Рид позвонила ему за день до его дня рождения. Адам сначала не понял, зачем она звонит. Они не общались так, чтобы созваниваться, и тем более – без повода. Мальчик посмотрел на экран, узнал номер и ответил, не предполагая, что разговор выйдет за рамки нескольких формальных фраз.

– Привет, – сказала она с явной улыбкой, которая читалась в голосе. – С днём рождения.

– Вообще-то у меня завтра, – ответил он после короткого молчания.

На том конце стало тихо. Не неловко – скорее удивлённо.

– Правда? – спросила Анна. – Подожди-ка, у меня ведь записано, что…

На том конце провода послышалось какое-то шуршание. Адам зачем-то оставался на линии, слушая, как девчонка копошится в своих тетрадях.

– Чёрт, похоже, я всё-таки перепутала.

Фраза прозвучала спокойно и даже немного небрежно, будто в том, что ты поздравляешь человека с праздником не в его день, нет ничего такого. Она не извинилась, не попыталась перевести всё в шутку, просто замолчала, вгоняя этим Адама в дискомфорт.

– Ничего, – сказал мальчик. – Бывает.

– Я просто помнила, что где-то рядом, – добавила Анна. – Решила не тянуть.

Он поблагодарил её за звонок и сразу же сбросил звонок. Они ведь не друзья, для чего ей вообще понадобилось его поздравлять?

– Кто это был? – спросил отец, не отрываясь от своих дел.

Адам ответил коротко, объяснив, что одноклассница перепутала дату и позвонила поздравить заранее.

– Самое главное – поздравила, остальное разве важно? Позови её завтра к нам, – сказал отец так, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся.

Адам пожал плечами.

– Да, я как-то не планировал.

– Так запланируй. А мама пока что её родителям позвонит.

Разговор был закрыт. Адам не стал спорить. Через некоторое время он снова взял телефон и перезвонил Анне.

– Слушай, может, придёшь завтра в гости? – сказал он. – Родители устраивают мне что-то типа праздника. Мама позвонит твоей, чтобы отпросить. Ну, если хочешь, конечно…

Он произнёс это ровно, неохотно, словно просто передавал информацию. Анна помолчала секунду.

– Хорошо, – сказала она. – Тогда напиши время.

После этого Адам отложил телефон. Он был уверен, что приглашение не изменит ничего существенного. Мальчик ошибался.

Ему исполнилось десять, и дом был полон чужих голосов. Кто-то смеялся слишком громко, кто-то сразу полез в его комнату, кто-то стоял у стола и ел, не дожидаясь остальных. Адам переходил из комнаты в комнату, принимал поздравления, отвечал, когда к нему обращались, и время от времени ловил себя на ощущении, что праздник идёт как будто без него. Анна пришла ближе к вечеру. Он заметил её не сразу – сначала увидел знакомую куртку в прихожей, потом услышал знакомый голос – чуть звонкий, с той самой лёгкостью, которая его всегда сбивала. Она стояла у двери гостиной, оглядываясь, будто проверяла, туда ли попала.

– Привет, – сказала Анна. – Теперь точно вовремя.

– Да, – ответил он и пропустил её внутрь.

Она не стала сразу говорить про подарок. Поставила рюкзак у стены, огляделась и только потом подошла ближе.

– С днём рождения, – сказала Анна. – Извини за вчерашний звонок.

– Ничего, – ответил он.

– Подожди, у меня кое-что для тебя есть.

Анна легко взяла его за запястье и надела на руку оранжевый веревочный браслет – простой, из плотной нити, с серебряной застёжкой.

– Вот, – сказала она, рассматривая браслет на руке Адама. – Так лучше.

– Спасибо, – сказал он из вежливости.

Анна улыбнулась и отошла, не удосужившись посмотреть, понравился ли имениннику подарок. Адам остался с этим ощущением на руке. Браслет был лёгким, но заметным – нить касалась кожи при каждом движении. Ему не нравились лишние вещи на теле. Он не носил часы, всегда снимал цепочки и терпеть не мог тугие рукава. Любая мелочь, которая ощущалась на коже, со временем начинала его раздражать, но браслет он оставил – чтобы не превращать отказ в разговор.

Когда гости разошлись, а дом опустел, Адам сел на кровать и начал разбирать подарки. Делал это спокойно, без интереса. Коробки, открытки, упаковки. Браслет он снял последним. Снял аккуратно, с ощутимым облегчением, и положил к остальным подаркам сверху. Не спрятал и не отбросил – просто отложил, как вещь, которая больше не нужна. Рука сразу стала ощущаться свободнее. Оранжевая нить осталась лежать рядом.

Глава 4

Утром Адам проснулся с ощущением, что что-то закончилось. Комната была залита светом, окно приоткрыто, за стеной слышались обычные звуки дома – шаги, голоса, движение. Школы больше не было. Не в смысле выходного, а по-настоящему: начались каникулы, и это ощущалось странно, будто привычный шум просто выключили, а взамен ничего не включили. Он встал, оделся, умылся и вернулся к подаркам. Адам взял браслет, подержал в руках, словно проверяя вес, и убрал в шкаф – на полку, куда редко заглядывал. Закрыл дверцу и больше к этому не возвращался.

Родители уже были готовы к отъезду – чемоданы стояли у двери. Они обсуждали планы, говорили быстро, перебивая друг друга, решали, куда поехать и что посмотреть. Для них отдых начинался именно так – с движения. Им нравилось ездить по магазинам, долго выбирать одежду, переходить из одного торгового центра в другой. Новые вещи, витрины, примерочные – благодаря этому они чувствовали, что день прошёл не зря. Адам шёл с ними. Терпел примерки, ожидание у кабинок, разговоры о том, что «это нужно», «это выгодно», «это на потом». Он стоял рядом, смотрел в телефон или в пол, иногда отвечал, если к нему обращались. Всё это не раздражало его напрямую – просто быстро утомляло, оставляя ощущение пустоты. Мама не работала, а отец мог позволить себе проводить лето вне дел, и потому дома редко бывало спокойно. Поездки сменялись магазинами, магазины – кафе, потом снова магазинами. Так выглядело всё лето. Родители были довольны и называли это отдыхом. Адам не спорил, но чувствова, что к нему это слово не имеет отношения. Ему нравилось совсем другое. Оставаться дома, сидеть на полу и собирать пазлы, перекладывая кусочки, пока не находился нужный. Возиться с конструкторами – не ради результата, а ради самого процесса. Читать книги взахлёб, не отвлекаясь. Смотреть фильмы и мультики подряд, не выбирая специально, просто позволяя времени идти так, как оно хочет. Такое времяпрепровождение было тихим, не утомляющим и по-настоящему называлось в его голове отдыхом. С родителями этого не получалось – они не понимали такого способа проводить время и иногда даже упрекали его в излишней простоте.

Он часто сидел отдельно – на балконе, у воды, в тени. Смотрел в телефон, в книгу или просто в пространство перед собой. Мальчик неоднократно ловил себя на том, что ему скучно. Иногда он думал о школе. Мысль приходила неожиданно и задерживалась дольше, чем он ожидал. Адам вспоминал классы, коридоры, перемены – места, где можно было сидеть молча и не объяснять, почему не хочется разговаривать, где от него не ждали постоянного участия, а люди находились рядом, не приближаясь слишком близко. Он ждал сентября не ради учёбы, а ради возвращения этого ритма – знакомого и понятного. Когда каникулы только начались, ему казалось, что впереди целая вечность. Спустя пару недель он уже ловил себя на том, что считает дни – тихо, без раздражения, просто отмечая их про себя, не делясь этим ни с кем.

Где-то дома, в шкафу, на дальней полке, лежал оранжевый браслет. Адам не думал о нём специально и не возвращался к этому подарку. Лето текло – медленно, однообразно, и мальчик позволял ему идти так, как оно шло.

Глава 5

К первому сентября Адам был готов. Он встал рано, оделся без спешки, проверил рюкзак. За окном всё ещё держалось тепло, но это уже не имело значения – привычный ритм возвращался, и в этом ощущалось странное облегчение. Школа встретила шумом. Коридоры были полны голосов, быстрых шагов, обрывков разговоров. Кто-то вырос, кто-то загорел, кто-то стал громче, чем раньше. Адам шёл по знакомому маршруту и чувствовал, как это место снова становится привычным фоном. В класс он вошёл одним из первых, сел на своё место, достал тетрадь и ручку. Люди подтягивались постепенно, собираясь в группы и обсуждая лето. Он слушал вполуха. Анну Адам заметил не сразу. Сначала услышал смех – знакомый, лёгкий. Потом увидел её у окна, в окружении подружек. Она выглядела иначе, чем в конце предыдущего учебного года: загоревшая, весёлая, будто лето дало ей больше свободы. Адам отметил это мельком и отвёл взгляд. Когда урок начался, класс постепенно стих. Учительница взяла журнал и оглядела ряды.

– Сейчас я вас рассажу по списку, – сказала она спокойно. – И сразу предупреждаю: это на весь год. Не нужно потом подходить ко мне с просьбами пересадить. И по местам самовольно прыгать тоже не стоит – я всё равно замечу.

По классу прокатилось недовольное перешёптывание.

– Таулер.

Адам встал, взял рюкзак и шагнул в проход.

– … Рид. Вторая парта у окна.

Анна обернулась, быстро нашла его взглядом и поднялась почти одновременно с ним. Они подошли к парте с разных сторон, неловко разойдясь в узком проходе.

– Похоже, мы теперь соседи надолго, – сказала она тихо, усаживаясь.

– Похоже, – кивнул он.

Доставшееся им место было обычным: окно слева, батарея под ним, солнечные полосы на столешнице. Адам положил тетрадь, выровнял учебник, рядом уместил ручку параллельно краю. Анна закинула рюкзак под парту, достала тетрадь и ручку, не особенно заботясь о порядке. Первые минуты они сидели молча. Анна что-то рисовала на полях, потом остановилась и посмотрела в окно. Адам записывал всё, что говорил учитель, стараясь не задеть соседку локтем. Пространство между ними было небольшим, но не напряжённым – просто непривычным.

– Если я буду мешать, скажи, – сказала она вдруг, не поворачиваясь.

– Ты не мешаешь, – ответил он.

– Хорошо, – сказала Анна и снова наклонилась к тетради.

Разговор закончился, но ощущение её присутствия рядом осталось. Она время от времени меняла позу, тихо постукивала ручкой, наклонялась ближе к тетради. Адам подмечал это краем внимания, как отмечают звук шагов или шелест страниц. К концу урока фраза «на весь год» почему-то не отпускала. Целый год. Слишком долго.

На перемене Анна встала первой.

– Увидимся, – сказала она и ушла к подружкам.

Адам остался у парты, собирая вещи. Он не чувствовал ни раздражения, ни радости – только странное, еще не оформленное ощущение, будто рядом с ним появилось что-то постоянное. Мысль не задержалась. Первые дни за одной партой прошли почти незаметно. Они приходили, садились, доставали тетради и учебники. Иногда обменивались парой слов, чаще – нет. Анна могла поздороваться первой, могла просто кивнуть. Адам отвечал так же. Это не выглядело как неловкость. Девочка быстро освоилась на новом месте. Она сидела свободно, часто меняла позу, писала быстро, не всегда аккуратно. Адам сначала обращал на это внимание, потом перестал. Он заметил, что Анна почти не шумит, даже когда смеётся, и умеет быть частью разговора, не перетягивая внимание на себя. Это удивляло и раздражало одновременно. Он был уверен, что с ней будет сложно: что она станет отвлекать, перебивать, сбивать с мысли. Но она сидела спокойно, включалась вовремя и так же вовремя замолкала.

На третий или четвёртый день Адам вдруг понял, что они сидят слишком близко. Не физически – парта была обычной. Просто он стал различать мелочи: запах её шампуня, то, как она перекладывает ручку из руки в руку, как иногда слегка наклоняется в его сторону, чтобы посмотреть в тетрадь. Однажды Анна протянула ему ластик.

– Ты уронил, – сказала она спокойно.

Он не заметил, как это произошло.

– Спасибо, – ответил Адам.

Такие мелочи повторялись. Анна передавала ему тетрадь, когда учитель просил собрать работы. Адам пододвигал к ней учебник, когда она искала нужную страницу. Всё происходило молча, будто так было всегда. Иногда Анна тихо комментировала что-то на уроке. Адам слышал, иногда отвечал коротко. Эти реплики не становились разговором, но заполняли паузы. К концу недели Адам поймал себя на неожиданной мысли: ему перестало быть важно, кто именно сидит рядом. Анна стала частью пространства – как окно, батарея, свет. Он больше не оценивал её и не раздражался. На перемене кто-то спросил его, как ему сидится на новом месте.

– Нормально, – ответил Адам и понял, что это правда.

Анна, проходя мимо, услышала его ответ и усмехнулась.

– Видишь, – сказала она. – Я не такая уж мешающая.

Адам посмотрел на неё и впервые ответил без привычной отстранённости:

– Пока нет.

Девочка рассмеялась и ушла, а он впервые не смог сразу забыть её слова.

Глава 6

На уроках математики между ними становилось особенно тихо. Эти занятия он любил за простоту правил: есть задача, есть решение. Никаких подтекстов и намёков – только ход мысли и результат. В работе он быстро сосредотачивался и на время забывал обо всём вокруг. Иногда, поднимая глаза от тетради, замечал, что Анна уже закончила и крутит ручку между пальцами. Сначала это ничего не значило. Просто факт: считает быстро. В другой раз он справился быстрее и, закрывая тетрадь, встретился с её взглядом. Коротким, внимательным. Она посмотрела на него так же спокойно, как смотрела на доску, и вернулась к своим записям. Постепенно он стал замечать такие моменты чаще. Не нарочно – просто отмечал, когда она откладывает ручку, закончив с очередной задачей. Иногда это происходило почти одновременно. Иногда – нет. Эти расхождения почему-то запоминались. Они не говорили об этом до одного урока, когда учительница сказала, что задание нужно выполнить как можно быстрее. Класс сначала зашевелился, потом резко стих. Адам начал считать. Анна наклонилась над тетрадью почти одновременно с ним. Ручки заскользили по бумаге в одном ритме. Закончив, он на секунду замер, не поднимая головы. Лист справа уже перестал шуршать – она тоже закончила.

– Быстро справилась, – сказал Адам, не вкладывая в это ничего особенного.

– Ты тоже не долго мучился, – хмыкнула девочка.

Пауза была короткой.

– А кто из нас закончил первым? – спросила Анна почти шёпотом.

– Не знаю, – пожал плечами Адам.

– Что ж, тогда у нас ничья.

Он кивнул.

С этого дня между ними появилось что-то новое. На математике возникло напряжение – не тяжёлое и не неприятное. Адам стал отмечать её ритм: как быстро она пишет, где на секунду замирает, прежде чем продолжить, когда первой откладывает ручку. Иногда он ускорялся сам – совсем чуть-чуть, будто проверяя, успеет ли раньше. Она иногда заглядывала в его тетрадь и едва заметно усмехалась. Счёт появился сам. В один день Анна была быстрее, в другой – он. Иногда выходило почти одновременно, и тогда оба делали вид, что это не имеет значения, но значение было.

После уроков школьный двор быстро редел. Анна спускалась по ступенькам, не оглядываясь, Адам оказался рядом чуть позже. Некоторое время они шли молча, пропуская вперёд одноклассников. Шум постепенно растворялся, оставались отдельные голоса и шаги.

– Ты сейчас куда? – спросила Анна уже за воротами.

– Домой.

– Мне в ту же сторону.

Это не прозвучало как приглашение. Скорее как совпадение, которое не требовало обсуждения. Они пошли рядом, не приближаясь и не отдаляясь. Осень еще не вступила в свои права – воздух оставался тёплым, асфальт сухим. Анна шла легко, иногда ускоряясь, иногда замедляясь, будто подстраивалась под собственные мысли. Адам держал ровный шаг. Сначала говорили о школе. Не о предметах и не об учителях – о людях. О том, кто изменился за лето, кто стал выше, кто остался прежним. Анна вспоминала какие-то мелочи, смеялась, перескакивала с одного на другое. Адам отвечал коротко, но не замыкался, как обычно. Разговор не требовал усилий и не распадался на паузы. Потом он сам собой вернулся к математике.

– Ты сегодня почти меня обогнал, – сказала девочка, глядя вперёд.

– Почти не считается.

– Считается, если разница маленькая.

Он хмыкнул.

– Ты слишком торопишься.

– А ты слишком долго думаешь, – сказала она. – Из-за этого теряешь время.

– Зато реже ошибаюсь.

– Это ты так думаешь.

Она улыбнулась – без вызова, скорее с интересом. Они свернули с главной дороги на более тихую улицу. Дома стояли плотнее, машин почти не было. Под ногами шуршали листья, и этот звук неожиданно сделал разговор спокойнее.

– А если задачу сложнее дадут? – спросила Анна. – Ты ведь так и просидишь с ней до конца урока, всё обдумывая.

– Если потребуется, то да, просижу.

– Тогда я выиграю.

– Тут уже не факт.

Она рассмеялась и пошла быстрее. Адам догнал её через пару шагов, не ускоряясь специально – просто не отставая. У перекрёстка Анна остановилась.

– Мне теперь туда, – сказала она, показывая в сторону.

– А мне прямо.

Они постояли секунду, будто оба ждали продолжения, хотя ни у кого не было заготовленных слов.

– Ладно, – сказала Анна. – Завтра посмотрим.

– Я буду считать быстрее, – сказал он, будто предупреждая.

Она ушла первой. Адам пошёл дальше, позволяя этому ощущению остаться без названия. Оно не требовало вывода и не тянуло за собой мыслей – просто шло рядом, как еще один звук уходящего дня. Адам чувствовал странную лёгкость – не радость и не возбуждение, а ощущение, что день закончился чуть лучше, чем начинался.

Глава 7

К четырнадцати годам Адам и Анна не стали друзьями в привычном смысле слова. Они почти не проводили время вне школы и редко разговаривали о личном. Но рядом друг с другом исчезала привычная настороженность – не нужно было подбирать слова или следить за впечатлением. После того сентября они каждый раз просили учителей посадить их вместе. Без долгих объяснений – просто так было удобнее. Со временем это стало настолько естественным, что перестало привлекать внимание. В это же время классному руководителю разрешили объявить родителям о предстоящей трёхдневной поездке в курортный город. Ничего особенного – стандартная программа, включающая в себя экскурсии, проживание в гостинице и сопровождение взрослых. Для школы это было обычным мероприятием, для большинства родителей – формальностью. Для Адама – нет. Просить что-либо у родителей ему всегда было непросто. Не из-за отказов, а из-за самого процесса: любая просьба требовала обоснований, объяснений, внутренней готовности к тому, что её могут разобрать на части. Особенно если речь шла о поездках и ночёвках. Он долго не решался поднимать эту тему, прокручивал разговор в голове, пока в какой-то момент просто не заговорил с отцом. Тот выслушал, задал несколько вопросов и разрешил – при условии, что за поездкой будет следить мать. Адам согласился сразу. Формально всё выглядело правильно: взрослый рядом, ответственность, безопасность. И всё же внутри оставалось странное ощущение – не возмущение, не злость, а понимание того, что его самостоятельность снова имеет границы. Он не стал задерживаться мыслями на этом. Впервые он ехал куда-то со сверстниками не на несколько часов, а на несколько дней, и этого было достаточно.

В октябре они отправились в поездку сразу несколькими классами. Поезд шёл ровно, без ощущения праздника, но Адам ловил себя на том, что внимательно фиксирует детали – как будто не хочет упустить этот опыт. По приезде в город ребят расселили по номерам: мальчиков отдельно, девочек отдельно. Всё шло по плану, пока не выяснилось, что для Анны не хватает места в женском блоке. Ошибка в списках, лишний человек – никто не стал разбираться в причинах. Решение нашли быстро. Анну поселили в номер к маме Адама и к нему самому. Учитель разрешил – при условии постоянного присутствия взрослого. Родители Анны не возражали, доверяя семье Таулеров. Первый день прошёл спокойно. Экскурсии, музеи, парки – город показывали последовательно, без спешки. Адам, Анна и еще несколько ребят держались одной компанией. Анна задавала вопросы, иногда просто комментировала услышанное. Адам шёл рядом, не выпадая из общего ритма. К вечеру усталость стала ощутимой. После ужина ребята собрались в беседке при отеле. Анна обратила внимание на кепку, когда они стояли у окна. Не спросив, сняла её с его головы, покрутила в руках и надела на себя.

Адам напрягся машинально. Он не любил, когда трогают его вещи – тем более те, что он носит. Но ничего не сказал. Просто смотрел, как Анна поправляет козырёк и рассматривает себя в отражении стекла.

– Какая классная, – сказала она. – Мне правда нравится.

Позже Анна призналась, что обожает кепки и что эта показалась ей особенно удачной. Адам отметил это про себя. Будь у него полная свобода, он бы, наверное, отдал её сразу – он любил делать подарки и сам кепки не особенно ценил. Но вещь была дорогой, и мысль о реакции родителей остановила его. Он ничего не сказал и просто забрал кепку обратно, когда Анна сняла её. Компания понемногу начала расходиться по номерам, и мама Адама почти сразу легла спать. День выдался длинным. Друзья остались вдвоём в гостиной их номера и решили что-нибудь включить по телевизору.

Долго выбирали, обсуждали, вспоминали передачи и фильмы, пока кто-то из них не предложил «Форт Боярд». Экран быстро стал фоном. Анна говорила – о дне, о людях, о том, что приходило ей в голову без особой логики. Адам слушал. Сначала внимательно, потом всё более рассеянно. Усталость накатывала постепенно.

– Я так устал, что сейчас усну, – сказал он честно.

Анна кивнула, ответила, что всё нормально, и продолжила говорить. Он держался еще немного, но в какой-то момент всё-таки сдался. Утром Адам проснулся на диване и не сразу понял, где находится. Комната казалась чужой, тело – тяжёлым. В памяти всплыл тот вечер – Анна всё говорила и говорила, а он изо всех сил держал глаза открытыми. Слова постепенно расплывались, фразы теряли форму, и в какой-то момент он всё-таки уснул. Теперь ему стало неловко. Не потому, что заснул – усталость была честной. А потому что это случилось посреди её рассказа. Анна не выглядела обиженной. Она просто сидела рядом – спокойно, будто ничего особенного не произошло.

Во второй день их повели в горы. Подъём на канатной дороге оказался неожиданно приятным. Город оставался внизу, воздух становился чище. Наверху они шли группой, иногда останавливались. Кто-то включал музыку. Обычно Адама раздражали чужие плейлисты, но здесь это не мешало. Он просто слушал, не размышляя.

Третий день был другим. Аттракционы, очереди, движение без пауз. Адам сел на горку, которая казалась безобидной, но уже через несколько секунд понял, что ошибся. Медленное раскачивание оказалось хуже резких спусков – его начало мутить, в голове закружилось. Он сошёл раздражённый и сделал вывод: ему проще переносить резкие, короткие нагрузки, чем затяжные и неопределённые. Позже они оказались у фонтанов. Адам зашёл в воду прямо в одежде. Холод, мокрая ткань – всё это не имело значения. В тот момент ему было просто хорошо. К вечеру все вернулись в гостиницу, собрали вещи, проверили номера. Когда уже почти выезжали, кто-то предложил сходить к морю. Времени оставалось немного, но этого оказалось достаточно. Они пошли всем классом. В руках у каждого были монетки. Закат окрашивал воду, галька была холодной под ногами. На счёт три монетки полетели в море. Желание было общее – вернуться. Не обязательно сюда. К этому ощущению простоты. Позже, когда все ожидали автобус, Анна оказалась рядом с Адамом и завела разговор.

– Устал?

– Немного.

– Я как-то тоже. Скорее бы домой.

Она протянула ему наушник.

– На, послушай. Потом будем включать и вспомним этот момент.

Он посмотрел на неё – не сразу, будто проверяя, правильно ли понял.

– Какой момент?

– Этот, – сказала она и кивнула на улицу. – Когда мы здесь, и ничего ещё не закончилось.

Мальчик взял наушник. Запомнил не музыку, а ощущение: вечер, город, ожидание, её плечо рядом. Ночью поезд шёл домой. Поездка закончилась без чёткой точки. Что-то было – и осталось в памяти целиком. Музыка осталась. Фраза осталась. Он еще не знал, что именно они будут вспоминать. И что именно из этого потом окажется самым болезненным.

После возвращения поездка стала одной из главных тем в классе. К ней возвращались на переменах, на уроках, по дороге из школы. Вспоминали отдельные моменты, спорили, кто что видел, кто где был, кто что пропустил. Эти разговоры не требовали начала – они просто продолжались, как будто поездка еще не закончилась. Адам и Анна часто оказывались внутри этих обсуждений. Не отдельно и не вместе – как часть общей компании. Кто-то вспоминал горы, кто-то аттракционы, кто-то море. Анна легко подхватывала разговор, добавляла детали, перебивала, уточняла. Адам слушал и иногда вставлял короткие комментарии. Его слова не тянули внимание на себя, но часто становились финальными, после которых тему можно было закрыть. Иногда они вспоминали одни и те же моменты одновременно – как будто заранее знали, о чем пойдёт речь. Иногда расходились в деталях, и это вызывало короткие споры, которые не требовали победителя. Поездка постепенно переставала быть событием и превращалась в набор общих воспоминаний, к которым можно было вернуться в любой момент. В классе это заметили быстро. Постепенно к ним привыкли как к паре – хотя никто из них этого не озвучивал. Если в списке нужно было распределиться по двое, их почти всегда называли вместе. На переменах кто-то обязательно бросал: «Ну вы опять рядом?» – с улыбкой. Это не было показным. Просто они оказывались рядом чаще, чем по отдельности. Это не оформлялось в статус и не обсуждалось напрямую. Просто так сложилось. Учёба шла своим чередом. Задания, контрольные, обычные школьные дни. Поездка постепенно уходила на второй план, но не исчезала совсем. Иногда кто-то случайно упоминал её, и разговор снова возвращался на несколько минут, будто проверяя, на месте ли это воспоминание. Адам ловил себя на том, что вспоминает не события целиком, а отдельные фрагменты – подъём, воду, вечер. Эти образы не были привязаны к словам или разговорам. Они просто возникали. Почти всегда Анна оказывалась где-то рядом – не в центре, не отдельно, а как часть общей сцены.

К декабрю поездка окончательно перестала быть событием и стала воспоминанием – тем, к которому можно было вернуться без повода. Класс жил обычной школьной жизнью, но в разговорах всё еще всплывали отдельные фразы, обрывки шуток, короткие отсылки, понятные только тем, кто был там. Это не сближало намеренно, но создавало ощущение общей истории. Перед Новым годом школа изменилась внешне. Украшения появлялись постепенно: сначала гирлянды в коридорах, потом мишура на дверях кабинетов, ёлка в холле. Учёба становилась менее тяжёлой, уроки – короче по ощущению. В этом времени всегда было что-то непостоянное, будто от всех ждали, что они просто дотерпят до каникул. В последний учебный день Анна подошла к Адаму на перемене. Без подготовки, без паузы.

– С Новым годом, – сказала она и протянула открытку.

Самую обычную. С ёлкой, снегом и короткой надписью внутри. – И с тем, что у нас пока вничью.

Он взял открытку, посмотрел на неё и кивнул.

– С Новым годом, – ответил Адам.

Улыбка получилась короткой и почти незаметной, но Анна её увидела. Девушка не стала задерживаться рядом с ним и ушла к подружкам, будто это был просто один из множества таких моментов за день.

Позже Адам положил открытку в рюкзак и не выбросил по приходу домой, хотя обычно не хранил такие вещи. Он не придал этому значения – просто не стал избавляться сразу. В тот же вечер он написал Анне сообщение. Короткое, без формальностей. Просто поздравление. Она ответила почти сразу, так же просто, без попытки продолжить разговор. На каникулах Адам и Анна почти не общались. Иногда перекидывались парой сообщений – про оценки, про задания, про то, как быстро проходят дни. Этого было достаточно. Они не искали поводов писать и не делали паузы значимыми. Когда школа снова открыла двери для учеников, друзья встретились так, будто между декабрём и январем не было разрыва. Без вопросов, без комментариев. И в этом спокойном продолжении между ними постепенно появлялось что-то новое – тихое и устойчивое, будто оно было там всегда.

Глава 8

К середине весны учебный год начал ощущаться тяжёлым, потому что уроки повторялись, темы сменяли друг друга без пауз, и всё чаще казалось, что дни складываются в одну длинную неделю. В этом однообразии любые личные даты вдруг начинали выделяться особенно ярко. В апреле у Анны был день рождения. Она пригласила несколько человек из класса и девочек с танцев – тех, с кем проводила больше времени вне школы. Адама она позвала одним из первых, ведь это было само собой разумеющимся. Он пришёл немного раньше назначенного времени. В доме было людно. Музыка, разговоры, знакомые и незнакомые лица. Анна легко перемещалась между группами, представляла людей друг другу, что-то рассказывала. Танцы всплывали в разговорах часто – она занималась ими профессионально с четырёх лет, и к этому дню за плечами у неё было уже десять лет занятий. В какой-то момент они оказались рядом – не специально и не отдельно от остальных. Перекинулись парой фраз без каких-либо приветствий или торжественного поздравления со стороны Адама, будто просто продолжили их обыденный школьный диалог, что никак не могло быть иначе. День рождения прошёл шумно, как и положено в пятнадцать. Кто-то слишком громко смеялся, кто-то спорил о музыке, кто-то фотографировался по десять раз подряд. Подарки складывались на столе – пакеты шуршали, ленточки путались, открытки передавались из рук в руки. Анна была в восторге, перебивала сама себя, благодарила всех сразу и почти не сидела на месте. В какой-то момент она вдруг вспомнила:

– А ты принёс?

Он кивнул и достал из кармана колоду. Она сама просила взять карты – ещё на прошлой неделе, будто между делом.

– Ура! Ну всё, показывай, – сказала она, освобождая ему место.

Несмотря на то, что Адам смущался выступать, карты он держал уверенно. Пара быстрых тасовок, лёгкое движение пальцев – и выбранная кем-то карта исчезала, появлялась в другом месте, оказывалась в его рукаве. Смех раздался сразу, кто-то даже попытался разоблачить его фокусы, но так и не смог.

Анна наблюдала особенно внимательно. Когда он закончил, она повернулась к остальным:

– Ну вот! Я же говорила, что он умеет.

Потом, уже тише, глядя на парня, сказала:

– Адам, спасибо тебе за фокусы, я обожаю, когда ты их показываешь.

И после, немного смущаясь и слегка краснея, добавила:

– И вообще… за то, что ты рядом в этот день.

Адам по-доброму улыбнулся и кивнул девочке. Парнишка ушёл последним из гостей. По дороге домой он поймал себя на странном ощущении. Как будто что-то сдвинулось между ним и Анной. Они как будто приблизились к слову «друзья», но ни он, ни Анна не пытались его произнести. Статус оставался неточным, и это почему-то устраивало обоих. Спустя несколько дней после дня рождения Адам травмировался. Он неудачно оступился на лестнице, и палец на ноге выгнулся так резко, что боль пришла не сразу. Потом – холодная, резкая, выбивающая дыхание. В травмпункте всё объяснили быстро и без лишних слов. Гипс наложили так, что он закрывал всю стопу. Костыли, медленный шаг, необходимость рассчитывать каждое перемещение. Адам кивнул врачу, как будто всё это просто новая задача, которую нужно решить. Однако внутри что-то неприятно сжалось. Несколько недель дома. Без школы, без привычного шума коридоров. Дома было теснее, чем в любом классе. Больше разговоров, больше взглядов, больше времени, которое нужно как-то заполнять. Адам не спорил и не жаловался. Просто уже мысленно пересчитывал дни – сколько придётся сидеть, сколько пропустит, как будет догонять. Именно в этот период снова заговорили о поездке. Это была не их экскурсия и не школьная поездка класса. В дорогу собирались младшие – сестра Адама и брат Анны, а они ехали вместе с ними, как сопровождающие. Поездка не должна была длиться долго, но значила больше, чем казалось. Адам ничего от неё не ждал. Анна – ждала.

Всё произошло в начале мая. Поезд был обычным, но один вагон полностью выделили под школу – несколько классов, учителя, сопровождающие. Внутри было плотно от знакомых лиц, рюкзаков и курток. Младшие ехали с учителем, отдельно, под постоянным присмотром. Адам и Анна не отвечали за них напрямую, но всё равно время от времени поглядывали в ту сторону – скорее по привычке, чем из необходимости. Адам передвигался медленно, опираясь на костыли. Гипс тянул ногу вниз, делал шаги неуклюжими, однако он уже успел к этому привыкнуть. Это было неприятно, но и не ново. Анна шла рядом, подстраиваясь под его темп. В вагоне они сели напротив друг друга. Некоторое время просто ехали, каждый думал о своём.

За окном город постепенно исчезал, сменяясь редкими станциями и полями.

– Ну, как нога, нормально? – спросила Анна, кивнув на гипс.

– Угу, – ответил он. – Уже привык.

К вечеру вагон начал понемногу стихать. Свет приглушили, двери купе прикрыли, и поезд перешёл в то состояние, когда он будто существует отдельно от мира – качается, гудит, дышит сам по себе. Адам лежал на нижней полке и смотрел в потолок. Девушка сидела напротив, поджав под себя ноги, листала что-то в телефоне. Волосы были собраны кое-как, толстовка сползла с плеча. В полумраке купе она выглядела тише, чем днём, будто весь шум остался за дверью вагона.

Поезд входил в ночной ритм, свет в вагоне стал мягче. Загипсованная нога начала поднывать, и он, не раздумывая, переложил её на соседнюю кушетку, стараясь устроиться удобнее и не тревожить боль лишним движением. Анна пересела со своего места к Адаму. Сначала она заметила его ногу, вытянутую вперёд, затем почти сразу подставила рядом свою – здоровую, вытянув её параллельно его. Анна посмотрела вниз, хмыкнула и вдруг полезла в рюкзак.

– Так, не двигайся, – сказала быстро.

Достала маленький моментальный фотоаппарат и щёлкнула. На снимке – его белый гипс и её нога рядом. Адам даже не успел отреагировать. Он понял, что произошло, уже по звуку, когда Анна убирала камеру обратно. Девушка пожала плечами на озадаченный вид Адама.

– Почему-то захотелось это запомнить.

Он ничего не ответил. Они начали разговаривать – негромко, без темы, перескакивая с одного на другое. Про дорогу, про людей в вагоне, про то, как поезд меняет ритм ночью. Разговор не требовал внимания, но и не отпускал. В какой-то момент Анна замолчала. Он почувствовал, как её голова медленно опустилась ему на плечо. Адам напрягся сразу. Он не любил прикосновения. Не привык к ним и не знал, как на них реагировать. Первым было желание отстраниться – выпрямиться, освободить пространство, вернуть дистанцию. Но он этого не сделал. Что-то удержало его на месте. Не мысль и не решение – скорее ощущение, что любое движение сейчас будет лишним. Анна спала. Её дыхание стало ровным, тяжёлым. Вес её головы ощущался отчётливо, и от этого Адаму было не по себе. Мальчик сидел неподвижно, боясь пошевелиться, боясь разбудить её неловким движением. Через какое-то время рядом остановился учитель. Он посмотрел на них и осторожно коснулся плеча Анны.

– Анна, – сказал он тихо. – Пора на место. Готовимся ко сну.

Она вздрогнула, сразу выпрямилась и быстро пересела, будто ничего не произошло. Адам остался сидеть, чувствуя, как плечо внезапно стало пустым и слишком лёгким. Он не пытался разобрать, что именно произошло. Просто отметил: раньше подобные моменты не задерживались в нём так надолго.

Вагон снова был обычным – с приглушённым светом, шорохами, редкими голосами. Адам смотрел в окно и чувствовал напряжение в теле – как после сна в неудобной позе, когда уже проснулся, но ещё не до конца вернулся в себя. Он не знал, зачем это удерживает, и не искал объяснений. Просто позволил этому быть.

Утром всё стало резким. Свет, движение, разговоры, сборы. Люди вставали, искали вещи, перекликались. Анна снова была быстрой, включённой, сразу в нескольких местах. Она разговаривала с кем-то из ребят, что-то объясняла младшим, смеялась. Когда поезд остановился, Адам вышел вместе со всеми, не торопясь, позволяя толпе двигаться впереди.

Первый день в городе начался без суеты. Экскурсии шли одна за другой, автобус останавливался, люди выходили, собирались, снова ехали. Анна держалась рядом чаще, чем прежде, но по-другому. В прошлую поездку она тянула его за собой – предлагала свернуть, зайти, посмотреть. Сейчас двигалась медленнее, подстраиваясь под его шаг. В автобусе села рядом, не спрашивая, можно ли. Просто положила рюкзак на колени и придвинулась ближе. Показывала за окном здания, людей, вывески. Иногда наклонялась совсем близко и говорила что-то тихо, почти на ухо. Эти движения больше не выбивали Адама из равновесия, но он стал их замечать. К концу дня он понял разницу между этой поездкой и предыдущей. Тогда город был главным, и Анна существовала внутри него. Теперь город был фоном, а Анна – тем, что постоянно оставалось в поле зрения.

Адам с трудом сел на кровать. Тело отозвалось сразу – тупой болью в руках, тяжестью в плечах, тянущим нытьём в ноге. Костыли стояли у стены, и мысль о том, что на них снова придётся опираться весь день, вызывала короткое, глухое раздражение. Вчера он почти не замечал усталости, всё происходило слишком быстро. Сегодня она догнала его сразу после пробуждения. Руки были забиты так, будто Адам всю ночь что-то таскал. Пальцы слушались плохо, плечи ныли при каждом движении. Он медленно встал, осторожно перенося вес на здоровую ногу, и несколько секунд просто стоял, приходя в себя. В комнате было тихо – кто-то ещё спал, кто-то уже ушёл на завтрак. За окном был обычный утренний свет. Ему казалось, что первый день выжал из него больше, чем должен был. Не экскурсии, не город – необходимость всё время быть в движении, держаться на костылях, не выпадать из общего ритма. Он чувствовал усталость, которая окутала его с ног до головы и очень мешала наслаждаться поездкой. Она усаживала его на любые встречающиеся на пути поверхности, укладывала раньше в кровать, хотя и хотелось побольше времени провести на ногах. Когда Адам вышел в коридор, Анна уже была там. Она стояла у окна, листала что-то в телефоне и сразу заметила его.

– Ты как? – спросила девушка.

– Нормально, – ответил он, но не сразу. Анна посмотрела на него внимательнее.

– Врёшь, – сказала спокойно. – У тебя руки трясутся.

Он хотел возразить, но не стал. Только пожал плечами.

– Привыкну к костылям, – смиренно сказал он. – Это временно.

Спускаться оказалось сложнее, чем он ожидал. Костыли скользнули по полу, и Адам машинально сжал пальцы сильнее, чувствуя, как напрягаются предплечья.

– Подожди, – сказала Анна и подошла ближе.

Она придержала один из костылей, потом подала второй, помогая выровнять опору. Делала это спокойно, без суеты. Он кивнул – коротко, вместо слов. До автобуса они шли медленно. Анна держалась сбоку, чуть впереди, иногда придерживая дверь, иногда останавливая ребят, которые шли слишком быстро. Когда Адам спускался по ступенькам, она снова оказалась рядом, подстраховывая движение, будто это было само собой разумеющимся. В автобусе он сел ближе к проходу – так было удобнее с костылями. Анна устроилась рядом, у окна. Она убрала свой рюкзак подальше, освобождая место для его ноги, и посмотрела на него вопросительно.

– Так удобно?

– Да, спасибо, – встретившись взглядом с девушкой.

Автобус тронулся. Адам почти не смотрел в окно. Он чувствовал, как усталость возвращается волнами – в плечи, в руки, в спину. Анна время от времени наклонялась к нему, показывала что-то за стеклом, говорила коротко, без необходимости поддерживать разговор. Он отвечал так же. Этого было достаточно. На остановках она выходила первой и оборачивалась, пока он спускался, придерживая костыли и освобождая ему пространство. Когда поток ребят становился плотнее, она вставала ближе, закрывая его от случайных толчков. Он замечал это краем внимания и не сопротивлялся. Экскурсия шла медленно – для него. Адам останавливался чаще, чем остальные, иногда делал вид, что рассматривает что-то особенно внимательно. Анна почти всегда оставалась рядом. Если группа уходила вперёд, она задерживалась. Если кто-то звал её, отвечала, но не отходила далеко.

– Хочешь, присядем? – спросила девушка в музее, заметив, как он сжал пальцы.

– Да, пожалуйста.

Она нашла скамейку, убрала рюкзак под ноги и села рядом. Некоторое время они молчали. Он чувствовал, как боль притупляется и перестаёт быть резкой.

– Руки болят? – спросила она тихо.

– Ага, сильно забились.

– Я так и подумала.

Она не стала продолжать. Просто сидела рядом, вытянув ноги, иногда комментируя то, что говорил экскурсовод, будто между делом.

К вечеру Адам чувствовал себя выжатым. Когда они возвращались в гостиницу, каждый шаг давался с усилием. Анна шла рядом, иногда беря его под локоть, иногда просто находясь слишком близко, чтобы он не терял равновесие.

– Ты сегодня очень вымотался, – сказала она уже у входа.

– Есть такое.

– Завтра будет легче.

– Не уверен, – криво усмехнулся он, чувствуя, как по телу прошла очередная вспышка боли.

– Я тоже, – сказала она и улыбнулась. – Но всё равно надеюсь на это.

В комнате он сел на кровать и некоторое время просто смотрел в пол. Костыли стояли рядом, нога была вытянута на диван, а тупая, ровная боль постепенно расходилась по телу, больше всего ныли руки. Первый день выжал его полностью. Анна зашла ненадолго – уточнить время выезда, забрать зарядку. Она остановилась у двери, потом подошла ближе и посмотрела на него внимательнее.

– Тебе совсем плохо? – спросила Анна.

– Терпимо, – ответил он. – Просто устал сильнее, чем думал.

Она села рядом, не слишком близко, но и не отстраняясь.

– Знаешь, – сказал Адам после короткой паузы, – я бы, наверное, хотел ещё немного посидеть с тобой. Поболтать. Или что-нибудь посмотреть. Если ты не против.

Он сказал это спокойно, почти между прочим, не глядя на неё – будто проверял, как фраза прозвучит сама по себе. Анна чуть улыбнулась.

– Я не против, – сказала она. – Мне с тобой спокойно.

Он кивнул и вдруг понял, что голод стал заметнее боли.

– Я закажу пиццу, – сказал парень. – Есть хочется жутко.

– О, давай, – оживилась Анна.

– Только я сам выберу, – добавил он. – Я привередливый.

– Я уже заметила, – сказала она с улыбкой.

Адам взял телефон, быстро пролистал меню, остановился на нескольких позициях, что-то прикинул.

– Закажу пепперони, – сказал он, не поднимая глаз. – Я точно знаю, ты её любишь.

Анна удивлённо посмотрела на него.

– Да… люблю. А ты откуда знаешь?

– Ты как-то говорила, – ответил он просто. – Давно.

Она ничего не сказала, только кивнула. В её улыбке появилось что-то другое – не шутливое, а тёплое. Адам оформил заказ и убрал телефон.

– Минут через сорок привезут.

– Тогда я подожду с тобой, – сказала Анна. – Всё равно делать нечего.

Они остались сидеть рядом. Сначала молчали, потом разговор как-то сам собой завязался – не о поездке и не о школе. О глупых вещах. О том, какие фильмы она пересматривает по сто раз. О том, что он терпеть не может слишком сложную еду. О смешных моментах из дороги. Иногда они шутили, иногда просто обменивались короткими репликами. Анна смеялась легко, без оглядки. Он ловил себя на том, что улыбается чаще обычного. Когда она смеялась особенно громко, он бросал:

– Тише, тут вообще-то люди.

– Ой, извини, – говорила она, но через минуту снова смеялась. Ему это почему-то нравилось. Когда принесли пиццу, Адам сам встал, опираясь на костыли, Анна придержала дверь.

– Я могу помочь, – сказала она.

– Да, я сам справлюсь, – ответил он, но всё равно позволил ей подать коробку.

Они ели прямо в комнате, сидя на кроватях, обсуждая, какая часть вкуснее и кто взял последний кусок. В какой-то момент Адам понял, что усталость отступила – не полностью, но достаточно, чтобы перестать давить. Когда коробки опустели, Анна собрала их в мусорный пакет и привела комнату в порядок. Она посидела ещё пару минут, а потом собралась уходить.

– Ладно, – сказала Анна, поднимаясь с места. – Пойду к девчонкам, а то завтра рано вставать.

– Ага, – ответил он. – Спасибо, что посидела.

– Тебе спасибо, – сказала она. – Было хорошо.

Анна подошла к двери, на секунду задержалась, будто хотела что-то добавить, но передумала.

– Спокойной ночи, Адам.

– Спокойной, Анна.

Дверь закрылась тихо. Он остался один. Сначала убрал коробки, затем аккуратно поставил костыли к стене, боясь задеть что-то лишним движением. Потом лёг на кровать, вытянув ногу. Комната была самой обычной – гостиничной, без характера, с нейтральными шторами и одинаковым светом. И всё же вечер не рассеялся вместе с шумом. Он остался – в памяти, в теле, в ощущении её плеча рядом. Словно мысль, которую не нужно разбирать, а как что-то тёплое и тихое, к чему можно будет вернуться позже.

Третий день начался со сборов. Адам сидел на кровати, чемодан был раскрыт у ног. Он складывал вещи по очереди, не задумываясь о порядке. Рядом сидела младшая сестра – на полу, почти вплотную к чемодану. Она подавала ему одежду, иногда сама укладывала её внутрь, прижимая ладонью, чтобы поместилось больше.

– Это тоже берёшь? – спросила она, держа в руках толстовку.

– Да, – ответил он. – Положи сверху.

Она аккуратно положила её, потом закрыла крышку и тут же снова открыла, решив, что можно переложить лучше. Адам не возражал. Чемодан в итоге закрылся с первого раза. Сестра села рядом, уперевшись спиной в кровать, и посмотрела на него так, будто проверяла, всё ли готово. В коридоре уже ходили люди. Двери открывались и закрывались, кто-то говорил по телефону, кто-то звал детей.

Поездка заканчивалась. В поезде обратно Анна сидела с подружками, смеялась, что-то обсуждала, переговаривалась через проход. Адам видел её время от времени – мельком, в движении, в отражении стекла. На платформе они разошлись так же просто. Без задержек, без неловкости, без попытки продлить момент. Анна ушла к своим, Адам – к семье. Никакого отдельного прощания не было, и в этом не чувствовалось недосказанности. Всё, что могло быть сказано, уже случилось в дороге.

Глава 9

На следующий день после возвращения жизнь быстро вернулась в привычное русло. Школа снова стала школой – уроки, перемены, знакомые лица. Город, из которого они вернулись, будто растворился, оставив после себя лишь усталость и отдельные, неоформленные воспоминания. Они снова сидели за одной партой, как раньше, и со стороны могло показаться, что ничего не изменилось. Но это было не совсем так. Анна иногда задерживала взгляд на нём дольше обычного. Адам делал вид, что не замечает этого.

Мысль написать ей и куда-нибудь позвать появилась почти сразу после поездки, но каждый раз откладывалась. Он перебирал формулировки, и ни одна не казалась подходящей: слишком просто или слишком значимо. В один из вечеров Адам всё-таки написал. Сообщение было коротким. Он перечитал его несколько раз, убрал пару слов и отправил.

Адам:

Хочешь погулять вечером?

Ответ пришёл не сразу. Адам отложил телефон, взял первую попавшуюся книгу в руки и попытался читать, но взгляд всё время возвращался к экрану.

Когда сообщение всплыло на экране, уведомляя коротким звуком, парень схватил телефон слишком быстро

Анна:

Да. Когда?

Они договорились просто встретиться и пройтись по набережной. Ничего особенного. Вечером он вышел заранее. Май был тёплым, с тем особым ощущением, когда кажется, что впереди обязательно должно быть что-то хорошее.

Анна сильно опоздала, при этом не предупредив парня. Можно было подумать, что её что-то задержало и она со всех ног спешила на встречу, но её внешний вид выражал обратное. Ухоженные волосы, непривычно распущенные, красивый отглаженный костюмчик, лёгкая куртка и спокойная, лёгкая улыбка на лице. В этой улыбке не было ни кокетства, ни желания понравиться.

– Привет.

– Привет, куда пойдём? – девушка была в прекрасном настроении.

Гипс ещё не сняли, поэтому шаг оставался неуверенным, и костыли были необходимы. Несмотря на это, в тот вечер он всё равно вышел из дома. Город был почти пустым – не вымершим, а будто затаившимся. Анна сначала держалась на полшага впереди, потом замедлилась, подстроилась под Адама.

– Странно, – сказала она, глядя вперёд. – Возвращаешься, и всё как будто по-старому.

– А ты чего ждала? – хмыкнул он. – Фанфары?

– Ну, не знаю. Чтобы хоть чуть-чуть по-другому.

– По-другому будет, когда нас к доске вызовут, – усмехнулся Адам.

Анна толкнула его плечом.

– Очень смешно.

– А что? Через неделю будем ныть, что устали.

– Я уже ною, – сказала она. – Мне май вообще не нравится. Все делают вид, что всё классно, а на деле – одни контрольные.

– И жара, – добавил он. – В кабинете, как в бане.

– И ты ещё с гипсом этим… Даже нормально не погуляешь.

– Не начинай.

Девушка фыркнула, но улыбнулась. На пути оказался киоск с вкусняшками, поэтому Адам спросил:

– Мороженое будем?

– Будем, – довольно кивнула она.

Они выбирали вкусы, смеялись над странными названиями, спорили, что вкуснее. Сцена была слишком простой, чтобы придавать ей значение – и именно поэтому она запоминалась. Когда они снова пошли, Анна сказала тихо, будто между делом:

– Хорошо, что ты написал.

Адам пожал плечами.

– Я долго сомневался.

– Это видно. Можно же было просто сказать.

Они шли молча ещё минуту. Он шёл медленно, так как из-за гипса приходилось подстраиваться.

– Бесит? – вдруг спросила Анна.

– Что?

– Всё это. Нога. Конец года. Невкусное мороженое.

Парень, немного улыбаясь, сказал:

– Немного. Особенно нога раздражает.

Она остановилась у перехода, глядя на машины.

– А мне всё равно нравится, – сказала она неожиданно.

– Что именно?

– Ну… жить. Даже когда всё бесит, жизнь всё равно прекрасна.

Адам посмотрел на неё.

– Даже с моим гипсом и невозможностью нормально погулять?

– Ага, с гипсом, с контрольными, с дурацкими моментами, – она задумалась. – Всё равно что-то да происходит. Это лучше, чем когда ничего интересного в жизни нет.

Адам молчал, потом сказал – негромко, почти ровно:

– Я не знаю, как это – быть счастливым.

Она не перебила.

– У меня всё всегда было… правильно. Я рано понял, кем должен быть. Старшим. Тем, кто не подводит. Тем, кто справляется.

Он сделал паузу, будто проверяя, можно ли продолжать.

– Я живу так, будто у меня нет права быть собой. Нет права сказать, что мне тяжело. Потому что, если я перестану быть этим человеком… – он замолчал, – я не знаю, что от меня останется.

Анна шла рядом, не торопя.

– Все считают, что мне можно доверять, – продолжил он. – Что я надёжный. Удобный. Правильный.

Он усмехнулся, без радости.

– Только радости в этом нет. Есть привычка. И усталость. Я не умею радоваться просто так. Без повода. Без ощущения, что за это придётся расплачиваться.

Анна остановилась. Несколько секунд она ничего не говорила, потом подошла ближе и осторожно обняла его – не крепко, не удерживая. Так, будто оставляла ему выбор. Он напрягся, но не отстранился. Его тело не знало, что делать с этим жестом. Он не ответил – просто позволил этому случиться. Через мгновение Анна сделала шаг назад.

– Прости, – сказала она тихо. – Мне показалось, что тебе это сейчас нужно.

– Нет… – он покачал головой. – Хотя не то чтобы нет… Короче, я просто не привык к этому.

– Я знаю, – ответила Анна.

Они снова пошли.

– Мне кажется, – сказала девушка после паузы, – что-то меняется.

– В каком смысле?

– Не знаю… – она пожала плечами. – Раньше мы просто рядом были. Ну, потому что так вышло.

– А сейчас?

Анна помолчала.

– А сейчас я это замечаю.

– Что именно?

– Что мне это важно.

Адам коротко рассмеялся.

– Серьёзно?

Она тут же ткнула его локтем в бок.

– Не смейся. Я абсолютно серьёзно говорю.

Он поднял руки, будто сдаваясь.

– Ладно, ладно.

– Мы и так всё время вместе, – добавил Адам уже спокойнее.

– Да, – кивнула Анна. – Просто раньше я об этом не думала.

– И что теперь?

– Ничего. – Она посмотрела вперёд. – Просто хочу запомнить.

– Что именно?

– Сегодня. Пятое мая.

Он прищурился.

– Зачем?

Девушка пожала плечами.

– Чтобы считать, что с этого дня мы официально друзья. Не просто «так получилось», а по-настоящему. По договорённости.

Адам рассмеялся.

– Ты сейчас серьёзно вводишь дату дружбы?

– Да. А что? У всех есть какие-то даты.

Он немного помолчал, потом протянул ей руку.

– Ладно. Пятое мая. Официально.

Она тоже протянула руку и крепко пожала его руку.

– Официально.

Парень сделал несколько шагов, потом остановился и обернулся.

– Напиши, когда дойдёшь до дома, – сказал он.

Это прозвучало просто, почти буднично, но для него самого было неожиданным. Анна улыбнулась – не широко, а как-то особенно тепло.

– Напишу, – сказала она. – Обязательно.

Дома Адам переоделся, сел на кровать и почти сразу взял телефон, хотя старался убедить себя, что не ждёт. Сообщение пришло минут через двадцать.

Анна:

Я дома.

Он ответил сразу. Даже слишком быстро. Почти тут же экран снова загорелся. Сообщение. Ещё одно. Потом длинное – с тремя темами в одном абзаце. Адам улыбнулся – сам не заметил как. Разговор ни о чём конкретном и обо всём сразу. Про учителей. Про глупые моменты в поездке. Про то, как бесит чувствовать себя лишним. Про то, что иногда проще написать, чем сказать. Анна писала быстро. Сообщения приходили одно за другим, будто она не успевала удержать мысли. Он читал сразу, не откладывая. Когда появлялось «печатает…», внутри что-то сжималось. Маленькое, глупое ожидание. Когда надпись исчезала – на секунду становилось пусто. Потом снова – сообщение. И снова тепло. Адам ловил себя на том, что перечитывает слова Анны, прежде чем ответить. Не из-за сомнений – просто хотелось попасть в тон. Не разрушить то, что между ними сейчас было. Часы он увидел случайно. Ночь уже перевалила далеко за полночь. Спать не хотелось. Тело устало, но он испытывал столько разных эмоций, что ему было не до сна. Он чувствовал всё подряд: радость, грусть, страх, гордость, увлечённость, интерес… Однако в какой-то момент Анна всё-таки решилась написать первой и закончить диалог, хоть ей этого совсем не хотелось, но было правда очень поздно.

Анна:

Спать надо.

Адам посмотрел на экран дольше обычного. Будто сообщение могло исчезнуть.

Адам:

Эх, жаль… Я бы говорил с тобой так до утра, но ты права, пора.

Анна:

Согласна, Адам. Спокойной ночи.

Адам:

Спокойной ночи, Анна.

Экран погас. Комната стала тихой, но тишина уже была другой. Он лежал и чувствовал странное – лёгкое, щемящее. Как будто в нём появилось место, о котором он раньше не знал. Он ещё не думал о «больше» или «серьёзно». Просто понимал одно: если завтра она не напишет, ему этого будет не хватать.

Пятое мая – день начала дружбы.

Глава 10

Спустя несколько дней в школе началось подведение итогов. Контрольные, выставление оценок, разговоры о том, кто сдал лучше, кто вытянул на четвёрку, кто провалился. В коридорах стоял привычный гул – тревожный и возбуждённый одновременно. Адам слушал, кивал, отвечал, когда спрашивали, но мысли постоянно ускользали. Он ловил себя на том, что машинально проверяет телефон, даже когда знал, что уведомлений нет. Оценки были важны – он это понимал. Просто сейчас они не занимали всё пространство. Что-то другое вытеснило привычную концентрацию. Иногда Адам вдруг вспоминал их ночной разговор – какую-то фразу, интонацию – и на секунду выпадал из происходящего. Потом возвращался, делал вид, что всё под контролем. Шум школы продолжался, но он слышал его как будто сквозь стекло. Утром он выходил чуть раньше, чтобы не опоздать. С гипсом спешить было невозможно, и это раздражало сильнее всего. Он злился на костыли, на медленный шаг, на то, что не может добраться до школы так быстро, как хочется. В коридоре первым делом искал её куртку. Если видел – становилось спокойно. Если не находил – день начинался с лёгкого, глупого напряжения. На уроках он чувствовал её рядом даже не глядя. Слышал, когда она перестаёт писать. Понимал по звуку стула, что она повернулась. Если Анна опаздывала – внутри всё сжималось. Если садилась рядом – отпускало. После пятого мая её присутствие стало чем-то обязательным для его дня. Не как правило – как воздух. Адам ещё не называл это ничем. Просто ему нужно было знать, что Анна рядом.

Когда попросили помочь с покраской уличной стены во дворе школы – той самой, вдоль которой весной и осенью проходили уроки физкультуры, – Адам согласился почти сразу. Формально это была замена занятий, возможность пропустить уроки. На деле – возможность оказаться вне классов и правил, в пространстве, где он будет рядом с Анной. К тому времени кости на пальце почти срослись, но гипс ещё был на месте. Парень надел бахилы поверх гипса, чтобы не испачкать его краской, взял валик и встал рядом с остальными. Работал медленно, опираясь на костыли, иногда неловко смещаясь, иногда смеясь над собой, когда что-то выходило не так. Он не жаловался и не выделялся – просто делал своё. Анна была рядом. Они переговаривались сквозь шум, оставляли друг другу неровные следы краски, спорили, кто красит хуже, смеялись над мелочами. В этом было больше свободы, чем во всех школьных разговорах за год. В один из дней он вместе с ребятами сходил в магазин. Купили хлеб, колбасу, сок – просто потому, что проголодались. Устроились прямо во дворе, на тёплом асфальте, рядом с ещё не докрашенной стеной. Ели, делились, говорили о чём-то неважном – и именно поэтому ценном. Так продолжалось несколько дней. Покраска стены растянулась – вместе с этим странным, промежуточным временем между уроками, гипсом, концом учебного года и чем-то новым, у чего ещё не было названия. Адам запоминал эти дни не как отдельные события, а как общее ощущение: солнце, запах краски, костыли, бахилы на гипсе и Анна рядом – словно это было самым естественным положением вещей. Как человек, с которым можно молчать, смеяться, делить еду на тёплом асфальте и не объяснять, почему тебе здесь хорошо. Он не думал о будущем и не пытался понять, что всё это значит. Ему было достаточно того, что после пятого мая рядом появился кто-то, с кем не нужно было казаться сильнее, взрослее или правильнее, чем он есть. Это было началом взрослой дружбы.

В конце мая Адаму сняли гипс. Почти сразу после этого, как и каждый год, отличникам вручили похвальные листы. Для школы это было маленькое торжество – аплодисменты, фотографии, фамилии вслух. Для него – просто очередная бумажка за уже пройденный рубеж. Никакого триумфа. Скорее облегчение: ещё один год закрыт.

В его семье учёба была не просто важной – она служила мерилом ценности. Каждая четвёрка воспринималась как тревожный сигнал, каждая тройка – как катастрофа, даже если она появлялась из-за болезни или недопонятых тем. Адам давно привык к этому давлению. Он знал, что должен справляться – не обсуждая, не объясняя, не прося поблажек. Адам справился и в этот раз. Получив похвальный лист, он почти сразу передал его матери – спокойно, без гордости, как будто возвращал то, что изначально принадлежало не ему. В этом жесте не было протеста. Скорее – усталое согласие: это важно не для меня, но я сделал.

У Анны всё было иначе. В её семье к оценкам относились легко, почти равнодушно. Никто не ждал от неё идеальности, не считал баллы и проценты. Пятёрки приходили к ней без особых усилий, и она принимала их так же спокойно, как принимала всё остальное. Иногда Адама это раздражало. Не из-за неё – из-за ощущения несправедливости. Ему казалось, что он делает больше, напрягается сильнее, думает глубже, а результат одинаковый, но цена за него разная. Он никогда не говорил об этом вслух. Просто отмечал про себя и старался отодвинуть то чувство в сторону. После награждения, как обычно, все остались смотреть ежегодный вальс и выпуск одиннадцатиклассников. Музыка, белые рубашки, ленты, лица людей, которые выглядели взрослыми и немного растерянными. Адам и Анна стояли рядом, переговаривались, комментировали, угадывали, кто с кем встречается, и фантазировали, какими будут они сами через несколько лет. Последние дни учебного года всегда давали такое ощущение – будто всё самое сложное уже позади. А потом как-то незаметно всё стало заканчиваться. В разговорах всё чаще звучало: «Ну, до сентября». В коридоре было шумно, кто-то радовался, кто-то уже строил планы на июль. Смех звучал громче обычного – с облегчением. Анна смеялась вместе со всеми. Отвечала на шутки, махала кому-то рукой, обещала «созвониться». Но временами замолкала – буквально на несколько секунд – и смотрела вокруг так, будто пытается удержать картинку. Адам замечал это. И от этого становилось тяжелее. Они не обсуждали лето. Не говорили «увидимся» и не строили точных планов. У неё были поездки, лагеря, родственники. У него – свои маршруты. Всё выглядело нормально. Логично. И всё равно внутри появилось неприятное чувство, будто что-то выскальзывает из рук. Они всё не расходились.

– Ну… пиши, – сказала она.

– Буду…

Пауза повисла, будто кто-то должен был сказать ещё что-то важное, но ни один не решился. Три месяца – вроде немного. Но завтра не будет ни парты рядом, ни её смеха за спиной, ни случайных взглядов посреди урока. Когда Адам будет в городе, Анны там не окажется. Когда вернётся она – его уже не будет. Так совпадало каждое лето. Раньше это казалось обычным. Сейчас – нет.

– Ты же правда будешь писать? – спросила она тише.

Он посмотрел на неё и кивнул уже без улыбки.

– Да, обязательно.

– И я, – ответила она сразу, будто боялась оставить между ними хоть секунду пустоты.

Это было сказано просто, но в этой простоте было больше, чем в любом «увидимся». Кто-то позвал Анну. Кто-то окликнул Адама. Она шагнула назад первой. Он смотрел, как она уходит, и поймал себя на неожиданной мысли: отпускать оказалось сложнее, чем он предполагал. Лето начиналось – время, которое каждый из них проживёт отдельно, даже если пока ни один из них не хотел об этом думать.

Глава 11

Летом они почти каждый день переписывались. Иногда перекидывались всего парочкой сообщений, а в некоторые дни могли прообщаться целый день до глубокой ночи, обсуждая всё на свете. Анна писала первой так же легко, как и начинала разговор вживую: могла прислать мысль, что пришла ей внезапно или крутилась в голове с утра, не давая покоя, шутку, случайную фотографию, фразу без контекста. Адам отвечал не сразу, но всегда внимательно. Он привык взвешивать слова, даже в сообщениях, но рядом с ней это напряжение постепенно ослабевало. Однажды Анна написала ему о фильме, который посмотрела вечером. Там друзья носили одинаковые красные браслеты – как знак того, что они рядом, даже если их нет рядом физически.

Она написала это почти между делом, пока они вели диалог о том, кто из них быстрее сгорит на солнце, разгоняли шутку про её попытку приготовить пасту, «как в фильме», которая в итоге превратилась в кашу. Анна отправила фотографию кухни и написала:

Анна:

Это преступление.

Адам:

Не признавайся полици.

Анна:

Хахахах. Пока смотрела фильм, думала о тебе.

Адам улыбнулся.

Адам:

В каком смысле?

Анна:

Там друзья носят одинаковые браслеты. Типа чтобы помнить друг о друге, даже если далеко. И я вдруг подумала, что ты у меня примерно как эта оранжевая ниточка.

Адам:

Не очень улавливаю, если честно.

Анна:

Ну как же. Помнишь, я дарила тебе её на день рождения? Оранжевую. Ты её, конечно, снял почти сразу…

Адам:

А… ты про ту.

Анна:

Да.

Она добавила ещё одно сообщение почти сразу.

Анна:

Даже если ты её не носишь, это ничего не меняет. Просто, когда я думаю о тебе, внутри ощущение такое же. Как будто есть что-то маленькое, но своё. И оно никуда не девается. Теперь ты у меня как оранжевый браслет. Не обязательно на руке. Просто… со мной.

Адам замер с телефоном в руке. Сообщения были короткими. Обычными, но внутри вдруг стало иначе. Тепло расползалось медленно – от груди к пальцам. Непривычное, почти неловкое ощущение, от которого хотелось и улыбнуться, и спрятаться одновременно. Он перечитал её слова. Потом ещё раз: «Как будто есть что-то маленькое, но своё». Глупо. Очень глупо. И почему-то невероятно важно.

Он сделал скриншот. Почти машинально. Потом открыл галерею и убедился, что сохранилось. Закрыл. Через минуту снова открыл – просто проверить.

Смешно. Он никогда так не делал, но мысль о том, что для неё он – не случайность, не «так получилось», а что-то своё, постоянное, заставляла сердце биться чуть быстрее.

Ему было странно от этого тепла. Он не привык к нему. Не знал, как с ним обходиться. И всё равно не хотел, чтобы оно исчезало.

Он ещё раз посмотрел на экран, будто слова могли стереться. Анна рядом не была, но ощущение её присутствия вдруг стало реальнее, чем расстояние между ними. Через пару дней ребята встретились в парке ненадолго. Анна что-то быстро рассказывала – про автобус, про мороженое, которое растаяло, и вдруг осеклась.

– Стой.

Она схватила его за запястье.

– Это что?

Адам сделал вид, что не понимает.

– Где?

– Вот это, – она ткнула пальцем в оранжевую нитку. – Ты её всё-таки носишь.

Парень неловко усмехнулся.

– Ну да.

– Ты же снял её тогда. В тот же день.

– Ну… – он пожал плечами. – Тогда было странно её носить.

– А сейчас не странно?

– И сейчас тоже странно…

– Тогда зачем надел? – она прищурилась.

Он замялся. Почесал шею свободной рукой.

– Чего пристаёшь? Не знаю я… Просто захотел, – потупил взгляд вниз.

– Просто захотел? – она улыбнулась.

Адам фыркнул.

– Ладно, не «просто». Ну… – он запнулся, – ты ведь тогда написала, что думаешь обо мне, и всё дела, – почему-то ему стало очень неловко от её пристального взгляда.

Анна замолчала.

– Про ниточку?

Он кивнул.

– Не хотел, чтобы это было… ну, типа, пусто.

Она смотрела на него дольше обычного. Потом снова коснулась браслета, провела пальцем по нитке.

От этого прикосновения его будто слегка ударило током. Ничего сильного – просто сердце вдруг стукнуло быстрее, а кожа под ниткой стала горячей.

– Дурак, – сказала она тихо, но без насмешки.

Парень улыбнулся.

– Знаю.

Анна отпустила его руку.

– Мне нравится.

– Мне тоже, – ответил он уже увереннее.

И больше они это не обсуждали.

Лето Адам всегда любил больше других сезонов. И одновременно – боялся его. С окончанием школы исчезал привычный ритм. Не было уроков, не было поводов выходить из дома. Он оставался один на один с семьёй – с их делами, ожиданиями, просьбами «раз ты дома, помоги». В этом почти не было отдыха. Только длинные дни и ощущение, что от него снова чего-то ждут. Родителям такой Адам нравился больше: спокойный, незаметный, не спорящий. Он привык соответствовать их представлениям о себе – настолько, что иногда ловил себя на странной мысли: уже не помнит, каким был без этого «надо». Июнь прошёл в городе. Почти всё время – дома. День рождения прошёл, как обычно, – за длинным столом с семьёй и друзьями отца. Разговоры взрослых, тосты, вопросы о будущем. Этот день он никогда не любил. По-настоящему радовался ему лишь однажды – тогда, когда они с Анной только начали сближаться. В остальные годы день рождения оставался формальностью, которую нужно было пережить.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.