Бездна слияния

Глава 1

Она проснулась от солнца, что било в ресницы,Мягким рыжим котёнком запрыгнув в кровать.В её комнате пахло дождём и корицей,И совсем не хотелось никуда успевать.Она путалась в джинсах, смеялась спросонья,Стоя босиком на холодной доске.В этом утре, наполненном золотом жизни, Мир качался, как лодка на тихой реке.Ей казалось: вся жизнь — это вечно - начало! Это терпкий глоток ледяной газировки.Она запястье тонкое своё украшалаСплетённой из ниток цветной верёвкой.Она вышла из дома — в распахнутой куртке,С рюкзаком, где лежали тетради и яблоко.Ей хотелось ловить в каждом переулкеОтражения солнца и плывущие облака.Город пел ей под ноги гулом трамваев,Обдавал её ветром сухим из метро.Она шла сквозь толпу, ничего не скрывая,Ощущая тепло под худющим ребром.Ела яблоко, на ходу, запинаясь, И мечтала о чём-то смешном и высоком. Мир вокруг был огромным, вовсю улыбаясь,Наполнял её электрическим соком.Но вдруг, на углу, где торгуют цветами,Где пахнет мимозой и влажной землей,Она замерла. Словно между мирамиПрочертили границу раскаленной иглой.Она не увидела,просто сердце запнулось, Как будто задели незримый смычок.Вся радость её в один миг обернуласьВ пугающий, странный, предчувствия ток.Там, в серой толпе, за газетным киоском,За тенью высокого, хмурого зданья,Мир сделался вдруг — ослепительно плоским,Застыв в ожидании.

Глава 2

Он выходил, на ходу поправляя часы, Вдыхая прохладу и бодрый кофейный дым. Его тридцать пять — это точность скоросной полосы, В которой он двигался вектором жестким, стальным. Закончена встреча. В планшете застыли счета, Звонки и контракты — привычный и сжатый поток. В его ежедневнике — новая строчка чиста, И времени ценен любой, даже малый глоток. Он шёл по проспекту, Ворот распахнутой куртки, привычно касался небритой щеки. Мир для него — лишь секунды, часы и минуты, И выверенные, трезвые по будням шаги. Он не был печален. Он просто так жил, Планировал Завтра и строил Сегодняшний день. А то, что сквозь строки в рабочем гроссбухе летели года, Его не страшило, Время - деньги, а не вода! Он знал, как работать, и знал, что глупо ждать. Игнорировал ненужных эмоций тень. Движенье вдоль окон, газетных киосков и стен, Вдоль старых фасадов,витрин в серебре... Октябрь не предвещал ему перемен, Просто ещё один месяц в календаре. Но вдруг — перекрёсток. И влажной мимозы дурман, Ударил в лицо, как нежданный, случайный прибой. И выплеснув свет в его ритмичный туман, Вектор чертя, за которым непросто остаться собой. Он поднял глаза. И в пространстве, где замер поток, Где шум мегаполиса вдруг — абсолютно затих, Он увидел её — как живой, ярко - красный цветок, Как первый, случайный и дерзкий в тетради стих.

Глава 3

Яблоко ударилось об асфальт. Звук был коротким и сухим, почти неразличимым за шумом улицы. Оно покатилось по неровной плитке, подпрыгивая на стыках, и остановилось, упершись в рант его тяжелого ботинка. Красное на сером. Глянцевое на матовом. Он не шелохнулся. Его правая рука все так же сжимала бумажный стакан с дымящимся кофе, а в левом кармане дизайнерских брюк-карго, чуть выше колена, он чувствовал вибрацию телефона — кто-то из офиса настойчиво пытался прорваться сквозь это внезапное оцепенение. Но его взгляд уже был пригвождён к ней. Что-то резко выхватило его из привычного ритма дня. Это была не вспышка молнии, скорее ощущение медленного, тяжелого оползня внутри. Стакан с кофе в руке едва заметно дрогнул, и на коричневой поверхности напитка пошли тонкие, как волосок, концентрические круги. Медленно, словно преодолевая сопротивление густой воды, он оторвал взглчд от яблока на асфальте и посмотрел на его растерянную хозяйку. Она стояла в пяти шагах, нелепо застыв с полуоткрытым ртом. Из-под распахнутой куртки виднелась тонкая шея и худющее, с торчащими из под короткого топа ребрами, тело девушки - подростка. Грудь незнакомки вздымалась в ритм частого дыхания. От неё пахло дождем, недорогим мылом и мимозой, которую она видимо, только что задела плечом,споткнувшись у цветочного киоска. Их взгляды встретились. И они так и стояли смотря в глаза друг другу. Наверное целую минуту. Просто два человека, которые шли каждый в своем напраалении и вдруг наткнулись на непреодолимое препятствие. Он почувствовал, как в кончиках пальцев, сжимающих стакан, начинает колоть иголками — так бывает, когда отлежишь руку, и в нее возвращается кровь. В это мгновение мир, который встал на паузу минуту назад, снова начал своё движение. Вокруг них снова потекли потоки людей, кто-то задел его плечом, пробормотав извинение, где-то надсадно заскрипели тормоза автобуса.

— Простите... — голос его прозвучал неожиданно хрипло, будто он не говорил несколько дней. — Я... кажется, я испугал вас.

Он сам не понимал, за что извиняется, ведь это она налетела на него. Но чувство вины было необъяснимым, словно он.,стальным вектором своего пути, случайно задел и сломал что-то очень хрупкое.

— Нет-нет, это я... я такая неуклюжая, — она судорожно выдохнула, смущенно поправляя выбившуюся прядь волос. — Я просто засмотрелась на цветы, там такая мимоза... и вот... яблоко. Извините, я, нехотела вас потревожить.

Он медленно, стараясь не расплескать кофе, присел, чтобы поднять её потерю. Но, коснувшись пальцами до ярко красного плода, замер. Яблоко, ударившись о край бордюра, треснуло, и в рваную ранку мгновенно набилась серая городская пыль вперемешку с песком. Оно было безнадежно испорчено.

— Всё... — он запнулся, — Его уже нельзя есть. Жалко. Наверное вкусное было.

Он так и сидел на корточках , глядя на её ноги. Прямо перед его глазами, на её правом кроссовке, шнурок развязался и лежал в пыли длинной, мокрой змейкой.

— Послушай, — он поднял на неё взгляд снизу вверх, и его серьезное лицо вдруг смягчилось. — У тебя шнурок развязался. Наступишь на него в этой толпе — и точно упадёшь . Только уже всерьез.

Она глянула вниз и еще сильнее покраснела, неловко переступив с ноги на ногу. Попыталась наклониться сама, но громоздкий рюкзак за плечами неудобно пополз на бок, едва не сбив её с ног.

— Давайте я, — он решительно поставил стакан с кофе прямо на тротуарную плитку. — Я завяжу как следует, чтобы точно больше не развязался.

Его большие, уверенные пальцы подхватили мокрые тесемки. Он чувствовал, как она едва заметно дрожит. Прохожие начали их обтекать, словно островок в реке. Он затянул петли, проверил крепость узла и поднялся, слегка потирая колено.

— Ну вот. Теперь порядок.

— Спасибо большое... — она смотрела на него, и в её глазах была смесь благодарности и искреннего недоумения. Ему на секунду захотелось что-то еще сказать, задержать её. — Вы добрый.

— Да что ты, просто... так безопаснее, — он криво усмехнулся, подбирая свой стакан. — Береги себя. И смотри под ноги.

Они разошлись. Он сделал несколько шагов, чувствуя, как телефон в кармане буквально разрывается от пропущенных звонков . Она побежала в сторону метро, придерживая рюкзак.

Оба оглянулись одновременно. Всего на долю секунды. На расстоянии двадцати метров их взгляды снова встретились в этой серой массе людей, но город уже выстроил между ними стену из автобусов и случайных прохожих. Внутри у него осталось Яблоко ударилось об асфальт. Звук был коротким и сухим, почти неразличимым за шумом улицы. Оно покатилось по неровной плитке, подпрыгивая на стыках, и остановилось, упершись в рант его тяжелого ботинка. Красное на сером. Глянцевое на матовом. Он не шелохнулся. Его правая рука все так же сжимала бумажный стакан с дымящимся кофе, а в левом кармане дизайнерских брюк-карго, чуть выше колена, он чувствовал вибрацию телефона — кто-то из офиса настойчиво пытался прорваться сквозь это внезапное оцепенение. Но его взгляд уже был пригвождён к ней. Что-то резко выхватило его из привычного ритма дня. Это была не вспышка молнии, скорее ощущение медленного, тяжелого оползня внутри. Стакан с кофе в руке едва заметно дрогнул, и на коричневой поверхности напитка пошли тонкие, как волосок, концентрические круги. Медленно, словно преодолевая сопротивление густой воды, он оторвал взглчд от яблока на асфальте и посмотрел на его растерянную хозяйку. Она стояла в пяти шагах, нелепо застыв с полуоткрытым ртом. Из-под распахнутой куртки виднелась тонкая шея и худющее, с торчащими из под короткого топа ребрами, тело девушки - подростка. Грудь незнакомки вздымалась в ритм частого дыхания. От неё пахло дождем, недорогим мылом и мимозой, которую она видимо, только что задела плечом,споткнувшись у цветочного киоска. Их взгляды встретились. И они так и стояли смотря в глаза друг другу. Наверное целую минуту. Просто два человека, которые шли каждый в своем напраалении и вдруг наткнулись на непреодолимое препятствие. Он почувствовал, как в кончиках пальцев, сжимающих стакан, начинает колоть иголками — так бывает, когда отлежишь руку, и в нее возвращается кровь. В это мгновение мир, который встал на паузу минуту назад, снова начал своё движение. Вокруг них снова потекли потоки людей, кто-то задел его плечом, пробормотав извинение, где-то надсадно заскрипели тормоза автобуса.

— Простите... — голос его прозвучал неожиданно хрипло, будто он не говорил несколько дней. — Я... кажется, я испугал вас.

Он сам не понимал, за что извиняется, ведь это она налетела на него. Но чувство вины было необъяснимым, словно он.,стальным вектором своего пути, случайно задел и сломал что-то очень хрупкое.

— Нет-нет, это я... я такая неуклюжая, — она судорожно выдохнула, смущенно поправляя выбившуюся прядь волос. — Я просто засмотрелась на цветы, там такая мимоза... и вот... яблоко. Извините, я, нехотела вас потревожить.

Он медленно, стараясь не расплескать кофе, присел, чтобы поднять её потерю. Но, коснувшись пальцами до ярко красного плода, замер. Яблоко, ударившись о край бордюра, треснуло, и в рваную ранку мгновенно набилась серая городская пыль вперемешку с песком. Оно было безнадежно испорчено.

— Всё... — он запнулся, — Его уже нельзя есть. Жалко. Наверное вкусное было.

Он так и сидел на корточках , глядя на её ноги. Прямо перед его глазами, на её правом кроссовке, шнурок развязался и лежал в пыли длинной, мокрой змейкой.

— Послушай, — он поднял на неё взгляд снизу вверх, и его серьезное лицо вдруг смягчилось. — У тебя шнурок развязался. Наступишь на него в этой толпе — и точно упадёшь . Только уже всерьез.

Она глянула вниз и еще сильнее покраснела, неловко переступив с ноги на ногу. Попыталась наклониться сама, но громоздкий рюкзак за плечами неудобно пополз на бок, едва не сбив её с ног.

— Давайте я, — он решительно поставил стакан с кофе прямо на тротуарную плитку. — Я завяжу как следует, чтобы точно больше не развязался.

Его большие, уверенные пальцы подхватили мокрые тесемки. Он чувствовал, как она едва заметно дрожит. Прохожие начали их обтекать, словно островок в реке. Он затянул петли, проверил крепость узла и поднялся, слегка потирая колено.

— Ну вот. Теперь порядок.

— Спасибо большое... — она смотрела на него, и в её глазах была смесь благодарности и искреннего недоумения. Ему на секунду захотелось что-то еще сказать, задержать её. — Вы добрый.

— Да что ты, просто... так безопаснее, — он криво усмехнулся, подбирая свой стакан. — Береги себя. И смотри под ноги.

Они разошлись. Он сделал несколько шагов, чувствуя, как телефон в кармане буквально разрывается от пропущенных звонков . Она побежала в сторону метро, придерживая рюкзак.

Оба оглянулись одновременно. Всего на долю секунды. На расстоянии двадцати метров их взгляды снова встретились в этой серой массе людей, но город уже выстроил между ними стену из автобусов и случайных прохожих. Внутри у него осталось странное, тягучее чувство — щемящая пустота, как будто он только что своими руками завязал узел на чем-то, что теперь будет тянуть его назад. странное, тягучее чувство — щемящая пустота, как будто он только что своими руками завязал узел на чем-то, что теперь будет тянуть его назад.

Глава 4

Офис встретил Максима привычным, едва слышным гулом приточно-вытяжной вентиляции. Стеклянная дверь на сорок втором этаже бесшумно сомкнулась, отсекая звуки проспекта. Он шёл по коридору, мимо панорамных окон, его кожаная куртка как то не особо вписывалась в дресс- код офиса,выглядела каким то грузным темным пятном, среди этих белых рубашек и накрахмаленных воротничков.— Максим Сергеевич! — окликнул его голос из-за спины.Он вздрогнул. Голос принадлежал Олегу, его первому заму, человеку с цепким взглядом и безупречной памятью на цифры. Олег догнал его у лифтов, на ходу листая планшет.— Максим Сергеевич, вы где были? Я вам трижды звонил. У нас через десять минут конференц-связь с Лондоном по логистике. Вы же сами просили подготовить сводки по убыткам.Максим посмотрел на Олега. На его гладкое, выбритое лицо, на безупречный узел галстука. Ещё час назад он сам был таким же — сжатым, эффективным, готовым к «бою» за доли процента маржинальности. Но сейчас слова Олега почему - то показались ему набором пустых звуков. «Логистика», «убытки», «Лондон»...— Да, Олег. Я помню. Дай мне пять минут.Он зашёл в свой кабинет. Огромный стол, два монитора, вид на город, который сверху казался нарисованным. Максим сел в кресло и и развернувшись к окну уставился на в хмурое небо. Он почувствовал, как в груди что то заныло, навалилось какое то щемящее чувство. Наверное нужно побольше отдыхать и меньше пить крепкий кофе... Конференц-связь прошла как в тумане. Максим сидел в наушниках, слушал сухой британский акцент и видел на экране графики, которые ползли вверх и вниз. Он кивал в нужных местах, вставлял свои «it’s a crucial point» и «we should reconsider», но его взгляд то и дело уплывал к окну. Там, далеко внизу, где-то в этой ртутной массе машин и людей, шла Она. С рюкзаком, в поношенных кедах... — Максим Сергеевич? — голос в наушниках стал настойчивым. — Вы считаете, что этот вектор развития оптимален?— Да, — бросил он, даже не глядя на слайд. — Оптимален.Вторник и среда стали настоящей пыткой. Он стал замечать, что сложно сосредоточить внимание, поведение стало «рассеянным». Комерческий директор, на пятиминутке внимательно посмотрел на Максима:— Сергеич, ты что, влюбился или переработал? Сводка по третьему кварталу лежит у тебя на почте со вчерашнего дня. Ты её даже не открывал.— Открою, — коротко ответил Максим.Вечером он вернулся в свою квартиру. Две комнаты, минимализм, всё функционально и дорого. Раньше он гордился этой пустотой — она не отвлекала от мыслей о карьере. Теперь она его подавляла,подчеркивая одиночество. Он включил свет на кухне, налил воды и замер, глядя на свое отражение в темном стекле окна. В тридцать пять лет он вдруг понял, что его безапречный план жизни, в который он так старательно заносил свои победы, — это просто никчемная бумага. А настоящая жизнь там, у киоска, в разбитом яблоке и развязанном шнурке.Он подошел к шкафу, достал кроссовки , в которых ходил в спортзал, и долго смотрел на шнурки. Дикость. Глупость. Он, топ-менеджер крупной компании, стоит посреди ночи и думает о девчонке, чьего имени он даже не знает.В четверг он не выдержал. Прямо в разгар рабочего дня, отменив встречу по маркетингу, он вышел из офиса.— Вы куда, Максим Сергеевич? — окликнула в след секретарша.— На встречу, — бросил он.Он поехал на тот самый перекрёсток. Он простоял там два часа, выпив три стакана такого же кофе. Он вглядывался в каждое лицо, в каждый рюкзак, в каждую девчонку в распахнутой куртке. Мир вокруг него жил своим ритмом, люди текли мимо, обтекая его, как неподвижный камень в реке. Её не было.В пятницу вечером он сидел в баре с коллегами. Они шутили, обсуждали новые модели авто и предстоящий отпуск в горах. Максим молчал. Он чувствовал свою отчужденность,абсолютную потерю интереса к беседе. Каждый раз, когда открывалась дверь бара, он вздрагивал, надеясь увидеть тот самый «ярко-красный цветок».Суббота и воскресенье прошли в лихорадке. Он объездил все окрестные кварталы, заходил в кафе, в книжные магазины, в парки. Он искал запах мимозы и дождя. Его охватила тихая одержимость. Он начал понимать: если он её не найдет, его старый мир окончательно превратится склеп, могилу, с отсутствием воздуха и света. В воскресенье вечером он снова сел за рабочий стол дома. Планшет светился, напоминая о завтрашних делах. Максим посмотрел на экран, и вдруг понял: завтра он не пойдет в офис. Завтра он начнет настоящий поиск.

Глава 5

Максим проснулся в шесть утра. Тишина в квартире давила невыносимой, физически ощутимой тяжестью. Он открыл гардеробную, отодвинул в сторону привычный костюм-тройку. Достал старую штормовку, джинсы и кроссовки. В зеркале на него смотрел мужчина, чьи глаза за прошедшие семь дней превратились из холодных сканеров в глубокие колодцы... Он приехал на тот самый перекрёсток, когда город ещё только выкашливал из себя утренний туман. Киоск был закрыт, и за грязным стеклом увядали вчерашние цветы. Максим остановился на том месте, где его ботинок коснулся яблока. Он стоял час, два, три. Он фиксировал каждое движение: вот прошла женщина с собакой, вот стайка студентов, вот курьер на электровелосипеде... Её не было.Во вторник он включил «ресурс». В контексте своей работы, он знал, что информация — это нефть. Он зашёл в ту самую кофейню, где брал стакан кофе в прошлый понедельник.— Девушка... — он обратился к баристе, — неделю назад здесь была девчонка. Рыжая, в распахнутой куртке, с рюкзаком. Покупала яблоки или кофе?Бариста, замученная утренним потоком, мазнула по нему равнодушным взглядом:— Мужчина, у нас тут сотни таких. Яблоки мы не продаем.Максим вышел на улицу, сжимая кулаки. Город издевался над ним своей анонимностью. Он начал обходить окрестные дворы, заглядывая в окна первых этажей, в подворотни, в маленькие скверы. Он искал зацепку, любую деталь — может, похожий рюкзак на скамейке или запах того самого недорогого мыла... В среду его накрыло отчаяние. Он сидел в машине, глядя, как дворники смахивают с лобового стекла мелкую, едкую изморозь. В кармане вибрировал телефон — Олег, замы, секретари... В четверг он совершил безумство. Он нанял частника, спеца по камерам.— Мне нужно лицо. Перекрёсток Садовой и Лесной, понедельник, 9:15 утра, — Максим выложил на стол пачку купюр, которые для него были пылью, а для спеца — годовым доходом.— Сделаем, Максим Сергеич. Но там слепая зона у киоска, сразу предупреждаю.Через пять часов он смотрел на зернистое, серое изображение на мониторе. Вот он сам — выходит из кофейни. Вот она — мелькает размытым пятном, почти призраком. Лица не видно, только силуэт, взмах волос и то самое движение, когда она спотыкается. Она уходит в сторону метро «Спортивная».Пятница прошла в метро. Максим переходил с ветки на ветку, всматриваясь в эскалаторы, в вагоны, в бесконечные ряды лиц, которые сливались в одну серую полосу. Он чувствовал себя сумасшедшим. Вечером он сидел на лавке у входа в метро, и мимо него проносились тысячи целеустремленных людей, каждый из которых знал, куда идет. А он — нет... Суббота. Город затих, присыпанный мелким снегом, который сразу таял, превращаясь в грязь. Максим шёл по набережной, далеко от того перекрёстка. Он уже почти сдался. Он думал о том, что завтра придётся всё же вернуться в офис, надеть маску Максима Сергеевича и сделать вид, что этого срыва никогда не было.Он зашёл в маленькую кондитерскую, чтобы просто согреться. Запах корицы и ванили наполнял помещение уютом. Он взял чай, сел у окна.И в этот момент дверь открылась.Колокольчик над входом звякнул, и в помещение ворвался холодный воздух, запах мокрой шерсти и... что то едва уловимо знакомое. Он не обернулся сразу. Он замер, боясь, что это очередной фантом его воспаленного мозга. Но потом он услышал голос:— Можно мне, пожалуйста, торт с малиной? Маленький кусочек.Это был её голос. Живой, тихий и пахнущий газировкой и юностью. Максим медленно повернул голову.Она стояла у стойки. Та же распахнутая куртка, тот же рюкзак, но на шее — яркий синий шарф. Она была бледнее, чем в прошлый раз, и её худая фигура в свитере казалась ещё более беззащитной. Она расплачивалась, копаясь в карманах в поисках мелочи, она была в тех же кедах, которые он завязывал неделю назад.Его пульс, до этого, ровный и трезвый, сорвался в бешеный галоп. Она и Он снова оказались в одном поле. Казалось снова, что пространство между ними задрожало.

Глава 6

Максим сжал в ладонях пустой бумажный стакан так, что картон жалобно хрустнул. Он вдруг ощутил, что у него дрожат пальцы — глупо, по-детски, как у мальчишки-подростка, прогуливающего уроки.Она расплатилась, подхватила картонную коробочку с куском малинового торта и уже повернулась к выходу, наматывая на руку длинный, вызывающе синий шарф, когда он поднялся.— Постойте… — голос его прозвучал хрипло, ломая уютную тишину кафе.Она вздрогнула и резко обернулась. Огромные глаза, цвета крепко заваренного чая, расширились. Узнавание отразилось в них мгновенно — яркое, как короткое замыкание. Она нелепо застыла, прижимая торт к груди.— Ой… Это вы. Тот самый… со шнурком, — она вдруг рассмеялась, и этот звук, живой и дребезжащий, как разбитое стекло, заполнил пространство. — А я уже думала что, не приснился ли мне тот перекресток.Там все было очень быстро, на бегу, как будто в тумане. Вы… вы здесь живете?—Нет, я тебя искал, — коротко ответил Максим, отодвигая стул. — Садись. Пожалуйста. Я возьму тебе чай. Или кофе?Она помедлила секунду, глядя на его серьезное, чуть осунувшееся лицо, и кивнула. Сбросила на пол тяжелый рюкзак, из которого торчал край какой-то затрепанной книги, и села напротив. Максим принес две большие чашки чая с бергамотом. Пар поднимался над ними ленивыми завитками, создавая пространство, за которым всё перестало существовать. Город, дождь, люди... — Меня Вероника зовут. Ника, — она заговорила быстро, захлебываясь словами, словно боялась, что он сейчас встанет и уйдет. — Мне двадцать один. Я из Нижнего Новгорода, знаете, где это? Папа у меня — инженер, мама — врач, они спят и видят, как я получу «настоящую профессию». А я… я сбежала.Она сделала глоток, обжигаясь, и смешно сморщила нос. В этой мимике было столько жизни, что Максим поймал себя на том, что просто не может отвести глаз.— Родители оплачивают мне квартиру у метро «Спортивная» дали денег на учёбу, думали, я буду каким-нибудь менеджером, как вы… — она мельком взглянула на его кожаную куртку и дорогие часы. — А я в ГИТИС поступила. Третий курс, актерский. Представляете? Мастер говорит, что у меня «амплуа героини с девектом». Наверное, из-за того, что я вечно спотыкаюсь на ровном месте.Максим слушал её, и серый бетон его сознания начал крошиться. Она болтала без умолку: о Нижнем, где откосы над Волгой пахнут арбузами в августе, о злом преподавателе по сценической речи, о том, что Москва — это огромный, дикий зверь, которого она пытается приручить яблоками и малиновыми тортами.— Я ведь в тот понедельник на репетицию опаздывала, — она улыбнулась, и на щеке появилась крохотная ямочка. — Мы «Чайку» ставим, я — Нина Заречная. И когда я на вас налетела, мне показалось, что это… ну, знаете, как ремарка в пьесе. «Входит человек из другой жизни».Они вышли из кафе спустя час. Максим шел рядом, подстраиваясь под её неровный, порывистый шаг. Вероника не затыкалась ни на минуту: она цитировала Брэдбери, ей очень понравился рассказ "Вино из одуванчиков" рассказывала о своих друзьях-актерах, которые живут впятером в одной комнате и едят «доширак», но при этом обсуждают Станиславского до хрипоты.— Посмотрите на эти дома! — она взмахнула рукой, едва не задев прохожего. — Они такие старые. Вон там, на третьем этаже, видите лепнину? Там наверняка жила какая-нибудь балерина, которая прятала письма в камине…Она жестикулировала, её шарф развевался на ветру синим знаменем. Максим смотрел на её профиль, на капельку дождя, застрявшую на реснице, и чувствовал, как вектор его жизни — жесткий, стальной, деловой — окончательно скручивается в спираль. — А вы? Почему вы молчите? — она вдруг остановилась и заглянула ему в глаза. — Вы всё время такой… закрытый ?— Я просто слушаю, Ника, — тихо ответил он. — Я слышал никого, такого живого как ты, лет десять наверное .Они подошли к её дому — сталинке с тяжелыми дверями и запахом старого дерева в подъезде. Вероника замялась, переступая с ноги на ногу в своих кедах, где всё так же надежно держался его узел.— Спасибо за чай. И за то, что… ну, нашли меня. Хотя это выглядит очень странно, но я правда рада нашей встрече. Она протянула ему руку — тонкую, замерзшую на мартовском ветру. Он коснулся её пальцев, и ему показалось, что по его телу прошел разряд электричества.

Глава 7

Утро просочилось в её комнату тягучим, медовым светом, осторожно ощупывая пыльный паркет и груды разбросанных сценариев. Вероника проснулась не от звука, а от какого то внутреннего толчка —внутри неё ворочалась жизнь , требуя выхода. Она откинула одеяло, обнажив бледные, бесконечно длинные ноги, и несколько секунд просто смотрела, как солнечный луч подсвечивает её кожу.В ванной было тесно, пахло мокрым кафелем и зубной пастой. Вероника включила душ, дождалась, пока вода пойдет по-настоящему горячей, и шагнула в облако пара. Струи упруго били по острым плечам, скатывались по позвоночнику, и она замерла, подставив лицо под поток. Взяв мочалку, она сильно, до красноты, принялась намыливать себя. Ей нравилось это ощущение, когда пена — густая, пахнущая кислым зеленым яблоком — сползала по её худому, почти мальчишескому телу. Она провела рукой по маленькой груди, касаясь пухлых, торчащих сосков, которые от горячей воды стали совсем чувствительными и будто еще больше выпятились. Она намыливала свои худющие ребра, чувствуя каждый промежуток между ними, и коленки, которые всегда казались ей слишком острыми, нелепыми, мешающими нормальной походке.Выйдя из ванной, Вероника не стала вытираться — капли воды холодили кожу, заставив её кожу покрыться мелкими мурашками. Она встала перед огромным зеркалом в комнате, тяжело дыша и глядя на свое отражение с той беспощадной критичностью, на которую только была способна. Она повернулась боком, выпятив живот, потом втянула его так, что ребра стали похожи на стиральную доску.— Ну вот что это? — прошептала она своему отражению, обхватив ладошками свою маленькую, грудь с этими дурацкими, торчащими сосками. — Хоть бы на размер больше... Вон у Таньки с четвертого курса — там да, там формы, там всё колышется, когда она по сцене идет. А я? Она с досадой хлопнула себя по бедрам. Ноги казались ей бесконечными палками, между которыми, как ей казалось, мог пролететь самолет. Она приподнялась на цыпочки, разглядывая изгиб голени, и скорчила гримасу. Но в глубине этого недовольства всё равно жило какое-то странное упоение своей хрупкостью. Она ведь была настоящей. Не выдуманной, не глянцевой — а вот такой, угловатой, с царапиной на щиколотке и горящими глазами. Внезапно, поддавшись какому-то внутреннему ритму, она начала танцевать — без музыки, в тишине ванной. Это были рваные, почти конвульсивные движения: взмах рук, прогиб в пояснице, резкий поворот. Она видела в зеркале свои ключицы, похожие на крылья пойманной птицы, и подмигнула своему отражению. Бросив случайный взгляд на часы, она поняла, что время начинает утекать сквозь пальцы. Схватив с кресла короткий черный топ, Вероника натянула его через голову. Тонкие бретельки подчеркнули худобу ключиц, а полоска открытого живота над бедрами добавила того самого подросткового вызова. Босиком, шлепая пятками по паркету, она унеслась на кухню.Турка на плите зафыркала, выплескивая коричневую пену. Вероника схватила её, обжигаясь, и налила кофе в свою любимую щербатую глиняную кружку. Она села на подоконник, поджав под себя одну ногу, и стала жадно пить обжигающую горечь. За окном, внизу, Москва уже не просто гудела — она ревела. Вероника смотрела на этот железный поток машин и чувствовала, как внутри неё все скручиваетсяв пружину. Она поправила лямку топа, и вдруг замерла, поймав свое отражение в темном стекле окна. В этом ракурсе, с взъерошенными после душа волосами , она показалась себе какой то незнакомой... интересной. Другой.Она быстро натянула джинсы, застегнула их, не втягивая живот, и впрыгнула в кеды. Набросила куртку, схватила рюкзак и вылетела в подъезд.Ступеньки летели под ноги. Прыжок через три, пролет, еще прыжок. Она выскочила на улицу, где осенний ветер сразу хлестнул её по лицу холодом. На остановке она стояла, переминаясь с ноги на ногу, то и дело поправляя рюкзак.— Ну где этот троллейбус? Где он, черт возьми?! — она почти физически ощущала, как ГИТИС уже пульсирует там, за поворотом. Она переживала за каждую минуту — не потому что боялась опоздать, а потому что её распирало от желания поскорее оказаться в той пыли, среди тех людей.

Глава 8

Троллейбус наконец вынырнул из-за поворота, грузный и неповоротливый. Внутри было душно. Она втиснулась между полным мужчиной, пахнущим старой кожей, и женщиной в строгом пальто, которая с неодобрением разглядывала её открытый живот. Вероника чувствовала это осуждение и кожей, и ловила от этого странный кайф. Ей нравилось быть раздражающей. Слишком громкой, слишком живой, слишком настоящей для этого сонного вагона.В Собиновском переулке её уже ждала Лерка. Та стояла у входа в ГИТИС, яростно потроша пачку тонких сигарет.— Заречная! Ты издеваешься? Пять минут до прогона! — Лерка схватила её за плечо, и Вероника почувствовала запах её мятной жвачки. — Ты видела, на чём Артем приехал? На новом «Порше», и в кашемировом пальто... От него сегодня прямо пахнет тестостероном. Мне кажется, у него на тебя сегодня планы, Ника.— А у меня на него нет , Лер, — Ника рассмеялась, закидывая рюкзак на плечо. — Нам сегодня сцену вскрывать, а не на машинах кататься.В репетиционном зале пахло мастикой и пылью. Маэстро сидел в первом ряду, сложив на коленях узловатые, старческие руки.— Ну, и где наши герои? — проскрипел он, поправляя очки. — Вероника, на сцену. Артем, хватит любоваться собой в витринах, работаем!Артем вышел из тени кулис. Он был вызывающе хорош. Дорогой серый джемпер подчеркивал разворот плеч, а его движения были столь уверенными, что казалось, будто он владеет не только этой сценой, а всем театром. Он подошел к Веронике почти вплотную. От него пахло сандалом и успехом — тем запахом, который обычно парализует волю. — Ты сегодня какая-то загадочно- манящая, Ника, — Артем понизил голос, и его рука легла ей на талию, там, где кожа была теплой и открытой. — Тебе не холодно?— На сцене мне всегда жарко, Тём, — она не отстранилась, глядя ему прямо в глаза. Это была их привычная игра — лояльность, граничащая с вызовом.— Ты знаешь, что я вчера не спал? — он придвинулся еще ближе, его губы были почти у её уха. — Всё думал о твоем четвертом акте. И о том, что после него мы поедем в «Маяк». Мои предки в Тоскане, дом пуст, вино в погребе заждалось. Хватит тебе бегать от меня, Ника. Ты же видишь, как я по тебе соскучился. Это не просто влечение, это... неизбежность.— Неизбежность — это когда наступает зима, Артем, — она улыбнулась, и её пальцы коснулись его ладони, мягко, но твердо убирая её с талии. — А мы сейчас в октябре. Давай, Треплев, порази меня своей любовью, если сможешь.Репетиция началась. И это был не просто прогон — это была аннигиляция. Артем играл так, словно от этого зависела его жизнь. Он бросался к ней, он хватал её за руки, его пальцы впивались в её плечи, и в этом было столько реального, физического желания, что Лерка за кулисами непроизвольно прикусила губу. Он хотел обладать ею прямо здесь, под пыльными софитами, и эта энергия делала его Треплева предельно живым.А Вероника... она летала. Её синий шарф метался за ней, как шлейф кометы. Она не чувствовала боли от его хватки, она чувствовала драйв.— Я — чайка... Нет, не то... Я актриса! — её голос сорвался на высокой ноте, и она упала на колени, тяжело дыша.Маэстро молчал. Он медленно поднялся, почесывая грудь под серым кардиганом.— Хорошо... — тихо сказал он. — Уходите все. На сегодня хватит. Артем, Вероника... вы сегодня меня удивили.Артем подошел к ней, когда она собирала вещи. Он был бледным, пот катился по его вискам.— Это было на грани, Ника. Ты... ты понимаешь, что ты со мной делаешь? — он схватил её за локоть, и в его взгляде была такая жажда, что пространство вокруг них снова стало вязким. — Поехали со мной. Прямо сейчас.— Нет, Артем, — она посмотрела на него каким - то странным, почти отрешенным взглядом. — Я сейчас хочу только одного. Побыть в тишине. Тяжелая дубовая дверь ГИТИСа захлопнулась за спиной с глухим, окончательным вздохом, отрезая запах грима и крики Маэстро. Вероника стояла на верхнем пролете крыльца, кутаясь в свой синий шарф, который к окончанию дня стал колючим и тяжелым. Сумерки в Собиновском были густыми, как кисель, и пахли талым снегом и чужими духами.— Ника! Ну ты даешь, — Лерка догнала её на ступенях, на ходу застегивая пальто и отчаянно пытаясь попасть сигаретой в рот. — Ты видела лицо Артема на поклоне? Он же тебя взглядом раздеть пытался прямо перед Маэстро. Слушай, он реально на измене. Спрашивал меня, не видела ли я тебя с кем-то в последнее время.Вероника чуть повела плечом, глядя куда-то поверх Леркиной головы, на облупленный козырек соседнего дома.— Передай ему, что он слишком много хочет знать, Лер. Ни к чему меня под ногами путаться.— Ой, всё, опять включила акриссу, — Лерка выпустила струю дыма, которая тут же растаяла в холодном воздухе. — Пошли с нами в «Пропку»? Ребята уже там. Посидим, опрокинем пару бутылок пива, обсудим сегодняшний день. Ты реально сегодня фонила как неисправный реактор.— Не, Лер. Не сегодня. Я... я устала, — Вероника натянула шарф до самого носа, так что остались только глаза — темные, с расширенными зрачками. — Хочу пешком до метро.Она сбежала по ступеням, не дожидаясь ответа. Лерка что-то крикнула вдогонку, но Ника уже не слышала. Она шла по переулкам, и каждый шаг отдавался в висках странным, ритмичным гулом. Москва вокруг была взбудоражена: люди бежали мимо, задевая её плечами, машины брызгали грязью из-под колес, неоновые вывески мигали, как нервный тик огромного города.Она зашла в метро. Эскалатор спустил ее в недра земли. В вагоне было тесно. Её прижали к двери, и она видела в черном стекле туннеля своё отражение — бледная девчонка с рыжим гнездом на голове и глазами, в которых застыла, какаято непонятная ей самой, печаль. Рядом два студента из Бауманки яростно спорили о сопромате, размахивая чертежами, а пожилая женщина в углу сосредоточенно чистила апельсин. Запах цедры вдруг смешался с фантомным запахом горького кофе.Ника закрыла глаза. Ей казалось, что она всё еще на сцене, но сцена стала бесконечной, и партнер по ней где-то потерялся в толпе. «Что со мной не так ?» — подумала она. На Спортивной она вышла в холодный мрак. Зашла в «Пятерочку», долго стояла перед полкой с молочкой, бездумно глядя на ценники. Купила кефир. Кассирша, усталая женщина с размазанной тушью, хмуро пробила пакет.— Пакет нужен? — буркнула она.— Нет, спасибо, — Вероника попыталась улыбнуться, но губы не слушались, они стали как деревянные.Дома тишина встретила её как засада. Она не стала включать свет в прихожей, скинула кеды в угол. Прошла на кухню, села на подоконник, подтянув колени. Кефир был ледяным, он обжигал горло, но Вероника пила его жадно, глядя на пустые пути Лужников.И вот здесь, в этом темно-синем сумраке, её накрыло окончательно. Это было не томление из дешевого романа. Это было ощущение вакуума. Как будто кто-то выкачал из комнаты весь смысл, оставив только стены и этот пакет кефира.Она вспомнила лицо Максима. «Кто ты?..» — прошептала она в холодное стекло.Одиночество в этот осенний вечер было осязаемым, как пыль на подоконнике. Оно пахло старым деревом и холодом позднего октября. Ей вдруг показалось, что все эти её ГИТИСовские страсти, Артем с его Порше, Маэстро с его Чайкой — всё это ненастоящее, белый шум . А тишина — вот она. И в этой тишине живет одинокая девушка Ника. Вероника сползла с подоконника, чувствуя, как затекли ноги. В комнате она разделась, швырнув вещи на стул, и нырнула под одеяло. Она свернулась калачиком, пытаясь согреться, но холод шел изнутри.

Глава 9

Максим сидел в своем кресле из кожи антрацитового цвета и смотрел на панораму Москвы, которая отсюда, с высоты сорок второго этажа, казалась детально прорисованным, но совершенно безжизненным макетом. Солнце, отражаясь от соседних башен Сити, било в панорамное стекло, вытравливая на ковролине ровные, хирургически точные полосы света. В кабинете стоял запах дорогого антисептика, свежесваренного эспрессо и особого, едва уловимого аромата озона, который всегда сопровождает работу мощных серверов.Дверь бесшумно скользнула в сторону. Вошла Элеонора.Она была не просто секретаршей. Элеонора была «Золотым стандартом» компании: тридцать два года, холодная, отстраненная красота фарфоровой куклы и глаза, в которых застыл лед пятилетнего опыта работы в высшем эшелоне. На ней был жемчужно-серый костюм от Max Mara, сидевший так безупречно, что казался второй кожей. Она поставила на стол Максима чашку кофе — без единого звука, с точностью сапера.— Максим Сергеевич, вы не просмотрели отчет по слиянию с «Норд-Групп»? — голос её был ровным, но в нем вибрировала та самая нотка интимности, которую понимали только они вдвоем.Максим поднял глаза. Элеонора была его «тихой гаванью» последние полгода. Их роман был таким же функциональным, как этот кабинет: быстрые встречи в отелях, смс, минимум обязательств. Но сегодня... Сегодня он смотрел на её безупречно накрашенные губы и чувствовал только холодную апатию.— Позже, Эля. Оставь.Она не ушла. Она подошла ближе, и он почувствовал аромат её парфюма — «Molecule», запах чистоты и пустоты. Она положила ладонь на его плечо, и её пальцы — с идеальным, нежно-розовым маникюром — чуть сжались.— Ты сам не свой с понедельника, Макс. Что происходит? Ты даже не заметил, что я сменила прическу.Он не ответил. Он думал о том, что Элеонора — жена его первого зама, Олега. Того Олега, который сейчас, в соседнем кабинете, яростно вгрызался в цифры «Норд-Групп». Олег был фанатиком порядка, человеком, который застегивал пиджак даже во время обеда в одиночестве. Их треугольник был частью системы — опасной, но стабильной. До этого понедельника.— Олег спрашивал, почему ты отменил встречу с юристами, — прошептала Элеонора, склонившись так низко, что её волосы коснулись его щеки. — Он нервничает. А когда он нервничает, он начинает копаться там, где не следует.— Пусть , — бросил Максим, отстраняясь. — Мне всё равно, Эля.Она выпрямилась, и её лицо на мгновение исказила гримаса недоумения. Она привыкла, что Максим — это скала, это вектор, направленный только вверх. А сейчас перед ней сидел мужчина, чьи глаза были подернуты странной, пугающей дымкой.— Ты ведешь себя странно, — Элеонора поправила юбку. — Как будто ты...Словно тебя здесь нет. Максим включил монитор. Входящая почта ломилась от сообщений: котировки, претензии, предложения. Он открыл файл с фотографиями объектов «Норд-Групп» и вдруг замер. На одном из снимков — серый бетонный склад в Подмосковье — у входа стоял какой-то огромный старый, ржавый ящик . И почему-то этот ящик напомнил ему цветочный киоск, где он впервые столкнулся с Никой...Элеонора сделала шаг вперед, и шорох её шелковых чулок в мертвой тишине кабинета прозвучал как шипение змеи. Она положила ладони на массивную столешницу из мореного дуба, медленно склоняясь к нему. Максим ни как не отреагировал. Его отстраненность была почти осязаемой, холодной, как гранитная плита. Когда она коснулась его галстука, он перехватил её руки, но не для ласки — он рывком развернул её спиной к себе.— Макс?.. — сорвалось с её губ коротким, надломленным выдохом.Он не ответил. Действуя пугающе методично, он начал освобождать её от одежды. Он оставался в своем безупречном сером пиджаке, в накрахмаленной сорочке, застегнутый на все пуговицы — забронированный и недосягаемый. Его пальцы, сухие и жесткие, расстегнули молнию на жемчужной юбке, и та соскользнула вниз, бесшумно упав на ковровое покрытие. Следом отправился жакет. Элеонора дрожала, её кожа покрылась мелкой гусиной кожей под ледяным светом офисных ламп. Когда он сорвал с неё тонкое кружево белья, оставив её совершенно нагой в центре этого стерильного, пахнущего успехом кабинета, она почувствовала себя добычей на алтаре из мореного дуба.Максим грубо толкнул её вперед. Она повалилась грудью на стол, и лакированное дерево обожгло тело холодом. Он накрыл её голову тяжелой ладонью, вминая щеку в разбросанные визитки и квартальные отчеты, лишая возможности видеть его лицо. Она стояла босиком на мягком ворсе, широко расставив ноги , её спина выгнулась дугой, подставляясь под его тяжелый свинцовый напор,всё время, пока он входил в неё — жестко, выверенно, с какой-то механической, глухой яростью — Элеонора увлеклась процессом до самозабвения. Она ловила каждый его резкий толчок, её пальцы судорожно царапали гладкий торец стола, оставляя на лаке невидимые следы. Она чувствовала грубую ткань его брюк, холодную пряжку ремня и пуговицы пиджака, которые при каждом движении впивались в её поясницу. Эта разница — её абсолютной, беззащитной наготы и его застегнутой наглухо брони — сводила её с ума. Внутри неё всё горело, она выгибалась навстречу его ритму, пытаясь достать до него, пробить эту стену льда. Она кусала губы, чтобы не закричать, и её прерывистое, жаркое дыхание оставляло мутные пятна на полированном дереве прямо под её лицом.А Максим... он был где то не здесь. Его тело работало в такт смеху Олега за стеной, мышцы на спине перекатывались под тонким хлопком сорочки, но мысли замерли в той самой точке, где асфальт чертит трассеры разметки. Он смотрел в окно на шпиль высотки и видел там не архитектуру, а черную дыру в зените. Он чувствовал её жар, её влажность, слышал, как скрипят под её телом бумаги, но это было лишь физикой трения. Он кончил с глухим, утробным рычанием, прижимая её голову к столу так сильно, что у Элеоноры потемнело в глазах. Он отстранился, Элеонора несколько секунд не могла пошевелиться. Она лежала на столе среди смятых документов, чувствуя, как внутри остывает его пульсация и как медленно возвращается гул мегаполиса за окном. Опустошение накрыло кабинет, как тяжелый, пыльный занавес.Максим отошел к бару, налил себе ледяной воды и выпил её залпом, даже не взглянув на женщину. Он поправил манжеты сорочки, проверил узел галстука. Он был всё так же безупречен, словно и не выходил из образа топ-менеджера.Элеонора медленно поднялась. Её тело ныло, на груди отпечатался острый край папки. Она подошла к его столу, взяла пачку салфеток из дорогой кожаной подставки и с каким почти автоматическим спокойствием начала вытирать бедра. Каждое её движение — наклон, взмах рукой, то, как она брезгливо отбросила использованную бумагу в корзину, — было пропитано осознанием краха. Она вытерлась досуха, стараясь не смотреть на Максима, который теперь казался ей холодным изваянием из стали.Она начала одеваться. Юбка, жакет, туфли на шпильках... Через пять минут перед ним снова стояла «золотой стандарт» компании, безупречная секретарша и верная жена Олега.— У тебя на сорочке пятно, Макс, — тихо сказала она, поправляя волосы перед зеркалом у двери. — Застегни пиджак. Олег ждет тебя в переговорной . У нас сегодня важный вечер.Она вышла, не оборачиваясь. Дверь закрылась с едва слышным щелчком. Максим остался один. Он посмотрел на стол, где среди смятых бумаг лежала забытая Элеонорой шпилька. Ему стало физически тошно.

Глава 10

Вечер стекал по стеклам витрин мутной, мазутной жижей. Максим не поехал домой. Мысль о стерильной тишине квартиры, где каждый предмет мебели кричал о его упорядоченном одиночестве, вызывала физическую тошноту. Он бросил свой мерседес на платной парковке где-то в районе Бауманской — в месте, где лоск Сити сменялся облупленной кирпичной кладкой старых заводов и дешевым неоном сомнительных заведений.Он шел пешком, подставив лицо острому октябрьскому ветру, надеясь, что холод выветрит из пор запах Элеоноры. Ноги сами привели его в подвальный бар. Внутри пахло пережаренным хмелем, сыростью и прелой кожей широких черных диванов. Полумрак, низкие своды, тяжелые дубовые столы — это заведение не было местом гламурных вечеринок с смокингами и жемчужными платьями. Максим сел у края стойки, заказав двойной бурбон без льда. Ему хотелось огня в горле, чтобы заглушить гул в голове.— Эй, шеф, подвинься, нас тут целая много! — звонкий, уверенный голос разрезал гул бара.Максим неторопливо повернул голову. На места у стойки бара ввалилась компания — те самые «хозяева жизни», которых Москва плодит в избытке. Парни в кашемировых худи, девчонки с лицами, отшлифованными фильтрами Инстаграма. Они выглядели здесь как тропические птицы в угольной шахте — слишком яркие, слишком шумные, рыщущие по злачным местам в поисках «настоящего» драйва.В центре компании выделялся один, самый шумный. Он сбросил на свободный стул дорогое пальто, оставшись в тонком джемпере, который подчеркивал его атлетичную, холеную фигуру. У него было лицо античного бога, испорченного бесконечным «можно». — Бармен, всем по шоту! За мой счет! — парень сверкнул идеально белыми зубами. — Тяжелый день, мужик? Бывает.Максим промолчал, рассматривая свой стакан. Незнакомца несло. Адреналин дня и пара коктейлей в предыдущем месте развязали ему язык. Он обернулся к своим друзьям, сверкая глазами.— Слушайте, пацаны, я сегодня на репетиции чуть не сдох. Эта Ника— это просто атомная станция. Она сегодня так «Чайку» дала, что у Маэстро челюсть упала.— Опять твоя Ника? — лениво отозвалась одна из девчонок, прикуривая тонкую сигарету. — Ты носишься с ней как с писаной торбой. Обычная рыжая девчонка из провинции.— Не обычная, — парень хищно улыбнулся. — В ней есть сок, понимаете? Дикая. Она как необъезженная кобылица. Но я её дожму. Сегодня на прогоне я её почти сломал. Еще пара дней — и я натяну её так, что она забудет про своего Станиславского. Поедем к предкам в дом, там вино, камин... Я уже чувствую, как она будет дрожать под моими руками.Максим замер. Стакан с бурбоном застыл в паре сантиметров от губ.— Тём, хорош хвастаться, — хохотнул один из друзей, хлопая парня по плечу. — Артем, ты её уже полгода дожимаешь, а она всё никак.— В этот раз дожму, — Артем самодовольно прищурился. — Она уже течёт . Я вижу, как она на меня смотрит.Незнакомец продолжал, размахивая руками, описывая её жесты, её худющие рёбра, которые так соблазнительно проступали под коротким топом, когда она тянулась за чем-то, её рыжие волосы, вечно рассыпанные по плечам. Он говорил о ней как о дорогом призе, который он вот-вот заберет.Внутри Максима что-то коротнуло. Описание было слишком точным. Слишком живым. Перед глазами всплыла Вероника — светлая, пахнущая мимозой. И этот лощеный парень рядом, смакующий детали её тела между глотками текилы. Максим понял: речь о Ней. — Тебе тоже нравятся рыжие студентки, мужик? — Артем почувствовал на себе взгляд Максима и обернулся, вызывающе приподняв бровь.Максим медленно поставил стакан на стойку. В нем проснулось холодное, расчетливое любопытство хищника, который вышел на охоту. Он чуть развернулся на стуле, сокращая дистанцию, и его лицо тронула едва заметная, вежливая улыбка.— Знаешь, — тихо сказал Максим, и его голос прозвучал удивительно спокойно. — Кажется, да. Нравятся. Расскажи подробнее... Ты сказал, она из провинции ? И что там за история с ГИТИСом? Похоже, она действительно особенная, раз ты так о ней говоришь.Артем, польщенный вниманием солидного, дорого одетого мужчины, расплылся в улыбке. Он потянулся за новым шотом, готовый выложить все детали своих похождений случайному собутыльнику, не замечая, как взгляд Максима стал прозрачным и твердым, словно лед.Артем окончательно захмелел, его лощеная маска сползла, обнажая сытое, самодовольное лицо жеребца, дорвавшегося до сочного пастбища. Он хлопнул по стойке ладонью, и лед в стаканах испуганно звякнул.— Короче, мужик, слушай сюда, — Артем обдал Максима густым перегаром текилы, вваливаясь в его личное пространство. — Эти рыжие — они только с виду недотроги. В подсобке за сценой, неделю назад... там темно было, пылища, хлам всякий старый. Я её к стене прижал, думал — ломаться будет. А она дышит мне в ухо, как загнанная. Я ей топ этот дебильный через голову рванул — лифчика нет, соски торчком, твердые. Максим сидел неподвижно, его пальцы, сжимавшие стакан, побелели, превратившись в костяные тиски.— Я её развернул к стеллажам, — Артем хохотнул, в глазах зажегся мутный, скотский азарт. — Нагнул раком, мордой в пыльные занавески. Говорю: Стой так,не дергайся! И что ты думаешь? Стоит! Она сама джинсы стянула до колен, попку ко мне оттопырила, выгнулась вся, как кошка течная. Я ей трусы в сторону оттянул, пальцами залез — а там мокро, течет всё, хлюпает. Она стонет, в кулису вцепилась, когтями ткань рвет. Я уже штаны спустил, пристроился сзади, за бедра её схватил — кожа горячая, мокрая... Она сама назад подается, просит: «Тёма, давай...»Внутри Максима что-то с хрустом лопнуло. Образ светлой девочки с яблоком, пахнущей мимозой, в одну секунду был залит этой липкой, кабацкой грязью. Он видел это: её худющюю, беззащитную наготу в пыльной темноте и этого щенка, который «нагибал» её среди театрального хлама.— Я уже почти вошел — Артем зло сплюнул, размахивая руками. — И тут, сука, Маэстро в дверь ломится! Она подпрыгнула, заметалась, шмотки свои в кучу собирает, вся красная, волосы дыбом... Если бы не этот старый хрен, я бы её там прямо в пыли и вывернул наизнанку. Она бы только спасибо сказала. Податливая, как пластилин, мужик. Любит, когда её жестко, я ж чувствую.Артем снова загоготал, оборачиваясь к своим:— Слышь, пацаны, наша «Чайка»-то — та еще шлюшка в темноте, оказывается!Максим медленно поставил стакан. Бурбон внутри него больше не грел — он жег, как кислота. Всё его офисное опустошение, вся его стерильность сорок второго этажа вдруг показались ему раем по сравнению с этим грязным подвалом. Он посмотрел на Артема — на этот «золотой стандарт» юности, который только что сожрал его надежду на что-то чистое.— Понял тебя, Артём, — Максим поднялся, и его голос был таким тихим, что компания инстинктивно притихла. — Значит, податливая..Он вышел из бара, и мартовский воздух ударил в лицо не свежестью, а запахом сырого железа и гнили. В голове гудело от бурбона и этой липкой, кабацкой исповеди. Артем остался там, за дверью, гогоча и размахивая руками, а Максим нес в себе его слова, как осколки грязного стекла. «Нагнул... сама джинсы стянула... податливая».Он шел к парковке, почти не видя дороги. Мерседес ждал его под тусклым фонарем, белый и холодный, как надгробие. Максим сел за руль, но не завел мотор. Он смотрел на свои руки на кожаной оплетке и чувствовал, как его тошнит. Тошнит от Элеоноры на офисном столе, от этого лощеного щенка в баре, но больше всего — от собственного отражения в зеркале заднего вида.Он рванул с места, впечатывая педаль в пол. Город проносился мимо серыми полосами. Ему хотелось сбить этот ритм, сломать эти трассеры разметки. Он злился на Олега за его тупую преданность, на Элю за её холодный расчет, на Веронику — за то, что она позволила этому сопляку даже просто думать о ней в таком тоне.Припарковавшись у дома, он захлопнул дверь машины с такой силой, что сигнализация соседнего авто испуганно взвизгнула. В лифте он смотрел в зеркало и видел чужака — Максим Сергеевич, успешный топ-менеджер, сейчас выглядел как человек, только что вышедший из затяжной драки, в которой он проиграл.В квартире он не стал зажигать свет. Тьма была густой, осязаемой. Он скинул ботинки, швырнул куртку прямо на пол в прихожей. Прошел в спальню, на ходу срывая с себя сорочку — пуговицы разлетались с сухим щелчком, ударяясь о паркет. Максим рухнул на кровать поверх покрывала, не раздеваясь до конца. Голова гудела, в ушах всё еще стоял смех Артема.— Сука... — прохрипел он в подушку.Злость выжигала его изнутри, не оставляя места ни для чего другого. Он ненавидел этот день, свой офис, ГИТИС и эту рыжую девчонку, которая так легко нарушила его одиночество, чтобы залить его грязью.Сон накрыл его внезапно и тяжело, как упавшая бетонная плита. Это было не забытье, а обморок. Без снов, без образов. Только черная, глухая пустота.

Глава 11

Суббота вползла в спальню к Максиму не как день отдыха, а как судебный пристав — холодная, беспристрастная и требующая немедленной инвентаризации остатков жизни. Он открыл глаза и тут же зажмурился от резкой боли, прошившей виски. Свет, пробивавшийся сквозь щель в тяжелых шторах, казался раскаленной стальной нитью.Максим лежал на спине, не шевелясь. Во рту был привкус пережженной бумаги и дешевого бурбона. Сорочка, в которой он рухнул на кровать, сбилась в комок под лопаткой, воротник душил, а одна манжета, до сих пор застегнутая на тяжелую серебряную запонку, больно впивалась в запястье.Он помнил всё. Каждое слово того холеного щенка в баре. Его рассказ крутился в голове, как заевшая пластинка, выцарапывая на подкорке грязные, зернистые образы. Он видел её — Веронику — в пыли театрального подвала, отвечающую на скотские ласки этого Артема. Максим чувствовал, как внутри него, в самом центре солнечного сплетения, ворочается тяжелый, холодный зверь. Ревность? Нет, это было нечто другое. Ощущение осквернения самой идеи его возможного спасения.Он заставил себя подняться. Пол под ногами качнулся, как палуба тонущего корабля. В ванной он долго стоял под ледяным душем, пытаясь смыть с кожи запах вчерашнего бара и липкое ощущение присутствия Элеоноры. Вода колола плечи, заставляя мышцы сокращаться в судороге, но внутри всё равно оставалось чувство грязи. Выйдя из душа, он не стал бриться. В зеркале на него смотрел чужак — с глубокими тенями под глазами и жесткой, трехдневной щетиной. Он оделся быстро: старые джинсы, черный джемпер,кожаная куртка. В кармане завибрировал телефон. Олег. Десять пропущенных.— Иди к черту, Олег... — прошептал Максим, швыряя аппарат на кровать.Он вышел из дома, сел в машину и завел мотор. Гул двигателя отозвался в голове глухой болью. Он не знал, зачем едет в ГИТИС в субботу. Он просто не мог не ехать. Ему нужно было увидеть её , среди этих поддельных страстей и пыльных кулис, чтобы либо окончательно убедиться в её «податливости», либо вырвать её оттуда.Москва в субботу была обманчиво ленивой. Пробки на Садовом тянулись, как сонная река. Максим барабанил пальцами по рулю, глядя на прохожих. Ему казалось, что все они знают. Знают про Элю, про Олега, про подсобку ГИТИСа. Город превратился в огромную замочную скважину.Он припарковался в Собиновском переулке, не доезжая двадцати метров до входа в институт. Заглушил мотор и опустил стекло. В воздухе пахло сырыми опавшими листьями. У входа курили студенты. И тут Максим увидел Его.Артем вышел на крыльцо. На нем было то же кашемировое пальто, в котором он был в баре. Он стоял, небрежно засунув руки в карманы, и смеялся, что-то рассказывая Лерке. Максим сжал руль так, что кожа на оплетке жалобно скрипнула. В этот момент из дверей выпорхнула Она.Вероника была в своем синем шарфе, растрепанная, с рюкзаком на одном плече. Она выглядела усталой. Артем подошел к ней и по-хозяйски положил руку ей на талию, она не сделала движения, чтобы отстранить его.Он наклонился, почти вплотную к её уху и, видимо чтото спросил. Вероника ответила ему, улыбнувшись той самой мягкой улыбкой, которую Максим почему то уже считал предназначенной только для него. Внутри него не просто что то сломалось — он весь превратился в раскаленную иглу. — Ну давай... — прошептал Максим, не сводя глаз с её губ. — Покажи мне, как ты умеешь играть.Он сидел в салоне, вцепившись в руль, и чувствовал, как пот, холодный и липкий, проступает на висках. Взгляд Артема, его хозяйское движение руки, скользнувшей по талии Вероники — всё это в ту секунду подтверждало худшие кошмары прошлой ночи. Внутри Максима всё выло и требовало нажать на газ, выскочить из машины, смять этот кашемир и этот холеный смех. Но он заставил себя дышать. Медленно. Глубоко. Так, как учил его старый тренер по боксу в далекой юности: «Сначала видишь удар, потом принимаешь решение».И тут произошло то, что не вписывалось в сценарий Артема.Вероника вдруг резко, почти грубо, высвободилась из-под его ладони. Она не улыбалась — она что-то быстро и зло бросила ему в лицо, поправляя на ходу сползающий рюкзак. Артем попытался поймать её за локоть, его лицо на мгновение исказилось от нескрываемого раздражения, но она уже сорвалась с места.Она побежала. Смешно, по-детски подпрыгивая на неровных плитах тротуара, придерживая свой шарф, который развевался за ней, как знамя. Она неслась в сторону трамвайной остановки, туда, где уже лязгал и позванивал старый, обшарпанный вагон под номером «три».Максим проводил её взглядом, и вдруг почувствовал, как железный обруч, сжимавший его грудную клетку всю ночь, лопнул. Облегчение было почти физическим — как будто из легких выкачали литры грязной воды.— Трёп... — прошептал он, и на его губах появилась первая за утро, кривая, но живая усмешка. — Обычный, пьяный, дешевый трёп сопляка.Он посмотрел на Артема. Тот остался стоять на крыльце, глядя вслед уходящему трамваю. Весь его лоск в эту секунду показался Максиму фальшивым, как китайская подделка под швейцарские часы. Он видел, как Артем сплюнул на ступени, ударил кулаком по ладони и, резко развернувшись, скрылся в дверях института. Он опять остался ни с чем.Максим откинулся на спинку кожаного кресла. В голове всё еще гудело, но это была уже просто похмельная боль, а не смертельный набат. Он понял: 99 процентов того ночного бреда были всего лишь фантазиями пьяного подростка, который выдавал желаемое за действительное. Она не была «податливой». Она была той , которую этот сытый кот никогда не сможет поймать.Но радость была недолгой. За ней пришло осознание другого факта: он здесь. Он сидит в Собиновском переулке, в субботу, с нечищеными зубами и перегаром, следя за девчонкой, которая моложе его на четырнадцать лет. Максим Сергеевич, человек из списков Forbes, менеджер года, превратился в сталкера. Его Мерседес S класса, под окнами ГИТИСа выглядел так же нелепо, как фрак в песочнице.В кармане снова задрожал телефон. Олег. Этот звонок теперь воспринимался как голос из другой, давно закончившейся жизни.— Да, Олег, — ответил он, нажав кнопку на руле. Голос его был сухим и бесцветным.— Макс! Ну слава богу! — голос зама дрожал от плохо скрытого возбуждения. — Ты где пропал? Мы тут с юристами «Норд-Групп» дожали. Они согласны на наши условия, но требуют твоего личного присутствия. Элеонора подготовила все бумаги, она сейчас в офисе, ждет тебя. Мы можем закрыть сделку до вечера. Макс, это же наш билет в космос! Ты едешь?Максим посмотрел на пустую остановку, где только что исчез синий шарф. Потом на свое отражение в зеркале. Перед ним был выбор: вернуться в стерильный рай сорок второго этажа, к Элеоноре, к понятным векторам и надежному Олегу, или...— Олег, слушай меня внимательно, — Максим завел двигатель. Гул мотора теперь звучал чисто, без лишних вибраций. — Отмени всё. Перенеси на понедельник. Или на вторник. Мне плевать.— Но Макс... Эля... Она же всё утро...— Олег, закрой рот и делай, что сказано. У меня форс-мажор.Он нажал отбой. В салоне повисла тишина. Он знал, что в офисе сейчас начнется паника. Он знал, что Элеонора будет в ярости, а Олег — в недоумении. Но ему было всё равно. Он включил передачу и медленно тронулся с места, следуя за трамваем.Он не собирался её догонять. Ему просто нужно было убедится, что она доберется до дома. Он ехал за трамваем через всю субботнюю Москву, соблюдая дистанцию в два корпуса. Город казался ему теперь не макетом, а сложным лабиринтом, в котором он только что нашел нить Ариадны. Трамвай останавливался, выплевывал людей, заглатывал новых. Вероника сидела у окна, прислонившись лбом к стеклу, и он видел в боковое зеркало её профиль — задумчивый и далекий.На «Спортивной» она вышла. Она не оглядывалась. Максим припарковался у обочины, наблюдая, как она заходит в старый продуктовый, как выходит оттуда с пакетом кефира. Она шла к своему дому — массивному зданию с облупившейся лепниной, в котором жили тени советской элиты.Она скрылась в подъезде, и Максим остался один. Он заглушил мотор. Суббота продолжалась. Он достал сигарету — первую за три года, — прикурил и затянулся, чувствуя, как горький дым наполняет легкие.«Ты сошел с ума, Сергеич», — подумал он без тени осуждения. — «Совсем сошел с ума».И в эту минуту он почувствовал себя по-настоящему живым.