# Синдром свободы

Ярослав Нестеров

Прошло почти столетие после краха прежнего мира. Санкт-Петербург выживает среди холода, разрухи и наступающего забвения, сохраняя то, что другим кажется бесполезным: книги, картины и память о человечестве.

Когда под угрозой оказываются уникальные фонды Эрмитажа, молодой реставратор Арсений решается покинуть родной город и отправиться на запад — в земли, где больше нет общего закона, а свобода приняла десятки несовместимых форм.

Его спутником становится Проводник — человек без имени, дома и прошлого, привыкший никому не принадлежать.

Им предстоит пройти через мир, где личность может стать оружием, верой, товаром или маской. Но чем дальше ведёт дорога, тем труднее ответить на главный вопрос: свобода — это право быть собой или одиночество человека, которого некому защитить?

«Синдром свободы» — философская постапокалиптическая фантастика о памяти, принадлежности и цене независимости.

> Ярослав Нестеров

## ПРОЛОГ

2124 год от Рождества Христова (по старому летоисчислению).

Где-то между тем, что раньше называли Францией и Германией.

Он не помнил своего имени уже три года. Или пять. Время здесь измеряли не днями, а количеством выживших.

— Ты кто сегодня?

Человек напротив говорил спокойно, даже лениво. Он сидел на перевёрнутом ящике, поигрывая ножом. За его спиной угадывались костры — лагерь клана. Большого, сильного, с правилами.

— Никто, — ответил он.

— Это мы уже слышали. Я спрашиваю: ты кто?

Он молчал. Он уже знал этот разговор. Знал, чем он кончится. Знал и не мог ничего изменить.

— У нас нет «никого», — терпеливо объяснял человек с ножом. — У нас есть воины. Есть женщины. Есть дети. Есть старики. Есть те, кто молится, и те, кто работает. Есть даже те, кто не хочет быть никем и уходит. Но «никто» — это пустота. Пустота не живёт.

Он поднял глаза. Вокруг стояли люди. Они смотрели на него, и в их взглядах не было ненависти. Было что-то похуже — равнодушие.

— Ты не захотел стать воином, — продолжил человек с ножом. — Ты пожалел пленницу из соседнего клана. Посмотрел на неё и не смог выполнить приказ. Мы дали тебе выбрать другое имя и другую роль — ты отказался. Не захотел стать ни хранителем, ни работником, ни служителем наших богов. Ты просто… был. Это не работает.

Он знал. Он всё это знал. Он просто хотел, чтобы его оставили в покое. Чтобы он мог идти, куда глаза глядят, и не отвечать на вопрос «кто ты?» каждую чёртову минуту.

— Ты свободен, — сказал человек с ножом.

Кто-то усмехнулся. Кто-то сплюнул.

— Иди. Куда хочешь. Будь кем хочешь. Но если ты не хочешь быть никем из нас — ты никто для нас. А никто не имеет права на нашу еду, на наш огонь, на нашу защиту.

Его подняли. Не грубо, но настойчиво. Подтолкнули в спину.

— Иди. Там, — человек с ножом махнул рукой в темноту, — тоже кто-то живёт. Может, они тебя примут. А может, сожрут. Это теперь не наше дело.

Он сделал шаг. Потом ещё один. Потом обернулся.

Костры горели ярко. Люди сидели кругами, ели, разговаривали, смеялись. У них были имена. У них были роли. У них было завтра.

А у него не было ничего.

— Свободен, — повторил человек с ножом, уже не глядя на него.

Он пошёл в темноту. Лес принял его сразу, без вопросов. Ветки хлестали по лицу, корни цепляли ноги, но он не останавливался. Ему казалось, что если он остановится — он просто ляжет и не встанет. За спиной стихали голоса, смех, тепло.

Когда он сделал первый шаг в темноту, ему показалось, что он стал легче. Не потому что сбросил груз. А потому что часть его веса осталась там, у костра. Там осталось его имя. Там осталась его история. Здесь, в лесу, был только ветер и вопрос, на который не было ответа. Пустота не весит ничего. Впереди была только темнота, холод и вопрос, на который он так и не нашёл ответа.

Кто он сегодня?

Никто.

И, может быть, завтра — тоже никто.

Но он всё ещё шёл.

Десять лет спустя.

Где-то между тем, что раньше называли Польшей и Беларусью.

— Слышь, никто, давай быстрее.

Он поднял голову. Караван ждал. Люди смотрели на него — не враждебно, но с лёгким раздражением. Проводник должен вести, а не стоять столбом.

Люди в караване смотрели на него не как на лидера, а как на инструмент. Как на компас или лом. Если компас врёт — его выбрасывают. Если лом гнётся — его переплавляют. Никто не спрашивал, хочет ли компас вести их в болото. Главное, чтобы вёл.

Он кивнул и пошёл дальше.

В кармане у него лежал старый ржавый жетон. Он сам не помнил, откуда он у него. Может, снял с убитого. Может, нашёл. Может, это был его собственный — из той жизни, где у него было имя.

Теперь это было неважно.

Теперь он был просто проводником.

И ему плевать, кто ты сегодня.

Главное — чтобы ты заплатил.

## Часть I. Питер

### Глава 1. Утро в Эрмитаже

> «Иногда мне кажется, что стены Эрмитажа помнят больше, чем все архивы Легиона. Но они молчат. И это молчание дороже любых отчётов»

> Из дневника петербургского реставратора, найденного в развалинах Пулковской обсерватории

2134 год. 07:42. Санкт-Петербург, Государственный Эрмитаж. Температура в помещении: +12 °C.

Холод — это честно, — подумал Арсений, нащупывая ногами валенки. — Он не врёт, не обещает, не предаёт. Просто есть.

Он проснулся от холода.

Не от будильника — будильников здесь не было уже лет сорок. Не от света — окна в его каморке выходили во внутренний двор, и солнце появлялось только к обеду. Холод был единственным надёжным способом понять, что ночь кончилась и пора вставать.

Валенки были старые, подшитые два раза. Дедовские. Говорят, в старом мире люди покупали новую обувь каждый год. Арсений пытался представить это — и не мог. Как можно выбросить то, что ещё можно починить?

В каморке было тесно: койка, тумбочка, стул, на стене — репродукция. Не оригинал, конечно. Оригинал висел в зале этажом выше. «Мадонна Литта». Леонардо да Винчи.

Арсений посмотрел на неё, ещё не встав с койки. У неё было такое лицо… Он не мог подобрать слово. Спокойное? Нет. Отрешённое? Тоже не то. Она смотрела на младенца, и в этом взгляде было всё сразу: любовь, тревога, принятие. Матери смотрят так на детей, когда знают, что не смогут их защитить. Когда знают, что жизнь — это боль, но всё равно соглашаются.

— Глупости, — сказал он вслух. — Это просто краска на холсте. Ей больше шести веков. Она ничего не знает.

Но отвести взгляд не мог.

Он умылся ледяной водой из таза. Вода пахла железом и чуть-чуть — болотом, хотя брали её из Невы, а Нева, вроде бы, не болото. Но запах был. Арсений привык.

Свитер — толстый, шерстяной, с вытертыми локтями — пах домом. Домом пахло всё в этой каморке: старые книги на тумбочке, сухари в холщовом мешке, даже валенки. Интересно, есть ли у этого запаха название? И бывает ли он у тех, кто живёт в Легионе, в квартирах, которые Арсений представлял стерильными, среди еды, которую он воображал одинаковой?

За дверью послышались шаги. Торопливые, но не панические. Свои.

— Арсений! — голос принадлежал Нине Ивановне, старейшей хранительнице отдела графики. — Ты вставай уже! Там опять этот…

Он открыл дверь. Нина Ивановна стояла в коридоре, кутаясь в пуховый платок. Ей было под семьдесят, но держалась она прямее многих молодых. В её семье передавали историю: прапрабабка во время блокады дежурила в залах Эрмитажа, заклеивала выбитые окна и спасала экспонаты. С тех пор у них в роду повторяли: память иногда приходится спасать раньше собственного комфорта.

— Климатическая установка?

— Он самый. Третий раз за месяц. Пойдём, пока там совсем не…

Она не договорила. Арсений уже шёл.

Коридоры Эрмитажа в это утро были пусты и величественны. Арсений знал их как свои пять пальцев — каждый поворот, каждую дверь, каждую трещину в паркете, которую уже сто лет некому починить. Иногда ему казалось, что он чувствует, как дышат эти стены. Как они помнят императоров, революции, блокаду, а теперь — его, Арсения, просто парня, который пытается не дать книгам сгнить.

Он остановился на секунду у окна. За окном — серое небо, низкое, тяжёлое. Таким его рисовали старые мастера. Таким оно и осталось.

— Пойдём, пойдём, — поторопила Нина Ивановна. — Насмотришься ещё.

Зал редких книг встретил его тишиной и запахом старой бумаги. И ещё одним запахом — сырости. Плохой запах. Арсений знал его, как рыбак знает запах гниющих сетей. Когда книги начинают пахнуть сыростью, значит, они начинают умирать.

— Ну вот, — Нина Ивановна показала на прибор у стены. — Влажность поднялась до шестидесяти процентов. Если осушение окончательно встанет, пойдёт плесень.

Арсений подошёл к климатической установке. Большой железный шкаф, набитый трубками, датчиками, проводами. Немецкая техника, ещё довоенная. Работала больше века. Теперь умирала.

Он положил руку на железо. Холодное. Мёртвое почти.

— Запчасти, — сказал он. — Нужны запчасти. Опять.

— Где их брать? — Нина Ивановна вздохнула. — В прошлый раз Глеб с Моховой что-то перепаял, но это же не навсегда.

— Надо писать в Легион.

Нина Ивановна посмотрела на него так, будто он предложил продать Эрмитаж на металлолом. В её взгляде было что-то от той самой прабабки, которая дежурила у окон под бомбёжками.

— Ты понимаешь, что говоришь?

— Понимаю. — Арсений не убрал руку с железа. — Но если мы потеряем «Апокалипсис», понимать будет уже нечего.

«Апокалипсис» — это была не Библия. Так они называли собрание рукописей пятнадцатого века — одно из последних уцелевших в таком объёме. Арсений иногда заходил в тот зал и просто стоял, глядя на корешки. Там были книги, которых не существовало больше нигде. Там была память. Там была Европа, какой она была до того, как стала… тем, чем стала.

— Легион, — повторила Нина Ивановна. — Они нам помогут. А потом скажут: «Мы вам помогли. Теперь давайте-ка мы проверим ваши склады. А заодно посмотрим, что у вас в подвалах. А заодно поставим своих людей». И всё. Питера не станет.

— Я знаю.

Он знал. Все в Питере знали или боялись знать: Легион был силой, порядком и гарантией завтрашнего дня. Но петербуржцам казалось, что за такую гарантию однажды потребуют право решать, каким должен быть сам город.

— Есть другой вариант, — сказал он после паузы. — Оригинальные запчасти. Немецкие. Там, где всё это делали.

Нина Ивановна уставилась на него. В её глазах мелькнуло что-то странное — не страх даже, а узнавание. Как будто она ждала этого разговора много лет.

— Там сейчас…

— Знаю.

— Там никто не ходит. Оттуда не возвращаются.

— Знаю.

— Ты даже карту старую не найдёшь, там всё давно…

— Найду. — Арсений наконец отнял руку от холодного корпуса. — В архивах. У нас же есть архивы. Немецкие заводы, поставки, документация. Я посмотрю.

Нина Ивановна молчала долго. Потом покачала головой. Но в этом жесте не было отказа. Была усталость.

— Ты не пойдёшь, — сказала она тихо. — Молодой ещё. Глупый. Я не пущу.

— А если я пойду без спроса?

— Тогда я велю тебя запереть.

Они смотрели друг на друга. Арсений знал, что она не шутит. Нина Ивановна была из тех, кто умел запирать. И отпирать. И делать так, чтобы всё работало. Даже когда всё вокруг разваливалось.

— Давайте пока просто посмотрим, что можно сделать, — сказал он. — Может, Глеб что-то придумает.

Нина Ивановна кивнула, но в её глазах осталась тревога. Она знала Арсения. Знала, что если он что-то вбил себе в голову…

В коридоре послышался шум. Не обычный, не утренний. Какой-то новый. Ритмичный. Чужой.

— Что там? — нахмурилась Нина Ивановна.

Они вышли в коридор и направились к окнам, выходящим на площадь.

То, что они увидели, заставило Арсения замереть.

По площади перед Эрмитажем шли люди. Много людей. Они шли строем, чеканя шаг, в одинаковых тёмно-серых куртках. Впереди — высокий мужчина в мундире. На левой стороне груди у него блестел серебристый прямоугольник.

Арсений смотрел на них, и ему вдруг стало холодно по-другому. Не от утреннего воздуха — от того, как ровно они двигались. Как будто не люди шли, а части одного большого механизма.

— Легион, — выдохнула Нина Ивановна. — Зачем они здесь?

Мужчина в мундире что-то говорил, указывая на здание. Молодые стражи слушали с сосредоточенными лицами. Арсению казалось, что они смотрят на Эрмитаж и не видят его — замечают стены, колонны, окна, но не то, что видел он каждое утро.

— Экскурсия, — тихо сказал кто-то из подошедших. — У них это называется «обмен опытом». Присылают группы — посмотреть, как живут другие.

— Как в зоопарке, — буркнул пожилой реставратор.

— Как в музее, — поправил Арсений. — Только мы здесь — экспонаты.

Мужчина в мундире повернул голову. На секунду Арсению показалось, что их взгляды встретились. Но человек смотрел равнодушно, сканирующе — как смотрят на полку с книгами, когда ищут нужную.

Один из стражей, совсем молодой, на секунду остановился у одного из атлантов. Арсений не мог знать, что тот увидел в каменном лице: труд, муку, величие — или лишь высоту, вес и материал. Страж почти сразу отвернулся и догнал остальных. От этой краткости Арсению стало холоднее, чем от утреннего воздуха. Он подумал: можно научиться защищать мир и всё же разучиться задерживать на нём взгляд. Подумал — и сам не понял, справедлив ли к незнакомому человеку.

— Пойдём, — Нина Ивановна тронула Арсения за плечо. — Нечего на них смотреть.

Арсений кивнул, но не двинулся с места.

Он смотрел, как группа уходит в сторону Дворцовой площади. Как чеканят шаг одинаковые сапоги. Как блестит прямоугольник на груди высокого.

— Они не понимают, — тихо сказал он. — Они смотрят и не понимают.

— Что именно?

— Зачем мы это храним. Зачем нам это нужно.

Нина Ивановна вздохнула:

— Им не надо понимать. У них своё.

— А у нас — своё, — Арсений наконец оторвался от окна. — Пойду в архив. Посмотрю те немецкие заводы.

— Арсений…

— Я просто посмотрю, Нина Ивановна. Просто посмотрю.

Он пошёл по коридору. Шаги гулко отдавались в пустоте. Где-то далеко, за стенами, всё ещё чеканили шаг легионеры. Но Арсений уже не слышал их.

Он думал о книге, которую отдал за рыбу. О «Мадонне» над койкой. О том, что будет, если «Апокалипсис» начнёт плесневеть.

О том, что в Легионе у них таких проблем нет.

И о том, что он ни за что не хотел бы там жить.

### Глава 2. Город

> «Петербург — единственный город в мире, где нищие торгуют на фоне дворцов, а дворцы не кажутся чужими. Потому что и те и другие — свои»

> Из записок путешественника, не вернувшегося из КПИ

09:30. Санкт-Петербург, Сенная площадь. Температура воздуха: −4 °C, слабый ветер с Невы.

Арсений вышел на Сенную затемно, а теперь уже разгулялось.

Здесь, в отличие от эрмитажных коридоров, время шло быстрее. Люди спешили по своим делам, торговцы уже разложили товар, пахло жареной рыбой, дымом и ещё чем-то неуловимо чужим — то ли приправы, то ли просто запах большого скопления людей, которых в Питере становилось всё меньше с каждым годом.

Арсений любил этот запах. В нём было что-то настоящее — не вычищенное и не выверенное, как он представлял себе жизнь в Легионе. Живое.

— Арсений! Слышь, Арсений!

Он обернулся. Из-за прилавка с рыбой махал рукой Костя — торговец, с которым они иногда меняли книги на продукты. Костя был маленький, юркий, в огромном тулупе не по размеру и шапке, съехавшей набекрень. Если бы его нарисовали сто лет назад, сказали бы: «Типичный петербургский мещанин». Арсений почему-то гордился, что в Питере ещё есть мещане.

— Иди сюда, дело есть!

Арсений подошёл. Костя оглянулся по сторонам — привычка, оставшаяся ещё с тех времён, когда за торговлю без разрешения могли и по шее дать. Хотя сейчас разрешений никаких не было. Был только рынок, и каждый выживал как мог.

За спиной Кости, за его рыбным прилавком, возвышался мрачный фасад старого дворца с колоннами, которые когда-то видели балы и императоров. Теперь в тени этих колонн торговали вяленой воблой и ржавыми гвоздями. Роскошь и нищета здесь не спорили — они давно стали одним целым. Дворец защищал рынок от ветра, а рынок наполнял дворец жизнью, не давая ему превратиться в простой памятник.

— Слышал новость? — Костя понизил голос. — Вчера караван пришёл. С западной стороны.

— Ну?

— Ну и ну. Говорят, там совсем хана. Кланы друг друга режут, а один клан вообще… — Костя сделал страшные глаза. — Они там лица себе переделывают. Пластикой называлось раньше, да? А теперь это культ. Представляешь? Каждый день новое лицо.

Арсений представил. Не смог. Лицо — это же не одежда. Это то, что мать дала. Как можно менять лицо каждый день?

— Врут, наверное, — сказал он.

— Ага, врут. — Костя обиделся. — Ты бы сам сходил, посмотрел. Только не вернёшься.

— Я и не собираюсь.

Костя хмыкнул, но спорить не стал. Вместо этого он снова понизил голос:

— А ещё говорят, в Легионе новый приказ. Мобилизация. Или что-то типа того. Готовятся к чему-то.

— К чему?

— А кто ж знает. Они же не докладывают. — Костя сплюнул. — Но если они полезут, нам тоже достанется. Мы же между ними и этими, ненормальными.

Арсений посмотрел на запад. Там, за домами, за заливом, за горизонтом, лежала огромная земля, которую в Легионе называли Конгломерат. А здесь, в Питере, говорили просто — «там».

Интересно, какие там сейчас облака? Такие же серые, как здесь? Или другие?

— Мне рыба нужна, — сказал он. — Меняю на книгу.

Костя оживился мгновенно. Торговец в нём просыпался быстрее, чем сторожевой пёс.

— Какую?

— «Повести Белкина». Довоенное издание.

Арсений достал книгу из внутреннего кармана куртки, где она лежала, завёрнутая в чистую ветошь. «Повести Белкина». Корешок был потёрт, обложка местами отслоилась, но страницы внутри уцелели, пахли ванилью и временем. Отдавать её было всё равно что отрезать кусок собственной памяти. Но желудок скрутило голодом, а климатическая установка требовала сил. Искусство должно служить жизни, даже ценой собственного уничтожения.

Костя присвистнул. Он в книгах разбирался — настолько, насколько вообще может разбираться человек, который видит в них только товар.

— Ценная. А что с ней?

— Ничего. Просто книги уже не греют. Буквально.

Костя засмеялся — коротко, картаво, но искренне.

— Ладно, давай.

Они обменялись. Костя сунул книгу под тулуп, Арсений взял свёрток с рыбой. На прощание торговец сказал:

— Ты это… если что, я на месте. А если на запад соберёшься — зайди. Я тебе ещё расскажу. Мало ли.

— С чего мне на запад собираться?

— Ну мало ли. — Костя пожал плечами. — Люди собираются. Вон Глеб с Моховой всё на запад смотрит. Говорит, там запчасти для старых климатических установок есть.

Арсений внутренне напрягся, но вида не подал.

— Глеб много чего говорит.

— Ну-ну. — Костя подмигнул и растворился в толпе.

Арсений пошёл дальше. Он миновал рынок, вышел к набережной. Здесь было тише. Нева текла медленно, тяжело, как будто тоже мёрзла. Где-то далеко, за мостом, виднелись купола. Исаакий. Он всё ещё стоял.

Арсений остановился, глядя на реку. Сколько она уже течёт? Тысячу лет? Две? Он читал, что раньше по ней ходили корабли. Большие, с товарами из других стран. Теперь только лодки рыбаков.

Он вспомнил, как в детстве дед водил его сюда и говорил: Смотри, внук. Запомни эту воду. Она течёт с тех пор, как Пётр город построил. И будет течь, когда нас не станет. Но пока мы есть — мы должны смотреть.

Арсений смотрел.

Вода была серая, тяжёлая, с тёмной полыньёй посередине. В ней отражалось низкое небо. Интересно, думают ли рыбы, которые в ней живут, что небо — это тоже вода? Глупости, конечно. Рыбы не думают.

Или думают, но по-своему.

Он постоял ещё немного, потом повернул обратно. Надо было идти. Установка ждать не будет.

По пути снова прошёл мимо рынка. Костя уже продал кому-то его книгу — по глазам было видно, довольный. Арсений не обижался. Книги для того и существуют, чтобы их читали. Даже если за них дают рыбу. Даже если тот, кто будет читать, не поймёт и половины. Может, дети поймут.

У входа в Эрмитаж его окликнули:

— Арсений! Тебя Нина Ивановна искала. Говорит, срочно.

Он кивнул и ускорил шаг.

В вестибюле было холодно. Он поднялся по лестнице, которая помнила шаги императоров, и вдруг остановился.

За окном, на площади, всё ещё виднелись фигуры в серых куртках. Легионеры уходили к Дворцовой. Они шли в ногу, и звук сапог сливался в один глухой, ритмичный стук. Никто не задержался у Невы, никто не сбился с шага из-за ветра. Арсению снова почудилось, будто перед ним части одного механизма — слишком собранного, чтобы замечать погоду, серое небо и одинокого человека у окна.

Арсений смотрел на них, и ему вдруг стало жалко их. Не себя, не Нину Ивановну, не замёрзший Эрмитаж — их.

Наверное, у них в Легионе тепло. Сытно. И завтра будет похоже на сегодня, и послезавтра тоже. Арсению хотелось верить, что за эту предсказуемость они расплатились способностью смотреть на реку полчаса и не замечать времени. Он понимал, что судит людей, которых не знает. Но мысль была удобной, а потому не отпускала.

— Дурак, — сказал он себе. — Пошли.

Он пошёл к Нине Ивановне.

Установка ждать не будет.

### Глава 3. Совет

> «Свобода — это когда можешь сказать «нет». Даже если это «нет» тебя убьёт»

> Из разговора двух старых хранителей, записанного кем-то из Невской стражи

11:20. Санкт-Петербург, Эрмитаж, Малый кабинет. Температура в помещении: +11 °C (на два градуса холоднее, чем утром).

Нина Ивановна ждала его в Малом кабинете. Так называлась комната с двумя окнами, выходящими во внутренний двор, длинным столом и стульями, которым было лет по сто пятьдесят, не меньше. Здесь когда-то заседали музейные советы, решали, какие картины покупать, какие — отдавать на реставрацию. Теперь здесь решали, как выжить до весны.

В комнате уже сидели трое.

Глеб с Моховой — высокий, сутулый, с вечно испачканными машинным маслом руками. Он был единственным в Питере, кто ещё понимал, как работают старые механизмы. Без него Эрмитаж замёрз бы ещё лет двадцать назад.

Тамара Львовна — заведующая отделом рукописей, сухая старуха с глазами, которые, казалось, видели всё насквозь и ничего не боялись. Она носила одно и то же пальто уже пятнадцать лет, но пальто выглядело так, будто его только что сшили.

И Михаил Семёнович — бывший профессор, а теперь просто хранитель, который знал про Эрмитаж больше, чем все остальные вместе взятые, но говорил редко и невпопад.

Стулья, на которых они сидели, когда-то видели директоров императорских музеев в смокингах. Теперь на бархате этих стульев лежали заплатки из грубой мешковины. Холод пробирался сквозь подошвы валенок, и никто не ёрзал, пытаясь согреться. Движение требовало энергии, а энергию нужно было беречь. Они сидели как статуи в замерзающем храме культуры.

— Садись, — кивнула Нина Ивановна на свободный стул.

Арсений сел. Стол был пуст. Ни бумаг, ни чая, ни еды. Только холодное дерево и тишина.

— Глеб, расскажи, — сказала Нина Ивановна.

Глеб почесал затылок, оставляя в волосах чёрную полосу машинного масла.

— Климатическая установка умирает, — сказал он просто. — Я могу её ещё раза два перепаять, но это как мёртвому припарки. Нужны оригинальные запчасти. Там внутри вентиль рассыпался в труху. Металл устал. Сто лет — не шутка.

— Где их взять? — спросила Тамара Львовна.

Глеб пожал плечами:

— В Легионе. У них есть заводы, они могут сделать. Или на западе, где это всё производили. Только на западе сейчас…

Он не договорил. Все и так знали, что на западе сейчас.

Михаил Семёнович поднял голову и посмотрел на Арсения. Взгляд у него был странный — как будто он видел что-то, чего другие не видят.

— Ты хотел в архивы? — спросил он.

Арсений кивнул.

— Зачем?

— Посмотреть, где именно это делали. Немецкие заводы. Поставки. Может, сохранились чертежи.

— Сохранились, — сказал Михаил Семёнович. — Я знаю, где они лежат. Только тебе это не поможет.

— Почему?

— Потому что туда нельзя дойти. — Михаил Семёнович говорил спокойно, без эмоций, как о погоде. — Там сейчас… — Он запнулся, подбирая слово. — Там другая жизнь. Они называются «Синтеты». Слышал?

При слове «Синтеты» Тамара Львовна невольно передёрнула плечами, словно от сквозняка, хотя окна были закрыты. Глеб перестал ковырять ногтем пятно масла на ладони и сжал кулак. Даже воздух в комнате стал тяжелее, будто само название этой секты обладало весом и запахом — запахом жжёной плоти и дешёвой пластмассы.

Арсений кивнул. Утром Костя на рынке говорил про тех, кто лица меняет.

— У них там культ. Они не любят чужих. Если ты попадёшь к ним, они тебя не убьют сразу. Сначала попытаются переделать под себя. А когда поймут, что не получается, — убьют. Или оставят так, что лучше бы убили.

В комнате повисла тишина. Слышно было, как за окном шумит ветер.

— Значит, Легион, — сказала Тамара Львовна. — Другого выхода нет.

Нина Ивановна молчала. Она смотрела на стол, и Арсений видел, как её пальцы сжимают край платка.

— Есть ещё один вариант, — сказал он.

Все посмотрели на него.

— Я пойду.

— Ты? — Тамара Львовна приподняла бровь. — Ты реставратор, а не разведчик. Ты за пределы города сто раз не выходил.

— Выходил.

— В Пятно — не считается. До ближайших белорусских постов — недели пути даже с охраной. А туда — месяцы.

— Значит, пойду месяцы.

— Глупость, — отрезала Тамара Львовна. — Ты там погибнешь. И мы потеряем время.

— А если я пойду к Легиону, мы потеряем Питер.

Это прозвучало громче, чем он хотел. Но он не жалел.

Нина Ивановна подняла на него глаза. В них было что-то странное — смесь гордости и боли.

— Ты понимаешь, что говоришь?

— Понимаю. Если я пойду к Легиону, они помогут. А через год придут с проверкой. Ещё через год скажут: А давайте мы вам поможем с безопасностью. А потом: А давайте мы поставим своих людей. И всё. Питера не станет. Будет ещё один филиал Легиона с дурацким названием вроде «Северный домен».

— Домен, — поправил Глеб. — У них это называется «домен».

— Какая разница. — Арсений махнул рукой. — Главное, что это будет не Питер.

Михаил Семёнович смотрел на него с интересом.

— Ты готов умереть за то, чтобы Питер остался Питером?

— Я готов попытаться, чтобы не умирать.

— Это не ответ.

— Другого нет.

Михаил Семёнович кивнул, как будто услышал то, что хотел.

— В архивах, — сказал он, — есть одна папка. Я покажу. Там старые карты, схемы заводов. И адреса. Не знаю, что там сейчас, но адреса должны сохраниться. Заводы же не переезжают.

— Спасибо, — сказал Арсений.

— Не за что. — Михаил Семёнович встал. — Ты ещё не ушёл. Может, завтра передумаешь.

— Не передумаю.

— Посмотрим.

Он вышел. Тамара Львовна посмотрела на Нину Ивановну:

— Ты позволишь ему?

— Я не могу запретить. Он взрослый.

— Ты можешь запереть его.

— И что дальше? Установка встанет, книги сгниют, и мы всё равно пойдём к Легиону. Только уже без них.

Тамара Львовна промолчала. Она понимала.

Глеб почесал затылок ещё раз:

— Слушай, Арсений… Я тебе дам кое-что. Фонарик. Старый, но работает. И нож. Не знаю, поможет ли, но…

— Спасибо, Глеб.

— Да не за что. Ты это… вернись.

Арсений кивнул.

Нина Ивановна встала, подошла к нему и положила руку на плечо. Рука была лёгкая, сухая, но в ней чувствовалась сила.

— Ты знаешь, что я тебя не отговариваю?

Нина Ивановна смотрела на свои руки — тонкие, с выступающими венами, привыкшие касаться пергамента, а не принимать смертные приговоры. Она могла бы приказать Глебу запереть дверь. Могла бы сослаться на устав Совета. Но видела в глазах Арсения тот же огонь, что горел в её собственной молодости. Запретить ему — значит погасить этот огонь. А без него Питер действительно умрёт, даже если установка заработает.

— Знаю.

— Потому что не могу. Потому что если бы я была моложе, я бы пошла сама.

— Я знаю, Нина Ивановна.

— Тогда иди. И помни: ты идёшь не за запчастями. Ты идёшь за Питером.

Арсений посмотрел в окно. Там, за стенами, за Невой, за горизонтом, лежала огромная земля, полная безумия и смерти.

Он улыбнулся — сам не зная чему.

— За Питером, — повторил он. И вышел.

### Глава 4. Карты

> «Архивы Эрмитажа похожи на память старика: многое забыто, но самое важное всегда найдётся, если знать, где искать»

> Из наставления старых хранителей молодым

14:15. Санкт-Петербург, Эрмитаж, архивное крыло. Температура в помещении: +8 °C (исторический минимум для этого времени года).

Архивное крыло Эрмитажа не отапливалось никогда.

Так было заведено ещё в старом мире, когда температура в хранилищах должна была оставаться постоянной, чтобы не портились бумаги. Потом, когда отопление стало роскошью, эту традицию сохранили — уже не по науке, а по привычке. И по нужде: топить такой объём всё равно было нечем.

Арсений спускался по узкой лестнице, и с каждым шагом становилось холоднее. Воздух здесь пах иначе, чем в залах. Не книжной пылью, а чем-то более древним — известкой, деревом, временем.

Михаил Семёнович ждал его внизу, у тяжёлой металлической двери. В одной руке он держал старый керосиновый фонарь, в другой — связку ключей. Ключей было много, на вид — несколько десятков, и каждый выглядел так, будто ему лет сто.

— Не потерялись ещё? — спросил Арсений.

— Ключи? — Михаил Семёнович усмехнулся. — Ключи не теряются. Это люди теряются. Ключи всегда на месте.

Он выбрал один, вставил в замок. Замок щёлкнул с таким звуком, будто его не открывали годы.

— Давно тут не были, — сказал Михаил Семёнович. — Всё недосуг.

Они вошли.

Внутри было темно и холодно. Настолько холодно, что Арсений на мгновение забыл, как дышать. Воздух обжигал лёгкие.

— Не дыши глубоко, — посоветовал Михаил Семёнович. — Привыкнешь.

Он поднял фонарь, и свет выхватил из темноты ряды стеллажей. Они уходили вглубь, терялись где-то в темноте. На стеллажах стояли коробки. Тысячи коробок. Десятки тысяч.

— Здесь всё? — спросил Арсений.

— Здесь всё, что осталось от Европы. — Михаил Семёнович говорил тихо, почти благоговейно. — Документы, карты, чертежи, отчёты. Когда там началось… ну, ты знаешь, что началось, — сюда везли всё, что успевали. Учёные, инженеры, простые люди. Несли бумаги. Думали, что потом вернутся. Никто не вернулся.

Он пошёл вдоль стеллажей, и Арсений последовал за ним. Фонарь покачивался, тени прыгали по стенам.

— Немецкие заводы, — бормотал Михаил Семёнович. — Немецкие заводы… Это где-то здесь, в секции «Промышленность». Я когда-то делал опись…

Он остановился у одного из стеллажей, поставил фонарь на пол и начал перебирать коробки. Арсений помогал. Коробки были пыльными, холодными, некоторые рассыпались в руках.

— Вот, — сказал наконец Михаил Семёнович. — Держи.

Он протянул Арсению плоскую картонную папку, перевязанную бечёвкой. Бечёвка рассохлась и лопнула от первого прикосновения.

Внутри были карты. Несколько десятков листов, пожелтевших, с обтрёпанными краями. Арсений разложил их прямо на полу, подсвечивая фонариком, который дал Глеб.

Бумага была сухой и ломкой, как осенний лист. Казалось, стоит сделать резкое движение — и карта рассыплется в прах прямо у него в руках. Чернила выцвели, некоторые линии стерлись, но контуры улиц всё ещё угадывались. Арсений водил пальцем по названию «Berlin», и ему казалось, что он гладит не бумагу, а шрам на теле земли.

— Это Берлин, — сказал Михаил Семёнович, тыча пальцем в один из листов. — Это заводы на окраине. Вот этот, с пометкой «Siemens», — наш. Там делали климатическое оборудование для музеев. Я проверял по старым документам.

«Siemens». Арсений слышал это имя в старых рассказах деда, а тот — от своего деда. Тогда оно означало качество, надёжность, будущее. Теперь это было просто название призрака, застывшее на пожелтевшем листе. Странно думать, что механизм, созданный сто лет назад компанией, которой давно нет, может стать единственным шансом спасти книги, которые тоже почти никому не нужны.

Арсений смотрел на карту. Берлин был нарисован аккуратно, с деталями. Улицы, перекрёстки, заводские корпуса. Город, которого больше не существовало.

— Сколько туда идти?

Михаил Семёнович прищурился, прикидывая:

— До Беларуси — если повезёт, недели три. Там передохнёшь, если пустят. А оттуда до Берлина… — он покачал головой. — Месяца полтора, не меньше. Если вообще дойдёшь. Там дорога через… как там это теперь называется?

— КПИ, — сказал Арсений.

— А, да. Конгломерат. — Михаил Семёнович поморщился. — Дурацкое название. Легион любит всё раскладывать по полочкам. А там никаких полок нет. Там хаос.

— Вы были там?

— Я? — Михаил Семёнович усмехнулся. — Нет. Я даже из Питера не выходил лет сорок. Но люди приходили. Рассказывали. Кто вернулся, тот рассказывал. Немногие вернулись.

Арсений молчал, разглядывая карту.

— Ты всё ещё хочешь идти? — спросил Михаил Семёнович.

— Хочу.

— Почему?

Арсений поднял голову. В свете фонаря лицо Михаила Семёновича казалось вырезанным из старого пергамента — такие же морщины, такие же тени.

— Потому что если не я, то кто? — сказал Арсений. — Глеб не пойдёт — он здесь нужен. Нина Ивановна старая. Тамара Львовна — тоже. Молодые… молодые не верят, что это важно.

— А ты веришь?

— Я не знаю, верю ли. — Арсений провёл пальцем по карте. — Но я знаю, что если эти книги сгниют, я не смогу смотреть на «Мадонну». Каждое утро. Не смогу.

Михаил Семёнович смотрел на него долго, не мигая. Потом кивнул:

— Это ответ.

Он достал из кармана маленький блокнот, перелистал, нашёл нужную страницу.

— Здесь адреса. Имена людей, которые могут помочь. Или могли когда-то. Я записывал всё, что рассказывали те, кто возвращался. Там есть один… проводник. Не знаю, жив ли. Он водил караваны через Пятно. Если найдёшь его, может, согласится провести дальше.

— Где его искать?

— В Беларуси. На заставах. Он там часто бывает. Говорят, он из КПИ родом, но его изгнали. Стал ничьим. Такие там выживают дольше других.

Арсений взял блокнот. Бумага была тёплая — от тела Михаила Семёновича.

— Спасибо.

— Не за что. — Михаил Семёнович встал, отряхнул колени. — Ты это… запомни. Там, куда ты идёшь, люди не такие, как мы. У них нет памяти. Они не знают, кто они. Они могут быть добрыми сегодня и убить завтра. Не потому что злые. А потому что правил нет.

— Я запомню.

Они вышли из архива. Михаил Семёнович запер дверь, и замок снова щёлкнул с тем же звуком — будто закрылся навсегда.

Наверху их ждала Нина Ивановна. Она стояла у окна, глядя на площадь. За окном темнело.

— Нашёл? — спросила она, не оборачиваясь.

— Нашёл, — ответил Арсений.

— Когда уходишь?

— Завтра. Утром.

Она кивнула. Помолчала. Потом повернулась:

— Я не буду тебя провожать. Не могу.

— Я знаю.

— Но ты запомни. — Она подошла ближе. — Ты идёшь не за славой. Ты идёшь за нами. За всеми, кто здесь. Если не вернёшься, мы будем помнить. Если вернёшься… — она не договорила.

Арсений обнял её. Она была лёгкая, как птица.

— Я вернусь, — сказал он.

Она не ответила. Только погладила по голове, как в детстве, и вышла.

Он остался один в тишине коридора. В руке сжимал блокнот, который ещё хранил тепло чужого тела, и карты, пахнущие вековой пылью. За окном гас последний луч света. Завтра начнется путь туда, где нет ни тепла, ни памяти, ни имен. Но сегодня он ещё был дома. И это надо было запомнить.

За окном темнело, и в темноте зажигались редкие огни. Где-то там, за Невой, за горизонтом, лежала земля, которую он никогда не видел.

Завтра он пойдёт туда.

### Глава 5. За ворота

> «Покидать дом легче всего ночью. Ночью не видно лиц тех, кто остаётся»

> Из записей петербургского эмигранта, 2097 год

05:30. Санкт-Петербург, западная застава. Температура воздуха: −7 °C, ветер усиливается.

Арсений не спал всю ночь.

Он лежал на койке, глядя в потолок, и слушал, как ветер гудит в форточке. Иногда казалось, что это не ветер, а голоса — те, кто уже ушёл и не вернулся. Глупости, конечно. Мёртвые не разговаривают. Но мысли лезли в голову сами.

«Мадонна» висела на стене. В темноте её почти не было видно, но Арсений знал, что она там. Он смотрел на неё столько раз, что мог нарисовать с закрытыми глазами.

— Прощай, — сказал он тихо. — Я вернусь.

Она молчала, как и положено картинам.

Встал он затемно. Умылся ледяной водой, оделся. Свитер, куртка, шапка. Валенки. Всё старое, но надёжное.

В рюкзак положил карты, блокнот Михаила Семёновича, фонарик Глеба, нож, сухари, крупу и сушёную рыбу почти на две недели, соль, спички. Михаил Семёнович отметил на карте старые охотничьи избы и два обменных двора, но никто не мог поручиться, что они ещё существуют.

На прощание он достал из-под койки маленький холщовый мешочек. В нём лежала земля. Обычная земля с Марсова поля. Дед когда-то дал ему и сказал: «Если уйдёшь далеко и затоскуешь — понюхай. Здесь наша земля».

Арсений сунул мешочек в карман.

Вышел из каморки, когда за окном только начинало светлеть. Коридоры Эрмитажа были пусты. Он шёл быстро, стараясь не смотреть по сторонам. Знал: если начнёт прощаться с каждым залом, не уйдёт никогда.

У выхода его ждали.

Нина Ивановна стояла в дверях, кутаясь в платок. Рядом с ней — Глеб, ссутулившийся, с красными от недосыпа глазами. И Михаил Семёнович, без шапки, седые волосы торчат во все стороны.

— Я думал, вы не придёте, — сказал Арсений.

— Мы и не приходили, — буркнул Глеб. — Мы тут случайно.

Нина Ивановна шагнула вперёд, взяла его за плечи, посмотрела в глаза:

— Ты помнишь, зачем идёшь?

— Помню.

— Не за запчастями. За Питером.

— Я помню.

Нина Ивановна кивнула и отступила в тень дверного проёма, но Арсений успел заметить, как её пальцы судорожно сжали край платка, до побелевших костяшек. Она не плакала — такие, как она, не плачут при свидетелях. Но её спина вдруг стала сутулой, старой, словно вся тяжесть Эрмитажа легла на неё одной в эту секунду.

Глеб протянул ему маленький свёрток:

— Тут ещё сухари. И нож второй. Лишний. Мало ли.

— Спасибо.

— Да не за что. Ты это… — Глеб замялся. — Не геройствуй там. Если будет совсем плохо — возвращайся. Мы поймём.

— Не вернусь.

— Глупый, — сказал Глеб и отвернулся, чтобы не показывать глаз.

Михаил Семёнович подошёл последним. Он ничего не давал, не говорил. Просто смотрел.

— Помни, что я сказал в архиве, — произнёс он наконец. — Если встретишь того, кто помнит, кто он, — держись его.

— Помню.

— Иди.

Арсений шагнул за порог.

Дверь скрипнула и захлопнулась за его спиной с таким звуком, будто отрезала пуповину. Воздух снаружи ударил в лицо — резкий, колючий, пахнущий снегом, выхлопами редких машин и чем-то неуловимо чужим, чего не было внутри стен музея. Арсений плотнее закутался в шарф. Отныне каждый вдох будет стоить усилий.

Утро было серое, ветреное. На западе небо чуть светлело, но солнца не было видно. Он пошёл по набережной, стараясь не оглядываться.

В кармане куртки тяжело тянул маленький холщовый мешочек. Земля с Марсова поля. Смешно: горсть пыли против бескрайнего леса и чужих земель за горизонтом. Но этот груз был единственным, что связывало его с домом прочнее любых слов. Он периодически касался кармана рукой, проверяя: на месте.

На мосту он всё-таки остановился и обернулся.

Эрмитаж стоял на своём месте. Так же, как стоял уже больше четырёх веков. Купола, колонны, стены. Всё было на месте.

— Я вернусь, — сказал Арсений ветру.

Ветер не ответил.

Он пошёл дальше.

Застава находилась в часе ходьбы от города. Не государственная граница — внешний пост городского анклава, где проверяли тех, кто уходил в Пятно и возвращался обратно.

Стражников было двое. Оба молодые, с винтовками наперевес. Увидев Арсения, один из них лениво поднял руку:

— Стоять. Документы?

Арсений протянул бумагу — справку от Совета, что он идёт по делу.

Стражник прочитал, присвистнул:

— В Берлин? Один?

— Один.

— Самоубийца, что ли?

— Может быть.

Стражник посмотрел на него, потом на справку, потом снова на него. Пожал плечами:

— Дело твоё. Иди. Только запомни: за нашими постами начинается Пятно, а дальше — чужие земли. Если не вернёшься через полгода, запишем как пропавшего.

— Спасибо.

— Не за что. — Стражник махнул рукой. — Давай, иди. И не оглядывайся.

Арсений шагнул за шлагбаум.

Дорога уходила в лес. Сначала ещё были видны следы людей — заборы, остовы машин, заброшенные дома. Потом лес сомкнулся.

Он шёл и думал о том, что оставил позади. О Нине Ивановне, которая, наверное, уже плачет. О Глебе, который пойдёт пить с горя. О «Мадонне», которая будет висеть в пустой комнате и ждать. А потом перестал думать. Потому что лес требовал внимания.

Лес встретил его не просто тишиной, а вакуумом. Никакого щебета, никакого шороха в подлеске. Даже ветер, гулявший на набережной, здесь, среди стволов, казался придавленным. Арсений шагнул на тропу, и звук его валенок по снегу прозвучал неприлично громко, как выстрел. Лес поглотил звук мгновенно, не оставив даже эха. Он входил в мир, который не хотел, чтобы его беспокоили. Арсений остановился, прислушался.

Ничего.

Только ветер шумит в верхушках сосен.

— Иди, — сказал он себе. — Иди. Не останавливайся.

И пошёл.

Впереди было Пятно. За ним — Беларусь. За Беларусью — КПИ. А где-то там, за всем этим, — Берлин.

И запчасти, без которых умрут книги.

Он шёл, и лес молчал.

### Глава 6. Пятно

> «Пятно — это место, где время идёт по-другому. Здесь можно умереть за день или прожить сто лет — никто не заметит»

> Из старого отчёта разведчика Легиона

12:40. Пятно, северная окраина. Температура воздуха: −5 °C, безветренно.

К середине дня лес поредел.

Арсений шёл уже часа четыре, и ноги начинали гудеть. Валенки, казавшиеся такими удобными дома, здесь, на снегу, быстро намокали. Он останавливался каждые полчаса, чтобы перевести дух и проверить, не отсырели ли спички.

Карта, которую дал Михаил Семёнович, была старая. Очень старая. На ней ещё были обозначены деревни, дороги, заправки. Теперь вместо деревень — развалины, вместо дорог — заснеженные поляны, вместо заправок — ржавые скелеты.

Первый признак того, что он вступил в Пятно, Арсений заметил не сразу. Просто лес кончился, и началось поле. А в поле стоял дом. Точнее, то, что от него осталось. Две стены, печная труба, обгоревшие балки. Рядом — остов машины, вросший в землю.

Арсений подошёл ближе. Машина была старая, ещё бензиновая, с проржавевшим кузовом. В кабине валялся детский ботинок.

Он отвернулся и пошёл дальше.

К вечеру он понял, что заблудился.

Карта показывала одно, местность — другое. Дорога, которую он искал, заросла так, что её было не разглядеть. Лес вокруг стоял стеной, и где восток, где запад — он уже не понимал.

— Спокойно, — сказал он вслух. — Спокойно. У тебя есть компас.

Компас был старый, дедовский, со светящейся стрелкой. Арсений достал его, посмотрел. Стрелка показывала на север. Значит, ему надо на юго-запад.

Он пошёл по компасу, но через полчаса упёрся в болото.

Болото было не замёрзшее. Чёрная вода парила в морозном воздухе, пахло гнилью и чем-то ещё — сладковатым, тошнотворным.

— Обойдём, — сказал Арсений.

Обходить пришлось долго. Солнце уже село, и в лесу стало темно. Он включил фонарик Глеба — маленький, но яркий, на динамо-машине. Покрутил ручку, свет зажёгся.

В лесу сразу стало страшнее. Тени прыгали, деревья казались живыми, каждый шорох заставлял вздрагивать.

Арсений шёл, стараясь не думать о том, что в Пятно уходили многие. И не все возвращались.

Ночь он провёл в заброшенной охотничьей избушке. Она была старая, но крыша ещё держалась. Внутри пахло мышами и прелым деревом. Арсений нашёл в углу кучу сухих веток, сложил их в печку, чиркнул спичкой.

Огонь занялся не сразу. Дрова шипели, дымили, но потом разгорелись.

Он сидел у печки, глядя на огонь, и думал о доме. Об Эрмитаже. О «Мадонне». О Нине Ивановне, которая сейчас, наверное, тоже сидит у какой-нибудь печки и думает о нём.

— Глупости, — сказал он. — Не думай. Спать.

Он заснул под вой ветра и треск дров.

Разбудил его странный звук.

Сначала Арсений не понял, что это. Что-то скреблось в дверь. Мышка? Нет, слишком громко.

Он замер, прислушиваясь.

Скреблось, потом затихло. Потом снова.

Арсений медленно достал нож, подошёл к двери, прижался ухом к щели. Дыхание. Тяжёлое, хриплое. Не звериное. Человеческое.

— Кто там? — спросил он.

Тишина. Потом шорох удаляющихся шагов.

Он открыл дверь — резко, чтобы не дать убежать.

Никого.

Только следы на снегу. Человеческие следы, уходящие в лес.

Арсений посмотрел на них, потом на фонарик. Идти по следам в темноту? Глупо. Опасно.

Он закрыл дверь и задвинул засов. Больше в эту ночь он не спал.

Утром он вышел из избушки и пошёл по следам.

Любопытство? Глупость? Он сам не знал. Но следы вели в ту же сторону, что и его путь. Может, там кто-то, кто знает дорогу.

Следы привели к поляне. На поляне сидел человек.

Он был старый, грязный, в рваной одежде. Перед ним лежала дохлая ворона, и он пытался развести костёр, чтобы её зажарить.

Увидев Арсения, человек вскочил, выставив перед собой палку с привязанным к ней ржавым гвоздём.

— Не подходи! — закричал он. — Убью!

— Я не трону, — сказал Арсений, поднимая руки. — Я просто иду.

Человек смотрел на него безумными глазами. Потом опустил палку.

— Ты кто? — спросил он. — Из клана?

— Я из Питера.

— Из Питера? — Человек уставился на него. — Там же… там же… — он не мог подобрать слово.

— Там город. Эрмитаж. Книги.

Человек долго молчал. Потом сел обратно на снег.

— Я тоже был из города, — сказал он. — Давно. Очень давно. Теперь я никто.

Слово «никто» повисло в воздухе, тяжелее морозного тумана. Арсений посмотрел на свои руки, на свой рюкзак, на карту в кармане. У него ещё было имя. Была цель. Был дом, который ждал. Но здесь, в этом поле, среди ржавых остовов, всё это казалось хрупким, ненадежным. Ещё неделя такого пути — и он тоже мог стать «никем».

— Ты знаешь, как пройти к Беларуси?

Человек махнул рукой куда-то в сторону:

— Туда. Если идти прямо — дня через четыре упрёшься в болота. Потом ещё столько же в обход. А там уже и Беларусь. Если не нарвёшься на банду.

— А ты?