# Воспоминания о моей жизни

Вильгельм Фридрих Виктор Август Эрнст Гогенцоллерн

Книга мемуаров старшего сына последнего германского императора Вильгельма□II кронпринца Вильгельма Гогенцоллерна составлена на основании его заметок, дневников, документов и личных бесед писателем Карлом Роснером. Она охватывает период с конца 1880-х гг. до конца 1918□г., когда в результате Ноябрьской революции кронпринц был вынужден покинуть Германию. Основное место в его воспоминаниях отводится событиям Первой мировой войны, во время которой он командовал группой германских армий.

В формате PDF A4 сохранен издательский макет книги.

© ООО «Издательство «Вече», 2025

## Об авторе этой книги

Вильгельм Фридрих Виктор Август Эрнст Гогенцоллерн, старший сын кайзера Вильгельма II (1859–1941) и Августы Виктории (1858–1921), дочери герцога Фридриха Августенбургского, родился в Потсдаме 6 мая 1882 года. После вступления отца на престол в июне 1888 года стал кронпринцем Пруссии и Германской империи. В мае 1892 года зачислен в 1-й гвардейский пехотный полк в Потсдаме, произведен в обер-лейтенанты в 1900 году. С 1900 по 1903 год учился в Боннском университете. В 1903 году назначен командиром роты в звании капитана, в дальнейшем служил в гвардейских полках (кавалерийском, пехотном и артиллерийском), с 1907 года в звании майора, с 1911 года – полковника. В 1906–1908 и 1913–1914 годах проходил службу в Генеральном штабе. С началом Первой мировой войны 1914–1918 годов в августе 1914 года в звании генерал-майора назначен командующим 5-й армией, действовавшей на Западном фронте. С 1915 года возглавлял группу армий «Кронпринц Вильгельм» в звании генерал-лейтенанта (оперативное руководство осуществлял начальник штаба граф Б. фон дер Шуленбург). В 1916 году участвовал в проведении Верденской операции. В январе 1917 года получил звание генерала пехоты. Армии, состоявшие под командованием кронпринца, принимали участие в Весеннем наступлении 1918 г. После Ноябрьской революции 1918 года и бегства Вильгельма II в Нидерланды, сложив с себя командование группой «Кронпринц Вильгельм», он последовал примеру отца и по распоряжению нидерландского правительства был интернирован на острове Виринген. Отрекся от прав на престол 1 декабря 1918 года. В период пребывания на Вирингене при содействии писателя Карла Роснера (1873–1951) написал «Воспоминания о моей жизни» (1922), а также «Мои воспоминания о германских военных действиях» (1922). В 1923 году вернулся в Германию, позже установил контакты с нацистской партией и во время президентских выборов 1932 года выступал в поддержку А. Гитлера. После кончины Вильгельма II в июне 1941 года стал главой дома Гогенцоллернов. В 1945 году был интернирован французскими войсками, после освобождения поселился в родовом замке Гогенцоллерн, где скончался 20 июля 1951 года в результате сердечного приступа. От брака с Цецилией (1884–1955), дочерью великого герцога Мекленбург-Шверинского Фридриха Франца III и великой княгини Анастасии Михайловны Романовой, оставил 6 детей, старший из которых – Вильгельм (1906–1940), лишившийся династических прав в результате морганатического брака, погиб во время Второй мировой войны 1939–1945 годов; в качестве главы дома Гогенцоллернов ему наследовал второй сын Луи Фердинанд (1907–1994).

Впервые «Воспоминания о моей жизни» кронпринца Вильгельма были изданы в русском переводе в Берлине эмигрантским издательством «Слово» в 1922 году. Для настоящего издания текст этого перевода был отредактирован и дополнен комментариями.

> Кандидат исторических наук Д. А. Боровков

## Письмо кронпринца Вильгельма Карлу Роснеру

Остров Виринген, 9 ноября 1921 г.

Дорогой Роснер!

В разговорах и письмах мы с Вами часто обсуждали вопрос, следует ли мне собрать и оформить в книге воспоминания о пережитом мной в мирное время, в годы исполинской борьбы и в дни одиночества на тихом острове Виринген. Многое говорило в пользу этого плана – многое против него. Меня соблазняла возможность высказать в такой книге последнюю правду о многих неясных событиях тревожных лет политического кризиса, длившегося с начала девятнадцатого столетия, – правду о неразгаданных проблемах нашей стратегии и, наконец, о горестных обстоятельствах нашего крушения. Ибо я имел возможность наблюдать события мирового значения, находясь в непосредственной близости к престолу германского императора. Ближе, чем миллионы других немцев, я мог постигать механику исторического процесса, чреватого роковыми последствиями, но был так же бессилен повлиять на эти события, как и всякий другой. – Судьба кронпринца, которую испытывает на себе каждый первенец из дома Гогенцоллернов.

Первоначально одно только желание отдать себе отчет во всем происшедшем побудило меня написать эти отрывочные заметки, – разрозненные листки, повествующие о моем развитии, встречах с выдающимися личностями, – излагающие мое отношение к великим политическим проблемам довоенного времени, и, наконец, записи, относящиеся к периоду войны и роковым дням октября 1918 года. Все это не обработано, отрывочно, но все же связано известным внутренним единством. Сегодня, в день третьей годовщины злополучного 9 ноября, я снова просмотрел эти листы, – некоторые из них отложил в сторону, другие дополнил, и наконец, пришел к определенному решению относительно их судьбы. Многие, я знаю, сочтут мой поступок странным и не поймут меня.

В ближайшие дни Мюльднер едет опять на родину ввиду некоторых неотложных дел. Ему поручено явиться к Вам и передать Вам всю кипу моих записок и писем. Я прошу Вас придать этому материалу, – с которым Вы ознакомились еще в пасторате на Вирингене, – форму книги.

В распределении материала и в художественной его обработке я предоставляю Вам полную свободу. Если Вы пожелаете опустить некоторые из моих заметок, то я не возражаю. Если же сочтете нужным, на основании наших разговоров и собственных наблюдений, сделать кое-какие добавления – то я и на это согласен.

Вы спросите: почему я обращаюсь именно к Вам? Да потому, что вы меня знаете, и я Вас знаю уже много лет. Вы знаете, к чему я честно стремился, но Вы знаете также мои слабости. При всем Вашем дружеском расположении ко мне, Вы были в Вашей критике всегда откровенны со мной. Вы заглянули в мой внутренний мир, когда были моим гостем на острове. А потому Вы лучше всякого другого сумеете понять и оценить мои вирингенские записки. И наконец, вспоминая наши разговоры в боевые дни под Верденом, под Шарлевилем, в Шампани и на Марне, Вы сможете подтвердить, что все изложенное здесь о моем отношении к войне и к нашей политике во время войны – не пустая болтовня и не дешевая мудрость человека, который задним умом крепок, а мысли и опасения, которые я уже тогда высказывал. Да, Вы знаете, что я уже тогда пытался всеми силами бороться с грозно надвигавшейся опасностью.

С лучшим приветом и в надежде, что Вы исполните мое желание.

> Ваш преданный Вам Вильгельм.

## Предисловие Карла Роснера

Когда я год с лишком тому назад писал свою книгу «Король», пытаясь в ней в виду целого потока искажающих характеристик обрисовать облик кайзера так, как он мне представлялся, и изобразить окружающую его среду так, как я ее видел, – у меня порою являлось желание восстановить одновременно таким же способом и подлинный образ кронпринца. Его подлинный образ – ибо я знаю его с давних времен и знаю, что черты его характера не имеют ничего общего с теми карикатурными представлениями о нем, которые столь распространены в широких кругах нашей родины и за границей. Тогда я отказался от этой мысли, ибо она не укладывалась в тесные рамки моей книги и нарушила бы ее художественный замысел. Я ограничился характеристикой лишь одной трагической фигуры, кронпринца же вывел ее партнером только в одной из набросанных мною сцен.

Привлекал меня тогда еще другой план, – и я не раз его обдумывал – изобразить во втором самостоятельном труде тот трагизм, который в первой книге остался нераскрытым – судьбу сына и наследника, выросшего под знаком своего собственного нового мировоззрения и, тем не менее, сокрушенного общей катастрофой. Однако я не поддался этому соблазну: non bis in idem[1].

Через год после окончания первой книги я получил выше приведенное письмо из Вирингена, за которым вскоре последовали и обещанные рукописи. Само письмо, а также значение, которое эти записки и документы представляют для истории, заставили меня снова вернуться к раньше отвергнутому плану. А вместе с тем – богатый, почерпнутый из личного опыта материал предуказал уже ту литературную форму, которая одна только соответствовала бы существу предмета.

Итак, я охотно и с благодарностью за оказанное мне доверие приступил к издательской работе. Я взялся за нее с тем большей готовностью, что получил разрешение отбирать материал, а местами, где это казалось необходимым, дополнять его, из лично пережитого, особенно в тех случаях, когда в записях кронпринца, составленных им на память и без всяких пособий в одиночестве изгнания, обнаруживались те или другие пробелы. Произвести разграничение первоначального рукописного текста и этих разрозненных дополнений, хотя бы путем примечаний, я счел неуместным, ибо это нарушило бы плавность и единство изложения в целом.

> Берлин, 15 января 1922 г.

## Март 1919 г.

Вечер, – и я еще раз прошелся по тихим пустынным дорожкам среди обвеянных ветром, разрыхленных пастбищ. Сквозь мглу и мрак.

Ни души – ни голоса человеческого. Одно лишь завывание ветра морского, напирающего на меня и пронизывающего меня сквозь одежду. Это мартовский ветер. Скоро наступит весна. И я здесь уже четыре месяца.

Вокруг надо мной широко раскинулись сверкающие звезды, те же, что сияют и над Германией. А ниже на горизонте спускающейся ночи сигнальные огни маяков Ден Овера и Текселя посылают свои лучи на Зюйдерзэ.

В тревоге поджидает меня мой товарищ у калитки садика. Неужели я так долго отсутствовал?

Теперь я сижу в этой маленькой комнате моего пастората, передо мной горит керосиновая лампа – она коптит и слегка пахнет, а в железной печке тлеет скудный огонек.

Ни один звук не нарушает тишины. Одно лишь завывание ветра над великим одиночеством спящего острова.

Четыре месяца.

И снова и снова в этот бесконечно долгий срок, который я прожил, все время чего-то ожидая и прислушиваясь к чему-то далекому, меня посещала мысль: «А что, если написать откровенно обо всем, что тяготит твою душу?»

Так было и сегодня. Весь день – и сейчас на пустынной дороге. Итак, я попытаюсь!

Пусть эти страницы, воскрешающие и уясняющие прошлое, помогут мне избавиться от этого душевного смятения и прийти к покою и ясности. Пусть они будут воспоминанием о безвозвратно ушедшем, отчетом о моих поступках, намерениях и упущениях, а вместе с тем и восстановлением правды о многих важных событиях, о которых до сих пор имеют лишь ложное и превратное представление.

Честно и без всяких прикрас я буду записывать события так, как я их вижу. Я не буду скрывать своих собственных заблуждений и не буду выискивать чужих ошибок. Я хочу себя принудить к объективности и сдержанности даже в тех случаях, где одно воспоминание о минувшем заставляет меня краснеть и подымает в моей душе бурю гневного негодования и самой горькой обиды. Начну совсем издалека, с отрочества.

Когда я обращаю свои взоры назад к моему детству, передо мной как будто раскрывается давно исчезнувший мир, полный солнца и света. Наш родительский дом в Потсдаме и в Берлине – мы все любили его не меньше, чем любой другой ребенок, окруженный любовью и заботами своих близких, любит свой дом. Да и радости нашего раннего детства были, несомненно, те же, что у всякого веселого и бойкого мальчугана. Сделана ли игрушечная сабля из дерева или из жести, обита ли лошадка настоящей телячьей шкурой или же скромно выкрашена масляной краской, для сердца ребенка это безразлично, ибо гордое сознание счастья дают сами символы мальчишеской мужественности – сабля и лошадь. Точно так же и наши детские проказы были те же, что проделывает каждый бравый немецкий мальчик, с той лишь разницей, что мы портили более ценные ковры и более дорогую мебель. С кем и когда бы я ни делился в непринужденной беседе воспоминаниями о героических подвигах детского возраста, всегда и везде я убеждался в одном: в развитии нашего воображения есть ступени, на которых всякий мальчик, будь он принцем царской крови или же сыном простого крестьянина, рабочего или буржуа, ищет тех же самых приключений и делает одни и те же гениальные открытия: таковы похождения в обширных и таинственных чердаках и в затхлых погребах, опыты с открытым водопроводным краном, который затем никак не закрывается, когда потоки воды грозят наводнением, нападения со снежками на почтенных и педантически корректных чиновников, которые внезапно теряют свое достоинство и, побагровев, ругают тебя «проклятым сорванцом».

Средоточием для нас, детей, служила с тех пор, как я себя помню, наша горячо любимая мать. Она была источником окружавшей нас любви и тепла. Что бы радостно или горестно ни волновало наши юные сердца, все встречало у нее полное понимание и сочувственный отклик. Всем наилучшим в нашем детстве, нет, более того, всем наилучшим, что вообще могут дать родительский дом и семья, мы были обязаны ей, и только ей. Ибо, чем она была для нас в раннем детстве, тем она и осталась, когда мы стали юношами и достигли совершеннолетия, – та же она для нас и теперь, эта добрейшая и лучшая женщина, для которой жить – значит помогать, жертвовать собой, расточать свои силы для блага других.

Будучи старшим сыном, я был с матерью особенно близок. Со всеми своими малыми и крупными просьбами, заботами и желаниями я приходил к ней; но и она со своей стороны честно делила со мной все свои надежды и опасения, все радости исполнения и горести разочарования. В разногласиях, возникавших временами между мною и отцом, она всегда выступала посредницей, примиряя и задабривая нас, и я не знаю такой мысли, такого дела, с которыми я бы не мог обратиться и действительно не обращался к ней. Эти отношения глубокой любви и полного доверия сохранились между нами и в тяжелые военные годы, да и сейчас они не нарушены теми гнетущими внешними условиями, которые нас в настоящее время разъединяют.

Особенно благодарен я судьбе за то, что в эти мучительные дни она находится около моего несчастного отца, – она – вернейшая спутница его когда-то в счастье, теперь в несчастье. Всегда готовая к самопожертвованию, всегда серьезная и чистая, всегда сильная своей добротою и любовью.

С гордостью могу я сказать в качестве сына: вот образец настоящей немецкой женщины, подлинная сущность которой раскрывается именно в том, как она несет тяжкий долг супруги и матери, – особенно видно это теперь, когда исчезло великолепие придворной жизни и обнажились чисто человеческие черты ее облика.

Наше отношение к отцу было иное. Он был всегда ласков с нами и по-своему нас любил, но мог нам, конечно, уделять не слишком много времени. Из воспоминаний раннего детства я знаю лишь несколько таких, когда я вижу его среди нас непринужденно веселым и всецело увлеченным мальчишескими играми. Мне кажется, что он никогда не мог вполне отрешиться от превосходства взрослого человека, чтобы среди нас почувствовать себя снова мальчиком. В его присутствии мы поэтому не могли избавиться от чувства некоторой связанности, и даже те нарочитые резкости в тоне и выражениях, которыми он, желая снискать наше доверие, подчеркивал свое хорошее расположение, скорее запугивали нас. Бывало так, что он еще сидит с нами, но в мыслях уже давно покинул нас. Мы, дети, это прекрасно чувствовали, и в такие минуты он казался нам безличным, рассеянным и совершенно чуждым нашим детским сердцам.

Только сестрице моей[2] удалось сызмала завоевать теплый уголок в его сердце.

Кроме того, от отца исходил целый ряд непривычных для нас, мальчиков, принудительных мер. Так, когда мы входили в его рабочий кабинет (чего он очень не любил), мы должны были держать руки на спине, дабы не уронить что-нибудь с его стола. Та почтительность и то военное послушание, которые внушались нам по отношению к отцу с самых ранних лет, точно так же усугубляли нашу неуверенность и робость перед ним. Даже я и мой брат Фриц[3], которых никогда не считали робкими, испытали это на себе; и лишь постепенно по мере развития я избавился от этого стеснительного чувства.

Воспоминание о рабочем кабинете отца воскрешает в моей памяти один мелкий эпизод моего детства, неизгладимый и незабвенный для меня уже по одному тому, что то был мой первый визит к князю Бисмарку[4]. Произошло это ранним утром. Собираясь ехать с братом Эйтелем Фридрихом на занятия в Бельвю, я слонялся некоторое время бесцельно по нижним покоям дворца. При этом случайно забрел в небольшую комнату, в которой старый князь сидел над бумагами за письменным столом. К моему ужасу, он поднял на меня глаза. На основании моего прошлого опыта я должен был предполагать, что он меня сейчас же гневно вышвырнет за дверь. И я уже начал было удирать, как он неожиданно подозвал меня к себе. Положив перо на стол, он взял меня своей исполинской рукой за плечо и взглянул на меня в упор своими большими проникающими в душу глазами. Затем кивнул головой и сказал: «Маленький принц, вы мне нравитесь, сохраните навсегда вашу свежесть и непосредственность».

С этими словами он меня поцеловал, и я стрелой вылетел из комнаты. После этого происшествия я так возгордился, что в течение нескольких дней совершенно игнорировал своих братьев. Что за чудо – без позволения я ворвался в рабочий кабинет, и меня не выгнали и не побранили даже! А между тем это был рабочий кабинет старого князя!

Несомненно, и дальнейшее наше воспитание способствовало все большему и большему отдалению от отца. Образование наше было вскоре целиком вверено домашним учителям и гувернерам, через которых мы и узнавали, доволен ли его величество нами или нет. Уже здесь, в раннем детстве и в пределах семьи, мы испытали на себе «систему третьего» – то есть присущую отцу склонность, избегая личных объяснений, принимать доклады через посредников и через них же передавать свои решения. Принцип этот, весьма соблазнительный для столь занятого человека, каким, несомненно, всегда был государь, с годами пускал все более и более и глубокие корни. В тех случаях, когда в роли посредника оказывались падкие на власть и столь же угодливые, сколь настойчивые политики и придворные, это приводило к замалчиванию или одностороннему освещению событий, что и послужило впоследствии причиной многих бедствий.

Кабинет, в особенности кабинет гражданского управления, был, в сущности, не чем иным, как личной канцелярией, начальник же кабинета служил рупором и посредником всех мнений, высказывавшихся так или иначе по тем вопросам, которые относились к его ведомству; а вместе с тем он был обратным передатчиком всех высочайших резолюций. В идее этот пост предполагает безусловную справедливость и объективность. Это сугубо важно, когда государь (чего не могли не знать его приближенные) в некоторых отношениях легко поддается влиянию и утратил благодаря пережитому им разочарованию свою душевную твердость. В таких случаях ответственность лиц, занимающих названный пост и превышающих границу своих полномочий, столь же велика, как их власть. Если же сверх того они объединяются для закрепления своего положения и влияния, окружая государя плотной стеной своих придворных сподвижников, то в основу всех окончательных решений государя неизбежно ляжет совершенно искаженная картина действительности. Вот где следует искать истинных виновников всех его неправильных решений и резолюций.

Однако кому теперь еще охота говорить о зле, которое долголетние начальники гражданского и морского кабинетов причинили немецкому народу своими ежедневными докладами с глазу на глаз у государя. Из той сети политических суждений и мнений, которой они прочно окутали кайзера, внушая ему свою точку зрения, он уже не мог сам высвободиться. Если же иногда и обрывалась какая-нибудь петля этой сети, если порой собственные наблюдения или же мужественное слово постороннего человека и открывали государю глаза, то уже на другой день ежедневная их служба давала им возможность исправить изъян и сгладить произведенное непрошенным советчиком впечатление. Я знаю, что ни одно из этих лиц не поступало так в сознании всей пагубности своего влияния. В конце концов, всякий считает свой политический рецепт единственно правильным и несущим успех. Возвращаясь опять от носителей принципа к самому принципу, я уверенно говорю, что начальник кабинета, который в еще большей степени влиял бы на кайзера и подсказывал его решения, мог бы стать величайшим благом для нас всех и для отечества, если бы только это был твердый, сильный и уверенный в своих целях человек. Такого мужа, однако, судьба, к сожалению, не послала нашему государю. Свойственная кабинетской политике и ее приверженцам тенденция представлять государю факты в приукрашенном виде, преуменьшать грозно надвигающиеся опасности и усыплять возникавшие у него с все большей и большей настойчивостью сомнения и опасения, – эта тенденция, говорю я, продолжавшаяся вплоть до наступления катастрофы, – не послужила на благо народу и отечеству.

Однако деятельность этих советчиков короны оставалась всегда невидимой и неуловимой, и не раз еще перед государем встанет горестный вопрос, была ли та рука, которая руководила им при их выборе, в особенности при выборе многолетних начальников морского и гражданского кабинетов, действительно счастливой. Только лучшие умы и самые мужественные сердца из всех слоев германского народа могли бы быть вполне достойными приближенными и сотрудниками.

Одним из главных недостатков было то, что только канцлер пользовался правом личного доклада с глазу на глаз, на докладах же остальных министров и т. д. присутствовал всегда начальник соответствующего кабинета. На доклады по военным и морским вопросам являлся, кроме того, еще дежурный генерал-адъютант фон Плессен[5]. Благодаря этому кабинеты получали известный перевес над министрами и другими ответственными лицами.

Однако я отклонился далеко в сторону и возвращаюсь опять к воспоминаниям моего юношества.

Остановился я на «системе посредника».

Когда мы поступили на военную службу, государь и с нами, своими сыновьями, стал сноситься через начальника военного кабинета или через генерала фон Плессена, причем случалось, что иногда даже по самым невинным делам чисто личного характера мы получали распоряжения из кабинета его величества.

Непосредственного дружеского общения между отцом и сыновьями почти не было. Было ясно, что государь избегал всяких личных объяснений, в которых ему пришлось бы принять какое-нибудь решение, – и здесь на сцену всегда являлось третье лицо. Из-за пустяков, с которыми можно бы сразу покончить отеческим наставлением, он доводил дело до официальных объяснений с посредниками, – что часто при моем органическом отвращении к всякого рода формализму и помпе приводило к еще большему обострению положения. Возможно, конечно, что господ, являвшихся ко мне с сознанием исключительной важности своей миссии, я не всегда встречал с той серьезностью и почтительностью, на которую они рассчитывали, и за это они платили мне тем, что при случае внушали его величеству сомнение в моей зрелости и уменье держаться с должным достоинством. Несомненно, эти посредники немало повинны в том, что порой самые незначительные недоразумения и конфликты обострялись или же подавали повод к всякого рода предубеждениям и ложным толкованиям. Иногда мне даже казалось, что мелкие интриги разрастались в настоящую травлю. Что бы я ни сказал и ни сделал, все немедленно доносилось отцу; я же был тогда молод и беспечен и, несомненно, часто говорил и поступал весьма необдуманно.

Поэтому в моменты наибольшей натянутости наших отношений, когда по требованию государя я должен был являться к нему в полной форме, и он меня с глазу на глаз основательно отчитывал, – я испытывал истинное облегчение. В таких случаях мы понимали друг друга лучше всего; это была единственная возможность быть с ним откровенным.

Приведу довольно невинный случай в пояснение сказанного. Я всегда был восторженным любителем всякого рода спорта: парфорсной охоты, скачек, поло и т. п. Однако и здесь я встречал с его стороны ограничения, опасения и запреты. Поистине я чувствовал себя часто браконьером.

Так, ввиду опасности мне было запрещено участие в парфорсной охоте и в скачках. Но именно потому я и любил эти виды спорта.

То было после публичных скачек Берлинско-Потсдамского общества верховой езды, в которых я впервые принял участие. Я надеялся, что дело обойдется без скандала.

Однако на другое же утро государь меня вызвал в служебной форме в Новый дворец.

Настроение грозное.

– Ты участвовал в скачках?

– Так точно.

– Ты знаешь, что тебе это запрещено?

– Так точно.

– Почему же ты нарушил запрет?

– Да потому, что скачки – моя величайшая страсть. А кроме того, – я так считаю, – кронпринц должен был показать своим товарищам, что он не боится опасности и дает им хороший пример.

Мгновение он молчит и размышляет. Затем снова обращается ко мне:

– Что же, ты по крайней мере выиграл?

– К сожалению, граф Кенигсмарк опередил меня на голову.

Он сердито ударяет по столу.

– Досадно! – а теперь убирайся поскорей!

В этот раз отец понял и меня и спортсмена во мне. С годами ко мне все чаще и чаще стали обращаться представители разных кругов общества с просьбою либо заинтересовать императора тем вопросом, который они считали особенно важным, либо же добиться благоприятного его решения, либо же указать ему на те или другие недостатки управления. На передачу всех этих ходатайств я принципиально соглашался только в том случае, когда имел возможность, предварительно ознакомившись с существом вопроса, убедиться в их правильности. Однако и за всем этим оставалось еще многое, о чем приходилось докладывать. Большею частью это были неприятные вещи, о которых он, по моему мнению, должен был знать, но которые без меня оставались бы ему неизвестными.

Самый тяжелый шаг в этом направлении я предпринял в начале 1907 г., когда я должен был ему открыть глаза на князя Филиппа Эйленбурга[6]. Собственно говоря, это было прямой обязанностью ответственных министров довести до сведения государя о скандальной истории, получавшей постепенно все более и более широкую огласку и представить ему весь относящийся сюда материал. Однако они держали его в полном, слепом неведении. Тогда пришлось мне решиться на этот шаг. Никогда в жизни не забуду растерянного, полного отчаяния, ужаса взгляда моего отца, когда я в саду мраморного дворца говорил ему о поведении его близкого друга. Нравственная чистота императора была так велика, что он лишь с трудом мог представить себе возможность такого рода извращений. В этом случае он поблагодарил меня за мое вмешательство без всяких оговорок.

В противоположность делу Эйленбурга, большинство вопросов, о которых я либо по собственному побуждению, либо по почину других, докладывал государю, относились к внешней и внутренней политике; или же они касались руководящих политической жизнью лиц. Вернее: то были лица вялые и нерешительные, но цепко державшиеся за места, которые должны были бы занимать люди с ясным умом и сильной волей. В таких случаях государь меня большею частью спокойно выслушивал и принимал иногда соответствующие меры. Но чаще всего после моего ухода его переубеждали другие, приходившие после меня. При таких условиях было неизбежно, что мои доклады и предложения, в конце концов, стали возбуждать неудовольствие государя. Он много путешествовал, и я виделся с ним сравнительно редко. Вот почему при наших встречах приходилось рассматривать такое множество вопросов и сообщений, что это стесняло и беспокоило государя. Я сам сильно страдал от такого положения вещей, однако не знал, как найти выход к лучшему. Как бы то ни было, я считал своей обязанностью открыто сообщать государю все, что он, по моему убеждению, должен был знать, но чего он обычно никогда не узнавал.

Однако, несмотря на такую напряженность отношений и, несмотря на то, что некоторые черты моего характера всегда раздражали отца – в особенности мое нежелание приспособиться к требованиям высокого стиля, – он все-таки любил меня по-своему, и в глубине души даже гордился мною.

Конечно, в обществе много сплетничали, перешептывались и даже писали о моих личных отношениях с державным отцом. Если бы я обладал талантом придавать этому значение, я должен был бы очень скоро выиграть в собственном мнении. Постоянно повторялись рассказы о полном разладе между нами, о резких внушениях с его стороны и о явном или скрытом фрондировании с моей. Все это, как я уже указывал и чего я отнюдь не намерен замалчивать и затушевывать, иногда заключало в себе зерно истины. Зерно, из-за которого старыми бабами обоего пола каждый раз поднималось отчаянное кудахтанье. Итак, повторяю еще раз: разногласия между нами действительно бывали уже давно, и случалось, что по этому поводу происходили объяснения. Однако, по существу, эти конфликты, – поскольку они касались чисто личных, а не политических вопросов, – не имели больше значения и глубины, чем те, что во многих семьях возникают между отцом и сыном, как между представителями двух поколений и двух мировоззрений, – с той лишь разницей, что повышенная восприимчивость придворной жизни откликалась на каждое такое простое событие необычайно сильным эхо. Но самой сущности моих отношений к отцу все эти слухи ничуть не затрагивают.

Столь обычное явление, когда отец и сын резко отличаются по характеру, темпераменту и душевному складу, как мне кажется, имело место и здесь, по крайней мере, поскольку я могу судить об отце и о себе самом. В истории нашего рода явление это повторялось с равномерной правильностью.

Быть может, нас разделял тот великий поворот нашего времени в сторону более свободного, не скованного традицией мировоззрения, которому я сочувствовал, а он относился враждебно. Как бы то ни было, чем более я ориентировался в жизни, тем более некоторые из его взглядов, мнений и поступков становились для меня чуждыми и непонятными. Прежде всего сюда относилось то, к чему я, уже будучи мальчиком, становился во внутреннюю оппозицию, именно придворный этикет в той форме, как он тогда соблюдался. Мне было неприятно видеть, как люди из-за предписанных и отчасти совершенно устаревших норм утрачивали свою свободу и становились как бы исполнителями известных ролей. Мало того, даже бесспорно умные люди теряли, благодаря влиянию этой среды, свое собственное мнение и спускались до уровня посредственности. Потому впоследствии я и сам по мере возможности избегал всякой придворной помпы и декоративности, и в моем собственном кругу, насколько это позволяли обстоятельства, устранил весь этот хлам отживших форм. То, чего я искал в часы отдыха и досуга, были не чопорные придворные салоны и дипломатические гала-спектакли, а непринужденное общение в тесном кругу с самыми разнообразными людьми, театры, концерты, охота и спорт.

Общение со сверстниками привлекало меня всегда гораздо больше, чем общество пожилых людей, хотя я сознательно никогда не избегал последнего. По своей природе я всегда стоял ближе к действительности, чем мой отец, и гораздо больше общался с людьми самых разных профессий, а главное, выслушивал их; поэтому у меня сложились свои собственные убеждения, заставлявшие меня предостерегать отца и противоречить ему. Но я всегда видел в кайзере своего отца и державного государя, уважать и почитать которого для меня было в одинаковой мере и влечением сердца, и велением долга.

* * *

Я снова перелистал эти страницы, на которых я в течение нескольких вечеров заносил воспоминания о своем детстве и о моих отношениях с родителями. И мне кажется, что я не вполне отдаю должное отцу, повествуя лишь о его мелких слабостях, и что необходимо, для полноты картины, подробнее остановиться на его характеристике. Когда я подыскиваю понятие, которое могло бы обозначить самое глубокое в его существе, мне каждый раз навязывается слово, которое я с трудом решаюсь применить к человеку нашего времени; таким оно кажется пустым и потертым, так часто и необдуманно оно, как мелкая монета, расточалось. Это слово – благородный. Кайзер благороден в лучшем смысле слова, он искренно стремится к добру и к Богу, и мысли его отличаются редкой чистотой. Безусловная, а иногда, быть может, даже безудержная правдивость, ласковая доверчивость и готовность признать эти же свойства в другом – вот основные черты его характера. Говорят, Талейран[7] где-то сказал: «la parole a été donnée à l homme pour déguiser sa pensée»[8], – по отношению к отцу мне всегда казалось, что речь ему дана для того, чтобы ни малейшая складка его богатого и кипучего ума не оставалась скрытой от взоров партнера. Он всегда отдавал себя целиком, открыто и не высылая, так сказать, разведки, – щедро расточая свои неистощимые духовные сокровища, в которых сочетались богатые знания с пышной фантазией. В своих нравственно-религиозных основах он был лишен всякой фальши; всякую скрытность, лживость и неискренность он признал бы презренной и не совместимой со своим достоинством. Чтобы кайзер мог когда-либо захотеть достигнуть цели кривыми путями или через сознательную ложь, я себе совершенно не могу представить.

Возможно, конечно, что это свойственное всякому чистому человеку стремление к правдивости находило у кайзера мощную опору в переоценке им непосредственного личного воздействия, которое он оказывал на людей. Он уверен, что в личном общении победа ему обеспечена уже при первом натиске, и что он одинаково не нуждается ни в мелочных приемах длительной осады, ни в сложных трюках дипломатической софистики. Тысячу раз мне приходилось видеть, что производимое его личностью впечатление действительно было очень сильно, и что даже люди с самостоятельным характером легко подпадали его неотразимому влиянию. Быть может, только ненадолго.

Однако именно эти успехи, достигнутые им уже в молодости, а в еще большей мере то удивление и та лесть, которыми его окружали угодливые друзья и придворные, препятствовали ему правильно оценить целесообразность такой безудержной открытости в сношениях с людьми и понять, что отдельная личность – будь то даже сам кайзер – в конечном счете легковесна перед лицом великих, захватывающих весь мир течений нашего времени.

Что он так долго не сознавал всей серьезности надвигавшейся опасности, объясняется, по-видимому, именно тем неправильным представлением, которое он имел о своем личном влиянии. Эту слабость искусно использовали его умные партнеры, играя на его доверчивости и внушая ему уверенность в прочности положения. Потому то и случилось, что, когда необычайно высокое давление экономических и политических сил уже толкало человечество на неизбежный путь войны, он все еще рассчитывал, что своим влиянием в Лондоне и в Петербурге ему удастся остановить колесо истории.

Способность правильно, то есть объективно и реально – политически оценивать людей и обстоятельства имеет для всякого правителя и государственного деятеля громадное значение. Кайзер не обладал этой способностью в полной мере, но вместе с тем я не могу не отделаться от впечатления, что некоторые из ответственных министров и начальников кабинетов были недостаточно настойчивы в попытках внести в его взгляды и мнения необходимые поправки.

В основе своей души отец – человек исключительной сердечной доброты. Ему больше всего хочется доставлять радость и видеть вокруг себя довольство, но он это скрывает, дабы не показаться мягким и не способным к царственной сдержанности.

В своих мыслях и чувствах он вполне идеалист и всецело доверяет тому, кто вновь вступает в круг его сотрудников. О настоящем и будущем он судил всегда лишь по тому, как оно отражалось в мире его собственных идей. Этот мир тем более утрачивал свою реальность, чем нещаднее судьба разбивала одну его часть за другой, чем ожесточеннее разгоралась скрытая и явная борьба за наше национальное существование, как в пределах империи, так и вне ее.

Особо почетное место занимает в его проникнутой рыцарским духом этике понятие верности. Он требует ее без оговорок, и нет такого прегрешения или упущения, которое могло бы его больше потрясти, чем то, что он признает вероломством. Вот пример: никогда он не простил князю Бюлову[9] ноябрьских дней 1908 года, когда канцлер не оказал ему той поддержки, на которую он именно тогда рассчитывал. Тяжелые конфликты этих дней, бурные заседания рейхстага и газетная травля, – все это, насколько я понимаю, означало для него нечто гораздо большее, чем удар, нанесенный его положению и достоинству как государя. А между тем именно так представлялось дело всем посторонним. Тогда я мог заглянуть в сердце моего державного отца глубже, чем кто-либо другой, кроме разве моей дорогой матери, и я глубоко убежден, что его вера в себя получила тогда под гнетом этих почти непонятных и нестерпимых для него впечатлений удар, от которого она впоследствии уже не могла вполне оправиться. Та твердость и сила воли, которыми он обладал раньше, были в эти дни сломлены, и я думаю, что первые зародыши тех колебаний и непоследовательностей, которыми отличается последнее десятилетие его царствования и в особенности годы войны, коренятся именно в событиях того времени. Ибо с тех пор кайзер все более предоставлял ведение дел своим ответственным советчикам в кабинетах, сам же соблюдал в высказывании своих мнений и суждений величайшую сдержанность, доводя ее иногда до полной пассивности. Им овладел какой-то безотчетный страх перед новыми конфликтами и вытекающими отсюда ответственными решениями. Тут-то и выдвинулись люди, более угодливые и усердные, чем сильные характером. Искусно воспользовавшись создавшимся положением, они втянули в сферу влияния своих узких бюрократических идей все то, что по смыслу прежней конституции составляло прерогативу свободной монаршей воли.

Однако я не хочу быть несправедливым и слишком строгим в оценке этих советчиков его величества. Возможно даже, что в те мучительно-тревожные дни он был им благодарен за то, что они с таким усердием ломали себе из-за него голову, – возможно также, что они, причиняя зло, сами серьезно верили, что делают добро.

Как в эти годы внутренней слабости и замкнутости, так и раньше, когда его вера в себя не была еще сломлена, воля императора была всегда направлена на добро, и он считал самым высшим благом для империи – мир. Ничто не должно было его нарушить, и он хотел его всеми средствами обеспечить для отечества. Глубокий трагизм его жизни и жизненной работы заключается именно в том, что все, что он предпринимал ради этой цели, роковым образом давало противоположные результаты и привело в конечном итоге к тому положению, при котором число наших врагов росло с каждым днем.

## Апрель 1919 г.

Недели прошли, а я все не возвращался к этим страницам. Причиной тому были вести с родины, от которых сердце разрывалось на части. Бедное отечество, внутри растерзанное, оно бьется в отчаянной схватке с целой сворой безжалостных и жадных «победителей»! Мне казалось, что перед лицом необычайных событий и проблем нашего времени отдельный человек не вправе заниматься таким исканием, вспоминанием и установлением мелких событий из собственной жизни. Итак, действительно должна была наступить весна, прежде чем я снова вернулся к начатому делу.

Весна с ярко-зелеными пастбищами, где около грязных, почти задыхающихся в своей зимней шубе овец-маток весело прыгают маленькие забавные барашки, и где воздух чист и прозрачен, несмотря на никогда не затихающий ветер.

При таком освещении все принимает лучший, более живописный вид, да и у людей лица становятся ласковее и открытее. Вспоминая теперь первые месяцы на этом острове, я вижу, что тогда, при всем желании «to make the best of it»[10], нельзя было ничего сделать. У всех сдержанность и недоверие – у рыбаков, крестьян и коммерсантов в Остерланде, Гипполитусгофе и Ден Овере. Все опасливо сторонились, завидев меня. «Кронпринц!» – а это значило: «Убийца Вердена, насильник женщин!» Все, что Антанта при помощи своей лживой печати и через своих агентов вбила в головы этим добрым людям, – прочно засело в их памяти. И притом ни малейшей возможности объясниться с ними обо всех этих нелепых выдумках.

А квартира была такая, которую с трудом только можно было отопить и осветить, ибо железные печи отказывались греть, а наша пресловутая лампа коптит и может гореть только тогда, когда есть вдоволь керосину. Приходилось поэтому, как только наступала темнота, залезать в постель, лежать там без сна и мучиться все тем же, доходя почти до сумасшествия в неустанных поисках ответа: Как это случилось? В чем вина? И как этого можно было избегнуть?

Нет, теперь жизнь стала более сносной и терпимой.

Теперь жители острова уже знают, что у меня нет ничего общего с распространенной обо мне клеветой, недоверие их исчезло, и естественная простота их характера снова выступила наружу. Все кланяются приветливо, а большинство протягивает мне руку. Бывает даже, что меня приглашают, а тогда я сижу в маленькой чистой комнатушке за чашкой какао и пробую свое знание голландского языка.

Особенно много сделал для облегчения моей судьбы бургомистр Пееребоом. Он первый, пренебрегший ходячими предрассудками, увидел во мне человека и пришел ему на помощь. Он и его семья. Ему и его сердечной и энергичной жене я обязан целым рядом мелких улучшений в моем скромном хозяйстве, в пасторате и многими ценными указаниями, научившими меня понимать новых людей и новую среду. Непосредственную помощь мне оказали также несколько немцев: превосходный и ловкий в обхождении граф Бассенгейм, знавший Голландию не хуже своей прекрасной Баварии, всегда преданный, умный и трогательный в своей заботливости барон Гюнефельд, бывший раньше вице-консулом в Маастрихте. Затем несколько немецких коммерсантов, верные и готовые к жертвам люди, которым я обязан благодарностью на всю жизнь. Итак, неизменной остается лишь забота о родине и тоска по ней и по тем людям, с которыми я связан.

Не об этом, однако, – о той другой жизни, которая в уединении острова кажется мне иногда такой далекой, как будто долгие годы меня от нее отделяют, – вот о чем я поведу речь.

* * *

Как наследника престола, меня воспитывали в духе тех особых воззрений, которые по традиции считались обязательными для прусского принца. Сомнений в их годности или правильности ни у кого в семье не возникало, ибо все в молодости пошли по той же самой дороге. Я отнюдь не отрицаю ценности именно старопрусских традиций, но я думаю, что обычное, скованное узкими рамками, воспитание принца, в котором строгость придворного этикета вместе с опасливой заботливостью родительского дома совершенно связывают воспитателя, учителя и советчика, скорее пригодно создать человека неоригинального, способного разве только на успешное выполнение чисто представительных функций, чем образовать современную личность, прочно укорененную в реальной жизни нашей эпохи. Поддайся я этой системе воспитания, и она неизбежно завела бы меня со временем на совершенно замкнутую, одинокую и отчужденную от мира позицию. Самое худшее при этом я вижу не в той китайской стене, которая окружает воспитанника, а в вызываемой таким методом воспитания неспособности эту стену замечать. Так создается иллюзия свободы, а вместе с тем и полная ограниченность умственного кругозора.

Уже рано – сначала инстинктивно, следуя природным наклонностям, – а затем в более зрелом возрасте, вполне сознательно и обдуманно, я сопротивлялся всем попыткам низвести все, что было во мне самобытного, к общему уровню «нормального» прусского принца. Здесь столкнулись две диаметрально противоположные друг другу точки зрения. С одной стороны – традиционная, особенно выдвинутая в царствование моего отца идея о «возвышенном» (Erhabenheit) положении государя, который должен – как это выражено в самом слове – будь он князем, королем или кайзером, стоять неизмеримо выше своих подданных. А с другой стороны – мое убеждение в том, что правителю надлежит знать жизнь из собственного опыта, ту настоящую жизнь, которою живет во всех своих слоях народ. Должен только добавить, что мои попытки остаться верным этой идее и в своих поступках были причиной многих неприятностей и столкновений.

Наше воспитание и общий уклад нашей жизни в родительском доме были самые простые. Нас отнюдь не баловали и менее всего это делали наши военные воспитатели. Первым из них – мне было тогда семь лет – был впоследствии известный генерал фон Фалькенгайн[11]. О нем я вспоминаю с чувством особо глубокого уважения и благодарности. Он меня не изнеживал, ничего мне не прощал и внушил мне уже в эти ранние годы, что мужчина не должен знать слов: опасность и страх. Стойкую бодрость убежденного солдата в лучшем смысле слова передал он мальчику. С раннего детства я был страстным любителем лошадей и верховой езды. На наших прогулках верхом по дивным окрестностям Потсдама генерал фон Фалькенгайн устраивал всегда так, что нам приходилось на пути преодолевать препятствия. Плетни, заборы, ограды, канавы и ямы заставлял он нас брать без оглядки. «Возьмите препятствие сначала сердцем, – говаривал он при этом, – все остальное потом уж приложится». Слово это я проношу через жизнь, и каждый раз, когда переживаю что-нибудь тяжелое, да и теперь, в эти серые часы гнетущего одиночества и отчаяния, я вижу и его перед собой и оно снова вселяет мне бодрость своей простой солдатской мудростью.

Еще мальчиком я должен был упражняться в роли вестового и разведчика. Точно так же меня обучали чтению карт. Нашему телесному развитию служили гимнастика, маршировка и плавание.

К моим отроческим годам относится одно событие, глубоко запавшее в мою юную душу; я должен был представиться князю Бисмарку, – на этот раз официально, по-настоящему, – не так, как в то памятное утро, когда я ворвался в его рабочий кабинет.

От отца я получил приказание надеть форму и встретиться с ним в Фридрихсруэ – там мы собирались отпраздновать исполнившееся восьмидесятилетие старого канцлера. Надеть форму – было для меня в ту пору всегда величайшим счастьем; теперь же оно было сугубо великим, ведь мне предстояла встреча с тем человеком, которого я своим здоровым инстинктом чтил, как героя древнегерманской саги! В ночь перед поездкой я не сомкнул глаз!

Бисмарк сильно страдал тогда подагрой и встретил нас, опираясь на палку, в замке.

За завтраком он поразил меня своей свежестью и живостью. Однако, кроме этого общего впечатления, у меня ничего не сохранилось в памяти; помешало тому возбуждение, овладевшее мною по случаю моего первого «официального» выхода. Кроме того, – я должен в этом признаться – меня немало смущал тогда большой дог князя, неожиданно из-под стола положивший мне на колени свою холодную влажную морду и недвусмысленно ворчавший каждый раз, когда я пытался незаметно от него избавиться.

После завтрака отец мой сел на коня и присоединился к полку альберштадских кирасиров, шефом которого был назначен канцлер. Полк этот, выстроенный на поляне недалеко от замка, ожидал во главе с Его Величеством прибытия старого князя. Я удостоился чести ехать с ним в коляске. По дороге князь с подлинно отеческой ласковостью показывал мне красоты парка в Фридрихсруэ.

Мой отец сказал очень красивую речь и вручил князю саблю великолепной работы. Князь ответил немногими, но сильными словами.

Потом мы поехали домой. Я заметил, что старый канцлер очень устал; долгое стояние, по-видимому, чересчур его утомило. Он дышал тяжело и порывисто и пытался расстегнуть стеснявший его воротник формы, но безуспешно. Тогда я, сам пугаясь своей смелости, быстро наклонился и помог ему. Он приветливо кивнул головой и с благодарностью пожал мне руку.

Мы уехали в тот же день после обеда.

В этот чудный день, который мне особенно дорог среди моих воспоминаний детства, я в последний раз видел величайшего немца XIX века.

Наше научное образование мы получали в начале через домашних учителей. Я считаю это принципиально неправильным, так как домашнее обучение совершенно устраняет благотворное влияние товарищеского соревнования. Когда я впоследствии четырнадцатилетним мальчиком в апреле 1896 г. поступил в кадетский корпус в Плёне (Plön), в моих познаниях обнаружились крупные пробелы, которые пришлось заполнить занятиями в сверхурочные часы.

В этот Плёнский период моим гувернером и гувернером моего брата Эйтеля Фридриха был генерал фон Линкер[12], тип благородного прусского офицера старой школы. Его исключительно серьезной натуре было порою нелегко входить в душевный мир незрелых мальчуганов и находить там естественную опору для воспитательного воздействия. Ведь мы были тогда еще настоящими детьми! Он не признавал ничего, кроме службы и долга, школы и работы, – и снова службы и работы. Когда я несколько подрос, между нами часто происходили столкновения. В молодости я, конечно, не был образцовым юношей, чье место в витрине мужского пансионата, – но я никак не могу поверить, чтобы во мне было такое множество недостатков, какое ежедневно во мне находил генерал фон Линкер. Кроме того, меня часто оскорбляла его чопорная и крутая манера обращения, хотя с его стороны тут не было никакого умысла.

Именно генералом фон Линкером пользовался впоследствии кайзер в течение многих лет в качестве посредника, для улаживания возникавших между нами недоразумений и конфликтов. Я, конечно, признаю с благодарностью, что генерал фон Линкер никогда не злоупотреблял этой навязанной ему ролью для обострения трений – это противоречиво его прямому и благородному характеру; но я не могу скрыть, что иногда его порою резкие выступления без всякого повода с моей стороны не только не смягчали разлада, а углубляли его.

Супругу генерала мы, кадеты Плёнского корпуса, очень любили.

В Плёне тогда устроили для моего брата Эйтеля Фридриха и для меня особые школы принцев. Каждый из нас получил трех товарищей. Общение с остальными кадетами нам не было запрещено, но – все из-за того же упомянутого выше воспитательного принципа, – на это смотрели косо. Правда, мы не особенно считались с такой изоляцией и с первых же дней пользовались каждым случаем, чтобы вступать и со всеми остальными кадетами в самые тесные товарищеские и дружеские отношения. Футбольные матчи, лодочные гонки, битвы снежками, все это – дорогие мне воспоминания детства. Многие из тогдашних моих товарищей по корпусу, принадлежавшие к самым различным общественным кругам, сделались моими добрыми друзьями, с которыми меня и в дальнейшей жизни связывали и до сих пор связывают самые крепкие узы. Во время войны я часто встречал где-нибудь далеко во Франции того или другого из моих корпусных товарищей, и тогда, несмотря на страшную серьезность момента, на короткое мгновение перед нами вставало, как мимолетная улыбка, воспоминание о тех далеких, беспечных годах юности.

По моему особому желанию мне разрешили в Плёне поступить в учение к токарю. В доме Гогенцоллернов принято, чтобы каждый принц учился какому-нибудь ремеслу. В общем, не следует, конечно, относиться к этому ученичеству слишком трагически. По историческому происхождению – это, прежде всего, красивый жест, символ.

Я не знаю, могло ли бы приобретенное в Плёне знание токарного искусства оказать мне практическую помощь в жизни, хотя я и впоследствии занимался им с охотой. Но я знаю лишь одно: мастер и ученик отнеслись к делу честно и добросовестно.

Мой добрый хозяин заставлял меня серьезно работать, и я делал эту работу с искренним удовольствием, тем более что вся окружающая обстановка – и скромное, опрятное хозяйство, и самый уклад жизни немецкого ремесленника – мне чрезвычайно нравилась.

Здесь, на острове, потребность физической работы, вновь пробудившаяся у меня в последние недели весны, привела меня в кузницу Яна Луйта. Когда я работаю под его руководством, а сынишка его раздувает мехи, и железо под моими ударами брызжет искрами, я часто вспоминаю мое учение в токарной мастерской в Плёне.

К нашим знакомствам в Плёне принадлежали, кроме товарищей по корпусу, семьи учителей и некоторые ученики местной гимназии, с которыми мы поддерживали дружеские отношения. Кроме того, у меня было несколько «друзей» среди местных крестьян. Бывая у них, я часто сам брался за плуг. Как я гордился, когда мне удавалось провести ровную и прямую борозду!

# Примечания

1

Не дважды в одном и том же (лат.).

2

Виктория Луиза (1892–1980).

3

Эйтель Фридрих (1883–1942) – в годы 1-й мировой войны генерал-майор прусской армии.

4

Бисмарк Отто Эдуард Леопольд фон (1815–1898) – министр-президент Пруссии в 1862–1890 гг. (с перерывом в 1871–1873), рейхсканцлер в 1871–1890 гг.

5

Плессен Ханс фон (1841–1929) был назначен генерал-адъютантом Вильгельма II в 1894 г., завершил военную карьеру в 1918 г. в звании генерал-полковника.

6

Эйленбург Филипп фон (1847–1921) – посол в Австро-Венгрии (1894–1902), друг кайзера Вильгельма II.

7

Талейран Шарль Морис (1754–1838) – министр иностранных дел Франции в 1797–1807 гг. (с перерывом в 1799) и 1814–1815 гг.

8

Слова даны человеку для того, чтобы скрывать свои мысли (фр.).

9

Бюлов Бернгард фон (1849–1929) – посол в Италии (1894–1897, 1914–1915), статс-секретарь по иностранным делам (1897–1900), рейхсканцлер и министр-президент Пруссии (1900–1909).

10

Сделать из этого как можно лучше (англ.).

11

Фалькенгайн Эрих фон (1861–1922) – генерал пехоты (1915), начальник Полевого Генерального штаба (1915–1916, исполняющий обязанности с сентября 1914 г.).

12

Линкер Мориц фон (1853–1932), был назначен наставником кронпринца Вильгельма и его братьев в 1895 г., позднее стал генералом пехоты (1909), генерал-адъютантом и шефом военного кабинета кайзера Вильгельма II (1908–1918).