А. А. Борман
В стане врагов
Воспоминания о работе в советском правительстве в 1918 году

© Голицын Ю. П., Пученков А. С., составление, предисловие, комментарии, 2025

© ООО «Издательство «Вече», 2025

Аркадий Борман и его воспоминания

Автор публикуемых воспоминаний Аркадий Альфредович Борман родился в Санкт-Петербурге 31 августа 1891 г.

Его отец – Альфред Николаевич Борман – представитель известной в России немецкой купеческой семьи, владевшей шоколадной фабрикой и несколькими магазинами в Петербурге и Харькове[1], был высококвалифицированным инженером-кораблестроителем, о чем свидетельствуют его многочисленные выступления и публикации по вопросам постройки речных судов и дноуглубительных снарядов, по производству якорей и цепей и т. п.[2]

Матерью была Ариадна Владимировна Тыркова, происходившая из провинциальной дворянской семьи. Они поженились в 1890 г. От этого брака родились сын Аркадий и дочь Соня (1896 г.), воспитывавшиеся в православной вере. Через семь лет супруги развелись[3].

Свое детство и юность Аркадий Борман провел в старинной усадьбе Вергежа Новгородского уезда у своего деда Владимира Алексеевича Тыркова. Эта усадьба была пожалована Тырковым еще в начале XVII в. за службу в войске Скопина-Шуйского. При этом фамилия Тырковых, по словам А. Бормана, упоминается в новгородских летописях уже в XIV в.

Представление о гимназических и студенческих годах Аркадия позволяют получить не только его воспоминания, но и материалы Центрального государственного исторического архива Санкт-Петербурга. Согласно его аттестату зрелости, А. А. Борман 1 сентября 1900 г. был зачислен в Тенишевское училище[4], которое закончил 25 января 1910 г. Сохранившиеся в архиве документы свидетельствуют, что «при отличном поведении» Аркадий закончил полный курс обучения в училище со следующими оценками: Закон Божий – 5, Русский язык и словесность – 5, Немецкий язык – 3, Французский язык – 5, Русская и всеобщая история – 5, География – 5, Зоология и ботаника – 4, Физиология – 5, Химия – 4, Геология и Физическая география – 5, Космография – 5, Арифметика – 5, Алгебра – 5, Геометрия – 5, Тригонометрия – 5, Физика – 5, Коммерческая арифметика – 5, Счетоводство – 4, Политическая экономия – 5, Законоведение – 5, Гражданское и торговое право – 5, Товароведение – 4, Коммерческая география – 5, Рисование – 3[5].

Из данного перечня видно, что общий курс в Тенишевском училище был значительно шире, чем в других учебных заведениях. Основное внимание уделялось естественно-научным предметам, которые преподавались в течение всех 8 лет обучения, преимущественно в лабораторных условиях. В числе специальных предметов изучались счетоводство, коммерческая арифметика и корреспонденция, товароведение, экономическая география. Однако в училище не преподавался латинский язык, и его выпускникам, собиравшимся в университет, приходилось самостоятельно его изучать и сдавать экзамен в городском учебном округе.

В сентябре 1911 г. Аркадий Борман поступил на юридический факультет Императорского Санкт-Петербургского университета. Во время обучения Аркадий Альфредович изучал курсы по истории римского права, догм римского права, истории русского права, государственному праву, церковному праву, полицейскому праву, политической экономии, статистике, гражданскому праву и судопроизводству, торговому праву и судопроизводству, уголовному праву и судопроизводству, финансовому праву, международному праву, энциклопедии права, истории философии права. Из выпускного свидетельства следовало, что «по выполнении всех условий, требуемых правилами о зачете полугодий, [А.А. Борман] имеет все 8 зачтенных полугодий. В удостоверение чего, на основании ст. 77 Общего Устава Императорских российских университетов 23 августа 1884 года выдано это свидетельство от Юридического факультета Императорского Петроградского Университета за надлежащей подписью с приложением императорской печати 29 мая 1915 года, за № 2048»[6]. Примечательно, что в течение года после окончания Тенишевского училища А. А. Борман был вольнослушателем юридического и историко-филологического факультетов, не являясь полноценным студентом[7], так как для поступления в университет требовалось сдать в городском учебном округе латынь за восемь классов («обычно мы ее проходили в полгода или в год, числясь в университете до сдачи латыни вольнослушателями»[8]).

Первая мировая война внесла свои коррективы в судьбы десятков миллионов людей. Не стал исключением и А. А. Борман: в 1914 г. он, закончив третий курс, добровольно поступил в санитарный отряд, не начиная занятий на последнем курсе. Выпускные экзамены на юридическом факультете университета Аркадий сдавал «по специальному разрешению», лишь весной 1916 г., приехав из Действующей армии[9].

В дни Февральской революции 1917 г. А. Борман был в Петрограде вместе с матерью. Очень ей преданный, Аркадий Альфредович в течение всей жизни был доверенным лицом Ариадны Владимировны и ее настоящим помощником в делах, помогая матери в ее неустанной подвижнической деятельности на ниве благотворительности, и, особенно, по работе в ЦК кадетской партии.

О матери Аркадия Бормана – А. В. Тырковой (во втором браке – Вильямс), следует рассказать более подробно, так как она оказала чрезвычайно большое влияние на политические взгляды и судьбу сына.

Ариадна Владимировна Тыркова (1869–1962), представительница старинного новгородского рода, упоминаемого еще в «Истории государства Российского» Н. М. Карамзина, окончила петербургскую частную гимназию княгини А. А. Оболенской, где ее подругами были Надежда Крупская, будущая жена В. И. Ульянова (Ленина), Нина Герд – будущая жена П. Б. Струве, Лидия Давыдова – впоследствии жена М. И. Туган-Барановского[10].

Осенью 1903 г. Тыркова была арестована за попытку нелегального ввоза в Россию журнала «Освобождение», который за рубежом издавал П. Б. Струве, впоследствии ставший одним из основателей Конституционно-демократической партии. Суд приговорил ее к 2,5 годам тюрьмы, однако ввиду наличия у нее тяжкой болезни (сухорукости), она была освобождена под залог и вскоре вместе с детьми эмигрировала в Штутгарт (Германия), где находилась редакция журнала «Освобождение». Там А. Тыркова познакомилась с корреспондентом английской газеты «Times» Г. Вильямсом, с которым оформила брак в 1906 г.

После амнистии, объявленной Высочайшим Манифестом 17 октября 1905 г., Тыркова-Вильямс возвратилась в Россию, вошла в состав Центрального комитета конституционно-демократической партии и до февраля 1917 г. была единственной женщиной в его составе. Благодаря активной публицистике, яркости выступлений, безупречной логике и цельности характера Тыркова завоевала высокий авторитет в партии. Отметим, что Ариадна Владимировна отличалась исключительной стойкостью, последовательностью и принципиальностью в отстаивании своих политических убеждений. Поэтому-то некоторые современники даже говорили о ней, что Тыркова – единственный мужчина в кадетском ЦК[11].

Во время Первой мировой войны Тыркова-Вильямс работала во Всероссийском союзе городов (Земгоре), организуя санитарные отряды, заведовала хозяйством в одном из них, выезжала в районы боевых действий[12]. После окончания Гражданской войны Тыркова-Вильямс уехала из России, но продолжала активно заниматься общественной деятельностью, прежде всего, оказывая разнообразную помощь русским эмигрантам. Как уже говорилось ранее, на протяжении всей ее жизни первым помощником был ее сын.

Весной 1917 г. Борман написал брошюру «Без аннексий и контрибуций», которая в мае была издана в Петрограде кадетской партией. В этой брошюре он доказывал «всю бессмысленность» распространяемого тогда левыми партиями лозунга «без аннексий и контрибуций».

Летом 1917 г. А. Борман не только активно помогал матери в избирательной кампании по выборам в Петроградскую городскую думу, но и сам в этих выборах участвовал. Правда, в отличие от матери, которая была в числе первых в партийном избирательном списке кадетов и прошла в гордуму, Борман гласным (депутатом − Сост.) не стал, так как находился в числе последних номеров списка[13].

Осенью 1917 г. все внимание политических партий было сосредоточено на предстоящих выборах во Всероссийское Учредительное собрание. Большинство политических партий несоциалистической ориентации считало, что исход этих выборов нанесет такой удар советской власти, после которого она обязательно должна исчезнуть. Центральный Комитет кадетской партии поставил А. Тыркову-Вильямс на второе место в выборном списке по Новгородской губернии и на шестое по Екатеринославской. В результате Аркадий Борман был командирован кадетами в Новгородскую губернию, где должен был вести предвыборную кампанию своей матери. То, что А. Борман отправился агитировать за кадетскую партию и свою мать именно в Новгородскую губернию, было неслучайно, ведь родовое имение Тырковых находилось именно там.

После неудачных для кадетов выборов А. Борман уехал из Петрограда в Новочеркасск, в то время как его мать осталась «на брегах Невы», и занялась организацией помощи офицерам, желавшим отправиться на Дон, где уже начинала формироваться Белая армия. Она доставала для них штатскую одежду, помогала получить деньги и документы, необходимые для выезда в Добровольческую армию, создаваемую в то время в донской столице генералом М. В. Алексеевым[14].

В начале марта 1918 г., когда А. Борман еще находился на юге, Тыркова-Вильямс вместе с мужем и дочерью через Мурманск уезжают в Англию. Весной 1919 г. она выпускает в Лондоне свою первую книгу на английском языке «From Liberty to Brest-Litovsk, the First Year of the Russian Revolution» («От свободы к Брест-Литовску, первый год Русской революции»)[15], в которой она «пыталась разъяснить… развитие основных идей социалистических партий в русской революции и отражение их на жизни масс»[16]. Позднее, когда началась работа по подготовке книги к изданию на русском языке, к ней подключился и А. Борман, выехавший к тому времени из Советской России[17]. Но на русском языке книга так и не появилась.

Весной 1918 г. А. Борман по секретному заданию контрразведки Добровольческой армии и с одобрения Национального центра (антибольшевистской организации в Москве. – Сост.) поступил на советскую службу в Москве, он стал сотрудником Народного комиссариата торговли и промышленности (НКТП). Вскоре, благодаря старым связям и своим личным качествам, Борман достаточно близко сошелся с некоторыми руководителями большевистской партии и советского правительства, участвовал в заседаниях Совнаркома, входил в качестве эксперта в состав советской делегации на российско-украинских переговорах летом 1918 г., а после возвращения из Киева получил должность начальника отдела внешней торговли НКТП.

После нелегального бегства из России в декабре 1918 г. вместе с П. Б. Струве А. Борман прибыл в Лондон, где становится членом «Комитета освобождения России», основанного в феврале 1919 г. его матерью А. Тырковой-Вильямс. В состав этого комитета входили П. Н. Милюков, П. Б. Струве, Г. Вильямс, В. Д. Набоков, И. В. Шкловский и С. В. Денисова. В официальном отчете о работе комитета отмечалось, что главная его задача – «содействовать возрождению России и поднятию престижа России за границей»[18]. Для достижения этих целей Комитет ежедневно выпускал печатные бюллетени о положении в России. Именно снабжение английской печати сведениями о России было одной из главных задач Комитета. Интересно, что несколько статей на экономические темы, в которых показывалось, «как большевики разрушают все, к чему они прикасаются», написал и А. Борман, а Комитету удалось их разместить в английских специальных журналах[19].

Летом 1919 г. после нескольких месяцев странствий по Европе А. Борман вместе с матерью приезжают в Добровольческую армию генерала А. И. Деникина[20], а с октября того же года, когда в Ростов-на-Дону прибывает П. Струве и возглавляет редакцию газеты «Великая Россия», Борман вновь начинает работать вместе с ним.

В дни катастрофических поражений белых и отката армий Деникина на Юг А. Тыркова-Вильямс вместе с мужем и невесткой (Аркадий Борман женился на Тамаре Дроздовой в 1919 г. – Сост.) в середине февраля 1920 г. с помощью английской миссии[21] уезжают из Новороссийска через Константинополь – в Лондон.

В начале марта того же года вновь вместе с П. Б. Струве А. Борман второй раз покинул Россию. Но если Струве вернулся во врангелевский Крым, сыграв видную роль на завершающем этапе белогвардейской эпопеи, то Борман покинул Россию навсегда.

В апреле 1920 г., когда было сформировано правительство генерала Врангеля, Струве получил в нем должность начальника управления иностранных отношений – т. е. фактически возглавил Министерство иностранных дел Белого Крыма. И вновь он привлек к работе А. Бормана. В течение полугода Борман успел выполнить несколько поручений, в том числе в середине августа 1920 г. Струве поручил ему отправиться вокруг Европы в Финляндию и Эстонию для установления связи с российскими морскими офицерами, боровшимися против советской власти. Им Борман передал запечатанный дипломатический пакет с миллионом советских рублей[22]. Аркадий пробыл там несколько месяцев[23] и лишь в конце октября вернулся в Лондон. После возвращения Бормана из Финляндии Струве вызвал его в Париж, где он добивался от французского правительства признания Врангеля, ставки которого летом 1920 г. были очень высоки – как на фоне успехов, достигнутых бароном в области государственного строительства и в деле возрождения Белой армии, так и в свете такого важнейшего фактора европейских международных отношений того времени, как советско-польская война. «Благодаря демаршам Струве, Франция была готова признать правительство Врангеля и предоставить ему кредиты. Военная катастрофа все изменила»[24].

После окончательного поражения белого движения, Аркадий Альфредович оказался за границей. В 1922–1924 гг. А. Борман с семьей жил в Берлине, где они «попали в почти нереальную жизнь инфляционной лихорадки». Сам Борман не удержался от спекулятивных операций, скупая у немцев старинные вещи и отправляя их в Лондон, где они продавались во много раз дороже. За счет подобных операций семья Борманов в то время и существовала[25].

В начале 1920-х гг. у А. Бормана рождаются две дочери – в 1921 г. Наталия (ум.1955 г.), а в 1923 г. – Варвара. Но младшая дочь прожила всего три года[26].

После Германии Борман с семьей возвращается в Лондон, где он днем служил в английской финансовой компании, а вечером работал в редакции газеты «The Daily Telegraph». Весной 1925 г. П. Струве предложил ему переехать из Лондона в Париж и стать секретарем газеты «Возрождение». После ухода из газеты в 1927 г. Струве («Редактором Струве оказался никаким. П.Б. интересовался только мыслями, политическими комбинациями и совершенно не обращал внимания на информацию»[27]), Борман продолжил работу в редакции, но отношения между ними прекратились.

После расставания со Струве Борман с семьей остаются жить во Франции. Глава семьи на протяжении многих лет занимался журналистикой, подрабатывая, где только может, в том числе в известных деловых изданиях «Дейли экспресс», «Нью-Йорк таймс» и «Уолл-стрит джорнэл», подготавливая статьи об экономическом положении в Советском Союзе.

Одновременно А. Борман пишет приключенческий роман «Синее золото», который выходит в 1939 г. в Шанхае. Сюжет романа развивается вокруг поездки английского ученого Паркера в Советскую Россию, где он должен найти новый минерал с уникальными свойствами под названием «синее золото». В поездке его в качестве переводчицы сопровождает русская эмигрантка Таня Дикова, получившая особое задание от международной антибольшевистской организации. Найденным крупным бриллиантом стремятся овладеть и французская компания редкоземельных элементов, и чекисты, и заговорщики из-за рубежа[28].

В декабре 1939 г., уже после начала Второй мировой войны, в городок Медон под Парижем к семье сына приезжает А. В. Тыркова-Вильямс. Ариадна Владимировна надеялась вместе с ними вернуться через несколько месяцев в Лондон. Обстоятельства, однако, сложились по-иному: А. В. Тыркова-Вильямс осталась в Медоне, пережив вместе с сыном не только период нацистской оккупации Франции, но и находилась с ним до самой смерти[29].

После окончания войны А. Борман с женой задумываются о переезде за океан, особенно их желание усилилось после того как в один из американских университетов поступила и уехала учиться их дочь Наташа. Однако процесс получения необходимых документов оказался очень непростым и занял несколько лет. Об этом свидетельствует письмо А. В. Тырковой-Вильямс к своей давнишней подруге по кадетской партии графине С. В. Паниной от 26 января 1948 г.: «Аркадий уже писал Нине Рузской, просил комитет[30] добыть ему и жене его аффидевиты[31]. Они (Аркадий и Тамара Борманы. – Сост.) долго упирались, но теперь поняли, что лучший выход из положения это переезд в Штаты. Вы, вероятно, слышали, что их дочка, Наташа Борман, поехала к вам учиться и прямо с экзаменов попала в санаторию для ТБ[32], где и сейчас еще поправляется. К счастью, здоровье, по-видимому, налаживается, ей даже обещают, что с лета ей позволят начать работать. Ее ждет преподавательская работа в университете с надеждами на дальнейшее продвижение. Она как будто нашла свое место в Америке, но и родители, которым трудно найти свое место в ошалевшей Европе, тянутся к ней. Словом, надо ехать. А для этого надо получить от Толстовского комитета поддержку в виде аффидевита. Опять-таки кланяюсь и прошу помочь»[33]. В конечном счете, видимо, какая-то помощь семье Борманов была оказана и впоследствии на протяжении многих лет А. Борман сотрудничал с Толстовским фондом[34].

В марте 1951 г., после нескольких лет ожиданий получения необходимых документов, А. Борман с семьей и матерью перебираются в США, в Нью-Йорк. Еще через несколько лет они переезжают в Вашингтон. Переезд был связан с началом работы Аркадия Бормана на радиостанции «Голос Америки». По крайней мере, в 1954 г. о том, что он там работает, в одном из своих писем упомянула А. Тыркова-Вильямс[35]. И в последующие годы она в письмах не забывала рассказывать знакомым о сыне, что он «много работает», что «у сына работа, конечно, напряженная, но, к счастью, у него темперамент журналиста»[36]. Из еще одного письма следует, что в 1955 г. А. Борман публиковался в газете «Русская мысль»[37]. Писал А. Борман и для других эмигрантских изданий[38].

В конце 1950-х гг. А. Борману приходится ухаживать за постоянно («то в одно время, то врозь») болеющими женой и матерью[39]. В 1960 г. жена Тамара умерла. А еще через два года ушла из жизни и Ариадна Владимировна.

На протяжении 1960-х гг. А. Борман продолжает публиковаться в различных русскоязычных газетах и журналах[40]. В 1964 г. Борман выпускает книгу о матери «А. В. Тыркова-Вильямс по ее письмам и воспоминаниям ее сына»[41].

После смерти А. Бормана 20 мая 1974 г. газета «Новое русское слово», где он много лет печатался, поместила некролог, в котором отмечалось, что его статьи были написаны простым языком и «всегда отличались твердостью антикоммунистических взглядов автора, его гуманностью и моральной честностью»[42]. А. А. Борман похоронен на кладбище Рок-Крик, в штате Мериленд, рядом с матерью и дочерью.

Составители данного издания посчитали необходимым в начале вводной статьи дать биографическую справку о жизни Аркадия Бормана, так как, по нашему мнению, она помогает лучше понять не только самого автора мемуаров – как человека и общественного деятеля, но и в определенной степени объясняет его оценки различных событий и людей, встречавшихся на его жизненном пути. Тем более, что многое и многих он воспринимал, не совсем привычно для современного российского читателя, но вполне в духе члена Конституционно-демократической партии.

Свои воспоминания А. А. Борман писал, постоянно дополняя, на протяжении почти всей своей жизни. Сегодня известны три редакции его мемуаров, некоторые фрагменты которых были опубликованы Борманом в виде статей в эмигрантской периодической печати.

Первая и самая краткая версия мемуаров отложилась в материалах фонда Р-5881 «Коллекция отдельных документов и мемуаров эмигрантов» Государственного архива Российской Федерации (ГАРФ). На архивном деле стоит штамп Русского заграничного исторического архива в Праге, который был основан российскими эмигрантами в 1923 г., а в 1945 г. был передан Советскому Союзу, но до 1988 г. этот фонд был недоступен для исследователей. Рукопись не имеет датировки. Вероятно, первый вариант своих записок А. А. Борман написал в конце 1920-х гг. Ориентиром для датировки может служить следующее: во-первых, упоминание в тексте мемуаров романа Эриха Марии Ремарка «На Западном фронте без перемен», впервые опубликованного в 1928 г.; во-вторых, фраза о том, что «уже тогда при мне начал создаваться тот советский служилый класс, благодаря которому большевики существуют более двенадцати лет»[43]. Вполне вероятно, что эта фраза достаточно точно указывает на время написания воспоминаний – 1929-й или, в крайнем случае, 1930-й год.

Первый вариант рукописи имеет заголовок «В стане врагов. Воспоминания о Советской стране в период 1918 года». Это название полностью отражает содержание, в котором Борман очень критично описывает как повседневную жизнь, так и порядок, и методы работы первых советских органов власти и их руководителей.

Находящиеся в Российском государственном архиве экономики документы подтверждают факт службы А. А. Бормана в Наркомате торговли и промышленности. Так, например, упоминание его фамилии встречается в протоколах нескольких заседаний Особого совещания по товарообмену между Россией, Украиной и Германией, состоявшихся в июне 1918 г. в Кремле[44].

Помимо этого, о деятельности Бормана в Наркомате торговли и промышленности сообщают и материалы протоколов мирной конференции между Советской Россией и Украиной, отложившиеся в украинских архивах. Среди членов комиссий, обсуждавших различные статьи проекта «Временного соглашения между Властью Украинской Державы и Советской Властью на время заключения мирного договора», упоминается и А. Борман[45].

В то же время интересно, что, прежде чем начать работать в Наркомторгпроме, Борман, возможно, успел поработать в Московском Совете. По крайней мере, в докладе представителя ВЧК и в постановлении совместного заседания Президиума Моссовета и Совнаркома Москвы и Московской области о разоружении анархистов 16 апреля 1918 г., помещенных в один из сборников документов, он упоминается в должности заведующего хозяйственным отделом Моссовета[46]. Правда, в документах не указаны имя и отчество Бормана, но составители сборника, посвященного событиям 1918 года, считают, что речь идет именно об А. А. Бормане, сыне А. В. Тырковой-Вильямс. Однако в мемуарах Бормана об этом ничего не сказано.

В русскоязычной литературе очень мало воспоминаний, написанных людьми, работавшими в аппарате советского правительства в первый год его деятельности. Тем ценнее мемуары А. А. Бормана. При этом он являлся активным противником Советской власти, и, конечно, автор воспоминаний не был объективен, эмоции и ненависть к большевизму иногда буквально захлестывают его. Показателен в этой связи следующий отрывок из его воспоминаний: «…Большевики производили на меня впечатление людей совсем другого измерения… Если встать на эту, совершенно чуждую для большинства людей плоскость или перестроить ход своих мыслей на это измерение, то тогда все поступки коммунистов будут казаться довольно логичными. Но это-то измерение для нормального человека должно казаться совершенно уродливым. Эта уродливость и извращенность ощущения человеческих взаимоотношений настолько давила и угнетала, что приходилось внушать себе, что ты находишься не среди людей, а каких-то существ, имеющих только человеческий облик. Вероятно, так же должны настраивать себя сиделки, проводящие много времени с сумасшедшими. Большевики, которых мне приходилось видеть, конечно, были просто сумасшедшими (я это говорю отнюдь не для их оправдания). Вероятно, есть такая форма болезни, когда заскакивает только один винтик, но этого дефекта достаточно, чтобы изменились все логические и нравственные соотношения и ощущения»[47].

Особенно интересны оценки, которые Борман дает некоторым руководителям Советского государства – В. И. Ленину, И. В. Сталину, Х. Г. Раковскому, К. Б. Радеку и другим. Эти характеристики сильно отличаются от официальных, которые долгое время существовали в советской исторической литературе. Вот как, например, Борман описывает В. И. Ленина: «Ленин очень похож на свои многочисленные портреты, выставленные по всему городу. Взгляд человека, который твердо знает, что делает и чего хочет. Хитрые смеющиеся глаза. Он чем-то похож на нашего северного торговца. Скупщика телят или лесного приказчика. От этого сравнения я не мог отделаться всякий раз, что встречался с ним»[48].

А. Борман действительно несколько раз встречался с В. И. Лениным и каждый раз опасался, что тот вспомнит его мать, зная, что та очень критично относилась к большевикам вообще и к Ленину, в частности. С Владимиром Ульяновым (Лениным) Тыркова познакомилась еще в 1904 г., когда навестила в Швейцарии свою подругу Н. К. Крупскую. Вот как об этой встрече писала позднее сама Тыркова. «После ужина Надя попросила мужа проводить меня до трамвая, так как я не знала Женевы. Он снял с вешалки потрепанную кепку, какие носили только рабочие, и пошел со мной. Дорогой он стал дразнить меня моим либерализмом, моей буржуазностью. Я в долгу не осталась, напала на марксистов за их непонимание человеческой природы, за их аракчеевское желание загнать всех в казарму. Ленин был зубастый спорщик и не давал мне спуску, тем более что мои слова его задевали, злили. Его улыбка – он улыбался, не разжимая губ, только монгольские глаза слегка щурились – становилась все язвительнее. В глазах замелькало острое, недоброе выражение.

…Я еще задорнее стала дразнить Надиного мужа, не подозревая в нем будущего самодержца всея России. А он, когда трамвай уже показался, неожиданно дернул головой и, глядя мне прямо в глаза, с кривой усмешкой сказал:

– Вот погодите, таких, как вы, мы будем на фонарях вешать.

Я засмеялась. Тогда это звучало как нелепая шутка.

– Нет. Я вам в руки не дамся.

– Это мы посмотрим.

На этом мы расстались»[49].

И Ленин действительно помнил Тыркову. В Полном собрании сочинений В. И. Ленина она упоминается два раза, правда, оба раза по ее журналистскому псевдониму А. Вергежский[50].

Начало своей работы в советских управленческих структурах в Москве А. А. Борман связывает со случайной встречей со своим знакомым по Земгору Ашупп-Ильзеном[51], который и пригласил его на работу в Наркомат торговли и промышленности. Точная дата этой встречи неизвестна, вероятно, она состоялась в конце марта – начале апреля 1918 г., когда Борман из Новочеркасска приехал в Москву. Сам он пишет, что приехал в новую столицу во второй половине марта 1918 г.

Описание непосредственной повседневной работы Наркомторгпрома А. Борман начинает с характеристики своего нового руководителя, так как в первый же рабочий день Ашупп-Ильзен повел его к исполняющему обязанности комиссара М. Г. Бронскому. Надо отметить, что первым наркомом торговли и промышленности сразу после Октябрьской революции был избран В. П. Ногин, но уже через десять дней после назначения он вместе с некоторыми другими наркомами в знак протеста вышел из состава первого советского правительства. В результате в течение всего 1918 г. один из важнейших экономических наркоматов оставался без формального руководителя. Фактически же первым лицом был товарищ (заместитель) наркома М. Бронский, которого Совнарком лишь на заседании 18 марта 1918 г. назначил исполняющим обязанности наркома. Об этом человеке, хотя он возглавлял один из основных наркоматов в очень непростой период, известно не очень много[52].

Борман дает Бронскому достаточно резкую характеристику: «Я до сих пор не понимаю, почему Ленин его выдвинул и поставил, правда, временно, но все же во главе одного из центральных ведомств. В нем не было никаких административных способностей и, к счастью для меня, он совершенно не разбирался в людях. Бронский все принимал за чистую монету и был очень доверчив и благодушен»[53]. Интересно, что очень похожую оценку Бронскому дает в середине 1920-х гг. в своих воспоминаниях секретарь И. Сталина Б. Бажанов: «Настоящая фамилия Бронского Варшавский. Он польский еврей, очень культурный и начитанный. В старые времена был эмигрантом вместе с Лениным, занимался журналистикой. Большевистского духа у него почти нет. Административных талантов тоже никаких»[54]. Возможно, что именно отсутствие у М. Г. Бронского административных навыков и так и не позволило назначить его не временным, а постоянным наркомом.

По итогам первой беседы с Бронским Борман был «сразу же назначен секретарем отдела внешней торговли».

Непосредственно состав и работу аппарата Наркомата торговли и промышленности весной 1918 г., когда он только начинал в нем работать, Борман описывает следующим образом: «У большевиков не хватало своих людей для заполнения всех мест в комиссариатах, они даже не могли производить строгую проверку всех лиц, поступающих к ним на службу. Все учреждения были переполнены контрреволюционерами»[55]. Конечно, последняя фраза – явное преувеличение, но некоторые случаи подобного рода исследователям сегодня известны. Например, в Главсахаре (Главное управление сахарной промышленности ВСНХ) почти полтора года по заданию генерала М. В. Алексеева работал Н. Ф. Иконников, сумевший за это время переправить в Добровольческую армию более 2 тысяч человек[56].

Борман в своих записках отметил еще одну интересную для переходного времени черту. «Большая часть советских служащих относилась к большевикам отрицательно, критиковала и осуждала их. …Но, попав на службу и «устроившись», обыватель довольно быстро менялся и начинал опасаться, как бы не было хуже в случае новых перемен. …Рассуждение было самое примитивное: лучше пусть остается то, что есть, а то и этого не будет. Продовольственные подачки действовали далеко не только на одних рабочих»[57]. То, что подобные настроения были распространены достаточно широко, подтверждает другой советский чиновник А. Гурович. В своих воспоминаниях он пишет, что весной 1918 г. «стало очевидным, что методы саботажа, как орудие политической борьбы, оказались не достигающими цели», и в то же время «многие видные общественные деятели… стали склоняться к тому взгляду, что отказ от службы у большевистского правительства – ошибка, ибо он отдает страну всецело в жертву невежественным “самодельным” чиновникам нового режима, от невежественности же этой проистекает зло не меньшее, чем от самого направления коммунистической политики»[58]. В итоге многие специалисты, не поддерживавшие большевиков, пошли работать в советские органы управления. Современные исследователи также отмечают, что во многих случаях «большевизация» общества начиналась с «деловых» (в любом виде) отношений с новым режимом. А вступая в такие отношения, вовлекаясь в новый порядок, самые разные слои населения становились его частью, воспринимали его язык, ритуалы, приспосабливались внешне и внутренне[59].

Характерно, что и осенью 1918 г., когда Бормана уже не было в Москве, организация работы в Наркомате торговли и промышленности не слишком изменилась. Об этом очень красноречиво свидетельствует циркуляр М. Бронского от 1 октября 1918 г.: «При моем посещении Ликвидационного Отдела[60] в понедельник 30-го сентября в 1 час дня – представилась мне картина полного развала и бездействия данного Отдела. Советское учреждение, имеющее пред собой колоссальной важности и ответственности задачу произведения расчета и ликвидации взаимных обязательств, воевавших между собою стран, задачу защиты интересов народного достояния пред требованиями Германо-австрийского империализма производило впечатление царской канцелярии с безответственными и бессовестными, убивающими время, чиновниками 20-го числа.

Из нескольких десятков сотрудников всего-навсего, нашлось несколько человек фактически работавших. Все остальные – или явно и определенно ничего не делали – либо прикрывали свое бездействие каким-то никому ненужным или вымышленным времяпрепровождением. При этом, большая часть ответственных сотрудников не оказалась даже на своих местах»[61].

Интересно употребление Бронским выражения о «чиновниках 20-го числа». Скорее всего, Бронский мог иметь в виду день выплаты жалованья и соответственно упрекал своих сотрудников в их желании жить, ничего не делая, от зарплаты до зарплаты[62]. Об этом же говорит и Борман, подчеркивая, что «в комиссариате тогда было около ста служащих, по большей части это были люди совершенно невежественные, за исключением старых чиновников из различных ведомств. …В общем, никто ничего не делал, не говоря, впрочем, о кассире, аккуратно тогда еще платившем служащим деньги»[63].

Вскоре после начала работы А. Бормана в наркомате («может быть, через неделю или через две») Бронский пригласил его в гостиницу «Метрополь», где в то время жили многие советские руководители, для обсуждения законопроекта о монополии внешней торговли, «два учреждения хотели захватить тогда в свое ведение внешнюю торговлю – ВСНХ и Комиссариат торговли». По словам Бормана, «Бронский первый успел забежать к Ленину и ему было поручено составить проект декрета о монополии внешней торговли»[64]. Проект декрета был коротким, как и многие другие первые декреты советского правительства. Внешняя торговля объявлялась государственной монополией, и управление ею возлагалось на отдел внешней торговли Наркомторгпрома. При этом в отделе образовался Совет внешней торговли, куда должны были войти представители советских ведомств, а также «буржуазных торговых организаций». Этот проект был утвержден СНК.

Мемуарист вспоминает, что дискуссии об организации внешней торговли продолжались вплоть до принятия декрета. Много споров вызывал вопрос об участии во внешней торговле частных лиц и организаций. Постоянно спорили также о функциях отдельных учреждений. Каждый хотел «оттягать себе побольше»[65]. Видимо, неслучайно в тексте декрета указывается на необходимость создания при Наркомате торговли и промышленности Совета внешней торговли, куда должны войти представители наркоматов и различных торгово-промышленных, сельскохозяйственных и других предприятий и объединений, как государственной, так и иных форм собственности[66]. После создания Совета в его состав вошел и А. А. Борман.

Межведомственную борьбу Наркомторгпрома и ВСНХ подтверждает и А. Гурович, служивший в ВСНХ в 1918 г. По его словам, ВСНХ «проявлял весьма резкую тенденцию “съесть” все наркоматы, занимавшиеся экономикой, «превратив их просто в своих технических советчиков или в скромных технических же исполнителей своих велений и предначертаний»… По отношению к комиссариату торговли и промышленности ему удалось, строго говоря, полностью осуществить эти стремления; за названным комиссариатом очень скоро осталось только «управление» внешней торговлей (фактически прекратившей свое существование) да сочинение законопроектов, рассматривавшихся президиумом В.С.Н.Х. или же «совнаркомом» по заключениям того же президиума[67].

В Наркомат торговли и промышленности постоянно обращались и представители различных предпринимательских объединений, многие из которых все еще продолжали в тот период свою деятельность. По словам Бормана, «большевики в то время еще не только окончательно не уничтожили «буржуазной торговой организации», но …даже предполагали в какой-то степени привлечь ее к совместной работе». Действительно, представители некоторых общественных объединений российских предпринимателей в 1918 г. пытались сотрудничать с советским правительством и входили в различные совещательные органы, создававшиеся при государственных структурах («Советы экспертов» при ВСНХ и Народном банке, «Бюро экспертов» при Главном Нефтяном Комитете ВСНХ, «Союз защиты интересов русских кредиторов и должников» при Ликвидационном отделе НКТП и др.)[68]. Вспоминает Борман и то, как однажды его пригласили «на чашку чая» в Московский биржевой комитет, который продолжал свое существование, несмотря на то, что биржа была закрыта еще в начале Первой мировой войны. Декреты и экономическая политика советского правительства сделали официальную биржевую деятельность бессмысленной, хотя уличная торговля ценными бумагами «из рук в руки» в годы Гражданской войны, по воспоминаниям современников, велась достаточно активно[69]. Московские биржевики заявили Борману, что «купечество готово лояльно работать с советской властью». Он в ответ лишь «обещал покровительство»[70].

Отдельный сюжет в воспоминаниях Бормана – это подготовка и деятельность советской делегации, в состав которой он входил как представитель Наркомата торговли и промышленности, на российско-украинских переговорах весной и летом 1918 г. Эти переговоры были предоопределены условиями Брест-Литовского мирного договора, который был заключен 3 марта 1918 г. между Советской Россией и Германией, Австро-Венгрией, Болгарией и Турцией. В ст. VI договора говорилось: «Россия обязывается немедленно заключить мир с Украинской Народной Республикой и признать мирный договор между этим государством и державами Четверного союза. Территория Украины незамедлительно очищается от русских войск и русской Красной гвардии. Россия прекращает всякую агитацию или пропаганду против правительства и общественных учреждений Украинской Народной республики»[71]. Под правительством УНР понималась Центральная Рада[72], власть которой была восстановлена в Киеве в результате немецкого наступления весной 1918 г.

А. Борман достаточно подробно описывает, как случайно он попал в состав советской делегации, выезжавшей на советско-украинские переговоры. По его словам, однажды (скорее всего, в начале или в середине апреля 1918 г. – Сост.) он в столовой «Метрополя» встретил Х. Раковского[73], которого «знал с детства», и в первый момент «струхнул», но все обошлось, так как Раковскому, «видимо, не пришло в голову», что Борман мог быть белогвардейским агентом. Раковский рассказал Борману, что готовится к поездке в Курск, где должны начаться мирные переговоры с Украиной и «совершенно неожиданно предложил ехать с ним». М. Бронский, которому об этом сообщил Борман, сразу же назначил его представителем Наркомторгпрома, а Х. Раковский «переименовал» в торговые эксперты[74].

В своих мемуарах Борман дает Раковскому далеко не лестную характеристику, упоминая, что «о нем ходили различные слухи. Говорили, что он на службе у австрийцев. Кажется, румыны тоже предъявляли ему подобное обвинение, но по приезде в Россию у него все же хватило наглости посетить лиц, которых он знал семнадцать лет тому назад»[75]. При этом надо заметить, что слухи о связях большевиков с Германией были в это время широко распространены среди всех слоев населения. Этому способствовали и активная кампания в российской и европейской печати, и следственное дело против большевистской партии, открытое Временным правительством летом 1917 г.[76] Фамилия Раковского в этом деле упоминается достаточно часто, и некоторые современные исследователи считают, что его действительно в своих интересах использовали не только разведка Германии, но и Австро-Венгрии[77].

Говоря о лицах, к которым Х. Раковский пришел, вернувшись в мае 1917 г. из эмиграции, Борман имеет в виду, прежде всего, свою мать. Как позднее вспоминал А. Борман, летом 1917 г. «Раковский настоял, чтобы мама (А. В. Тыркова-Вильямс. – Сост.) его приняла. …В начале столетия он приезжал в Россию со своей русской женой, придерживался умеренных взглядов и был принят в русских либеральных кругах. За его молодой женой ухаживали многие видные руководители русского либерального движения. Но вскоре, совершенно неожиданно, она умерла, почти на руках у мамы. Раковский был очень благодарен, что она возилась с его умирающей женой. Потом он уехал на Балканы и, кажется, стал руководителем одной из крайних болгарских политических группировок. Во время войны мы узнали, что он на службе у немцев. Мама очень неохотно согласилась на желание Раковского приехать к ней. Я присутствовал при этом посещении Раковского. Мама все же предложила ему сесть и ждала, что он скажет. Раковский сразу заговорил о необходимости кончить войну путем сговора. Мама в очень резкой форме оборвала его и сказала, что ему у нее нечего делать. Раковский быстро ушел»[78].

16 апреля 1918 г. на заседании Совнаркома была образована делегация для переговоров с УНР, проведение которых изначально предполагалось в Курске 21 апреля. Началась подготовка, но, по словам А. Бормана, она протекала достаточно своеобразно. Заседания по организации делегации происходили в одном из залов «Метрополя». «Помимо Раковского, Мануильского[79] (второй делегат) и еще двух-трех коммунистов на них присутствовали главным образом бывшие чиновники и военные, представлявшие разные ведомства. Находился там также и представитель Торгово-промышленного союза или какой-то другой центральной буржуазной организации Лурье[80], являвшийся всегда с секретарем и большим количеством бумаг и книг. Разговоры шли об экономическом разграничении Великороссии и Украины – Раковский делил Россию. Пожалуй, больше всех говорил Лурье. Он все время приводил различные статистические сведения относительно губерний, подлежащих разделу между двумя «государствами». Раковский внимательно слушал и неоднократно заявлял, что считает Лурье членом делегации, представляющим буржуазные организации. Но Лурье не поехал с нами, так как Ленин не захотел, чтобы в делегации были представители непролетарских организаций»[81]. Возможно, это произошло вследствие того, что советское руководство не хотело присутствия в делегации людей, в чьей верности новой власти они не были уверены. И надо отметить, что такие подозрения имели под собой определенные основания, упоминания об этом содержатся и в мемуарах Бормана.

Очень похожее описание заседания комиссии по проведению в жизнь Брестского договора в Наркомате иностранных дел оставил другой советский чиновник: «…Приняв во внимание всероссийскую важность того или иного разрешения вопросов, связанных с проведением в жизнь Брестского договора, я рассчитывал встретить на собрании комиссии лучшие умы и лучших людей большевистских учреждений. С удивлением увидел я пять-шесть человек обычной серой внешности, которая, как я в этом успел убедиться, не таит под собою никаких сюрпризов. Эти представители ведомств не были высшего достоинства, чем обычно присутствующие на собраниях, заседаниях и пр. рядовые большевистские служащие, часто не обладавшие даже способностью отчетливо выражать свои мысли. …Представления о том, в какой собственно плоскости должна протекать работа и в чем собственно она должна выражаться – не было ни у кого. …Мы говорили о пустяках, не разрешили ни одного, даже организационного, вопроса и на том разошлись»[82].

В то же время «Ленин, а вслед за ним, конечно, и остальные большевики, придавали большое значение мирным переговорам с украинцами. Переговоры эти, впрочем, должны были происходить не столько с украинцами, сколько с немцами»[83]. Слова Бормана подтверждаются известной фразой В. И. Ленина, который 24 мая 1918 г., сразу после начала переговоров в Киеве, писал советскому полпреду в Берлине А. А. Иоффе: «Если можно помочь тому, чтобы получить мир с Финляндией, Украиной и Турцией (в этом гвоздь), надо всегда и все для этого сделать (конечно, без некиих новых аннексий и даней этого не получить). За ускорение такого мира я бы много дал»[84].

Советская делегация прибыла в Киев 22 мая 1918 г., а уже на следующий день начались заседания. Полномочными представителями с советской стороны на конференции в Киеве были И. В. Сталин, Х. Г. Раковский и Д. З. Мануильский. У них были одинаковые полномочия, поэтому иногда между Раковским и Сталиным возникали конфликты[85]. Борман отмечает, что если в Курске Сталин был почти все время, то в Киев он приезжал только на несколько дней[86].

Интересно, что рассказ Бормана о поездке Сталина в Киев является уникальным: он единственный, кто описал участие Сталина в советско-украинских переговорах. Многие современные исследователи, занимающиеся данной проблемой, считают, что Сталин не был на Украине в это время. Так, комментаторы мемуаров Ю. Дюшена, который в своем дневнике записал, что советскую делегацию возглавляют Сталин, Раковский и Мануильский, отметили, что «Сталин в переговорах не участвовал, и, вероятно, упомянут автором как народный комиссар по делам национальностей»[87].

В исторических работах чаще всего лишь упоминается о том, что Сталин был в Курске в апреле – мае 1918 г.[88] А авторитетный биограф советского вождя О. В. Хлевнюк вообще утверждает, что первая командировка Сталина была лишь в июне 1918 г. в Царицын[89].

Главным вопросом мирной конференции в Киеве был вопрос о государственных границах. Борман несколько раз по ходу своих записок обвиняет Раковского в желании «разделить» или «разрушить» Россию. Но документы этого не подтверждают. Вот что, например, 5 августа 1918 г. из Киева писал Г. Чичерину сам Раковский: «Нам удалось отстоять не только северные уезды Черниговской губернии, но и почти всю Курскую губернию, включительно часть Путивльского уезда с городом и важными сахарными заводами, дальше Белгород, а южнее большая часть Славяносербского уезда, исключительно Луганск, дальше Ростов, значительную часть Таганрогского уезда… Проект нашей государственной границы охватывает весь Таганрогский уезд, маленькую часть Бахмутского с Дебальцево, весь Славяносербский, часть Старобельского и всю Воронежскую губернию»[90]. Фактически Раковский, докладывая наркому иностранных дел о ситуации на переговорах по вопросу о государственных границах, говорит об определенных успехах советской делегации, ведь надо учитывать, что на первых заседаниях конференции украинская сторона заявляла о претензиях на несколько уездов Минской и Орловской областей, три четверти Курской, почти половину Воронежской, часть Ростовского округа и Кубанской области, всю Черниговщину. Были претензии даже на некоторые районы Сибири[91]. И при этом Раковский не только не уступает, твердо отстаивая интересы Советской России, но и выдвигает встречные претензии украинской делегации, заставляя ее идти на уступки.

В официальных протоколах мирной конференции Борман дважды упоминается среди членов комиссий, обсуждавших статьи проекта «Временного соглашения между Властью Украинской Державы и Советской Властью на время заключения мирного договора», правда, в протоколе от 2 июня 1918 г. его инициалы указаны неправильно[92]. Когда в ходе переговоров было сформировано несколько совместных комиссий, которые должны были готовить материалы для пленарных заседаний, А. Борман вошел в состав Экономической комиссии, которая, по некоторым оценкам, работала очень напряженно, проводя по 1–2 заседания в неделю[93]. При этом сам Борман отмечает в воспоминаниях, что работа шла очень медленно, так как заседания проводились не каждый день.

Сам Борман достаточно иронично или скорее даже цинично описывает свою работу в российской делегации: мол, Раковский постоянно составлял какие-то проекты, требуя от экспертов те или иные сведения. «Вероятно, мои коллеги представляли ему добросовестные справки, но вряд ли они могли угнаться за мной в быстроте ответов. На все вопросы я отвечал через полчаса, меня ничего не затрудняло. Даже о сравнительных размерах залежей каменного угля в Донской области и Екатеринославской губернии Раковский от меня узнал через двадцать минут после запроса. Цифры я, конечно, взял с потолка, но они пошли в какие-то его писания»[94].

Надо обратить внимание, что Раковскому неслучайно требовались данные о залежах каменного угля, ведь одним из основных вопросов на переговорах был вопрос о принадлежности Донецкого угольного бассейна, оккупированного германской армией еще во второй половине апреля 1918 г. В Советской России и промышленности, и населению в этот период остро не хватало угля. Была даже предпринята попытка поставлять уголь из Германии. И Борман об этом упоминает, указывая, что «первый пароход («Анна«) ушел из Петрограда в Германию только в середине мая или даже в июне[95]. Гружен он был медью и льном». Однако здесь, Борман ошибается в сроках осуществления сделки. Пароход «Annie Hugo Stinnes» с грузом угля – первый пароход из Германии, прибывший в Советскую Россию, – встал под разгрузку в Петрограде 27 августа 1918 г., а 3 сентября разгрузка была закончена. Обратным рейсом немецкий пароход увез компенсационные товары: лен, медную и латунную стружку, техническое масло и др.[96]

В Киеве Борман не только занимался работой в советской делегации, но и по заданию Национального центра успел установить связи с антибольшевистскими организациями, которым он привез в Киев миллион рублей «в советском дипломатическом вагоне»[97]. Рассказ мемуариста подтверждается воспоминаниями Е. Г. Шульгиной, первой жены известного политика и публициста В. В. Шульгина, которая писала, что однажды в 1918 г. к ней пришел молодой человек, который сказал, что он член «большевицкой миссии, ведущей переговоры с украинским правительством о заключении мира» и привез «три миллиона из Москвы, от Национального центра, для переправки генералу Алексееву…»[98]. Правда, Шульгина упоминает о начале августа, а в это время, судя по воспоминаниям самого Бормана, он уже путешествовал по Северу России, пытаясь организовать нелегальный переход границы.

Отдельный сюжет, связанный с пребыванием в Киеве, А. Борман посвятил широкому распространению на Украине фальшивых «царских» денег. После возвращения из Украины Борман был приглашен на заседание Совнаркома и рассказал советскому руководству о том, что Киев «наводнен фальшивыми десятирублевками германского производства». По его словам, рассказ заинтересовал нескольких высокопоставленных советских руководителей (особенно Н. И. Бухарина), которые предложили «не зевать» и последовать немецкому примеру, ведь на российских фабриках «это еще легче устроить». Правда, глава СНК В. И. Ленин призвал прекратить дискуссию, посоветовав «не горячиться», и заметил, что «ничего нельзя делать не обдумавши»[99]. Интерес Н. И. Бухарина к изготовлению фальшивых денег проявлялся и в дальнейшем. Встретив А. Бормана в конце июня – начале июля 1918 г. в Берлине, Бухарин напомнил ему про разговор о выпуске фальшивых денег, предположив, что неплохо было бы подобное осуществить и в Германии[100].

В составе советской делегации А. Борман был недолго. Из Киева он уехал через две или три недели после подписания российско-украинского договора о перемирии 12 июня 1918 г. Но перед отъездом, по его воспоминаниям, он случайно встретил на улице Лурье, с которым познакомился еще в Москве в «Метрополе» при подготовке к конференции. В результате появился план об отправке в Москву немецких представителей для переговоров об обмене украинского сахара на российскую мануфактуру[101].

Как представитель Наркомторга и торговый агент, А. Борман рассказал о предложении Лурье Х. Раковскому, которому это предложение понравилось: по распоряжению Христиана Георгиевича Борман отправился в Москву для сопровождения германо-украинской делегации – в советской столице ему предстояло познакомить немецких и украинских дипломатов с наркомом Бронским[102].

Необходимо подчеркнуть, что описание внутренней «кухни» работы советской делегации, которое оставил А. Борман, является уникальным, так как никто из остальных российских участников этих событий подобных записок не оставил.

После возвращения из Киева А. Борман был назначен управляющим отдела внешней торговли НКТП, в ведение которого из Наркомфина декретом Совнаркома 29 июня 1918 г. были переданы бывший Департамент таможенных сборов, Главное управление пограничной охраны и Корчемная стража[103]. Образцы подписи Бормана и двух его помощников были разосланы на все пограничные пункты. По словам Бормана, «без его одобрения никакие товары не могли быть вывезены за пределы пролетарского государства». Но автор тут же признается, что его подпись, «в конце концов, ничего не значила». Первое же его распоряжение, данное петроградской таможне, не было исполнено руководителем Северной коммуны М. С. Урицким, который заявил, что «не признает ничьей подписи, кроме ленинской и еще кого-то из главных комиссаров»[104].

Борман пишет, что Бронский был «очень доволен» приездом в Москву украино-германской делегации, так как это была первая иностранная делегация, приехавшая после Октябрьской революции для заключения реальной торговой сделки. Еще до начала переговоров в Кремле 19 июня 1918 г. состоялось заседание комиссии по товарообмену с Украиной, на котором присутствовал и А. А. Борман. На заседании было «единогласно» решено, что «необходимо вступить в переговоры с представителями Германского правительства единственно в целях получения для Великороссии хлеба», если же это не удастся, советская делегация должна будет «вместо хлеба требовать предоставления нам угля». При этом в протоколе заседания зафиксировано, что «т. Борман в связи с вопросом об угле замечает, что компенсировать уголь нефтью мы не сможем, так как … нефти в России теперь недостаточно для того, чтобы можно было ее вывозить»[105].

А вот как Борман описывает первую встречу руководства НКТП с германской делегацией. Характерно, что представителями германского правительства были генеральный консул Гаушильд и Пфау, а Украину представляли от германского командования Дейтшман и Мандельберг[106]. Украино-германская сторона изложила свой план обмена сахара на мануфактуру. «Бронскому план понравился, но он заявил, что должен доложить об этом Совнаркому. Кремль тоже, по-видимому, принял предложение немцев. Казалось, остается только договориться о подробностях. Но здесь-то и началась типичная для советской власти того времени волынка. У комиссариата торговли не было мануфактуры, она (отобранная у частных торговцев) находилась в ведении Высшего Совета Народного Хозяйства».

И так как конкурирующие органы не смогли между собой договориться о мануфактуре, Бронский отстранился от переговоров и больше с немцами не встречался, переложив все на Бормана и других сотрудников наркомата. Переговоры продолжались, но советская сторона изменила основные условия намечавшейся сделки. В ответ германские и украинские представители заявили, что они не уполномочены рассматривать и обсуждать «это совершенно новое предложение»[107]. Но советская сторона продолжала настаивать на своем. В результате через две недели немецкая торговая делегация уехала в Киев, так ничего в Москве и не добившись.

Еще один сюжет из мемуаров А. Бормана, о котором нет упоминаний в исторической литературе, связан с приездом в Москву в конце июля 1918 г. неофициальной торговой миссии из Великобритании, которая была «непонятна» советскому руководству, как по составу, так и по задачам. Она состояла из нескольких английских чиновников во главе В. Кларком[108] и крупным предпринимателем Л. Урквартом[109]. Борман отмечает, что «прибытие в этот момент английской миссии было настолько неожиданным, что даже озадачило большевиков, умеющих, вообще говоря, ничему не удивляться»[110].

Но надо учитывать, что Уркварт до Октябрьской революции был председателем Русско-Азиатского объединенного общества и владел крупными предприятиями по добыче меди (Кыштым, Таналык), угля (Экибастуз), по добыче и переработке полиметаллических руд (Риддер). В дореволюционной России его концессия была самой крупной, простираясь на 4 тыс. кв. верст[111]. Потеряв все это в результате национализации, Уркварт с этим не смирился. И, видимо, поэтому он практически сразу после опубликования декрета Совнаркома от 28 июня 1918 г. о национализации крупнейших предприятий решил начать действовать и приехал в Москву. А может быть, до Уркварта дошли какие-то сведения о том, что в недрах советского правительства начала работать комиссия, разрабатывавшая условия привлечения иностранного капитала в Россию в товарной форме[112], и у английского предпринимателя, вероятно, появилась надежда на достижение какого-либо компромисса.

Переговорами с англичанами занимался Наркомат торговли и промышленности, тем более что Кларк, как глава делегации, сам «выразил желание» встретиться с наркомом. На встрече вместе с М. Бронским были Ашупп-Ильзен и Борман. По словам последнего, инициативу разговора сразу захватил Уркварт. На прекрасном русском языке он заявил, что Англия готова вступить в торговые отношения с советской властью, если последняя отменит ряд декретов, разоривших дельцов, работавших до революции в России. Уркварт говорил «очень резко и не стеснялся в выражениях». Борман считал, что тот дал «правильную оценку большевицким безобразиям». Бронский «совсем растерялся», но его «спас» Ашупп-Ильзен, который «тоже довольно резко стал упрекать англичан в том, что они заняли Мурманск и «чуть ли не собираются прийти в Архангельск». Фактически эта встреча так и закончилась «двумя обвинительными речами»[113]. Позднее Уркварт неоднократно пытался вступить в переговоры, требуя от советского правительства компенсацию в размере 56 млн ф. стерлингов (около 500 млн зол. рублей по дореволюционному курсу)[114].

Заканчивается первая редакция воспоминаний Бормана описанием различных перипетий, связанных с его нелегальным переходом российско-финской границы в декабре 1918 г.

Вторая редакция воспоминаний А. А. Бормана «Воспоминания о страшных годах (1917–1918)» находится в Бахметевском архиве Колумбийского университета (Columbia University Libraries. Manuscript Collections. Bakhmeteff Archive)[115].

Полный текст второй редакции с любезного разрешения администрации Бахметевского архива предоставлен составителям данного издания доктором исторических наук Стефаном Владимировичем Машкевичем, живущим и работающим в Нью-Йорке.

Некоторые признаки указывают, что датой написания второй редакции является начало 1950-х гг. Прежде всего, об этом свидетельствует фраза о тридцатипятилетнем «разбойничьем хозяйничаньи» коммунистов в России.

В хранящемся в США варианте своих воспоминаний А. Борман охватывает более значительный временной отрезок и более широкий круг событий. По сравнению с первой редакцией второй вариант значительно объемнее, в него добавлены новые сюжеты, прежде всего, связанные с Первой мировой войной. Автор рассказывает о своих поездках на фронт в качестве помощника П. Н. Милюкова и его выступлениях перед солдатами и офицерами, об Октябрьском перевороте в Петрограде, об участии в кампании кадетской партии на выборах в Учредительное собрание, о своей первой поездке в Новочеркасск, в еще только создававшуюся Добровольческую армию.

В то же время некоторые сюжеты совпадают с рассказами из первой редакции, прежде всего, повествующими о работе А. Бормана в Наркомате торговли и промышленности, о его поездке в Курск и Киев в составе советской делегации апреле – июне 1918 г., о поездке в Берлин. Но эти сюжеты изложены более подробно, чем в первой редакции.

Гораздо обстоятельнее описаны события, связанные со И. В. Сталиным. Если в первой редакции Борман больше рассказывает о Раковском и Мануильском, отмечая Сталина лишь в контексте поездки советской делегации на мирную конференцию в Курск, указав, что Сталин «приезжал в Киев всего на несколько дней», то во второй редакции Сталину посвящены уже четыре отдельные главы и многочисленные упоминания в других сюжетах.

Первая встреча А. Бормана со И. Сталиным состоялась на Курском вокзале в момент отъезда советской делегации на переговоры в Курск. По воспоминаниям Бормана, их познакомил Раковский, «а рядом с ним стоял незнакомый мне небольшого роста и довольно узкий в плечах человек с черненькими усиками и следами оспы на лице. Его кавказское происхождение было несомненно, хотя он и не произнес ни одного слова и еще не выдал своего акцента. На нем было поношенное темное пальто, из-под которого виднелся воротник черной русской рубашки».

В этот же вечер произошел эпизод, связанный с предложением Сталина об аресте прикомандированных к делегации медсестер, после чего Борман «стал внимательно присматриваться к этому маленькому грузину с рябым лицом, который любил делать вид, что он дремлет. Но он всегда только притворялся дремлющим и не обращающим внимание на окружающее. На самом же деле он всегда зорко наблюдал за всем, что происходит вокруг него и если находил нужным, то реагировал быстро, решительно и со своей точки зрения метко. Может быть, главной силой Сталина является его умение нанести удар за полминуты до того, как его ударят. В разбойничьем лагере это чрезвычайно важное свойство для вожака. Может быть самое необходимое свойство».

Во втором варианте мемуаров Бормана есть глава, озаглавленная «Сталин спасает нам жизнь». Сюжет, описанный в ней, есть и в первом варианте, но в конце 1920-х гг. Борман главным героем в нем представил Мануильского. Именно он сумел утихомирить «несознательных» матросов, сомневавшихся, что делегация послана Лениным, и собиравшимися ее арестовать. Такое же описание есть и во втором варианте, но здесь на первом месте уже стоит Сталин, все участие которого выражалось лишь в обсуждении сложившейся ситуации, и принятии решения о необходимости «лыквидировать матросский штаб».

Там же в Курске членов делегации застала Пасха. С одобрения Сталина было решено «разговеться». И в описании Бормана интересен не столько сам праздничный обед, сколько одно высказывание руководителя делегации. Обращаясь к молодому коммунисту, который считал, что «религия – опиум для народа», Сталин «неожиданно разошелся» и «пошутил»: «Ну как, товарищ, в горло не лезет? А ты смочи вон тем красным опиумом, вон из той бутылки. Эх, товарищ, товарищ, молод ты еще, не можешь ты понять, что нам можно то, что другим не полагается делать и даже необходимо им запрещать. Конечно, мы должны отучить народ разговляться. Ну а сами будем продолжать и если хорошая еда и вино, так и с удовольствием».

Борман – единственный из мемуаристов, кто упоминает о приезде в Киев И. Сталина. Рассказывая о переговорах, Борман отмечает только, что «Сталин все время молчал. На тех нескольких заседаниях, на которых я присутствовал, я ни разу не слышал, чтобы Сталин говорил». В третьей редакции он уже ничего не пишет об участии Сталина в заседаниях, но появляется фраза, что «я не помню, чтобы я сидел в Киеве со Сталиным за столом, пил с ним по утрам чай или обедал днем, как это было в Курске». Возможно, это выражение свидетельствует о неких сомнениях автора в способности собственной памяти достоверного сохранения всех деталей давно прошедших событий.

При этом Борман во всех трех редакциях говорит о приезде в Киев Н. И. Бухарина, но только в двух последних описывает встречу с ним Сталина. «Я помню, как оживился Сталин, когда в коридоре нашего этажа появился Бухарин. Сталин жал ему руку, трепал по плечу, шутил (что было для него совсем неожиданным) и даже как-то притоптывал ногой.

Бухарин принимал это как должное. Для него Сталин тогда не был «старшим товарищем».

Был и еще один сюжет, связанный с двумя этими персонажами. В конце июня при отъезде Бормана из Киева в Москву два руководителя поручили ему устно передать В. И. Ленину общую обстановку на Украине и что ими «делается все возможное для поддержания революционного движения». «Бухарин мне давал поручение в присутствии Сталина, который все время молчал, внимательно слушал и только одобрительно покачивал головой. Это одобрение относилось не только к самой сути поручения, но и к тому, как Бухарин мне его передавал. Сталин почти любовался Бухариным».

Здесь интересны не столько взаимоотношения двух будущих политических противников, сколько подтверждение самого факта пребывания в Киеве Сталина.

Возможно, столь подробное описание поведения будущего руководителя советского государства связано со временем написания мемуаров, ведь начало 1950-х гг. – период наивысшего подъема международного авторитета И. В. Сталина.

Заканчивается второй вариант записок вновь описанием бегства из Советской России вместе с П. Б. Струве, но с некоторыми отличиями и сокращениями.

Третий вариант записок «Отрывки воспоминаний Аркадия Бормана» был окончательно подготовлен автором не ранее 1970 г., так как глава «Командировка из Крыма в Финляндию» – это вырезка из газеты «Новое русское слово», датированная 17 июня 1970 г. При этом отдельные страницы воспоминаний практически полностью совпадают с книгой А. Бормана о своей матери, опубликованной в 1964 г.[116], а некоторые сюжеты были опубликованы в газете «Новое русское слово» (США) в конце 1960-х гг.[117]

Данный вариант рукописи с собственноручной правкой автора находится в фонде «Тыркова-Вильямс Ариадна Владимировна, публицист, писатель, политический и общественный деятель, 1869–1962; Борман Аркадий Альфредович, публицист, писатель, политический деятель, 1891–1974» Государственного архива Российской Федерации[118]. Документы А. В. Тырковой-Вильямс и А. А. Бормана передала в 2008 г. в ГАРФ правнучка Тырковой Екатерина Лихварь из Род-Айленда (США). Она рассказала, что во время переезда семьи Лихварь в одном из сундуков с документами был найден конверт с надписью, сделанной рукой Ариадны Владимировны: «Вернуть в Россию, когда она станет свободной». В результате по государственной программе возвращения зарубежной архивной россики эти документы были привезены в Москву[119].

Третья редакция мемуаров Бормана самая объемная, в нее добавлены главы о детстве и юности в родовом поместье в Новгородской губернии, обучении в Тенишевском училище и Санкт-Петербургском университете, о встречах с известными писателями и учеными, о фронтовых приключениях, о различных событиях последнего периода существования деникинской армии, о жизни в эмиграции, в том числе в период оккупации Франции нацистской Германией во время Второй мировой войны.

Автор с большой теплотой вспоминает о своей жизни в Вергеже – о том, какими были любимые дедушка и бабушка («бабинька»), как все вместе отдыхали в кругу большой семьи и как принимали гостей, как праздновали Рождество Христово, как работали и жили в поместье крестьяне и наемные работники.

Говоря о своем обучении в училище, Борман отмечает, что князь Тенишев «задался целью создать новый тип отношений между учителями и учащимися, сделать программу более разнообразной, постараться заинтересовать учеников в преподаваемых им предметах и повысить их критическое мышление, или другими словами самосознание». Но с другой стороны, Борман указывает, что по сравнению с казенными гимназиями училище было «очень дорогим». Если в гимназии надо было платить за ученика около семидесяти рублей в год, то в Тенишевском училище – больше трехсот. Правда, в эту же сумму включалась плата «за прекрасные и обильные завтраки, которые подавались служителями в белых перчатках».

В своих воспоминаниях Борман указывал, что учебные требования в училище были очень высокие, но в то же время это помогало выпускникам при обучении в университете. «Я видел, насколько мне на юридическом факультете было легче, чем другим студентам. Об этом же я слыхал от тенишевцев, поступавших на естественный факультет (физико-математический). Говорили, что курс физиологии, которую мы изучали в пятом и шестом классах, был не ниже первого курса физиологии в университете. То же самое было с химией».

Вспоминая первый год своего обучения на юридическом факультете Санкт-Петербургского университета, Борман пишет, что «много читал, сидел в библиотеках. Меня интересовали все юридические дисциплины – государственное, гражданское и уголовное право. Я следил за жизнью именно с точки зрения юридических наук». Интересны описания преподавания и методов приема экзаменов крупными российскими учеными, такими как философ В. Н. Лосский, юрист Л. И. Петражицкий, историк М. Н. Покровский, статистик А. А. Кауфман и другие.

В то же время А. Борман был свидетелем студенческих волнений, к которым относился «с любопытством», но они его «совершенно не захватывали». При этом он достаточно подробно их описывает.

В третьей редакции мемуаров А. Бормана большое место занимает рассказ о встречах со многими известными людьми. Там можно найти фамилии русских писателей А. И. Куприна, А. М. Ремизова, А. А. Блока, М. А. Волошина, О. Э. Мандельштама, В. И. Иванова, Ф. К. Сологуба, В. В. Розанова, К. И. Чуковского, А. Н. Толстого и членов их семей. Кроме того, по всему тексту мемуаров разбросаны характеристики российских политиков, в том числе П. Б. Струве, П. Н. Милюкова, М. И. Туган-Барановского и других. О ком-то автор рассказывает более подробно, о ком-то достаточно коротко, но все упоминаемые Борманом литературные и политические деятели предстают на страницах его записок живыми людьми.

Заслуживает внимания тот факт, что из третьей редакции своих воспоминаний Борман практически исключил сюжеты, связанные с его работой в аппарате советского правительства, оставив лишь две небольшие главы о В. И. Ленине и И. В. Сталине – видимо, автор полагал, что потенциальных читателей его записок в первую очередь может заинтересовать непосредственное свидетельство именно о двух самых известных в мире советских лидерах.

При этом интересно, что глава о В. И. Ленине, судя по отметке в рукописи, была опубликована в берлинской газете «Руль» 24 января 1924 г., т. е. спустя всего три дня после ухода Владимира Ильича из жизни. В определенном смысле ее можно назвать одной из первых зарубежных мемориальных публикаций, посвященных основоположнику Советского государства.

Рассказ же о Сталине во многом повторяет текст второй редакции мемуаров Бормана.

В третьем варианте интересны сюжеты, связанные с подробным описанием «русских» Берлина, Парижа и Лондона в 1920-е гг. Также автор достаточно детально раскрывает способы выживания во французской провинции в годы Второй мировой войны, ведь для того, чтобы удовлетворить свои минимальные потребности, членам семьи приходилось собирать грибы и яблоки, продавая их на рынке. За все время войны Борман сталкивался с немецкими военными только несколько раз. В одном случае фамилия Борман выручила не только его, но французскую баронессу, в доме которой они жили. В тот день к хозяйке пришли гестаповцы для проведения обыска, но услышав фамилию Борман, поспешили уйти, видимо, приняв Аркадия Альфредовича за родственника одного из руководителей нацистской Германии.

Отдельный большой сюжет во всех трех редакциях воспоминаний Борман посвятил П. Б. Струве, а точнее тому, с каким трудом им пришлось нелегально переходить советско-финскую границу в декабре 1918 г. Несомненно, что это было одним из наиболее сильных эмоциональных переживаний в жизни мемуариста. Надо отметить, что обеспечить бегство Струве из РСФСР было поручено именно Борману совершенно неслучайно.

Аркадий Борман познакомился с П. Б. Струве в Париже в 1904 г., когда его мать А. В. Тыркова бежала из России, будучи приговоренной к тюремному заключению за попытку контрабандной перевозки через финляндскую границу журнала «Освобождение», издававшегося Струве. Вот как Борман описывает свои первые впечатления: «Внешность Струве сразу бросалась в глаза: длинная рыжая борода и рассеянно-сосредоточенный вид. Позже, при каких бы обстоятельствах я его не встречал, у меня всегда создавалось впечатление, что этот человек углублен в свои мысли и не замечает или старается не замечать, что происходит кругом, чтобы не отвлечься от своих размышлений»[120].

После возвращения в Россию семьи продолжали общаться, и перед Первой мировой войной Струве предложил Аркадию поехать с ним в качестве секретаря «на какие-то заводы для изучения экономических условий гвоздильной промышленности»[121]. И хотя поездка по какой-то причине не осуществилась, согласие молодого человека на выполнение таких обязанностей способствовало совместной работе Струве и Бормана на протяжении многих лет.

В начале 1918 г. А. А. Борман и П. Б. Струве встретились в Новочеркасске. По просьбе Струве Борман был командирован командованием Добровольческой армии в район, находившийся под контролем Красной армии, для освобождения группы белогвардейских артиллеристов, захваченных в плен красноармейцами. В этой группе находился и старший сын Струве Глеб. Попытка Бормана оказалась неудачной.

После участия в советско-украинских переговорах и возвращения из Киева в Москву А. Борман получает задание от Национального центра переправить П. Б. Струве за границу, так как летом 1918 г. находиться в Москве становится для него небезопасно. По первоначальному замыслу Борман должен был по документам Наркомторгпрома организовать служебную командировку для ревизии военных складов, находящихся на севере России, и где уже высадились английские войска, взяв с собой Струве в качестве «личного секретаря».

Струве ехал по поддельному («подложному») паспорту купца второй гильдии из города Черкассы. По словам Бормана, он «из предосторожности» встретил его «только на вокзале и… ахнул. Его нелепый вид не мог не привлечь внимания. Он сбрил свою бороду и у него, на мой взгляд, оказалось какое-то деформированное лицо, почти без подбородка. Одет он был в черную кожаную куртку, такие же брюки, а кругом него стояло довольно много чемоданов, ярко «буржуазного» вида. На вокзале мы делали вид, что не знаем друг друга. Вокзал был полон красноармейцами и я боялся, что его сразу арестуют»[122].

При этом из той же «предосторожности» Нина Александровна Струве «заботливо спорола на белье мужа все метки, однако, недосмотреть может каждый. Добравшись на пароходе до Великого Устюга и взявши комнату в гостинице, мы заметили, что на черной подкладке пальто было выткано золотыми латинскими буквами «Петер Струве». Я почти прыгнул к двери, повернул ключ и судорожно начал спарывать эту метку»[123].

В Великом Устюге Струве и Борман оказались, так как было решено бежать на север и там «засесть где-нибудь в глуши и поджидать англичан»[124]. После выезда из Москвы, проехав Петроград, Борман оставил своего спутника между Вологдой и Вяткой, а сам в течение двух месяцев разъезжал по Новгородской, Вологодской и Вятской губерниям, выясняя, где они могут проехать дальше на север.

Несмотря на то, что компаньон Бормана в это время «уже был приговорен в Москве к расстрелу и объявлен вне закона»[125], командировочное удостоверение и мандат Наркомата торговли и промышленности неоднократно выручали Бормана и Струве на протяжении нескольких месяцев их нелегкого путешествия. Вот как одну из неприятных проверок, которую пришлось пережить беглецам в Сольвычегодске, описывает Борман в своих воспоминаниях: «Ожидание в Сольвычегодске было не из приятных. …Часов в девять вечера пришел милиционер и потребовал сперва меня. Проверили документы и быстро отпустили. Потом повели моего компаньона.

Неужели его узнают? Холодная осенняя звездная ночь. Мы стояли на краю города у самого леса. Бежать? Но ведь этим только навлеку подозрение, если его задержат. Жду на улице. Тянутся долгие минуты. Наконец идут двое. Он свободен. Милиционер извиняется, что потревожил нас вечером»[126].

В конце ноября 1918 г. Струве и Борман возвращаются в Петроград, чтобы попробовать новый вариант перехода границы – через Финляндию. Однако уже налаженный путь нельзя было использовать сразу после приезда, так как «только что переправили генерала Юденича, …надо было подождать». Лишь 8 декабря 1918 г. группа, в составе которой были Струве и Борман, начала нелегальный переход советско-финской границы. Борман вспоминал, что их «вели ночью вместо обещанных двух – семь часов. Шли по только что выпавшему снегу. Пришлось обходить какие-то заставы. Мой главный спутник сдал. Мы его вели под руки»[127]. Но все закончилось благополучно, утром 9 декабря беглецы встретили финских пограничников.

Воспоминания А. А. Бормана являются единственным свидетельством этого путешествия. Интересно, что в первом варианте воспоминаний А. А. Борман даже не называет фамилии Струве, упоминая лишь «одного общественного деятеля, который уже скрывался»[128]. Возможно, это было связано не только с тем, что прошло еще совсем немного времени, с момента, описанных Борманом событий, но и с только что произошедшим тяжелым расставанием людей, хорошо относившихся друг к другу на протяжении многих лет и вместе переживших тяжелую пору в истории России. Разрыв их отношений, видимо, растянулся на долгие годы. Уже после смерти Петра Бернгардовича, на рубеже 1960—1970-х гг. в «Новом русском слове», после публикации Бормана, произошла публичная переписка, которую начал Глеб Струве, обвинив А. А. Бормана в неточном изложении фактов о своем отце[129].

Завершая анализ содержания трех редакций мемуаров Б., нельзя не сказать об использовании мемуаров Бормана отечественными и зарубежными историками. В советской историографии упоминаний о белогвардейском агенте в революционном правительстве нет. Только в изданной в 1920 г. «Красной книге ВЧК» есть расплывчатая строка о том, что «…они (белогвардейцы. – Сост.) приобретают осведомителя в Кремле, в кругу Совнаркома, из близко ему стоявших лиц»[130].

Впервые отрывки из первого варианта воспоминаний А. А. Бормана, хранящиеся в ГАРФ, были опубликованы одним из пионеров в изучении истории Белого движения в современной России В. Г. Бортневским и Е. Л. Варустиной в начале 1990-х годов[131]. К сожалению, отметим, что эта работа оказалась практически не востребована специалистами, вероятно, именно из-за того, что публикаторами были отобраны лишь несколько наиболее ярких, по их мнению, фрагментов воспоминаний А. А. Бормана. Задачу печати всей рукописи А. А. Бормана Виктор Георгиевич и Елена Львовна перед собой не ставили. Каждый из них, как рассказывает Е. Л. Варустина, выписывал именно те фрагменты из воспоминаний Бормана, которые совпадали со сферой их личных научных интересов, и именно этот отрывок и готовил к публикации.

Публикацию В. Г. Бортневского и Е. Л. Варустиной, а также полный архивный вариант первой редакции мемуаров А. А. Бормана использовал в своих статьях Ю. П. Голицын[132].

Второй вариант мемуаров Бормана, хранящийся в Бахметьевском архиве (США), активно использовался известным американским исследователем Р. Пайпсом, автором подробной биографии П. Б. Струве[133]. Так, например, при подготовке сюжета, связанного с бегством Струве из РСФСР, Р. Пайпс опирался, прежде всего, на воспоминания А. А. Бормана. И это вполне объяснимо, так как история, связанная с нелегальным переходом Струве советско-финской границы в декабре 1918 г., известна только по рассказу А. Бормана.

Еще одним исследователем, который использовал американский вариант воспоминаний А. А. Бормана, стал А. С. Пученков[134]. Но в отличие от Р. Пайпса, его интересовали другие сюжеты. Так, в одной из своих книг, А. С. Пученков использует те фрагменты воспоминаний Бормана, в которых рассказывалось о подготовке и проведении советско-украинских переговоров в Киеве весной и летом 1918 г., а во второй книге Александр Сергеевич опирается на свидетельства Бормана о начальном этапе истории Добровольческой армии.

Все три редакции воспоминаний и опубликованные статьи А. Бормана подробно использовал в своей объемной вводной статье к сборнику публицистики П. Б. Струве 1917–1920 гг. петербургский историк А. А. Чемакин[135]. Особо оговорим, что именно он ввел в научный оборот некоторые материалы из третьей редакции мемуаров А. А. Бормана, связанные с деятельностью П. Б. Струве.

Публикаторы представляемых вниманию читателей мемуаров А. А. Бормана решили соединить в одной книге все версии рукописей Бормана. В основу настоящего издания положена практически полностью третья редакция «Отрывки воспоминаний», но две короткие главы о Ленине и Сталине заменены на вторую часть «В стане врагов» из второй редакции «Воспоминания о страшных годах». Именно вторая редакция стала основной, так как она, хотя во многом и перекликается с первой, но гораздо объемнее и подробнее ее. Однако при значительном расхождении текста в двух версиях воспоминаний составители решили привести во второй части настоящего издания отрывки из первой редакции. В данной публикации они выделены курсивом.

При подготовке текста к изданию рукописи были исправлены наиболее очевидные опечатки и некоторые устаревшие обороты. Орфография и пунктуация приближены к современным нормам.

Представляется, что полный текст мемуаров А. А. Бормана будет востребован исследователями и поможет осветить многие малоизвестные страницы истории Гражданской войны и иностранной интервенции, в том числе советско-украинские переговоры летом 1918 г. Кроме того, Борман достаточно интересно и подробно описал и повседневную жизнь советских руководителей, и начальную историю становления советского бюрократического аппарата, прежде всего, Наркомата торговли и промышленности и отчасти Совнаркома, а также деятельность первого советского полномочного представительства в Германии. Кроме того, интересны его воспоминания о русских деятелях культуры и политики, о жизни русских эмигрантов до и во время Второй мировой войны.

Безусловно, мемуары А. А. Бормана кардинально не изменят наших представлений о событиях, случившихся в послереволюционной России, но в то же время некоторые сюжеты, им описанные, впервые столь подробно рассматриваются в исторической литературе. Уникальность этих воспоминаний в том, что их написал человек, работавший на достаточно высоком уровне государственного управления Советской России и одновременно являвшийся белогвардейским агентом. А. А. Борман – несомненно, человек умный и наблюдательный, большой мастер исторического портрета. При этом характеристики тех лиц, которые упоминаются на страницах его записок, как и у любого мемуариста, безусловно, пристрастны. О таких известных исторических фигурах, как Ленин, Сталин, Раковский, Бухарин или Корнилов, существует множество свидетельств современников; многие из них кардинально расходятся с теми оценками, которые дал этим деятелям Аркадий Альфредович. Однако вряд ли это снижает значимость публикуемых воспоминаний, автор которых, вне всякого сомнения, был личностью яркой и незаурядной, человеком поистине удивительной судьбы. Ценность записок А. А. Бормана в том, что они дарят читателю чувство сопричастности к великой и трагической эпохе, отдельные яркие страницы которой Аркадий Борман сумел сохранить в своей памяти и, воспроизведя их на бумаге, передать в назидание потомкам.

Ю. П. Голицын, А. С. Пученков

Часть первая

Детство в старинной усадьбе

Я провел свое детство и юность в старинной усадьбе Вергежа. Это было родовое имение моего деда Владимира Алексеевича Тыркова в Новгородском уезде, пожалованное его предку в начале XVII века за службу в войске кн. Скопина-Шуйского.

В родословной книге указывается, что двум сыновьям Якова Тыркова, жившим в конце XVI века, Ждану и Никите, за службу в этом войске в Новгородском уезде были пожалованы вотчины, но я не могу установить, который из сыновей Якова был прямым предком моей матери. Равно как неизвестно, где в Новгородской земле жили до этого Тырковы. Фамилия же их в новгородских летописях уже упоминается в XVI веке.

Так или иначе, но Вергежа оставалась в руках Тырковых в течение трехсот лет. Около двенадцати поколений людей, носивших эту фамилию, жили на Вергеже.

Усадьба была расположена на живописном холме, возвышавшемся над рекой Волховом, по которому в древности шел путь из варяг в греки. Она находилась приблизительно в шестидесяти километрах ниже Новгорода и в двенадцати километрах выше ж.д. станции Волхово на линии, соединяющей Петроград с Москвой.

Я пишу в прошлом времени, потому что, вероятно, дом сгорел, а сад был уничтожен во время Второй мировой войны, так как фронт проходил по Волхову.

Двухэтажный деревянный дом с белыми колоннами возвышался над холмом, утопая в зелени старинных деревьев, окружавших его. По устному преданию, огромному дубу, росшему около самого дома, так что его ветки почти касались окон, было около двухсот лет. Направо от дома, если смотреть с реки, была густая шапка старинных деревьев. Говорили, что центральную липовую аллею насадили пленные французы в 1812–1813 гг. Эту шапку вергежского сада было видно километров за пятнадцать. А с вергежского холма на север открывался далекий вид. В ясную погоду на горизонте блестел золотой крест грузинского собора – отстоявшего от Вергежи по прямой линии километров на двадцать.

В весенние разливы перед северной стороной холма разливалось широченное озеро, чтобы не сказать просто море. Позже, летом, это пространство превращалось в безбрежные зеленые луга. Трава на этих заливных лугах была выше человеческого роста, так что во время покоса косарей не было видно. С вергежского холма только иногда был заметен блеск их кос на солнце.

Разливы реки были ограничены далекими деревнями, расположенными на возвышенностях вдоль медленно и плавно текущего Волхова.

Задняя часть вергежского холма полого спускалась прямо к полям, за которыми приблизительно в километре расстояния виднелся лес. Уже почти на моей памяти моя бабушка София Карловна превратила этот северо-западный склон холма в большой фруктовый сад, который мог конкурировать со старыми, почти старинными, яблонями, расположенными на волховском склоне. Я с моим двоюродным братом Колей Антоновским подростками возили небольшие елочки с корнями из леса и сделали из них живую изгородь. Ко времени революции эти елки достигали, вероятно, уже метров четырех вышины.

Задняя часть вергежского дома выходила на широкий двор, посереди которого был круг. Рассказывали, что в былые времена там белили холсты. А моя бабушка развела на нем роскошный цветник. В центре круга возвышался конский каштан, доставленный на Вергежу из какого-то садоводства – каштаны не растут в Новгородской губернии в диком виде. Цветник был хорошо распланирован, и ходить полагалось только по дорожкам. Каких только цветов в нем не было – роскошные розы, левкои, приветливые анютины глазки, огромные иван-да-марья, поражавшие своей расцветкой и разнообразием. Мне трудно сейчас перечислить все цветы, красовавшиеся перед домом в цветнике. В конце лета почти до заморозок горели огнями всех цветов георгины. Моя бабушка-бибинька с большим своим художественным чутьем (она рисовала до глубокой старости) особенно любила разноцветные букеты из полевых и садовых цветов и превратила цветник перед домом именно в такой букет.

На двор выходил большой флигель, в котором летом жили семьи кого-нибудь из детей моего деда, а зимой находилась земская школа, пока трудами дедушки не было построено ближе к деревне Вергежа большое школьное здание. Под школу он пожертвовал десятину земли и, конечно, весь строительный материал. Кроме того, на двор выходило большое здание людской для постоянно работавших в имении рабочих и две конюшни. Но лошади были в загоне на Вергеже, ими как-то никто из взрослых не интересовался, и мне приходилось отстаивать привилегированные условия для моего Чингиза, ходившего и в упряжке, и под седлом. Но я старался не позволять брать его на хозяйственные работы.

Зато большое стадо дойных племенных коров, находившееся на скотном дворе за ягодниками и вишневым садом, было на моей памяти всегда в особом положении. За ними ухаживали и их холили, следили за их породой, а они в знак благодарности давали много прекрасного молока. Бидоны молока отправлялись ежедневно на станцию Волхово и грузились там в особые «молочные» вагоны. Летом их спускали по реке на челне, и зимой отправляли на санях. Я не помню случая, чтобы молоко не было отправлено из-за погоды. Молочник же привозил ежедневно почту из волховского почтового отделения.

На сеновале старого деревянного скотного двора я помню еще ветхие старинные кареты с огромными колесами и тяжелыми дверцами, а рядом на крюках висели под стать им такие же огромные хомуты. Думаю, что в такие кареты впрягали, по меньшей мере, четверку лошадей.

В конце прошлого столетия молния ударила в скотный двор и все сгорело дотла, включая и старинные кареты. Была гроза со свирепым ураганом, и я помню, как горящие головешки летели через всю усадьбу и падали на легко воспламеняющуюся крышу дома. Но дом отстояли. Спасли и стадо, которое только начало входить в уже горящий скотный. Пастушки, мои крестьянские приятели, отважно бросились внутрь здания и повернули стадо назад. За это они были награждены моим дедом деньгами и им были подарены образа Николая Чудотворца. Помню я также, что уже, когда прошел грозовой ливень, и мы побежали к горящему скотному, туда приехала пожарная машина во главе с местным священником, другом нашей семьи о. Михаилом. Держа брандбой в руках, он бесстрашно подходил к самому жару горевших остатков здания и только кричал назад:

– Поливай меня, да не жалей воды.

Его волосы и ряса были совершенно мокрые, что, вероятно, я и запомнил.

Мой дед потом построил скотный двор со всеми новейшими усовершенствованиями для коров, включая и водопровод, хотя довольно примитивный. В два огромных чана накачивалась вода из колодца, находившегося над Волховым по другую сторону усадьбы, и, когда полагалось, бежала по желобкам к коровьим мордам.

Были на Вергеже и другие постройки, длинный амбар, разные сараи за скотным двором, большое гумно. А в саду под старыми березами моя бабушка выстроила беседку, главным образом для хранения урожая, меда и яблок.

За огородами и амбаром, как бы уже вне усадьбы, мой дед выстроил небольшую часовню, куда летом он ходил по утрам молиться, зимой она была закрыта. Большинство образов в этой часовне были написаны моей бабушкой. Под разные праздники о. Михаил приезжал из Высокого и служил в этой часовне вечерню. Не для всех хватало места внутри. Я любил стоять снаружи на ступеньках, слушать слова молитвы, смотреть на закат (а закаты на Вергеже бывали очень красивыми) и прислушиваться к вечерней тишине Божьего мира.

Весь этот ансамбль – почти величественный дом над рекой, столетний сад, а сзади цветник, постройки, лошади, а главное стадо коров и создавали фон вергежской жизни, особый уют, который ценили, несомненно, все поколения тырковской семьи и давно ушедшие и живые.

При мне там жили или, во всяком случае, наезжали три поколения – мой дедушка и бабушка, их дети и мое поколение внуков и внучек.

О прошлых поколениях мы совершенно ничего не знали. Даже о моем прадеде мало рассказывал мой дед. Знали мы только, что он был новгородским уездным предводителем дворянства, имел какое-то отношение к организации народного ополчения 1812 года и как будто был душеприказчиком Аракчеева. Знали также, что его брат, Александр Дмитриевич, был одноклассником Пушкина по лицею (Тырковиус – брус кирпичный) и потом в конце жизни поселился на Вергеже в отдельном здании. Говорили, что он был ненормальным. Однако старик садовник Некрасов, ходивший за ним, это категорически отрицал и делал какие-то намеки на то, что барин был с бунтовщиками. Не имел ли он связей с декабристами?

Поразительное было у Тырковых отсутствие интереса к истории своего рода.

Летом на Вергеже собиралось иногда больше двадцати прямых потомков моего деда. Если же считать так называемых Бабинских Тырковых племянников деда (шесть братьев морских офицеров) и привозимых друзей, то за стол садилось иногда больше тридцати человек. Зимой все это затихало и в теплых комнатах, отапливаемых большими голландскими кафельными печами, оставались только мой дед и бабушка, их сын Аркадий с женой, а из молодого поколения в мои университетские годы я живал там зимой иногда неделями.

Конечно, на Рождество и на Пасху дом наполнялся приезжими. Достаточно сказать, что я, коренной петроградец, ни на одном рождественском или пасхальном богослужении не был в городе Св. Петра.

Летние насельники Вергежи, все нисходящее потомство моего деда и бабушки, со своими женами, мужьями и детьми тоже придавали Вергеже особый колорит. В городе у них у всех были свои заботы, своя жизнь, свои трудности и неприятности. Но, попадая на Вергежу, они все быстро «обвергеживались» и втягивались в русло жизни старинной усадьбы.

Не случайно моя мать Ариадна Владимировна первым и единственным своим литературным псевдонимом выбрала А. Вергежский.

Думаю, что прелесть Вергежи, ее, без преувеличения скажу, сказочную жизнь, в наше время в значительной степени придавали мой дед Владимир Алексеевич и моя бабушка, которую мы звали бибинька, София Карловна.

Моего деда, действительного статского советника, прослужившего всю жизнь в Петербурге, я уже помню только в отставке вергежским хозяином, поселившимся навсегда в своем родовом имении. Был он хозяином твердым и энергичным, но не всегда удачным. Денег на улучшение хозяйства он не считал, а потому денег всегда было мало. Имение было заложено в Дворянском банке, и нередко приходилось ему просить директора банка отсрочить торги. Но обычно вывозил лес, который продавался ежегодно на спички, на пробсы[136] (укрепления в шахтах) на балансы (шпалы). Приезжали русские и иностранные купцы, об иностранцах в семье всегда рассказывали смешные анекдоты.

Дедушка был человек старого закала. Окончив Училище правоведения, он принял участие в проведении реформы императора Александра II. Его вернее всего назвать либеральным консерватором. Царь и православная церковь были главными основами его жизни. Велико было его внутреннее потрясение, когда выяснилось, что его второй сын, Аркадий, студент двадцати одного года, принял участие в убийстве императора, которого обожал его отец. Дядя Аркадий провел двадцать лет в Сибири, и дедушка не только никогда не писал ему, но и предпочитал о нем не говорить. По возвращении же из ссылки сына он передал ему управление всем имением.

Дедушка был местным церковным и общественным деятелем. Его усилиями на противоположной стороне Волхова была построена прекрасная большая каменная церковь, заменившая старую маленькую. Собирая деньги на постройку этой церкви, он иногда стоял с блюдом на папертях многих храмов.

Он создал местное сельскохозяйственное общество, способствовавшее улучшению крестьянского хозяйства, и до своей смерти в 1912 году оставался его несменяемым председателем.

Добрый семьянин, любящий всех своих, он был непоколебимым главой семьи, и от его мягкого властвования можно было избавляться только обходным путем. Он не всегда замечал, что делалось под самым его носом.

Он бывал вспыльчив, как спичка, и его крик иногда раздавался на всю усадьбу, но он скоро отходил и начинал смеяться заразительным смехом над самим собой. Он всегда готов был помочь всякому, даже совершенно незнакомому человеку, если считал, что тот действительно нуждается в помощи. Как-то его старший внук (я был вторым по старшинству), Коля Антоновский, возвратясь осенью со статистики в Туркестане, рассказал дедушке, что один дьякон, у которого он провел только одну ночь, сообщил моему двоюродному брату, что он очень бы хотел перевестись в Америку. Дедушка взялся за это дело и добился полного успеха.

Летом он много был на ногах, обходя свои обширные владения. Я часто сопровождал его, иногда не поспевая за его решительным шагом. А потом после такого многоверстного обхода, возвращаясь в усадьбу, весь разгоряченный, он собирал все свое мужское потомство и во главе целой процессии спускался вниз к Волхову, где в купальне его раздевал дворник Егор и он с наслаждением бросался в холодные струи реки, отплывал от берега и фыркал как морж. А было ему уже за семьдесят.

Зимой он много сидел в своем кабинете и, вздыхая, читал творения отцов церкви. В углу кабинета стоял большой киот с иконами и теплились лампады. В шкафах находились книги и лежали папки с бумагами. Это сосредоточенное чтение отцов церкви, однако, не мешало ему по приглашению одной из внучек выйти в гостиную и под звуки рояля протанцевать с ней старинный вальс. Конечно, это бывало только на рождественские праздники. Летом было не до танцев, а на Пасху он был усталым от долгого поста и длительных богослужений.

Лучше всего умела успокаивать пылкий характер деда его жена бибинька.

Дочь небольшого армейского офицера, по происхождению балтийского немца, она родилась в военном поселении Медведь под Новгородом, но была лютеранкой по происхождению и воспитанию, совершенно чуждой семье Тырковых. Просматривая их родословную за три столетия, я не нашел ни одного брака Тырковых с лютеранами или людьми каких-либо других вероисповеданий.

И вот вдруг на военном балу девятнадцатилетний Володя влюбился в семнадцатилетнюю красавицу Софи Хайли. Да так влюбился, что никто его уже не мог отговорить от брака с ней. Софи попала в непривычную для себя помещичью обстановку. Однако ее большой природный такт, наблюдательность, спокойная рассудительность, доброжелательное отношение к людям, а главное лучезарное сияние, исходившее от нее до последних дней ее жизни (она умерла в возрасте 93 лет), сломало все трудности неравного брака и осветило вергежскую жизнь добрыми отношениями между теми, кто в ее присутствии там в данный момент находился.

Справедливая и благожелательная хозяйка вергежской усадьбы, что не мешало ей в случае необходимости быть твердой, привлекала к себе не только своих, но и крестьян из далеких деревень. Все они твердо знали, что всегда найдут помощь у «старой барыни», будь то перевязка обваренной руки или распоряжение дать муки многодетной вдове.

Я думаю, что все эти свойства бибиньки усиливали в нас, ее потомках, глубокую привязанность к Вергеже и ощущение в ней за спиной нашей бабушки и дедушки какой-то беззаботной, почти сказочной, жизни.

Многие из нас ехали на лето на Вергежу со своими планами чтения и занятий, а там постепенно погружались в какую-то нирвану беспечности, беззаботности и вольности на фоне реки, сада, полей, сперва покрытых зелеными всходами, а потом золотистыми колосьями колеблющейся на тонких стеблях ржи, ячменя и малорослого овса. Казалось, что в этой роскошной летней северной природе и была глубина жизни.

В этих кадрах большого хозяйства, пышной природы и любовного отношения двух старших поколений к молодежи, я с моей сестрой Соней, кузинами и кузенами и проводили наше детство и юность на Вергеже. Начиная со старших классов среднеучебных заведений и потом в университетские годы к нам приезжали наши приятели и приятельницы, всегда радушно встречаемые хозяевами Вергежи.

Летом с дедушкой мы ездили на Высокое в церковь, и дворник Егор усиленно выгребал против течения, так как церковь стояла немного выше вергежского дома. Зимой же запрягали мне моего Чингиза (хотя я и сам был большим специалистом по самым разнообразным запряжкам), и с четырнадцати лет дедушка доверял мне возить его в церковь, и не было случая, чтобы я опрокинул его в снег. Он любил, чтобы в церкви я следовал за ним и становился около него. У него было свое место впереди недалеко от клироса[137], и он сосредоточенно молился и иногда подпевал крестьянскому хору. Когда старшие внуки стали студентами, то некоторые старались увиливать от поездки с дедушкой в церковь. Среди этих дезертиров меня не бывало. Дедушка замечал их исчезновение и только спрашивал, вздыхая:

– А где же Коля и Сережа?

Летом наша молодая компания обычно бывала вместе. Мы сидели где-нибудь в саду или у реки, пересмеивались, шутили друг над другом или же вели философские и политические разговоры. О чем только ни говорили и потом часто спохватывались, что восток уже начинал белеть.

Мы катались на лодках, иногда делали длинные прогулки с ночевками. Ездили в лес по грибы, ходили на охоту, но не очень усердно, так как нам это запрещал один из дядей, председатель местного отдела императорского охотничьего общества. Гораздо более усерднее было наше увлечение рыбной ловлей. Я привязывал веревку к моей ноге в комнате второго этажа и спускал ее в окно. А на заре дворник, ожидавший раннего парохода, дергал меня за ногу. Я вскакивал и будил моих компаньонов. Приятно было спускаться в утренней прохладце к чуть туманной реке и закидывать перемет приблизительно до половины течения, а потом осторожно его вытягивать и подсекать сачком попадавшуюся на крючок рыбу. Но почему-то наиболее большие язи, щуки и подлещики только мелькали в воде и успевали срываться с крючков до того, как мы подцепляли их сачком. Совсем другая атмосфера была при ночном лужении рыбы на разливе реки. На носу челна прикреплялась железная жаровня с решетчатым дном и в ней разжигался яркий костер. Один из рыбаков стоял с поднятой острогой, вглядываясь в чернеющую воду, а другой, на корме, медленно направлял челн небольшим веслом. Вот передний рыболов видит неподвижную спину, по-видимому, стоящей большой рыбины. Он должен ударить в нее острогой. Но нередко рыбина успевала увернуться от этого смертоносного удара.

Зимой мы катались на санях и на лыжах. Весело было съезжать на дровнях с большой горы Вергежского холма, иногда раскатывались довольно далеко на реку. Хорошо было кататься на санях в феврале, когда молодая компания приезжала на Масленицу. Снежные равнины и река были покрыты настом и можно было ехать куда угодно, не заботясь о дороге.

С самых ранних лет мы дружили с крестьянской детворой, бегали с ребятишками по полям и лугам, купались вместе в Волхове, сидели у костра ночью, когда мальчишки были в ночном и рассказывали друг другу страшные истории, а утром я участвовал с ними в скачках по зеленому лугу. Эта дружба с крестьянской молодежью сохранилась у нас всех до самой революции. Крестьянские дети приходили к нам в дом играть, для них устраивались елки. Позже, становясь уже парнями и девушками, они приходили в усадьбу, иногда с гармонью, а мы бывали в их избах, присутствовали на их свадьбах, а потом крестили их детей, в этом отношении следуя традиции предыдущего поколения владельцев Вергежи.

Когда я уже был студентом и проходил в праздничный день через деревню, то та или иная группа крестьян заставляла меня остановиться, сесть на завалинку перед избой, и бородатые мужики, которых я знал с раннего детства, заводили со мной политические (главным образом о внешней политике, борьба русских партий их интересовала гораздо меньше) или философские разговоры. Природный ум русского, даже совсем необразованного человека придавал этим беседам своеобразную живость.

Это постоянное, почти ежедневное общение с ближайшими крестьянами не изолировало нашей помещичьей жизни. После революции ближайшие крестьяне держали себя с обитателями Вергежи очень корректно, что не помешало им, в конце концов, разобрать живой и мертвый инвентарь, но не обстановку дома, чтобы «другим не досталось». Наступало уже голодное время, и мой Чингиз был съеден семьей местного лавочника, несмотря на то, что до революции крестьяне в рот не брали конины.

Я любил ездить верхом на Чингизе, монгольской лошадке, привезенной из Маньчжурии. Самым большим удовольствием было, проехав крестьянские поля, въехать в наш лес и несколько верст шагом, редко переходя на рысь, ехать среди лесных покосов, обрамленных деревьями, разноцветная расцветка которых ранней осенью была совсем феерической. Я попадал в какой-то солнечный застывший фантастический мир.

Летом мы довольно много помогали по хозяйству, работали на огородах и в саду, собирали яблоки и ягоды, а по вечерам паковали их для отправки в Петербург с ночным пароходом. Особенно много возни было с прекрасной клубникой, которую приходилось аккуратно паковать в маленькие корзиночки, а их в некоторые дни бывало много десятков. И потом отправлять их в Петербург. Работали мы и на покосе, подвозили свежее душистое сено к стогам, которые метались опытными людьми. Мой двоюродный брат Володя Тырков уже пятнадцатилетним мальчиком целыми днями косил богатый клевер на пароконной американской косилке. Правда, ему не пришлось очень долго жить на Вергеже подростком. В начале войны, когда ему еще не было семнадцати лет, он уехал на войну добровольцем, заработал себе солдатский Георгий, был отправлен в школу прапорщиков, хотя еще не кончил пяти классов гимназии. Из школы прапорщиков он попал в пехотный полк, где приблизительно через год и был смертельно ранен в отважной разведке.

Я ездил за его телом и привез его на Вергежу, и он был похоронен в ограде Высоцкой церкви, где уже покоился прах его дяди и деда.

Прах его старшего брата, Саши, не был довезен до родного пепелища. Он был смертельно ранен в рядах Белой армии где-то в Полтавской губернии и там и похоронен в безвестной могиле.

Вся вергежская мужская молодежь сразу отозвалась на войну и стала под знамена, не считаясь с тем, должна ли была она это делать, или нет. Я в армию не попал ввиду моего физического недостатка, но в конце августа или начале сентября был уже в санитарном отряде на юго-западном фронте. А моя сестра Соня, так же, как и ее подруга, моя будущая жена Тамара Дроздова, всю Великую войну[138] и Белое движение провели на фронте сестрами милосердия.

Вергежская жизнь не остановилась и во время войны. Туда приезжали все ее молодые обитатели и привозили своих друзей, уже закаленных в боях офицеров, а петербургские курсистки, превратившиеся в сестер милосердия, уже знали, как отходят молодые люди от жизни.

Моя будущая жена Тамара Викторовна несколько раз бывала на Вергеже, но всегда в мое отсутствие. Она почувствовала там ту основную прелесть, которой мы все жили, может быть, не осознавая ее, и не раз говорила мне об этом в течение жизни.

Описывая Вергежу моего времени, нельзя не упомянуть отдельно о брате моей матери, дяде Аркадии.

Участник цареубийства 1 марта 1881 г.[139], он провел в Сибири, главным образом в Минусинске, около двадцати лет. Сорока трех лет со своей женой сибирячкой он приехал на Вергежу с разрешением жить только там, но это ограничение жительства довольно скоро было отменено. Дедушка передал ему все хозяйство, и он оказался хорошим, внимательным и расчетливым хозяином, подняв вергежское хозяйство на большую высоту. Мы все сразу поняли, что он не любил вспоминать о своем участии в преступлении, но всегда с удовольствием и красочно рассказывал о жизни в Минусинске и своих поездках на далекие золотые прииски жены, где стоимость добычи золота значительно превышала цену добываемого драгоценного металла. Я был с ним в самых дружеских отношениях, он мне много рассказывал о себе, но я так и не понял, почему он принял участие в цареубийстве. Мне кажется, что у него была платоническая любовь к Перовской, жившей с Желябовым, и она держала около себя молодого студента. Дядя Аркадий был хорошим музыкантом и в зимние дни иногда не отходил от рояля в течение многих часов. Его игру любили все поколения, и он пользовался большими симпатиями моей сестры и кузин.

Постепенно, живя на Вергеже, он забывал свое прошлое и углублялся в текучую жизнь имения и окружающих крестьян. По своим политическим взглядам после ссылки он был очень умеренным, никогда не увлекался социализмом, но был неверующим. Однако перед смертью попросил похоронить его по-православному. В сибирской ссылке где-то близко от него жил Ленин, и он рассказывал, как будущий глава советского правительства умело ссорил между собой других ссыльных. Поэтому Ленин там не пользовался никакими симпатиями политических ссыльных. Революцию дядя Аркадий принял с отвращением и не скрывал этого. В начале его даже арестовали как помещика, но потом новгородские товарищи разобрали, кто он такой, и по чьему-то приказу ему даже была дана пенсия. В течение пяти лет он наблюдал осуществление того, к чему стремился в молодости. Переживал это он очень тяжело и умер в 1922 году, выгнанный из усадьбы, на соседнем хуторе, вероятно от рака легких. Он был пессимист, а революция усилила весь трагизм его жизни.

Для меня и сестры вергежская жизнь еще освещалась постоянным появлением в усадьбе нашей матери. Она довольно редко подолгу жила на Вергеже, но часто приезжала туда, оживляя своим присутствием не только жизнь ее детей, которые твердо чувствовали, как она их любит, но и всех находившихся в данный момент в усадьбе. Ее рассказами о чем угодно заслушивались все. У нее была к этому особенная способность. Она умела увлекательно рассказывать как о заседаниях Государственной Думы, так и о каком-нибудь забавном случае на железной дороге. У нее была большая любовь к своей матери. Она находила, что из бибиньки исходит особое внутреннее сияние, в чем она была права.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Вишняков-Вишневецкий К. К. Кондитерское дело Борманов в Петербурге // История Петербурга. СПб., 2003. № 6 (16). С. 32–34.

Вернуться

2

См.: Борман А. Н. Постройка речных дноуглубительных снарядов русским правительством за последние 5 лет / Инж. А. Борман. Санкт-Петербург: паровая скоропеч. М. М. Гутзаца, 1909; Он же. Мероприятия для поддержания и развития производства якорей и цепей в России: Докл. кораб. инж. А. Бормана [на Съезде для выраб. мероприятий к возможно широкому распространению железа в России во всех его применениях]. Санкт-Петербург: Т-во худож. печати, [1903]; Он же. Мероприятия для поддержания и развития производства якорей и цепей в России: Докл. кораб. инж. А. Бормана (1903); Он же. Моторные лодки на Автомобильной выставке в Берлине 1906 года / Сост. инж. А. Н. Борман (1907); Он же. Постройка речных дноуглубительных снарядов русским правительством за последние 5 лет / Инж. А. Борман (1909); Он же. Принципы обмера речных судов / Сост. инж. А. Н. Борман (1910); Он же. Речные дноуглубительные снаряды: Текст / Сост. кораб. инж. А. Борман (1903).

Вернуться

3

Борман А. А. А. Тыркова-Вильямс по ее письмам и воспоминаниям ее сына. Вашингтон, 1964. С. 29.

Вернуться

4

Тенишевское училище для мальчиков было создано в 1898 г. инженером и предпринимателем князем В. Н. Тенишевым, в 1900 г. получило статус коммерческого. Это было сделано для того, чтобы училище находилось в ведении Министерства торговли и промышленности, контроль которого считался более свободным, чем Министерства народного просвещения.

Вернуться

5

Центральный государственный исторический архив Санкт-Петербурга (ЦГИА СПб.). Ф. 14. Оп. 3. Д. 59457. Л. 7.С этим материалом составителей любезно познакомил молодой петербургский историк А. А. Копалов.

Вернуться

6

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Д. 59457. Л. 18.

Вернуться

7

Там же. Л. 4, 21.

Вернуться

8

Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ). Ф. 10230. Оп. 2. Д. 34. Л. 37.

Вернуться

9

Борман А. Университет // Новое русское слово. Нью-Йорк, 1968. 25 августа.

Вернуться

10

Позднее в своих воспоминаниях А. В. Тыркова-Вильямс писала: «…три основоположника русского марксизма, М. И. Туган-Барановский, П. Б. Струве и В. И. Ульянов, были женаты на моих школьных подругах. У всех троих была крепкая, дружная, устойчивая семейная жизнь. Благодаря им я рано познакомилась с русским марксизмом, вернее, не с марксизмом, а с марксистами. Теорию их я никогда не изучала и чем больше слушала длинные разговоры о Карле Марксе, его учении, его письмах Энгельсу, с указанием в каком издании, на какой странице находится та или иная цитата, тем менее было у меня охоты изучать его. …И он (Туган), и Струве были совершенно уверены, что правильно приведённые изречения из «Капитала» или даже из переписки Маркса с Энгельсом разрешают все сомнения, все споры. А если ещё указать, в каком издании и на какой странице это напечатано, то возражать могут только идиоты. Для этих начётчиков марксизма каждая буква в сочинениях Маркса и Энгельса была священна» (Тыркова-Вильямс А. В. Напутях к свободе. Лондон: OPI, 1990. С. 32–33, 36).

Вернуться

11

Шелохаев В. В. Ариадна Владимировна Тыркова // Вопросы истории. 1999. № 11–12. С. 74.

Вернуться

12

Борман А. А. А. Тыркова-Вильямс по ее письмам… С. 112–115.

Вернуться

13

Там же. С. 132.

Вернуться

14

Борман А. А. А. Тыркова-Вильямс по ее письмам… С. 142.

Вернуться

15

From Liberty to Brest-Litovsk, the First Year of the Russian Revolution. London, Macmillan, 1919.

Вернуться

16

В предисловии к этой книге А. Тыркова-Вильямс писала: «Революция очень сложная вещь, особенно в такой огромной стране, как Россия, с большим и разнообразным населением. Я пыталась быть объективной, поскольку может быть объективным человек, пишущий о страданиях, конвульсиях, а часто об унижениях своего народа. Эти унижения были так велики и так страшны, в такой уголовной форме проявилась в русских массах жестокость, скрытая в каждом человеке, что во время моей работы, я неоднократно останавливалась, так как на меня нападало сомнение, должна ли я продолжать ее. Но я снова бралась за перо, потому что мне казалось, что страшный урок имеет значение не только для нас. Социалисты сделали из моего отечества огромное опытное поле для своих догм и теорий. Я знаю, что лучшие из них искренне хотели дать счастье трудящимся массам…». Цит. по: Борман А. А. А. Тыркова-Вильямс по ее письмам и воспоминаниям ее сына. С. 161–162.

Вернуться

17

Наследие Ариадны Владимировны Тырковой: Дневники. Письма. М.: РОССПЭН, 2012. С. 332.

Вернуться

18

Командорова Н. И. Русский Лондон. М.: Вече, 2011. С. 225–226.

Вернуться

19

Борман А. А. А. Тыркова-Вильямс по ее письмам и воспоминаниям ее сына. С. 169–170.

Вернуться

20

Там же. С. 171.

Вернуться

21

Вот как Тыркова-Вильямс вспоминала посещение английской миссии в начале 1920 г.: «Третьего дня мы были в миссии у Маккиндера (английский профессор присланный своим правительством заняться эвакуацией Новороссийска)… Маккиндер, внушительный, грубоватый, сознающий и важность своего положения, и удачливость своих планов, выглядел именинником! Настоящий иноземец, решающий судьбу низшей расы. Его план – это давно знакомый мне план расчленения России. Это называется де факто признание самоопределившихся окраин. На самом деле это больше похоже на исполнение старого плана Бисмарка, разбить Россию на куски». (Борман А. А. А. Тыркова-Вильямс по ее письмам и воспоминаниям ее сына. С. 185).

Вернуться

22

Борман А. Константинополь – Лондон – Финляндия // Новое русское слово. 1970. 17 июня.

Вернуться

23

Борман А. А. А. Тыркова-Вильямс по ее письмам и воспоминаниям ее сына. С. 196.

Вернуться

24

Борман А. А. Из воспоминаний о П. Б. Струве // Новая русская газета. 1969. 8 сентября.

Вернуться

25

ГАРФ. Ф. 10230. Оп. 2. Д. 34. Л. 267–269.

Вернуться

26

Борман-Колесникова М. С. Предки и потомки. Семейная хроника. Подгот. и ред. Е. А. Сеничевой. СПб.: Реноме, 2018. С. 183.

Вернуться

27

Там же.

Вернуться

28

Борман А. А. Синее золото. Шанхай: Слово, 1939. Несколько лет назад роман был переиздан в России. См. Борман А. Синее золото. М.: col1_3, 2018.

Вернуться

29

Борман А. А. А. Тыркова-Вильямс по ее письмам и воспоминаниям ее сына. С. 278.

Вернуться

30

Фонд Толстого (англ. – Tolstoy Foundation) – благотворительный фонд в г. Вэлли Коттедж, штат Нью-Йорк, США. Основан в 1939 г. младшей дочерью писателя Льва Толстого Александрой Толстой с целью помощи русским эмигрантам и для сохранения и развития «лучших традиций русского искусства, истории и мысли и, в целом, лучших гуманитарных идей русской культуры». Оказывал помощь беженцам, перемещённым лицам, сиротам, финансировал образовательные программы (Подробнее см.: Зацепина О. С., Ручкин А. Б. Русские в США. Общественные организации русской эмиграции в XX–XXI вв. Нью-Йорк, 2011).

Вернуться

31

Аффидевит (от лат. affido – «клятвенно удостоверяю») – в праве Великобритании и США письменное показание или заявление лица, выступающего в роли свидетеля, которое, при невозможности (затруднительности) его личной явки, даётся под присягой и удостоверяется нотариусом или иным уполномоченным должностным лицом.

Вернуться

32

Больных туберкулезом.

Вернуться

33

Наследие Ариадны Владимировны Тырковой. С. 428–429.

Вернуться

34

См.: Борман А. «В умирающем Петрограде» // Новости Толстовского Фонда. № 12. 1953; Он же. Торжество на Толстовской ферме [Закладка здания для престарелых и хронических больных] // Новое русское слово. Нью-Йорк, 1968. 16 октября (№ 20309), https://ru.wikipedia.org/wiki/Толстовский_фонд.

Вернуться

35

Наследие Ариадны Владимировны Тырковой. С. 495.

Вернуться

36

Там же. С. 544.

Вернуться

37

Там же. С. 515.

Вернуться

38

Borman A. Peter Struve's Escape from the Soviet Russia // The Russian Review. January 1953. P. 42–50.

Вернуться

39

Наследие Ариадны Владимировны Тырковой. С. 548.

Вернуться

40

Борман А. У генерала Алексеева в Новочеркасске (К 50-летию основания Добровольческой армии) // Новое русское слово. Нью-Йорк. 1967. 17 декабря; Он же. Из воспоминаний о П. Б. Струве // Там же. 1969. 8 сентября; Он же. О Корнилове. Там же. 1970. 1 сентября;

Вернуться

41

Борман А. А. А. Тыркова-Вильямс по ее письмам и воспоминаниям ее сына. Вашингтон, 1964.

Вернуться

42

Некролог // Новое русское слово. 1974. 22 мая.

Вернуться

43

ГАРФ. Ф. Р-5881. Оп.1. Д. 81. Л. 82.

Вернуться

44

РГАЭ. Ф. 413. Оп. 2. Д. 47. Л. 15–16; Д. 87. Л. 8 и др.

Вернуться

45

Мирнi переговори мiж Українською Державою та РСФРР 1918 р. Протоколи i. Стенограми пленарних засiдань. Київ – Нью-Йорк – Фiладельфiя: Видавництво М. П. Коць, 1999. С. 45, 124.

Вернуться

46

См. Боевой восемнадцатый год. Сборник документов и воспоминаний / под ред. Я. В. Леонтьева. М., 2018. С. 514, 547.

Вернуться

47

ГАРФ. Ф. Р-5881. Оп. 1. Д. 81. Л. 54.

Вернуться

48

ГАРФ. Ф. Р-5881. Оп. 1. Д. 81. Л. 52.

Вернуться

49

Тыркова-Вильямс А. В. На путях к свободе. М.: Московская школа политических исследований, 2007. С. 184–185.

Вернуться

50

Ленин В. И. Полное Собрание Сочинений (ПСС). Т. 14. М., 1972. С. 268; Т. 16. М., 1973. С. 159.

Вернуться

51

Написание фамилии в различных источниках отличается. Борман в своих записках называет его Ашуб или Ашуб-Ильзен. В данной статье используется более распространенное в исторических источниках и литературе написание. См. Экономические отношения советской России с будущими союзными республиками. 1917–1922. Документы и материалы. М., 1996.

Вернуться

52

Подробнее см.: Соколов А. С. Ученый-экономист М. Г. Бронский (1882–1938 гг.) // Поляки в истории российской провинции XIX–XX вв. Диалог цивилизаций. Материалы международной научной конференции 18–20 мая 2010 г. Тамбов, 2010. С. 239–244.

Вернуться

53

ГАРФ. Ф. Р-5881. Оп. 1. Д. 81. Л. 6–7; Борман А. А. Москва – 1918 (Из записок секретного агента в Кремле). С. 118.

Вернуться

54

Бажанов Б. Воспоминания бывшего секретаря Сталина. СПб., 1992. С. 82–83.

Вернуться

55

ГАРФ. Ф. Р-5881. Оп. 1. Д. 81. Л. 2; Борман А. А. Москва – 1918 (Из записок секретного агента в Кремле). С. 117.

Вернуться

56

Подробнее см.: Иконников Н. Ф. Пятьсот дней: секретная служба в тылу большевиков 1918–1919 гг. / Вводная статья и комментарий В. Г. Бортневского // Русское прошлое: историко-документальный альманах. СПб., 1996. Кн. 7. С. 43—115.

Вернуться

57

ГАРФ. Ф. Р-5881. Оп. 1. Д. 81. Л. 82–83; Борман А. А. Москва – 1918 (Из записок секретного агента в Кремле). С. 140.

Вернуться

58

См.: Гурович А. Высший Совет Народного хозяйства. Из впечатлений года службы // Архив русской революции. В 22 т. М., 1991. Т. VI. С. 306.

Вернуться

59

Яров С. В. Горожанин как политик. Революция, военный коммунизм и НЭП глазами петроградцев. СПб., 1999. С. 33–34.

Вернуться

60

Ликвидационный отдел был образован при Наркомате торговли и промышленности 2 июля 1918 г. для проведения расчетов с Германией в соответствии с условиями Брест-Литовского мирного договора.

Вернуться

61

РГАЭ. Ф. 2305. Оп. 1. Д. 59. Л. 17.

Вернуться

62

Это известное и устойчивое выражение – «люди шестого числа, люди двадцатого числа» – довольно часто встречается у русских писателей Н. В. Гоголя, И. А. Гончарова, М. Е. Салтыкова-Щедрина и т. д. – исправные служаки, думающие лишь о том, как бы сохранить свое место и ориентирующиеся в первую очередь на получение на службе жалованья; интересы службы для них вторичны.

Вернуться

63

ГАРФ. Ф. Р-5881. Оп. 1. Д. 81. Л. 7–8; Борман А. А. Москва – 1918 (Из записок секретного агента в Кремле). С. 119.

Вернуться

64

ГАРФ. Ф. Р-5881. Оп. 1. Д. 81. Л. 9—10; Борман А. А. Москва – 1918 (Из записок секретного агента в Кремле). С. 120.

Вернуться

65

ГАРФ. Ф. Р-5881. Оп. 1. Д. 81. Л. 13; Борман А. А. Москва – 1918 (Из записок секретного агента в Кремле). С. 122–123.

Вернуться

66

Декреты Советской власти. Т. II. 17 марта – 10 июля 1918 г. М., 1959. С. 159.

Вернуться

67

Гурович А. Высший Совет Народного хозяйства. С. 312–313.

Вернуться

68

Подробнее см.: РГАЭ. Ф. 6880. Оп. 1. Д. 30. Л. 104–104 об., 116; Голицын Ю. П. «Подвести итоги прошлому, сделать переоценку настоящего, задуматься над устроением будущего» (Съезды представителей акционерных коммерческих банков и финансовый рынок России) // Сводный устав акционерных коммерческих банков / Сост. Ю. П. Голицын. М., 2019. С. 5—50.

Вернуться

69

Лизунов П. В. Санкт-Петербургская биржа и российский рынок ценных бумаг (1703–1917 гг.). СПб., 2004. С. 476–487.

Вернуться

70

ГАРФ. Ф. Р-5881. Оп. 1. Д. 81. Л. 10–11.

Вернуться

71

Документы внешней политики СССР. Т. 1. 7 ноября 1917 г. – 31 декабря 1918 г. М., 1957. С. 122.

Вернуться

72

Украинская Центральная Рада – представительный орган украинских политических, общественных, профессиональных и культурных организаций, появившийся после Февральской революции 1917 г. в России, в апреле 1917 г. провозгласила себя высшим законодательным органом на Украине. В состав Рады входили представители различных социалистических партий. На протяжении полугода она вела переговоры с Временным правительством о национально-территориальном устройстве Украины. После Октябрьской революции объявила о создании Украинской Народной Республики, отказавшись признать власть Совета народных комиссаров и начав процесс отделения Украины от России. 28 апреля 1918 г. была разогнана германским оккупационным командованием. Подробнее см.: Михутина И. Украинский Брестский мир. Путь выхода России из Первой мировой войны и анатомия конфликта между Совнаркомом РСФСР и правительством Украинской Центральной Рады. М., 2007.

Вернуться

73

Раковский Христиан Георгиевич (наст. фамилия Станчев, 1873–1941) – советский политический, государственный и дипломатический деятель болгарского происхождения. Участник революционного движения на Балканах, во Франции, в Германии, России и Украине. В апреле 1918 г. он возглавил делегацию РСФСР на переговорах сначала с Центральной Радой, а затем стал главой советской делегации для переговоров с правительством Скоропадского о мире и границах. Позднее возглавлял правительство Украинской ССР, занимал различные дипломатические должности. В марте 1938 г. проходил в качестве подсудимого по делу «Антисоветского правотроцкистского блока», расстрелян. Реабилитирован в 1988 г. Подробнее см.: Мельниченко В. Е. Раковский против Сталина. М., 1991; Чернявский Г., Станчев М., Тортика (Лобанова) М. Жизненный путь Христиана Раковского. Европеизм и большевизм: неоконченная дуэль. М., 2014.

Вернуться

74

ГАРФ. Ф. Р-5881. Оп. 1. Д. 81. Л. 16.

Вернуться

75

ГАРФ. Ф. Р-5881. Оп. 1. Д. 81. Л. 16.

Вернуться

76

Подробнее см.: Следственное дело большевиков: Материалы Предварительного следствия о вооруженном выступлении 3–5 июля 1917 г. в г. Петрограде против государственной власти. Июль – октябрь 1917 г. Сборник документов: в 2 кн. Кн. 1 / под ред. О. К. Иванцовой. М., 2012. С. 144, 423–424, 718, 720, 785 и др.

Вернуться

77

Чернявский Г. И., Станчев М. Г., Тортика (Лобанова) М. В. Жизненный путь Христиана Раковского. С. 77–79.

Вернуться

78

Борман А. A. B. Тыркова-Вильямс по ее письмам и воспоминаниям сына. Вашингтон, 1964. С. 131.

Вернуться

79

Мануильский Дмитрий Захарович (1883–1959) – российский революционер, член партии большевиков с 1903 г. В феврале 1918 г. назначен заместителем наркома продовольствия с предоставлением решающего голоса Совнаркоме в случае отсутствия наркома. В апреле 1918 г. стал одним из полномочных представителей РСФСР на советско-украинских переговорах в Киеве. В 1945 г. возглавлял делегацию УССР на учредительной конференции ООН.

Вернуться

80

Лурье Семен Владимирович (Симха Лурья; 1867–1927) – член Политического отдела Всероссийского союза торговли и промышленности (Протосоюз), представитель Московского биржевого комитета, юрист, философ, публицист.

Вернуться

81

ГАРФ. Ф. Р-5881. Оп. 1. Д. 81. Л. 16–17; Борман А. А. Москва – 1918 (Из записок секретного агента в Кремле). С. 124.

Вернуться

82

См.: Майер Н. Служба в комиссариате юстиции и в народном суде // Архив русской революции. В 22 т. М., 1991. Т. VIII. С. 71–72.

Вернуться

83

ГАРФ. Ф. Р-5881. Оп. 1. Д. 81. Л. 17. Борман А. А. Москва – 1918 (Из записок секретного агента в Кремле). С. 124.

Вернуться

84

Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Т. 50. М., 1970. С. 80.

Вернуться

85

Подробнее см.: Чернявский Г. И., Станчев М. Г., Тортика (Лобанова) М. В. Жизненный путь Христиана Раковского. С. 92–93.

Вернуться

86

ГАРФ. Ф. Р-5881. Оп. 1. Д. 81. Л. 29.

Вернуться

87

Дюшен Ю. С. Дневник петроградского чиновника. 1917–1918 гг. / Науч. ред. Р. Г. Гагкуев. М., 2020. С. 194, 322.

Вернуться

88

Жуков Ю. Н. Первое поражение Сталина, 1917–1922 годы: От Российской империи – к СССР. М., 2011. С. 245; Ратьковский И. Сталин: пять лет Гражданской войны и государственного строительства. 1917–1922 гг. СПб., 2023. С. 93.

Вернуться

89

Хлевнюк О. Сталин. Жизнь одного вождя: биография. М.: АСТ: CORPUS, 2015. С. 88.

Вернуться

90

АВП РФ. Ф. 04. Оп. 51. Папка 338. Д. 55180. Л. 38.

Вернуться

91

Чернявский Г. И., Станчев М. Г., Тортика (Лобанова) М. В. Жизненный путь Христиана Раковского. С. 106.

Вернуться

92

Мирнi переговори мiж Українською Державою та РСФРР 1918 р. Протоколи i. Стенограми пленарних засiдань. Київ – Нью-Йорк – Фiладельфiя, 1999. С. 45, 124.

Вернуться

93

Филатов О. В. Украинско-Российская мирная конференция 1918 года. Полтава, 1995. Препринт. Вып. 7. С. 56, 62.

Вернуться

94

ГАРФ. Ф. Р-5881. Оп. 1. Д. 81. Л. 37.

Вернуться

95

Там же. Л. 8.

Вернуться

96

Подробнее см.: Германский уголь (по отчету инж. Т. В. Пршиялговского) // Известия Отдела по снабжению и распределению топлива Совета Народного Хозяйства Северного Района. Пг., 1919; Сонкин М. Е. Окно во внешний мир. Экономические связи Советского государства в 1917–1921 гг. М., 1964.

Вернуться

97

Борман А. А. Из воспоминаний о П. Б. Струве // Новая русская газета. 1969. 8 сентября.

Вернуться

98

Шульгина Е. Г. Конспект моих политических переживаний (1903–1922) / Подг. текста, предисл., коммент. А. А. Чемакина. М., 2019. С. 282–283.

Вернуться

99

ГАРФ. Ф. Р-5881. Оп. 1. Д. 81. Л. 55; Борман А. А. Москва – 1918 (Из записок секретного агента в Кремле). С. 132.

Вернуться

100

ГАРФ. Ф. Р-5881. Оп. 1. Д. 81. Л. 66; Борман А. А. Москва – 1918 (Из записок секретного агента в Кремле). С. 134.

Вернуться

101

ГАРФ. Ф. Р-5881. Оп. 1. Д. 81. Л. 41–42.

Вернуться

102

Там же. Л. 42.

Вернуться

103

Декреты Советской власти. Т. II. С. 515–517.

Вернуться

104

ГАРФ. Ф. Р-5881. Оп. 1. Д. 81. Л. 48.

Вернуться

105

РГАЭ. Ф. 413. Оп. 2. Д. 87. Л. 13–14.

Вернуться

106

РГАЭ. Ф. 413. Оп. 2. Д. 87. Л. 15.

Вернуться

107

Там же. Д. 47. Л. 15–16.

Вернуться

108

Кларк Уильям Генри (William Henry Clark; 1876–1952) – английский государственный служащий и дипломат, в 1916–1917 гг. – Генеральный контролер Департамента коммерческой разведки Министерства торговли Великобритании, в 1917–1928 гг. – Генеральный контролер Департамента внешней торговли.

Вернуться

109

Уркварт Джон Лесли (John Leslie Urquhart; 1874–1933) – английский предприниматель, финансист, с 1896 г. работал в Российской империи, занимался добычей золота, цветных металлов, нефти на Урале, Алтае и Кавказе. В 1920-е годы активно отстаивал право иностранных предпринимателей на получение от советского правительства компенсации за национализированные предприятия, возглавлял несколько английских и международных общественных организаций по защите прав пострадавших кредиторов и предпринимателей (См. Хромов С. С. Иностранные концессии в СССР. Исторический очерк. Документы. М., 2006).

Вернуться

110

ГАРФ. Ф. Р-5881. Оп. 1. Д. 81. Л. 76–77.

Вернуться

111

Подробнее см. Хромов С. С. Леонид Красин. Неизвестные страницы биографии. 1920–1926 гг. М., 2001. С. 174.

Вернуться

112

Пленум Высшего Совета Народного Хозяйства 14–23 сентября 1918 года. (Стенографический отчет). М., 1918. С. 169–170.

Вернуться

113

ГАРФ. Ф. Р-5881. Оп. 1. Д. 81. Л. 77.

Вернуться

114

Хромов С. С. Леонид Красин. С. 30.

Вернуться

115

Columbia University Libraries. Manuscript Collections. Bakhmeteff Archive. General manuscripts collection. Arranged B(4). Borman «Vospominaniia» (pp.1—125).

Вернуться

116

Борман А. А. А. Тыркова-Вильямс по ее письмам и воспоминаниям ее сына. Вашингтон, 1964.

Вернуться

117

См. Борман А. С Г. И. Новицким пятьдесят лет назад // Новое русское слово. 1967. 29 октября; Он же. С Таном-Богоразом на фронте // Там же. 1968. 3 февраля; Он же. Мои встречи с писателями (глава из воспоминаний) // Там же. 1968. 7 июля; Он же. Университет // Там же. 1968. 25 августа; Он же. Переворот: Страничка воспоминаний // Там же. 1969. 2 марта; Он же. Константинополь – Лондон – Финляндия // Там же. 1970. 17 июня; Он же. В Лондоне в 1918 году: Из воспоминаний // Там же. 1969. 2 сентября; Он же. Из воспоминаний о П. Б. Струве // Там же. 1969. 8 сентября.

Вернуться

118

ГАРФ. Ф. 10230. Оп. 2. Д. 34. Л. 1—328.

Вернуться

119

Роговая Л. А. Документы А. В. Тырковой-Вильямс вернулись на родину // Отечественные архивы. 2009. № 2. С. 137–138.

Вернуться

120

Борман А. А. Из воспоминаний о П. Б. Струве // Новое русское слово. 1969. 8 сентября.

Вернуться

121

Там же.

Вернуться

122

Борман А. А. Из воспоминаний о П. Б. Струве // Новое русское слово. 1969. 8 сентября.

Вернуться

123

Там же.

Вернуться

124

ГАРФ. Ф. Р-5881. Оп. 1. Д. 81. Л. 83.

Вернуться

125

Там же. Л. 90.

Вернуться

126

Там же. Л. 93.

Вернуться

127

Там же. Л. 94.

Вернуться

128

ГАРФ. Ф. 5881. Оп. 1. Д. 81. Л. 83.

Вернуться

129

Струве Г. По поводу воспоминаний А. А. Бормана // Новое русское слово. 1969. 16 сентября; Борман А. Ответ Г. П. Струве // Новое русское слово. 1969. 21 сентября; Струве Г. К биографии П. Б. Струве // Новое русское слово. 1969. 7 октября; Борман А. А. Забывчивость Г. П. Струве // Новое русское слово. 1969. 18 октября; Борман А. Недопустимые ошибки Г. П. Струве // Новое русское слово. 1972. 5 июля.

Вернуться

130

Красная книга ВЧК / Науч. ред. А. С. Велидова. 2-е изд. Т. I. М., 1989. С. 120.

Вернуться

131

В стане врагов. Москва, 1918 года, глазами белогвардейского агента (публ. подг. В. Бортневский и Е. Варустина) // Единство (региональная газета ленинградских профессиональных союзов). 1990. № 1 (17 мая). С. 8; Борман А. А. Москва – 1918 (Из записок секретного агента в Кремле) // Русское прошлое. Историко-документальный альманах. СПб., 1991. Книга 1. С. 115–149.

Вернуться

132

Голицын Ю.П. П. Б. Струве в 1918 году (по воспоминаниям А. А. Бормана) // Таврические чтения 2022. Актуальные проблемы парламентаризма: история и современность. В 2 ч. СПб., 2023. С. 202–207; Он же. Наркомат торговли и промышленности весной и летом 1918 г. (по воспоминаниям А. А. Бормана) // Экономическая история: Ежегодник. 2022. М., 2023. С. 375–401.

Вернуться

133

Пайпс Р. Струве. Биография. Т. 1–2. М.: Московская школа политических исследований, 2001.

Вернуться

134

Пученков А. С. Украина и Крым в 1918 – начале 1919 г. Очерки политической истории. СПб.: Нестор-История, 2013; Он же. Первый год Добровольческой армии: от возникновения «Алексеевской организации» до образования Вооруженных Сил на Юге России (ноябрь 1917 – декабрь 1918 года. СПб.: Владимир Даль, 2021.

Вернуться

135

Струве П. Б. «Русская свобода и Великая Россия». Публицистика 1917–1920 гг. / Науч. ред. и авт. вступ. ст. А. А. Чемакин, сост. и авт. коммент. А. А. Чемакин и А. А. Пигарев. М.: Фонд «Связь Эпох»; Издательский центр «Воевода», 2021.

Вернуться

136

Пробсы (устар.) – стойки.

Вернуться

137

Клирос (надел, часть, греч.) – место в православном храме, на котором во время церковной службы находятся певчие и чтецы.

Вернуться

138

Речь идет о Первой мировой войне 1914–1918 гг.

Вернуться

139

1 марта 1881 г. членами партии «Народная воля» был убит император Александр II.

Вернуться