Александра Серк
Воспитательная попаданка

**«Трещина в стекле или воспитательная попаданка»**

Глава 1. Трещина в стекле

Лера не верила в «знаки».

Она верила в то, что батарейка умирает ровно тогда, когда ты выходишь из дома без зарядки. В то, что маршрутка приходит, если ты уже махнула рукой и пошла пешком. В то, что «пять минут» у взрослых людей означает «час», а у электрика – «когда-нибудь».

А в знаки – нет.

Поэтому, когда вечером в четверг она увидела в витрине закрытого магазина собственное отражение с лишней тенью – Лера решила, что это просто усталость и плохое освещение.

Магазин стоял в торце старого дома у набережной. Раньше здесь продавали шторы, потом – «всё для творчества», потом на двери появилась бумажка «аренда», и так и повисла на годы, выгоревшая до цвета пыли.

Лера возвращалась после смены: подработка в кофейне, чашки, улыбки, чужие разговоры, которые липнут к коже. Голова гудела. В сумке стукался термос, пахло корицей и молоком.

Она шла быстро, почти не глядя по сторонам, пока не почувствовала то, чего не должно было быть: взгляд.

Не человеческий – у человеческого есть тяжесть, намерение, влажное тепло. Этот был сухим. Как если бы на тебя смотрело зеркало, но не показывало тебя полностью.

Лера замедлилась.

Витрина была мутной, покрытой сеткой мелких трещин – будто кто-то когда-то ударил стекло, а потом передумал. И всё же оно держалось, как держатся вещи, забытые, но упрямые.

В отражении Лера увидела себя: тёмный пуховик, волосы собраны кое-как, лицо чуть бледнее, чем хотелось бы.

И ещё – тень.

Она стояла не за Лерой, а рядом, чуть в стороне, как человек, который собирается что-то сказать, но ждёт паузы.

Лера обернулась.

Сзади – пустая улица. Фонарь моргал, будто ему было стыдно. Набережная дышала рекой и холодом.

Она снова посмотрела в стекло. Тень была там.

Более того – она двигалась не так, как должна. Тени повторяют, даже когда чуть запаздывают. Эта – выбирала. Её силуэт слегка наклонял голову, как собеседник.

Лера сглотнула.

– Ну… привет? – сказала она тихо, больше себе, чем кому-либо.

Она сразу пожалела: слова в пустом месте звучат глупо.

Тень в витрине подняла руку и приложила ладонь к стеклу. На мгновение Лере показалось, что по трещинам пробежал свет – тонкая серебряная нитка, как молния, но мягкая.

Лера замерла.

Её сердце сделало то, что всегда делает в опасности: захотело найти рациональное объяснение и увести её домой. Мозг услужливо предложил: «это отражение дерева», «это игра света», «это ты устала».

Но ладонь в стекле была ладонью.

И, хуже того, она была слишком похожа на Лерину – форма пальцев, маленькая родинка у основания большого.

Лера подняла свою руку.

Витрина ответила.

Только не одновременно. На долю секунды раньше.

Как будто кто-то там знал, что она сделает, и показал ей это заранее.

Холод прошёл по коже, как если бы ей под куртку бросили лёд. Лера попыталась отдёрнуть руку, но пальцы уже касались стекла.

Оно было не холодным. Оно было… пустым.

Как воздух перед грозой. Как пространство, где нет температуры, потому что нет «здесь».

Трещины на стекле начали светиться – тихо, едва заметно. Свет собирался в узоры, похожие на письмена: то ли буквы, то ли ветви, то ли карта рек, которые никто не рисовал.

– Лера, – произнёс кто-то.

Не сзади. Не рядом.

Слово прозвучало прямо в стекле, как в горле у зеркала. И голос был не чужим и не своим. Он был похож на Лерин, если бы Лера однажды проснулась и стала старше на десять лет – и на одну смерть.

Она отшатнулась, но ладонь будто прилипла. В панике Лера дёрнула сильнее – и услышала сухой, тихий звук.

Щёлк.

Как ломается ледяная корка.

Стекло не треснуло. Оно… уступило.

Пальцы провалились внутрь, будто она сунула руку в воду. По коже пошли мурашки, но не от холода – от отсутствия опоры. Лера попыталась вытащить руку, но что-то удерживало её с другой стороны – не хваткой, а обещанием.

«Не бойся», – было в этом удержании. «Ты уже здесь».

– Нет-нет-нет… – выдохнула Лера. – Это бред.

И тут самое страшное: витрина показала ей не улицу, не фонарь и не набережную.

За стеклом появилась другая реальность.

Там не было знакомых домов. Там было небо – густое, темнеющее, как чернила в воде. И свет – не электрический, а живой: множество тонких огоньков, плывущих в воздухе, будто стая светляков решила построить город.

Там была река. Широкая, чёрная, и по ней тянулись линии – как узлы на верёвке, только эти узлы светились мягким белым.

А ещё там стоял человек – тот самый силуэт-тень, но теперь чёткий.

Он был одет в длинный плащ, и капюшон скрывал лицо. На груди у него висела тонкая цепь, на которой покачивался предмет, похожий на замок или печать.

Он смотрел прямо на Леру. И, хотя она не видела глаз, она чувствовала взгляд – точный, как игла.

– Наконец, – сказал он. – Ты услышала трещину.

Лера хотела спросить «кто ты», «где я», «что происходит» – и ещё десяток вопросов, на которых держится здравый смысл.

Но изо рта вырвалось другое:

– Я… просто шла домой.

Человек чуть наклонил голову, как будто это было важно.

– Дом, – повторил он. Слово прозвучало так, будто он пробовал его на вкус. – Тогда всё проще. Ты хочешь обратно?

– Да, – сказала Лера слишком быстро. – Конечно.

Тот, в капюшоне, поднял руку. На его пальцах были тонкие кольца, и на каждом – маленький знак, как буква.

– Слова здесь цепляются, – предупредил он. – Скажи верно.

Лера моргнула.

– Что?

– Ты сказала «конечно», – ровно произнёс он. – Это слово закрывает двери, которые ты не увидела.

Лера нервно усмехнулась – привычка защищаться смешком, когда страшно.

– Ладно, хорошо. Я хочу вернуться домой. Верно.

Трещины в стекле вспыхнули ярче.

Лера почувствовала, как что-то тёплое обвило её запястье – не болью, а меткой. Будто на коже появился невидимый браслет.

Человек кивнул.

– Уже лучше. Тогда слушай. Если ты хочешь вернуться, тебе нужен проводник. И цена.

– Цена? – переспросила Лера, и сразу пожалела: слово «цена» слишком знакомое, слишком человеческое, слишком про кредитки и счета.

Но в том мире оно прозвучало иначе. Тяжелее.

– Здесь ничто не возвращается бесплатно, – сказал человек. – Даже отражение.

Лера попыталась выдернуть руку. Теперь она уже не прилипала – наоборот, её будто мягко тянуло внутрь, как течение.

– Я не просила! – резко сказала она. – Это… это не я начала!

Человек подошёл ближе. Светляки вокруг него дрогнули, будто ветер прошёл по воздуху. Он положил ладонь на стекло напротив Лериной.

– Ты начала, когда ответила, – сказал он тихо. – Мир услышал.

И тогда Лера поняла вторую невозможную вещь: стекло не разделяло их полностью. Между их ладонями было не стекло – была тонкая, живая плёнка, как поверхность воды.

Лера почувствовала тепло его руки.

Тепло было не человеческим – в нём не было пульса. В нём была память.

– Тебя зовут Лера Синицына, – произнёс он.

Откуда он знает?

– И ты думаешь, что слова ничего не стоят, – продолжил он. – Но ты ошибалась не из-за глупости. Ты ошибалась, потому что в твоём мире слова разучились платить.

Он чуть сжал пальцы.

– Здесь иначе. Если ты скажешь «я сделаю что угодно», – мир возьмёт «что угодно».

Лера открыла рот, чтобы сказать «я не буду», но он остановил её взглядом – и, к удивлению, Лера замолчала.

Впервые за день.

– Скажи только одно, – сказал он. – Ты согласна пройти, чтобы вернуться?

Лера смотрела на его капюшон. На светляков. На реку узлов. На небо, которое было слишком близко, будто можно протянуть руку и порезаться об звёзды.

Согласна ли она?

Это было безумие. Это было невозможно. Это было страшно.

Но её рука уже была там.

А ещё – глубоко внутри – шевельнулось чувство, которое Лера не хотела признавать: любопытство.

– Я… – начала она и остановилась.

Она вспомнила: «Слова здесь цепляются».

Лера глубоко вдохнула, как перед прыжком в холодную воду.

– Я согласна пройти, чтобы вернуться домой, – произнесла она медленно, выговаривая каждую часть, как если бы от этого зависела жизнь.

Стекло под её ладонью дрогнуло и стало мягким, как ткань. Трещины засветились и сложились в узор – круг, похожий на печать.

Человек кивнул.

– Хорошо. Тогда держись крепче, Лера Синицына. И не говори лишнего.

– А кто вы? – сорвалось у неё.

Он задержался на долю секунды – будто выбирал, сколько правды ей можно.

– Меня зовут Кайр, – сказал он. – И я не всегда вывожу людей обратно.

Лера не успела ни испугаться, ни возмутиться.

Стекло распахнулось.

Мир дёрнулся, как кадр в плохом видео, и Лера почувствовала, что падает – не вниз, а в сторону, туда, где у реальности нет привычных направлений.

Последнее, что она увидела в своём мире, – это витрина с объявлением «аренда» и собственное отражение, которое почему-то улыбалось.

А потом её накрыла темнота, пахнущая мокрой бумагой и грозой.

И где-то далеко, очень близко к её уху, кто-то прошептал:

– Несказанное проснулось.

-–

Глава 2. Правило тишины

Лера очнулась от звука – будто кто-то рядом перелистывал мокрую книгу.

Она лежала на чём-то упругом и холодном. Пахло сырой бумагой, речной глиной и… чернилами. Не теми, офисными, а густыми, как грозовая туча, которую можно размазать пальцем.

Сначала она попыталась сделать то, что делала на работе, когда дети падали и начинали плакать: **не дёргаться, не суетиться, назвать происходящее вслух**.

«Лера, ты в безопасности. Ты просто…»

Она резко прикусила язык.

Слова здесь цепляются.

Это всплыло не мыслью – инстинктом. Как привычка закрывать окно, когда на улице шторм. Она сглотнула и вместо фразы просто медленно вдохнула через нос и выдохнула, считая про себя до четырёх, как учила одна психологиня на курсах: *четыре – вдох, четыре – выдох, четыре – пауза*.

Голова прояснилась.

Она лежала на берегу реки. Только река была неправильная: в чёрной воде светились узлы – будто кто-то связал из света длинную верёвку и утопил её. Узлы медленно плыли, иногда цеплялись друг за друга, и тогда по воде расходились круги, похожие на буквы.

Лера осторожно села.

Небо было близко и тяжело, как свод. В воздухе парили огоньки – не хаотично, а как будто по невидимым дорожкам. Слева начинались строения: дома с гладкими стенами, которые отражали свет не так, как стекло, а так, как отражают глаза – с задержкой.

И рядом с ней – Кайр.

Он стоял на коленях, будто проверял землю. Капюшон теперь был откинут. Лера увидела лицо: резкие скулы, тёмные волосы, и взгляд очень спокойный – такой бывает у взрослых, которые умеют не показывать страх при детях.

Он держал в руках маленькую металлическую штуку – печать на цепочке. Проводил ею над песком, и песок отвечал тонкими линиями света.

Лера машинально осмотрела себя, как после утренника, когда кто-то обязательно обольётся компотом: руки целы, ноги целы, телефон… телефон был в кармане, но экран не горел.

Она подняла взгляд на Кайра и чуть хрипло выдавила:

– Где…

Слово оборвалось на языке. Опасно. Любое «где я» – это уже признание, что у места есть право тебя держать.

Кайр посмотрел на неё, и в его взгляде промелькнуло что-то вроде одобрения.

– Не спрашивай то, на что мир может ответить слишком буквально, – сказал он. – Сначала – правило тишины.

Лера моргнула.

Правило тишины звучало… как в группе. Как «сначала слушаем, потом говорим». Она неожиданно ухватилась за эту знакомость, будто за поручень.

Кайр поднял ладонь, показывая её – пустую.

– Слова здесь как дети, – произнёс он спокойно. – Если отпустишь бегать – устроят пожар.

Лера не удержалась и впервые за всё это время почти поверила, что не сходит с ума: *сравнение было слишком точным*. Слова, которые вырываются, как маленькие, не умеющие тормозить.

Она снова сглотнула и заговорила осторожно, медленно, будто выбирала игрушки для тихого часа:

– Я… могу молчать.

Кайр чуть прищурился.

– Формулировка.

Лера поняла: «могу» – это не «буду». Это лазейка. Как дети: «я могу убрать» означает «я могу, но не сейчас и не это».

Она исправилась:

– Я буду молчать, когда вы скажете.

Кайр кивнул. И печать на его цепочке тихо звякнула, будто согласилась.

Лера почувствовала на запястье то самое тепло-метку – словно невидимый браслет подтянулся.

Кайр поднялся.

– Добро пожаловать на Реку Узлов, – сказал он. – На берегу не обещай ничего. Даже «я постараюсь».

Лера хотела спросить «почему», но вместо этого сделала то, что делала с детьми, когда те боялись темноты:

Она огляделась и начала перечислять про себя предметы, чтобы не паниковать.

*Река. Узлы. Светляки. Камни. Дома. Песок. Печать. Кайр.*

Паника отступила на шаг.

– Я хочу домой, – сказала она наконец. И тут же замерла, вспоминая его предупреждение.

Но Кайр не остановил.

– Это желание уже записано, – ответил он. – Теперь важнее другое: что ты готова оставить здесь.

Лера резко выпрямилась.

Вот оно. Цена. Как он говорил.

– Я ничего не…

Она опять остановилась. «Ничего» – опасное слово. Дети часто говорили «я ничего не делал», а потом выяснялось, что «ничего» – это всё.

Лера вдохнула.

– Я не знаю, – сказала она честно. – Я не понимаю правил.

Кайр посмотрел на неё внимательно, как воспитательница смотрит на ребёнка, который впервые признался, что ему страшно, – не чтобы пристыдить, а чтобы оценить, насколько всё серьёзно.

– Хорошо, – сказал он. – Тогда начнём с малого. Ты можешь задать один вопрос. Но сперва – договор.

Лера внутренне взвыла. Договоры. Слова-капканы. Она вытерла ладони о пуховик, хотя они и так были сухие.

– Какой договор? – спросила она, и тут же мысленно ругнулась: она снова сказала «какой», то есть дала миру шанс «показать».

Кайр не улыбнулся, но его голос стал чуть мягче:

– Я отвечаю на один твой вопрос так, чтобы ответ не убил тебя. А ты – отдаёшь мне одно слово.

– Одно слово? – переспросила Лера. – В смысле… я не смогу его говорить?

– В смысле оно станет моим, – сказал Кайр. – Я буду иметь право произнести его вместо тебя. Один раз.

Лера представила, как кто-то получает право сказать за неё «да» или «люблю» или «согласна». Её передёрнуло.

– Я не…

Снова стоп. Она на секунду закрыла глаза, как закрывала их, когда в группе начинался спор из-за машинки: *не подливай, не ускоряй, держи паузу*.

– Какие слова нельзя отдавать? – аккуратно спросила она.

Кайр подошёл ближе и наклонился так, чтобы Лера слышала только его – будто рассказывал правило игры на площадке.

– Нельзя отдавать: «да», «нет», «дом», «имя». И любые слова, которыми ты защищаешься.

Лера хрипло усмехнулась.

Защищалась она чем? «Ладно», «давай потом», «я сама», «ничего страшного».

Почти всё.

– А если я отдам… «ладно»? – спросила Лера.

Кайр на мгновение задумался, и это было хуже всего: значит, вариант рабочий.

– «Ладно» – опасное слово, – сказал он. – Им закрывают разговоры и открывают уступки. Но ты не отсюда. Возможно, у тебя оно слабее. Решай.

Лера посмотрела на реку. Узлы плыли. Один зацепился за другой, свет дёрнулся – как будто в воде кто-то подтянул петлю.

И Лера вдруг поняла: она не просто боится. Она ещё и злится. На витрину. На трещину. На себя – за то, что сказала «согласна». И злость требовала выплеснуться словами.

А здесь слова – это ножи, которые кидаешь вслепую.

Она выбрала меньшее зло.

– Я отдаю слово… «ладно», – произнесла Лера медленно.

Печать на груди Кайра звякнула, и Лера почувствовала лёгкий щелчок внутри – как когда в кабинете логопеда закрывается коробка с карточками.

Будто в её языке появился пустой кармашек.

Она попробовала мысленно сказать «ладно» – и не смогла. В голове было только ощущение *обрыва*.

Кайр коротко кивнул.

– Теперь вопрос.

Лера напряглась, выбирая самый важный.

В садике она всегда учила детей: если не знаешь, что спросить, спрашивай о безопасности. *Кто рядом? Что можно трогать? Куда нельзя?*

– Что здесь меня может убить в ближайшие сутки? – спросила она.

Кайр не удивился. Только чуть дольше посмотрел, словно отметил, что она умеет думать не только о «как вернуться», но и о «как дожить».

– Три вещи, – сказал он. – Первое: обещания, сказанные в страхе. Второе: вода, если в ней отражается небо. И третье: Неспетый.

Лера почувствовала, как у неё холодеет затылок.

– Кто… Неспетый? – спросила она, и тут же пожалела о «кто».

Кайр вздохнул, но ответил, видимо, считая это частью уже начатого:

– То, что приходит за тем, что ты хотела сказать, но не сказала. За комом в горле. За проглоченным криком. За «я люблю» вместо «мне всё равно».

Лера резко выдохнула. В памяти всплыло, как она улыбается родителям на собрании и говорит: «ничего страшного, он просто активный», когда хочется сказать «вашему ребёнку нужна помощь и границы». Как она говорит коллегам: «да всё нормально», когда не нормально.

Сколько несказанного было в ней за годы работы?

Слишком много.

Кайр повернулся к реке и сделал знак рукой – будто отталкивал воздух. Светляки чуть разошлись, освобождая тропу вдоль берега.

– Вставай, – сказал он. – Мы идём в Дом Переписчицы. Там тебя научат говорить так, чтобы ты не отдавала себя по кусочкам.

Лера поднялась на ноги. Колени дрогнули, но она удержалась.

– А если я не справлюсь? – сорвалось у неё.

Кайр посмотрел прямо.

– Тогда мир возьмёт то, что ты пообещала не теми словами, – ответил он. – И это будет честно.

Честно – и страшно.

Они пошли вдоль реки. Песок под ногами был плотным, как утрамбованный снег. Узлы в воде шли параллельно им, будто следили.

Лера старалась молчать, но молчание – штука тяжёлая, когда в голове крутится тысяча вопросов.

Чтобы не говорить, она начала тихо напевать **про себя** колыбельную, которую часто ставила на тихий час. И вдруг заметила: светляки рядом с тропой будто подстраиваются под ритм, пульсируют мягче.

Мир реагировал даже на мысль.

Кайр заметил её взгляд.

– Ты умеешь усыплять шум, – сказал он. – В твоём мире это называется «работа с детьми»?

Лера кивнула.

– Здесь это может стать силой, – добавил он. – Но только если ты научишься не жалеть тех, кто делает вид ребёнка.

Лера не поняла, что он имеет в виду, пока впереди, у первых домов, не увидела фигурку.

Маленькую. Закутанную в что-то светлое. Она сидела на камне у дороги и плакала – тихо, беззвучно, как плачут те, кому нельзя шуметь.

Лера сделала шаг быстрее – автоматически, на воспитательском автопилоте: *ребёнок один, плачет, надо подойти, присесть, спросить, где взрослые*.

– Стой, – сказал Кайр резко.

Лера остановилась, но тело уже подалось вперёд.

Фигурка подняла голову.

И Лера увидела, что у неё нет лица.

Там было гладкое стекло. И в этом стекле отражалась Лера – но с улыбкой, которой у неё сейчас не было.

Отражение открыло рот и беззвучно произнесло:

**«Ладно».**

Лера почувствовала, как слово, которое она отдала, тянется из неё наружу, как нитка из рукава.

Кайр шагнул вперёд и впервые за всё время сказал что-то жёсткое, чужое, как удар печатью:

– Моё.

И слово оборвалось.

Фигурка на камне дёрнулась, будто её лишили пищи. Светляки вокруг вспыхнули. Река ответила тихим звоном узлов.

Лера стояла, не в силах пошевелиться.

– Это… Неспетый? – выдавила она.

Кайр не ответил сразу.

– Это приманка, – сказал он наконец. – Он пробует твою жалость. Твоё желание спасать.

Лера с трудом вдохнула.

Она поняла вдруг очень ясно: её привычка быть «доброй и удобной» здесь не просто мешает. Здесь её этим **съедят**.

Кайр повернулся к ней.

– Теперь ты знаешь, почему я сказал: не говори лишнего, – произнёс он. – Особенно возле тех, кто выглядит слабым.

Лера кивнула, и в этот раз молчание далось ей легче.

Потому что она впервые услышала цену своего «ладно».

И впервые – по-настоящему – захотела научиться говорить иначе.

-–

Глава 3. Дом Переписчицы и чай, который не врёт

Город начинался не воротами и не стеной – а запахом.

Лера уловила его раньше, чем увидела улицы: тёплая выпечка, что-то травяное и мокрый камень после дождя. Запахи были слишком «домашние» для места, где только что встретилась приманка без лица.

– Это… нормально, что тут пахнет булочками? – осторожно спросила Лера, стараясь не давать словам разгуляться.

Кайр шёл рядом, не ускоряясь и не замедляясь, как будто его шагами можно было мерить время.

– Нормально, – сказал он. – Дом – одна из приманок мира. Но не всегда ложная.

– То есть иногда булочки настоящие? – уточнила Лера.

– Иногда даже вкусные, – сухо признал Кайр.

Лера почти рассмеялась. Это была первая человеческая шутка за… сколько? За всё время, кажется. И вдруг стало чуть легче дышать.

Улицы оказались узкими и гладкими, как коридоры в детском саду после мытья полов: камень блестел, отражая огоньки. На стенах домов висели таблички с надписями, которые Лера не могла прочитать, но почему-то понимала смысл: «не обещай у порога», «не произноси имя чужого дома», «не спорь с зеркалом».

– Милое место, – сказала Лера. – Прямо как у нас: “не бегать”, “руки мыть”, “игрушки не кидать”.

Кайр посмотрел на неё коротко.

– И ты всё равно их кидают, – сказал он.

– Ещё как, – вздохнула Лера. – Причём обычно те, кто кричит “мы не кидаем”.

Они свернули к дому, который выглядел так, будто его строили из мыслей о библиотеке: высокий, тёмный, с окнами-щелями, как между страницами. На двери висела простая деревянная дощечка. На ней было выжжено одно слово, и Лера его поняла, хотя букв не знала:

**СЛУШАЙ.**

Лера замерла.

– Это… приказ? – спросила она.

– Это просьба, которую лучше выполнить, – ответил Кайр и трижды постучал костяшками.

Стук прозвучал так, будто кто-то ударил по крышке шкатулки.

Дверь открылась не сразу. Сначала Лера услышала шорох – как если бы кто-то переворачивал огромную стопку бумаги. Потом – лёгкие шаги. И наконец из темноты показалась женщина.

Она была невысокая, в тёмном платье, с волосами, собранными в узел так строго, что Лера автоматически захотела расправить ей пару выбившихся прядей (профессиональная деформация: поправить, чтобы «не лезло в глаза»). На носу – тонкие очки. В руках – тряпка, испачканная чем-то серебристым.

Женщина посмотрела сначала на Кайра, потом на Леру.

– Ты привёл мне словоедку? – спросила она.

Лера моргнула.

– Я… кого?

– Ту, у кого слов всегда больше, чем нужно, – пояснила женщина ровно. – И сердце большое. Обычно эти две вещи плохо уживаются.

Кайр склонил голову.

– Мальва, – сказал он. – Она не обучена. Но тише многих обученных.

Мальва (значит, это и была Переписчица) разглядывала Леру так, как воспитательница разглядывает нового ребёнка в группе: не «какой ты», а «чего ты боишься» и «что тебе сейчас нужно, чтобы не сорваться».

Лера, не выдержав, тихо сказала:

– Я Лера. Я… воспитатель.

Мальва приподняла бровь.

– О, – произнесла она. – Тогда ты уже умеешь самую сложную магию: говорить строго и ласково одновременно.

Лера невольно улыбнулась.

– Иногда получается наоборот: строго и неловко.

– Отлично, – сказала Мальва. – Неловкость – это честность, которая споткнулась. Проходите.

Внутри было тепло. И пахло не пылью, как в библиотеке, а чаем. По стенам тянулись полки, но вместо книг на них лежали тонкие дощечки, свитки, связки бумаги, перевязанные нитями. На одной из нитей висел маленький колокольчик – и он звенел каждый раз, когда Лера переводила взгляд с одного предмета на другой.

– Простите, – вырвалось у Леры. – Тут всё… звенит?

– Это дом отмечает внимание, – сказала Мальва. – Здесь нельзя смотреть равнодушно. Равнодушие – тоже обещание. Оно говорит: “мне всё равно”, и дом верит.

Лера почувствовала, как внутри что-то сжалось. Она слишком часто говорила «мне всё равно», когда на самом деле было очень даже не всё равно.

Мальва провела их в комнату, где стоял стол, два стула и… третий, совсем маленький – как детский. Лера посмотрела на него и замерла, будто увидела на чужой кухне знакомую кружку.

– Это для кого? – спросила она.

– Для тех, кто забывает, что не обязан быть взрослым каждую секунду, – спокойно сказала Мальва. – Садись на какой хочешь.

Лера почти автоматически выбрала маленький. И сразу почувствовала себя странно – не униженно, а… расслабленно. Как будто кто-то сказал: «всё, ты можешь не держать весь мир на плечах прямо сейчас».

Кайр сел на обычный стул, как человек, который не позволяет себе лишних удобств.

Мальва поставила на стол чайник и три чашки. Одна чашка была с трещиной по боку, но трещина светилась, будто её не прятали, а берегли.

– Это чай правды? – спросила Лера, полушутя.

Мальва налила чай.

– Нет. Чай, который не врёт, – поправила она. – Он не заставляет говорить правду. Он просто показывает, где ты себе врёшь.

Лера уставилась на чашку.

Чай был тёмным, но на поверхности плавали светлые кольца – как узлы на реке, только мягкие.

– Пей, – сказала Мальва. – И не обещай “я справлюсь”. Здесь это плохое заклинание.

Лера подняла чашку, понюхала. Пахло мятой, чем-то горьким и… яблоками. Как компот в детсаду, если его варили «как надо», а не «лишь бы отчитаться».

Она сделала глоток.

И сразу же у неё в голове всплыло: *«Лера, ты же не устала. Ты просто ленишься. Другие справляются».*

Лера скривилась. Не от вкуса – от узнавания.

– Он показывает, да? – тихо спросила она.

– Да, – сказала Мальва. – Поздравляю. Ты не камень.

Кайр молчал, но взгляд у него был внимательный – как у человека, который привык ждать, пока другие соберутся.

Мальва поставила локти на стол.

– Теперь правила. Коротко, – сказала она. – Здесь есть три уровня слова: сказанное, записанное и подтверждённое. Тебя убивает чаще всего первое, потому что оно вылетает без головы.

Лера кивнула.

– Я заметила, – сказала она. – У нас тоже есть такое. Только без смерти. Обычно максимум – родительский чат.

Мальва впервые улыбнулась – быстро, почти незаметно.

– Здесь тоже есть чаты, – сказала она. – Только они называются рынками.

Лера не поняла, но решила пока не уточнять – выжить важнее.

– Кайр сказал, ты отдала слово, – продолжила Мальва. – Какое?

Лера машинально хотела сказать «ладно», но внутри было пусто. Она поморщилась.

– Я… не могу назвать, – призналась она. – Оно не… выходит.

– Значит, договор настоящий, – спокойно сказала Мальва. – Хорошо.

Кайр не пошевелился, но Лера заметила, как его пальцы коснулись печати на груди – будто проверил, на месте ли.

Мальва встала, подошла к полке и достала тонкую дощечку. На ней были выжжены ровные линии, похожие на детскую пропись, только слишком идеальную.

– Это упражнение, – сказала она, кладя дощечку перед Лерой. – Называется “мягкая граница”.

Лера приподняла брови.

– Звучит как то, чему учат на семинарах, – сказала она.

– И правильно, – кивнула Мальва. – Семинары – это слабая магия другого мира. А теперь – сильная магия этого.

Она указала на линию на дощечке.

– Ты говоришь мне фразу, которая должна удержать меня, но не обидеть. Без обещаний. Без “я всегда”. Без “никогда”. Без “пожалуйста, не”.

Лера напряглась. Это было похоже на то, как она разговаривала с детьми, когда те лезли в чужую игру: надо остановить, но не сломать.

– Хорошо, – сказала Лера, затем осеклась: “хорошо” звучало как дверь, которую она сама себе закрывает. – Я попробую.

Мальва кивнула.

Лера посмотрела ей в глаза и произнесла медленно:

– Остановись. Мне нужно пространство.

Колокольчик на полке тихо звякнул – один раз. Не тревожно, а как «верно».

Мальва приподняла ладонь.

– Ещё, – сказала она. – Только теперь так, будто я – ребёнок, который обиделся.

Лера почувствовала, как внутри включается знакомый режим.

– Я вижу, что ты злишься, – сказала она. – Я рядом, но сейчас я не готова продолжать. Я вернусь к разговору позже.

Колокольчик прозвенел дважды. Чай в чашке Леры на секунду посветлел.

Кайр едва заметно выдохнул, будто понял: да, эта сможет.

Мальва снова села.

– Твоя магия – не громкая, – сказала она. – Ты умеешь не бросать людей, когда им стыдно. Это редкость. Но запомни: Неспетый любит тех, кто “рядом всегда”. Он приходит и говорит твоим голосом: “Ничего страшного”. И ты отдаёшь ему самое ценное – своё право злиться.

Лера вздрогнула, потому что это было слишком точно. Слишком про неё.

– А если я… – начала она, и снова остановилась, вспомнив правило. – Как мне не стать… удобной едой?

Мальва посмотрела на неё внимательно.

– Сначала ты вернёшь себе слово, которое отдала, – сказала она. – Потом научишься говорить “нет” так, чтобы оно не становилось войной. А потом – мы подумаем о твоём “доме”.

Лера почувствовала облегчение: у неё снова появился план. Пусть странный, пусть опасный, но план.

– Как вернуть слово? – спросила она.

Мальва наклонилась ближе.

– Слово возвращается тремя способами, – сказала она. – Если владелец отдаст. Если ты выкупишь. Или если ты докажешь, что оно никогда не было его.

Лера машинально посмотрела на Кайра. Тот встретил взгляд спокойно – без вызова, без враждебности.

– Он же не… злой? – тихо спросила Лера, больше у Мальвы, чем у него.

Кайр поднял бровь – чуть-чуть, как будто слово «злой» ему было слишком простым.

Мальва ответила вместо него:

– Кайр не злой. Он – договорный. Это хуже и лучше одновременно.

Лера вздохнула.

– У нас в садике такие тоже есть, – сказала она. – “Я же обещал!” – и дальше хоть трава не расти, хоть слёзы. Приходится учить: обещание – это не повод быть жестоким.

Кайр впервые посмотрел на неё так, будто услышал что-то новое.

– Обещание здесь часто и есть жестокость, – тихо сказал он. – Но ты… можешь научить иначе.

Мальва подняла палец.

– Достаточно философии, – сказала она. – Лера, сейчас ты будешь спать. Потому что уставший человек здесь – это открытая дверь. А потом я покажу тебе рынок слов.

Лера уставилась на неё.

– Рынок… слов?

– Да, – кивнула Мальва. – Где продают “извини”, “потом”, “я справлюсь” и чужие “ладно”.

Лера почувствовала, как внутри поднимается возмущение – настоящее, живое. И одновременно – смех.

– Это же… кошмар воспитателя, – сказала она. – Представляете, если дети смогут покупать “можно” оптом?

– Они уже могут, – спокойно сказала Мальва.

Лера вздрогнула.

– В смысле?

Мальва посмотрела в сторону окна. Там, в узком стекле, мерцали огоньки улицы.

– В этом городе есть те, кто выглядит маленьким, – сказала она. – И говорит словами, от которых взрослые сдаются. Ты встретишь их завтра.

Лера сглотнула.

– Тогда я хочу быть готова, – сказала она.

– Для этого ты пойдёшь спать, – ответила Мальва таким тоном, которым в группе закрывают спор: мягко, без шансов.

Лера не выдержала и рассмеялась – тихо.

– Вы бы у нас в садике навели порядок за пять минут, – сказала она.

– Нет, – ответила Мальва. – В вашем садике магия слабая. Там порядок наводят тряпкой. А здесь – формулировкой.

Кайр поднялся.

– Я уйду, – сказал он Мальве. – Её тропа теперь под твоей крышей.

Мальва кивнула, принимая ответственность, как принимают ключи от группы.

Лера быстро посмотрела на Кайра.

– Вы… – начала она и запнулась: как обратиться к человеку, который держит твое потерянное слово?

Кайр подождал.

Лера выбрала самое безопасное из того, что могла:

– Спасибо, что… остановили.

Кайр наклонил голову.

– Не говори “спасибо”, если это долг, – сказал он. – Здесь благодарность иногда превращается в обязанность.

– Тогда… – Лера замолчала, потому что пустота от потерянного слова в языке тянула её к привычному «…ладно».

Кайр чуть прищурился, будто услышал попытку.

– Я вернусь утром, – сказал он вместо этого. – И, Лера: твоё “вторая мама” – хорошая роль. Но не для всего мира.

Он вышел.

Лера осталась в тёплом доме с женщиной, которая называла её «словоедкой», и чашкой чая, который не врёт.

Мальва подняла с полки тонкое одеяло и протянула Лере.

– Спать, – повторила она.

Лера взяла одеяло, и вдруг, совершенно неожиданно для себя, сказала честно:

– Я боюсь.

Колокольчик звякнул – мягко, одобрительно.

– Хорошо, – сказала Мальва. – Значит, ты живая. А живые учатся быстро.

Лера пошла в маленькую комнату за книжными полками, легла на узкую кровать и накрылась одеялом.

За стеной шуршали страницы, словно дом переписывал чью-то судьбу.

Лера закрыла глаза и решила, что завтра она будет говорить так, как говорила с детьми, когда нужно было остановить истерику и сохранить любовь:

коротко, ясно и без обещаний.

И, засыпая, она вдруг поняла: возможно, её сюда принесли не потому, что она “особенная”.

А потому, что она умеет быть рядом – и при этом учить границы.

А это в мире слов – почти суперсила.

-–

Глава 4. Рынок слов

Утро в Доме Переписчицы началось с тишины, которая была не пустой, а воспитательной.

Лера проснулась от того, что кто-то аккуратно поставил чашку на столик у кровати. Не хлопнул, не звякнул, не «ой, извини». Просто поставил – так, будто в этом мире уважение к чужому сну входило в набор базовой магии.

Она открыла глаза и увидела Мальву.

– Доброе, – сказала та.

Лера села, автоматически пригладила волосы и тут же вспомнила, что в этом мире лишние слова – как лишний сахар в компоте: сначала приятно, потом липко.

– Доброе, – ответила она коротко.

Мальва кивнула, будто отметила галочкой.

На чашке была нарисована тонкая линия – круг, похожий на узел.

– Пей. Это не чай “который не врёт”. Это чай “который не лезет в голову”, – сказала Мальва. – Он для рынков.

Лера насторожилась:

– У рынков… отдельный чай?

– У рынков отдельные люди, – ответила Мальва. – И отдельные способы тебя убедить.

Лера сделала глоток. Вкус был простой, травяной, и почему-то сразу напомнил Краснодар: жаркий воздух, тень под деревом, бабушкина мята в кружке, когда ты пришла с улицы красная, как помидор, и говоришь, что “не жарко”.

*Жарко.* Очень жарко.

Она невольно улыбнулась.

– Скучаешь по дому? – спросила Мальва, будто услышала эту улыбку.

Лера задумалась. «Скучаю» – слово безопасное. Оно не обещает ничего и не подписывает договор.

– Да, – сказала она. – По нормальной жаре. По людям, которые ругаются на жару, но всё равно идут гулять. По Красной улице. И по тому, что если что-то странное происходит – это максимум уличный музыкант с баяном, а не… – она махнула рукой, не подбирая слово.

– …не рынок, где продают “потом”, – закончила Мальва.

Лера фыркнула.

– Вот. Именно.

Мальва протянула ей тонкую серую накидку.

– Надень. На рынке твоя кожа должна быть “не читаемой”. И ещё: сегодня ты не говоришь “спасибо”, не говоришь “обещаю”, и не говоришь “давайте просто”.

– Почему “давайте просто”? – уточнила Лера.

Мальва посмотрела на неё очень серьёзно.

– Потому что это заклинание самообмана. Оно открывает кошельки.

Лера кивнула с таким видом, будто ей только что объяснили, почему нельзя приносить в группу киндеры “для всех”.

– Поняла.

Они вышли из дома, и город уже жил. Светляки потускнели на фоне дневного света, но не исчезли – просто стали похожими на пыльцу. На улицах шли люди: кто-то быстрый и молчаливый, кто-то громкий, кто-то с лицом, которое говорило “я здесь торгуюсь даже с судьбой”.

Лера шла рядом с Мальвой и ловила себя на странном: ей хотелось взять Мальву за руку, как она брала за руку самых тревожных малышей на прогулке. Не потому что Мальва была тревожной – а потому что Лере было так проще держаться.

Она не стала.

Границы – так границы.

Рынок оказался не площадью, а целым кварталом. Воздух там был плотнее, как перед дождём. Звуки звучали иначе: каждое слово будто подпрыгивало и пыталось прилипнуть к кому-нибудь.

Над лавками висели вывески. Лера не читала букв, но понимала смысл – и это её бесило, потому что мозг сразу хотел “объяснение”.

Справа продавали что-то вроде стеклянных банок, в которых плавали слова, как светящиеся рыбки. Над лавкой висело:

**МОЖНО**

– Это… что, реально “можно”? – прошептала Лера.

Мальва, не оглядываясь, сказала:

– Шёпот тоже считается речью. Но да, это “можно”.

У лавки стоял торговец в жилете, похожий на бухгалтера, который сбежал в цирк. У него на носу была золотая прищепка, а улыбка – слишком ровная.

– Девушки! – радостно позвал он. – Возьмите “можно” в дорогу. Очень удобно для разговоров с охраной, с родителями и с совестью!

Лера автоматически прищурилась. Краснодарская часть её души, выросшая на рынках с фразой “дочка, я тебе как родная”, включилась мгновенно.

– А “нельзя” у вас есть? – спросила она.

Торговец мгновенно посерьёзнел, будто Лера предложила ему хранить рыбу в шкафу.

– “Нельзя” не продаём, – сказал он. – “Нельзя” выращивают. Долго. С упрямством.

Мальва тихо заметила:

– Вот это, кстати, правда.

Лера усмехнулась. Это было похоже на жизнь: “нельзя” действительно выращивается годами, а “можно” всегда где-то раздают листовками.

Они прошли дальше.

Следующая лавка была вся в лентах и бумажках, на которых было написано одно и то же:

**ИЗВИНИ**

Там сидела женщина с мягким лицом, и у неё были глаза, которыми можно было заставить человека извиниться даже за то, что пошёл дождь.

– Дорого? – осторожно спросила Лера.

– Дёшево, – сказала женщина ласково. – Но липнет. Берёшь одно “извини” – потом от тебя требуют ещё три. А если не отдашь – скажут, что ты бессердечная.

Лера чуть не хлопнула себя ладонью по лбу: это звучало как половина её рабочего дня.

– Вы прям как родительский чат, – пробормотала она.

Мальва кашлянула.

– Слова, – напомнила она.

Лера подняла руки, как будто сдаётся:

– Молчу.

Дальше была лавка с надписью:

**ПОТОМ**

Там продавали маленькие мешочки. Каждый мешочек тихо тикал, как часы.

Лера остановилась, не в силах пройти мимо.

– “Потом” – это… время? – спросила она.

Мальва посмотрела на мешочки как на что-то неприятное.

– Это отсрочка, – сказала она. – “Потом” здесь покупают те, кто не готов платить сейчас. И те, кто привык, что жизнь подождёт.

Лера подумала о том, как часто говорит детям “потом”: потом почитаем, потом порисуем, потом… И как часто это “потом” растворяется в усталости.

Ей стало немного стыдно – не разрушительно, а полезно.

– На рынке не надо давить себя, – сказала Мальва, будто почувствовала. – Это тоже торговля. Тебе подадут стыд и скажут: “Бери, дешёво!” – а расплачиваться будешь годами.

– Стыд тут тоже продают? – тихо уточнила Лера.

– Его раздают бесплатно, – сказала Мальва. – Поэтому он самый опасный.

Лера хмыкнула: да, бесплатное обычно самое дорогое.

Они повернули в более тесную часть рынка. Там лавки были ниже, люди – тише, а воздух – слаще. Сладость была неправильная, как у дешёвых конфет из детства: сначала вкусно, потом во рту пластик.

Мальва остановилась у лавки без вывески. На столе стояли пустые рамки – как фоторамки, только внутри у них было не пусто, а мерцало.

За столом сидел подросток. На вид лет четырнадцать, худой, с чёлкой на глаза. Он жевал что-то и смотрел так, как смотрят дети, которые точно знают: взрослый сейчас сорвётся на “ну пожалуйста”.

Лера напряглась.

Не из-за агрессии – из-за привычки. В ней мгновенно включилась “вторая мама”: *подойти, спросить, что случилось, чем помочь, накормить, погладить по голове*.

И одновременно – воспоминание о приманке без лица.

Мальва тихо сказала:

– Не ведись на возраст. Смотри на сделку.

Подросток поднял глаза и улыбнулся слишком ровно.

– Вам слово потерянное? – спросил он.

Лера замерла.

– Что? – вырвалось у неё.

– У тебя дырка в речи, – спокойно сказал подросток. – Её слышно. Как свист. Красиво, кстати.

Лера почувствовала, как внутренне холодеет. Он сказал это так буднично, как будто заметил, что у неё развязался шнурок.

– Мы не торгуем с безвывесочными, – сказала Мальва ровно.

Подросток пожал плечами.

– А вы и не торговали бы, если бы ей не было надо, – сказал он и кивнул на Леру. – Ей надо. Она добрая. Добрые всегда платят первыми.

Лера сжала пальцы. Она уже открыла рот, чтобы сказать что-нибудь острое – и остановилась. Острое здесь могло стать ножом. А ножи она детям не давала.

Она сделала то, чему училась всю жизнь в группе, среди истерик и обид:

говорить спокойно.

– Что ты хочешь? – спросила Лера, максимально нейтрально.

Мальва бросила на неё взгляд – предупреждение, но не запрет.

Подросток улыбнулся шире.

– Не “что”, а “сколько”, – сказал он. – Но для тебя – другое. Ты из места, где “ладно” говорят чаще, чем дышат.

Лера вздрогнула, потому что он произнёс… то слово. То самое, которого у неё теперь не было.

Слово ударило по ней, как крошечный камешек по стеклу.

Печать на груди Кайра – где-то в её памяти – звякнула, как воспоминание.

Лера почувствовала, как пустота в языке дёрнулась: будто кто-то потянул нитку.

Подросток наклонился вперёд.

– Видишь? Оно твоё. Оно хочет обратно. Я могу продать.

Мальва холодно сказала:

– Ты не имеешь права продавать то, чего не держишь.

Подросток развёл руками.

– А я и не продаю. Я предлагаю путь. Где слово – будет на торгах сегодня. У Стеклянного Двора. Там любят такие слова. Удобные. Тёплые. Которые соглашаются, когда надо бы спросить “почему”.

Лера сделала вдох. Она почувствовала злость – чистую, здоровую.

Злость не на подростка даже. На то, как мир ловит её привычку уступать.

Она посмотрела прямо на него и сказала, чётко, без украшений:

– Остановись. Мне не нравится, как ты со мной говоришь.

Колокольчика здесь не было, но рамки на столе тихо дрогнули, будто воздух признал её границу.

Подросток чуть прищурился.

– О, – сказал он с интересом. – Она умеет.

Мальва положила ладонь Лере на плечо – не как “держись”, а как “ты не одна”.

– Мы не будем с тобой разговаривать дальше, – сказала Мальва подростку. – И ты не будешь упоминать её отсутствующее слово рядом с ней.

Подросток фыркнул.

– Вы мне не мама, – сказал он.

Лера машинально, почти по-детсадовски, ответила:

– И это хорошая новость для нас обоих.

Мальва поверела голову к Лере – на секунду удивлённо. Потом уголок её губ дёрнулся: это было почти одобрение.

Подросток засмеялся, но смех был сухой.

– Ладно, – сказал он и специально подчеркнул слово, как будто пробовал, где больнее. – Идите на торги. Только знайте: на торгах выигрывает не тот, у кого больше денег. А тот, кто готов отдать правильную часть себя.

Лера шагнула назад, чтобы разорвать ощущение липкости.

– Мы уйдём, – сказала она.

– Уходите, – легко согласился подросток. – Я всё равно вас уже продал.

Лера резко подняла взгляд.

– Кому? – вырвалось у неё – и тут же она прокляла себя: «кому» – это приглашение.

Подросток не ответил словами. Он просто кивнул на отражающую стену ближайшего дома.

Лера повернулась – и увидела в гладком камне отражение, которого не должно быть.

Там стояла женщина в прозрачной вуали, а на её шее висело ожерелье из маленьких печатей. Она смотрела не на рынок, а как будто сквозь него – и прямо на Леру.

Взгляд был спокойный. И очень собственнический.

Мальва тихо сказала:

– Не смотри долго. Это человек Стеклянного Двора.

Лера отвела глаза, но уже поздно: кожа на запястье, там, где была метка, слегка потеплела, будто на неё поставили невидимую точку.

– Она… меня заметила? – спросила Лера.

Мальва коротко кивнула.

– Да. Но не паникуй. На торгах можно выиграть и без силы. Иногда побеждает тот, кто умеет сказать правильную правду.

Лера проглотила страх.

– А Кайр будет? – спросила она.

– Будет, – сказала Мальва. – Если успеет. И если ты не начнёшь делать то, что делают “вторые мамы”, когда видят проблему.

Лера посмотрела на неё.

– Это что? – спросила она, уже зная ответ.

Мальва сказала очень ровно:

– Спасать всех.

Лера тихо выдохнула.

– Я попробую… – начала она и остановилась, вспомнив запреты на обещания. Подумала и переформулировала: – Я буду внимательной.

Мальва удовлетворённо кивнула.

Они двинулись дальше, уходя из узких рядов рынка к более широкому проходу, где воздух становился прохладнее. Где-то далеко звякнул узел на реке – как колокол, сообщающий, что время пошло.

Лера шла, и в голове вдруг всплыл Краснодар совершенно не к месту: жара, трамвай, который скрипит на повороте, бабушка с семечками, и чувство, что всё вокруг громкое, живое и простое.

А здесь – всё было живое, но ни капли не простое.

Она подняла глаза на Мальву.

– На торгах… я могу выкупить своё слово? – спросила она.

Мальва посмотрела вперёд, туда, где над крышами уже поднималась тонкая стеклянная башня – как кусок неба, воткнутый в город.

– Можешь, – сказала она. – Но цена будет не монетами.

Лера сглотнула.

– А чем?

Мальва ответила спокойно, как врач, который не пугает, но и не врёт:

– Тем, что ты считаешь “мелочью”. Воспоминанием. Привычкой. Теплом. Или тем, что ты всегда отдаёшь бесплатно – и думаешь, что так и надо.

Лера молчала несколько шагов.

Потом сказала тихо, больше себе:

– В Краснодаре на рынке хотя бы можно уйти с помидорами.

Мальва чуть повернула голову:

– Здесь тоже можно уйти с помидорами.

– Правда?

– Да, – сказала Мальва. – Только помидоры будут словесные. И, скорее всего, обидятся, если ты их нарежешь.

Лера не выдержала и коротко рассмеялась.

Смех получился живым – и рынок на секунду словно отступил. Как будто мир услышал: она не сломана.

Впереди на стеклянной башне сверкнуло.

И Лера поняла: торги уже начались.

А где-то там, среди чужих ставок и печатей, лежало её слово – маленькое, привычное, удобное.

Слово, из-за которого она полжизни соглашалась, когда нужно было спросить.

И она собиралась забрать его обратно.

-–

Глава 5. Торги у Стеклянного Двора

К Стеклянной башне вели ступени, которые не были ступенями.

Они выглядели как стеклянные пластины, зависшие в воздухе на разной высоте, и каждый шаг отдавался в подошвах не ударом, а лёгким звоном – будто Лера наступала не на поверхность, а на ноту.

– Не смотри вниз, – сказала Мальва. – Здесь “вниз” любит отвечать.

Лера, конечно, уже посмотрела.

Внизу было не дно. Внизу было отражение города, как в тёмной воде: дома вверх ногами, люди – как пятна света. И на мгновение Лере показалось, что одно из пятен подняло голову и посмотрело на неё.

Она быстро отвела взгляд.

– У меня вопрос, – сказала Лера на ходу. – Почему всё самое важное в этом мире происходит там, где нормальному человеку хочется держаться за перила?

– Потому что нормальный человек здесь долго не живёт, – спокойно ответила Мальва.

Лера фыркнула.

– Я из Краснодара. У нас нормальный человек выживает в июле без кондиционера и считает это спортом.

Мальва чуть покосилась на неё:

– Тогда у тебя хорошая подготовка.

На вершине “ступеней-нот” их встретил зал. Никаких дверей – только арка из полированного стекла, за которой воздух становился холоднее и суше, как в помещении с дорогими витринами.

Внутри было многолюдно, но не шумно. Люди стояли полукругом вокруг площадки, выложенной зеркальными плитами. Над площадкой висела тонкая конструкция – как люстра, только вместо подвесок на ней покачивались маленькие прозрачные сосуды.

В каждом сосуде плавало слово.

Лера поняла это не глазами – кожей. Слова здесь светились по-разному: некоторые были тёплыми, как янтарь; некоторые – резкими, белыми; некоторые – серыми, как мокрый асфальт.

В центре стоял ведущий торгов. Он был в маске, которая повторяла идеальное человеческое лицо, но без выражения – как манекен.

– Торги узлов начинаются, – сказал он. Голос звучал так, будто его читали с листа. – Ставка делается вслух. Цена – тем, что признаёт ваша печать.

Лера машинально коснулась запястья. Метка была тёплой.

– Ты не ставишь, пока я не скажу, – тихо предупредила Мальва. – И не реагируй на провокации. Здесь любят вынуждать человека “ляпнуть”.

– Я умею не ляпать, – шепнула Лера.

Мальва посмотрела на неё.

Лера сразу поправилась:

– Я умею… стараться молча.

Мальва кивнула: уже лучше.

Ведущий поднял первый сосуд. Внутри светилось слово, похожее на короткую вспышку – яркую, почти болезненную.

– Лот первый: “ЗАБУДЬ”, – произнёс он.

По залу прошёл лёгкий вздох – не сочувственный, а профессиональный. Как на распродаже, когда выносят популярный размер.

– Стартовая ставка: три часа сна без сновидений, – сказал ведущий.

Лера не сразу поняла, что это значит, пока кто-то справа не произнёс:

– Ставлю вкус цитрусов.

И ведущий кивнул, будто это была обычная валюта.

Кто-то сзади добавил:

– Ставлю способность плакать от музыки.

Лера невольно подняла брови. Она посмотрела на Мальву, но та оставалась каменной.

– Они… правда отдают это? – едва слышно спросила Лера.

– Не всё навсегда, – ответила Мальва. – Иногда – на срок. Иногда – навсегда. Иногда – пока не выкупишь обратно. Но чаще всего люди не выкупают. Привыкают быть пустее.

Лера сжала пальцы. В голове всплыли дети, которые привыкают, что их не слушают, и перестают говорить. Становятся “удобными”.

Ведущий продал “ЗАБУДЬ” женщине в синей вуали. Та не улыбнулась – только чуть расслабила плечи, словно ей стало легче нести себя.

– Лот второй: “МОЖНО”, – объявил ведущий.

Лера услышала, как кто-то хмыкнул. “Можно” здесь было товаром, но, кажется, не самым редким.

Ставки посыпались быстро: “две недели без страха высоты”, “одна ссора, которую ты выиграешь”, “право перебивать старшего”.

Лера почти рассмеялась на последнем. *Право перебивать старшего* – это же мечта половины родительских чатов и всех пятилеток мира.

И в этот момент по залу прокатилась волна – тихая, но ощутимая, как когда в группе дети одновременно затаиваются, потому что в дверях появился заведующий.

Лера почувствовала, что люди расступаются.

В зал вошла женщина в прозрачной вуали – та самая, из отражения. На шее у неё действительно висело ожерелье из печатей. Каждая печать звякала еле слышно, как ключи.

С нею шёл мужчина с гладкой улыбкой и глазами, в которых было слишком много расчёта для живого человека.

– Представитель Стеклянного Двора, – объявил ведущий, не меняя интонации.

Мальва склонилась к Лере:

– Не смотри на ожерелье. Там чужие договоры. Глаза соскальзывают – и подписывают.

Лера быстро опустила взгляд на собственные руки. Вспомнила своё правило с детьми: *смотри на руки – руки редко врут*. Здесь, похоже, врут всё, что может.

Торги шли дальше. Слова сменялись: “ТИШЕ”, “СМЕЙСЯ”, “ПРОЩАЮ”.

И чем ближе к центру списка, тем плотнее становился воздух. Лера будто чувствовала, как в этом месте слова весят больше.

Наконец ведущий поднял сосуд поменьше. Слово внутри не было ярким – оно было тёплым и мягким, как старый плед.

И Лера поняла, что это оно, ещё до того, как ведущий произнёс вслух.

Потому что в её языке отозвалась пустота.

– Лот… – ведущий сделал паузу, и зал притих, – “ЛАДНО”.

Лера вздрогнула всем телом, как от оклика.

Мальва быстро положила два пальца на край Лериного рукава – тихий якорь: *не дёргайся*.

Ведущий продолжил:

– Слово согласия. Слово уступки. Слово закрытых разговоров. Слово, которое удобно носить вместо границы. Стартовая ставка: один день без потребности нравиться.

По залу прошёл смешок – сдержанный, почти уважительный. Ставка звучала не смешно. Она звучала страшно.

– Ставлю, – сказала женщина в прозрачной вуали. – Право на чужое “потом”.

Ведущий кивнул.

– Принято.

Кто-то слева добавил:

– Ставлю память о первом поцелуе.

Лера едва не поперхнулась воздухом. Память о первом поцелуе – за слово “ладно”? Но если подумать… многие бы отдали и больше, чтобы не слышать, как внутри снова и снова соглашаются, когда не хотят.

– Ставлю, – произнёс мужчина рядом с вуалью, – способность чувствовать вину.

В зале стало ещё тише.

Лера вдруг поняла, почему люди здесь так опасны: если человек способен поставить **вину**, он либо очень свободен, либо очень пуст.

Мальва наклонилась к Лере:

– Сейчас самое важное: ты не должна начать “спасать”. Это не ребёнок в истерике. Это взрослые, которые умеют притворяться.

Лера сжала зубы. Её “вторая мама” внутри действительно уже тянула руки: *остановить, объяснить, чтобы никто не отдавал вину, память, себя*.

Но у неё не было права отбирать у мира его выбор. Ей нужно было вернуть своё.

И тут в дальнем конце зала раздался ровный звук – звякнула печать, но не женская, на ожерелье, а другая: коротко, сухо, знакомо.

Лера обернулась.

Кайр вошёл в зал так, будто у него на это было разрешение от самой архитектуры. Плащ – тот же. Цепь с печатью – на месте. Лицо – спокойное, но взгляд быстрый: он оценил торги, людей, лот и остановился на Лере.

Он не улыбнулся. Просто едва заметно кивнул, как говорят: *я здесь, дыши*.

Женщина в вуали повернула голову, и Лера почувствовала на себе её внимание – как холодное стекло к коже.

– Проводник узлов, – произнесла женщина, и её голос был красивый, как клинок. – Ты пришёл за словом, которое держишь?

Кайр ответил не сразу. Его пауза была выверенной.

– Я пришёл за словом, которое уже пытаются украсть, – сказал он.

– Украсть? – мягко удивилась женщина. – На торгах ничего не крадут. Здесь покупают.

– Покупают то, что не принадлежит продавцу, – спокойно сказал Кайр. – Иногда это и есть кража.

Ведущий не вмешивался. Он стоял, как механизм, который не отличает правду от выгоды.

Мальва прошептала Лере:

– Сейчас они будут провоцировать его на формулировку. И тебя тоже.

Лера смотрела на сосуд со словом. “Ладно” плыло внутри, мягкое, привычное, почти родное. Она вдруг вспомнила себя в Краснодаре: жаркий день, она стоит у калитки детсада, мама вечно спешит и говорит: “Лерочка, ну вы же… ладно, заберите его пораньше, он дома поспит”. И Лера соглашается – потому что “ладно”, потому что “войдите в положение”, потому что “я же добрая”.

Сколько раз это слово держало на ней чужую жизнь?

И вот оно – на торгах.

Женщина в вуали сделала шаг ближе к центру.

– Это слово привязано к девочке, – сказала она, глядя на Кайра. – Ты держал его? Значит, ты владелец. Значит, ты можешь поставить цену.

Кайр не отвёл взгляд.

– Я не выставляю слова людей на торги, – сказал он.

– Тогда ты признаёшь, что слово не твоё, – ровно сказала женщина. – Прекрасно. Значит, оно бесхозное. Значит, оно – Двору.

Лера почувствовала, как у неё в груди поднимается протест – горячий, краснодарский, прямой. Хотелось сказать: “Вы что, вообще?” Хотелось вмешаться, закрыть собой, как закрывают ребёнка от чужого крика.

Но любое вмешательство – это слова. А слова здесь – крючки.

Она сделала то, что делала в группе, когда двое детей спорили за одну игрушку и взрослые уже начинали повышать голос.

Она подняла руку – не высоко, а на уровне груди. И сказала громко, но ровно, с интонацией, которую в садике слышали даже самые упрямые:

– Стоп. Слушаем.

По залу прошёл лёгкий дрожащий звон – будто множество стеклянных поверхностей одновременно отозвались. Люди повернули головы. Не потому что Лера была важной. А потому что **формулировка** попала в их общий ритм.

Мальва резко посмотрела на Леру, но не остановила.

Кайр бросил на неё быстрый взгляд – в нём было удивление и предупреждение.

Лера продолжила, уже осторожнее, не повышая тон:

– Я не делаю ставку. Я задаю вопрос ведущему торгов.

Ведущий повернул к ней безликую маску.

– Вопрос, – сказал он.

Лера сглотнула. Внутри было страшно. Но она держала голос так же, как держала его перед двадцатью детьми на утреннике.

– Может ли слово быть продано, если оно связано с человеком, который жив и присутствует? – спросила она.

Ведущий замер на мгновение, как будто в него загрузили условие.

– Может, – ответил он. – Если человек не заявляет право.

Женщина в вуали чуть склонила голову, словно уже праздновала.

Лера почувствовала, как к ней подступает ловушка: чтобы заявить право, надо сказать “моё”, а “моё” – тоже формулировка, которую могут исказить.

Она посмотрела на Мальву. Та едва заметно кивнула: *можно, но аккуратно*.

Лера вдохнула.

– Я заявляю право на слово как на часть моей речи, – сказала она. – Без передачи. Без продажи. Без дара.

В воздухе звякнуло – коротко, как щелчок замка.

Сосуд со словом “ЛАДНО” дрогнул и на секунду потеплел светом, словно узнал хозяйку.

Но вместе с этим Лера почувствовала, как метка на запястье натянулась – как нитка, которую кто-то с другой стороны держит крепче.

Кайр тихо произнёс, не глядя на неё:

– Ты смелая.

Лера едва слышно ответила:

– Я просто… работаю с группой.

– Группа здесь кусается, – сказал Кайр.

Женщина в вуали улыбнулась впервые. Улыбка была почти ласковая – и от этого особенно неприятная.

– Прекрасная формулировка, – сказала она. – Значит, слово твоё. Тогда ты можешь поставить цену за его возвращение из узла.

Лера похолодела.

– Из узла? – переспросила она.

Мальва прошептала:

– Лот уже привязан к торгам. Просто так его не снимут. Нужно “развязать”.

Ведущий подтвердил:

– Лот в узле. Развязка – через ставку владельца.

То есть, чтобы вернуть своё слово, Лера должна была **что-то отдать**. Даже если слово её.

Лера почувствовала, как зал снова начинает “шевелиться” – не ногами, а вниманием. Люди любили момент, когда кто-то платит.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.