Вера Вольф
Контракт с Дьяволом

Глава 1. Фатальная ошибка. Испорченный пиджак миллиардера

Я ненавижу запах денег.

Здесь, в этом зале, он въедается в кожу сильнее, чем любой дорогой парфюм. Это не просто аромат - это густая, тяжелая субстанция, которая оседает в легких и не дает дышать. Смесь трюфелей, которые никто не ест, пота богатых бездельников, только что сошедших с беговых дорожек своих личных тренеров, и приторной сладости цветочных композиций.

Знаешь, сколько стоит одна такая композиция в центре стола?

Я знаю. Я случайно услышала разговор организаторов. Сто двадцать тысяч рублей. Это…

- Скворцова! Ты спишь?!

Голос менеджера врезается в уши, как пощечина.

Я вздрагиваю, поправляя поднос в руках. На нем двадцать бокалов с шампанским. Двадцать хрустальных пузырьков с золотой жидкостью, которую эти люди будут пить, даже не замечая вкуса. Просто чтобы занять руки и иметь повод глупо улыбаться друг другу.

На мне дурацкая униформа: белая рубашка, которая предательски потеет под мышками, черная юбка, слишком короткая по меркам моей скромности, и туфли.

О, эти туфли.

Я купила их в секонд-хенде за триста рублей. Когда я надевала их сегодня вечером, они казались почти удобными. Сейчас, на четвертом часе смены, я готова их сжечь. Они впиваются в кожу, натирают пальцы до кровавых мозолей, и каждый шаг отдается болью в позвоночнике.

Но улыбаться.

Надо улыбаться.

Глаза слипаются. Я моргаю чаще, чем нужно, пытаясь разогнать туман перед глазами. Я спала сегодня три часа. Могла бы не спать вообще, потому что ровно в 2:15 ночи очередной добрый человек с голосом, пропитанным угрозами, позвонил и ласково поинтересовался, помню ли я, что завтра истекает срок очередного платежа.

Какого платежа, господи?

Долга моего гениального папаши.

Папа. Скворцов-старший. Бизнесмен, который умел красиво жить и еще красивее занимать деньги. Полгода назад он собрал чемодан, чмокнул меня в щеку на прощание («доченька, я скоро вернусь, тут такие перспективы в Турции!») и исчез.

Вместе с ним исчезли его перспективы. А нам с сестрой остались горы неоплаченных счетов, кредиты, взятые по доверенности, и коллекторы под дверью.

Катя. Моя младшая сестра. Ей пятнадцать. У нее завтра контрольная по алгебре. А я должна думать, как отмазать ее от людей, которые вчера оставили на двери надпись красной краской: «СКОРО ВЕРНЕМСЯ».

- Живее! - менеджер щелкает пальцами перед моим носом.

Я делаю глубокий вдох.

Вхожу в зал.

И мир взрывается.

Бриллианты. Они повсюду. На шеях, в ушах, на запястьях высохших рук с идеальным маникюром. Они сверкают ярче, чем хрустальные люстры под потолком. Улыбки. Фальшивые, натянутые, отполированные до блеска, как эти самые бриллианты. Они стоят дороже, чем машины на парковке.

Благотворительный вечер.

Богатые люди скидываются на помощь больным детям.

Ирония в том, что если бы кто-то из них захотел помочь мне, мне бы хватило десяти процентов от стоимости брошки какой-нибудь дамы в норковом палантине. Вон той, крайней. С изумрудом размером с мой кулак.

Но я невидима.

Я здесь мебель. Функция. Две ноги, две руки, поднос.

Лавирую между гостями, стараясь быть прозрачной. Вжимаю голову в плечи, уменьшаюсь, исчезаю. Воздух спертый, кондиционеры не справляются с жарой от двухсот разгоряченных шампанским тел. В ушах гудит от смеси французской речи, английского акцента и нашего родного, такого знакомого:

- Ты знаешь, кто я? Да я тебя…

- Дорогая, это «Латур» двадцатого года, ты не понимаешь…

- …сделка на пятьдесят миллионов, он думал, я поведусь…

Пятьдесят миллионов.

Для них это цифры в контрактах. Для меня - цена жизни.

Я делаю шаг, второй.

И тут я вижу его.

Он стоит в центре зала, и, кажется, даже люстры склоняются ниже, чтобы осветить его.

Высокий. Широкоплечий. Идеально сшитый серый костюм сидит на нем так, будто сшит не из ткани, а из тумана и воли. Темные волосы уложены назад, открывая высокий лоб и жесткую линию скул. Он слушает какого-то лысого толстяка, жестикулирующего перед ним, но взгляд его скользит по залу с холодным превосходством.

Руслан Астахов.

Я узнаю его сразу.

Миллиардер. Акула. Хищник. Его фото печатают в журналах с подписями вроде «Новый король Москвы» или «Человек без сердца». Говорят, он разорил три компании за год. Говорят, у него нет друзей, только партнеры. Говорят, его боится даже мэр.

Вблизи он еще страшнее.

Потому что вблизи я вижу его глаза.

Серые. Ледяные. В них нет ничего. Ни интереса, ни скуки, ни злости. Пустота. Глубокая, абсолютная, как полярная ночь. Когда такой смотрит на тебя, ты перестаешь чувствовать себя человеком. Ты становишься объектом. Препятствием. Пылью.

Я отворачиваюсь и ускоряю шаг.

Подальше.

Намереваюсь обойти по широкой дуге, нырнуть в толпу, исчезнуть. Мои туфли предательски скользят по мраморному полу, но я удерживаю равновесие. Я профессионал. Я справлюсь.

Несу поднос к группе дам в углу. Они смеются над чем-то своим, женским, дорогим.

И тут кто-то толкает меня в плечо.

Резко, сильно.

Какой-то пьяный хлыщ в смокинге, с красным лицом и масляными глазами, решил, что его рука на моей талии - это норма. Он разворачивает меня к себе, дышит перегаром прямо в лицо:

- Красивая… эй, красавица, налей-ка мне…

Я пытаюсь вывернуться. Поднос наклоняется.

Мир замирает.

Я вижу всё в замедленной съемке.

Как двадцать бокалов с шампанским, сверкая в свете люстр, начинают свое смертельное пике. Как золотистая жидкость выплескивается через край, рисуя в воздухе причудливые дуги. Как лица вокруг начинают поворачиваться в мою сторону.

Бокалы падают не на пол.

Они падают на него.

На идеально вычищенный, безупречный, ручной работы, стоимостью, наверное, как крыло самолета, пиджак Руслана Астахова.

Звук разбитого стекла режет слух, как ножом по стеклу.

Золото заливает его грудь. Стекает по лацкану, впитывается в рубашку, капает на брюки. Осколки блестят на плече, как грязные слезы.

В зале наступает тишина.

Абсолютная.

Мертвая.

Я слышу только одно: свое сердце. Оно колотится где-то в горле, в висках, в ушах. Гулко, часто, как отбойный молоток.

Я поднимаю глаза.

И встречаю его взгляд.

Боже.

Он смотрит на меня.

И в этой пустоте, в этой ледяной бездне, наконец-то появляется что-то. Не злость. Нет. Что-то похуже.

Холодное, спокойное осознание: вот насекомое, которое посмело заползти на его территорию. На его костюм. На его жизнь.

- Вы хоть понимаете, - голос низкий, спокойный, но в нем слышится звон стали, - сколько стоил этот пиджак?

Мужчина рядом с ним нервно сглатывает и отступает на шаг. Даже лысый толстяк замолкает и смотрит на меня с ужасом.

Я должна извиниться.

Я должна упасть на колени, начать собирать осколки голыми руками, лепетать что-то жалкое, унижаться, плакать. Так сделала бы любая нормальная официантка. Любая девушка на моем месте.

Но я не спала трое суток. Нет, не трое. Посчитаем: вчера ночью коллекторы, позавчера - Катя плакала, что у нее нет денег на форму, позапозавчера - я работала в две смены.

У меня болят ноги так, что хочется выть.

Коллекторы завтра придут к моей двери.

Моя сестра спит сейчас в пустой квартире, одна, но мне нужно было на эту проклятую смену, чтобы заработать хоть что-то.

И этот высокомерный тип смотрит на меня так, будто я говно на его ботинке.

Гордость.

Знаешь, что такое гордость, когда у тебя ничего нет?

Это единственная роскошь. Последнее, что у тебя остается. Ты цепляешься за нее зубами, потому что без нее ты просто пустое место. Тряпка. Функция.

- Пиджак? - мой голос дрожит.

Но я вкладываю в него всю свою злость. Всю боль. Всю усталость. Всю ненависть к этому миру, где у кого-то пиджак стоит как моя жизнь.

- Вы переживаете из-за пиджака? - я смотрю ему прямо в глаза. В эти ледяные, мертвые глаза. - Здесь, - я обвожу рукой зал, - здесь дети умирают от рака. Люди пришли спасать жизни. А вы думаете о тряпке?!

Кто-то ахает.

Женщина в норковом палантине прикрывает рот ладонью. У нее на пальце сверкает кольцо с бриллиантом. Она смотрит на меня так, будто я обезьяна, которая вдруг заговорила.

Глаза Руслана сужаются.

В пустоте появляется искра. Интерес? Удивление? Нет. Скорее, холодное любопытство хищника, который заметил, что мышь не убегает, а огрызается. Это забавно. На одну секунду. Пока не надоест.

- Тряпке? - переспрашивает он.

Голос тихий. Но его слышат все. Потому что все замолчали. Даже официанты замерли с подносами.

Он делает шаг ко мне. Один шаг.

И я чувствую запах его парфюма. Кедр. Черный перец. И что-то еще. Хищное, мужское, опасное. Дорогое. Очень дорогое. Так пахнут деньги. Так пахнет власть.

Он нависает надо мной, как скала. Я маленькая. Хрупкая. В этих дурацких туфлях, с этим дурацким подносом в руках.

- Эта «тряпка», - цедит он, - стоит больше, чем ты заработаешь за всю свою жизнь, милая.

Милая.

Он назвал меня «милая».

Как называют бездомных котят. Как называют уборщиц, которые моют пол в их офисах. Как называют тех, кто ниже, кто не заслуживает даже имени.

Я сжимаю поднос так, что костяшки пальцев белеют. Еще немного, и я сломаю этот чертов пластик.

- Значит, - мой голос звенит, как натянутая струна, - вы либо переплатили за посредственность. Либо ваш портной - гений, раз берет такие деньги за то, что можно залить шампанским и даже не заметить разницы.

В зале повисает звенящая, гробовая тишина.

Я слышу, как кто-то сзади шепчет: «С ума сошла? Это же Астахов!»

Подходит охрана. Два амбала в черном хватают меня под локти. Но я вырываюсь. Я еще не договорила. Во мне проснулось что-то, что сидело глубоко внутри все эти полгода унижений и страха. Оно вырвалось наружу.

- Вы знаете, Руслан, - я специально тыкаю его по имени, как равная. Без «Викторович», без подобострастия. - Говорят, что деньги не покупают счастье. Глядя на вас, я понимаю: они еще и вкус не покупают. И совесть. И человечность. Потому что нормальный человек на благотворительном вечере думает о детях, а не о своем гардеробе.

Тишина становится абсолютной.

Кажется, даже люстры перестали гореть.

Он смотрит на меня.

Долго.

Очень долго.

И в его глазах что-то меняется. На секунду мне кажется, что там мелькает что-то живое. Уважение? Нет, не может быть. Скорее, удивление. Как будто он впервые за многие годы встретил человека, который не прогнулся.

Но потом его лицо снова становится маской.

Он делает еще один шаг. Вплотную ко мне.

Я чувствую жар его тела. Запах. Мощь.

Он наклоняется к самому моему уху. Так, что никто не слышит. Только я.

- Ты хоть знаешь, девочка, - шепчет он тихо, почти ласково, отчего по спине бегут мурашки, - что я делаю с теми, кто портит мои вещи?

Я сглатываю.

Сердце колотится так, что готово выпрыгнуть.

Но я смотрю ему в глаза.

- Убьете? - усмехаюсь я. - За пиджак? Ну дайте тогда пистолет, я сама себя пристрелю. Чтобы не мучиться от вида вашей скучающей физиономии.

Его губы дергаются.

Что это? Сдерживаемая ярость? Или… смех?

Я не успеваю понять.

Он выпрямляется и бросает охране:

- Уберите её. И пусть возместит ущерб. Адрес моей секретарши ей дадите. Завтра жду отчёт.

Меня выволакивают из зала.

Я не сопротивляюсь. Я иду сама. С высоко поднятой головой, хотя ноги подкашиваются, хотя в глазах щиплет от подступающих слез, хотя внутри всё дрожит мелкой дрожью.

В спину летят шепотки:

- Сумасшедшая...

- Нищебродка, не понимает, на кого нарвалась...

- Астахов ее сотрет в порошок...

Я не оборачиваюсь.

В подсобке со мной даже не разговаривают. Менеджер, бледный как смерть, сует мне конверт с жалкими тысячами за смену и тычет пальцем в сторону служебного выхода.

- Убирайся. И не появляйся больше. Ты понимаешь, что ты наделала? Ты понимаешь, кто это был?! Да он нас всех закроет! Весь клуб купит и закроет!

Я беру конверт. Молчу.

Он уходит.

Я остаюсь одна в подсобке, среди коробок с шампанским и ящиков с грязной посудой.

И тут меня накрывает.

Я сползаю по стене прямо на пол, закрываю лицо руками. Дрожь сотрясает всё тело. Что я наделала? Зачем? Он же уничтожит меня. У него деньги, власть, связи. А у меня - ничего.

Кроме Кати.

Кроме долга.

Кроме этой дурацкой гордости, которая всегда доводит до беды.

Я сижу так, наверное, час. Или два. Время теряет смысл.

Потом выхожу через черный ход в холодную осеннюю ночь.

Воздух бьет в лицо, отрезвляет. Небо надо мной - черное, беззвездное. Москва гудит где-то вдалеке, равнодушная, огромная, чужая.

Я бреду к метро.

Туфли стерли ноги до крови. Я чувствую, как что-то мокрое и липкое заполняет туфли. Снимаю их и иду босиком по холодному асфальту. Он колкий, грязный, но это лучше, чем эта пытка.

Прохожие оборачиваются. Девушка с туфлями в руках, растрепанная, бледная. Наверное, думают: пьяная или сумасшедшая.

Нет, просто добитая.

В метро я трусливо прячусь в углу вагона, чтобы никто не видел моих голых ног. Люди смотрят в телефоны. Им плевать.

Добираюсь до дома только через час.

Наш район. Старый, обшарпанный. Пятиэтажки хрущевской эпохи. Запах сырости из подвалов, запах бедности. Родной запах.

Я захожу во двор.

Подхожу к подъезду.

И останавливаюсь.

Возле моей двери, прямо на газоне, припаркована черная тонированная машина. Большая, дорогая, с затемненными стеклами. Мотор тихо урчит, как сытый зверь, готовый прыгнуть.

Я знаю эти машины.

И знаю, кто в них сидит.

Дверца открывается.

Из салона выходят двое.

Короткие стрижки, кожаные куртки, наглые рожи. Глаза-щелки, в которых нет ничего, кроме расчета. Такие не бьют сразу. Они сначала играют.

- Алина Скворцова? - лениво тянет тот, что пониже. - А мы тебя заждались. Что так долго? Работаешь?

Он ухмыляется.

Сердце проваливается в ледяную пропасть.

- Чего надо? - мой голос сипит. Я откашливаюсь.

- Чего надо? - второй, повыше, с татуировкой на шее, смеется. - Папаша твой нам должен. А платить, говорят, некому, кроме тебя. И сестренки твоей мелкой. Как там её?

Он делает вид, что вспоминает.

- Катя? - подсказывает первый. - Да, Катя. Учится в школе №14? Хорошая школа. Новое здание, говорят, хороший ремонт. Жалко, если что-то случится. Стекла там вылетят. Или хуже.

Я молчу.

Язык присох к небу. Пальцы сжимают туфли так, что ногти впиваются в кожу.

- Завтра ждем, - первый протягивает мне мятый листок, вырванный из блокнота. - Вот тут сумма. Весь долг папаши с процентами. Добрые мы, понимаем, что девочке одной тяжело. Прощаем часть. И не вздумай в полицию идти, девочка. Мы везде. Мы все видим. Мы даже знаем, что ты сегодня шампанское на Астахова пролила. Удачи тебе с ним, кстати. Ха-ха.

Они смеются.

Садятся в машину.

Двигатель взрывается ревом.

Машина срывается с места, оставляя за собой запах бензина и резины.

Я стою.

Смотрю на листок.

Пять миллионов рублей.

Пять. Миллионов.

До завтра.

Бумажка дрожит в руках. Или это руки дрожат? Я не понимаю. Меня всю трясет, как в лихорадке.

Слезы наворачиваются на глаза, но я их глотаю. Не плачь, Скворцова. Ты сегодня поставила на место самого Астахова. Ты - молодец. Только завтра твою сестру могут покалечить.

Что делать?

Как мне найти пять миллионов за ночь?

Продать себя? Кому? Я никому не нужна.

Украсть? Где?

Позвонить отцу? Он в Турции, сменил симку.

Я зажмуриваюсь.

И в этот момент телефон в кармане вибрирует.

Я смотрю на экран.

СМС с неизвестного номера.

Текст всплывает перед глазами, расплываясь от непрошенных слез:

«Вы сегодня были очень убедительны. Приезжайте завтра в Москва-Сити, башня «Федерация», 80-й этаж. К 10:00 утра. Будет интересно. И не опаздывайте. Р.А.»

Р.А.

Руслан Астахов.

Я перечитываю сообщение три раза. Четыре. Пять. Буквы плывут, сливаются, снова становятся четкими.

Что ему нужно?

Добить меня?

Заставить платить за пиджак? Пять миллионов как раз покроют его драгоценную тряпку?

Или…

Нет. Не надейся, Скворцова. Такие, как он, не помогают. Они только берут. Покупают. Используют.

Я смотрю на темное небо над головой.

Выбора нет.

Завтра в десять утра я поеду к дьяволу. В его логово. На восьмидесятый этаж, откуда, говорят, Москва видна как на ладони.

Потому что мой ад уже здесь.

Потому что падать дальше некуда.

А может быть, он - мой единственный шанс.

Я закрываю глаза и сижу так еще долго, слушая, как где-то вдалеке лают собаки и плачет пьяная соседка с третьего этажа.

Завтра всё решится.

Или сломается окончательно.

Глава 2. В безвыходном положении. Ультиматум

Я не помню, как поднялась.

Ноги сами тащили тело по лестнице. Третья ступенька скрипит - я знаю это так хорошо, что могла бы найти ее с закрытыми глазами. Пятая шатается, ее еще отец собирался чинить, но так и не собрался. Теперь уже не соберется никогда.

На площадке между вторым и третьим вечно горит лампочка. Соседи сверху повесили сами, потому что ЖЭК забил, а бояться темноты никто не отменял. Я их понимаю. Сама теперь шарахаюсь от каждого шороха.

Ключ дрожит в руке. Я тыкаю им в замочную скважину, как пьяная, хотя пила сегодня только воду. Три раза промахиваюсь. На четвертый попадаю.

Дверь поддается с протяжным скрипом.

В прихожей горит свет. Это странно. Я выключаю всегда, чтобы экономить.

- Кать?

Тишина. Потом шорох с кухни.

Я захожу и вижу ее. Моя сестра сидит на табуретке, обхватив коленки руками. На ней моя старая футболка, которая ей велика размера на три. Волосы растрепаны, глаза красные.

- Ты чего не спишь? - спрашиваю как можно спокойнее, хотя внутри все сжимается.

- Ждала.

- Сколько времени? Второй час уже.

- А я все равно не уснула бы. Там звонили.

У меня внутри все обрывается. Падаю куда-то вниз, в липкий холодный страх.

- Кто?

- Не знаю. Трубку брать не стала. Они долго звонили. Потом сбросили. Потом еще раз. И еще.

Катя говорит и смотрит на меня. В ее глазах вопрос, на который у меня нет ответа.

Я подхожу, сажусь рядом. Обнимаю ее за худые плечи. Она пахнет сном и нашим дешевым шампунем, который я купила в «Магните» по акции. Тридцать рублей бутылка.

- Прости, - шепчу я. - Это я виновата.

- Ты не виновата. Это папа.

Катя говорит это так спокойно, так взросло, что мне становится еще страшнее. В пятнадцать лет не должно быть такого спокойствия в голосе, когда речь об отце.

- Иди ложись, - говорю я. - Я здесь.

- Ты есть будешь? Я картошку жарила. Там на плите осталось.

- Утром, Кать. Иди правда. Завтра тяжелый день.

- Почему тяжелый?

- Просто. Иди.

Она смотрит на меня еще секунду, потом слезает с табуретки и уходит в комнату. Я слышу, как скрипит диван, как она ворочается, пытаясь уснуть.

Я остаюсь на кухне.

Сажусь на ее место. Табуретка еще теплая. Смотрю на стол - кружка с остывшим чаем, надкусанный бутерброд с сыром, который она так и не доела. Сыр дешевый, плавленый, но она любит.

На холодильнике магнитики. Париж, Лондон, Стамбул. Папа привозил из командировок, когда еще были деньги. Когда еще была семья. Красивые, глянцевые, чужие. Я их ненавижу. Но снять рука не поднимается.

Телефон вибрирует. Я смотрю на экран.

Номер скрыт.

Сообщение.

«Не спится? А нам тоже. Думаем о тебе. И о Кате. До завтра, зайка :)»

Я смотрю на эти скобки, изображающие улыбку, и меня выворачивает. Они играют. Для них это игра. А для меня - жизнь.

Подхожу к окну. Осторожно, чтобы не засветиться, отодвигаю старую штору. Смотрю во двор.

Фонарь мигает, разбрасывая желтые круги по асфальту. Качели скрипят на ветру. Пусто. Ни души. Даже собак не видно.

Но я знаю - они где-то там. Смотрят. Ждут. Им нравится это чувство власти, когда ты знаешь, что человек внутри дрожит, а сделать ничего не может.

Я опускаю штору.

Прохожу в коридор, смотрю на входную дверь. Три замка. Один старый, еще советский, два врезала сама, когда папа уехал. Топором, конечно, вынесут, если захотят. Но хоть какая-то иллюзия защиты.

Ложусь на пол, подстилая старую куртку. Так, чтобы видеть дверь. Если кто-то сунется ночью, я встречу. Что я сделаю - не знаю. Может, закричу. Может, выброшусь в окно. Посмотрим по обстоятельствам.

Глаза закрываются сами. Тело вырубается, не спрашивая разрешения.

Утро врывается солнцем прямо в лицо.

Я не сразу понимаю, где я и почему у меня все болит. Пол твердый, шею заклинило, в ушах шум. Потом включается память: коллекторы, сообщение, сегодня последний день.

Катя сидит рядом на корточках и смотрит. Просто смотрит, не отрываясь.

- Ты чего на полу? - спрашивает тихо.

- Так удобно.

- Врешь.

Она права. Я вру постоянно в последнее время. «Все хорошо», «мы справимся», «папа скоро вернется». Вру так часто, что уже сама себе не верю.

- Сколько времени?

- Девять. Там телефон у тебя разрывался.

Я хватаю мобильник. Пропущенных нет, но есть сообщение. От того же номера.

«Доброе утро, зайка. Ждем сегодня. Не подведи».

Смотрю экран - 9:15. Сбоку высвечивается напоминание: встреча в Москва-Сити в 10:00. Я вчера зачем-то забила в календарь, хотя могла бы и так запомнить.

Вскакиваю так резко, что голова идет кругом. Хватаюсь за стену, чтобы не упасть.

- Ты куда? - Катя хватает меня за руку. Крепко, не отпускает.

- Надо. Отпусти.

- Кать, - я сажусь обратно на пол, потому что ноги не держат, и смотрю на нее. - Слушай меня внимательно. У нас выбора нет. Совсем. Ты понимаешь это слово?

Она молчит. Смотрит своими огромными глазами. В них уже не детство, в них уже страх и какое-то взрослое, тяжелое понимание.

- Это из-за тех, кто звонил? - шепотом спрашивает она.

Я киваю.

- Сколько они хотят?

- Много, Кать. Очень много.

- Мы не отдадим.

- Я знаю.

- Тогда что ты будешь делать?

Я смотрю на нее и не знаю, что ответить. Сказать правду? Что я иду продаваться дьяволу, потому что больше некому? Что я понятия не имею, что он со мной сделает, но выбора у меня нет?

- Я что-нибудь придумаю, - говорю я. - Я всегда придумываю.

Катя смотрит недоверчиво. Потом вдруг обнимает меня. Крепко-крепко, как маленькая. Я чувствую, как она дрожит. Мелко, часто, как в ознобе.

- Я боюсь, - шепчет она мне в плечо.

- Я тоже, - отвечаю я честно. В первый раз за долгое время говорю ей правду.

Мы сидим так минуту. Может, две. Потом я отстраняюсь, вытираю глаза (когда успели намокнуть?) и встаю.

- Запрись. Никому не открывай. Даже если соседи стучат. Даже если милиция. Даже если Аня приедет. Поняла?

- Поняла.

- Я позвоню, как только смогу.

- Обещаешь?

- Обещаю.

Мы смотрим друг на друга. Она кивает.

Я иду в ванную. Ледяная вода обжигает лицо, приводит в чувство. Смотрю в зеркало: под глазами синева, губы обветрены. Волосы торчат в разные стороны, как у чучела.

Стягиваю их в пучок так туго, что кожа на висках натягивается. Так хоть видно, что я живая.

Надеваю единственное приличное платье - черное, с длинным рукавом, купленное когда-то за пятьсот рублей на распродаже. Оно выцвело после третьей стирки, но других вариантов нет. Сверху накидываю старую джинсовку.

Смотрю на себя в последний раз. Сойдет.

Катя стоит в прихожей, смотрит, как я обуваюсь.

- Ты красивая, - говорит вдруг.

Я усмехаюсь. Ну да. Красивая, как смерть.

- Сиди дома, - повторяю на прощание.

Выхожу.

Дверь захлопывается, щелкают замки. Я слышу, как Катя проверяет, заперто ли. Хорошая девочка.

Спускаюсь по лестнице. Третья скрипит, пятая шатается. На улице свежо, пахнет осенью и прелыми листьями. Где-то лает собака, работает дрель, орет радио. Обычное утро обычного района.

Выхожу из подъезда - и торможу.

Черный Майбах стоит прямо напротив, на том самом месте, где вчера была машина коллекторов. Дорогой, длинный, с тонированными стеклами, сквозь которые ничего не видно. На фоне нашей помойки, облупленных скамеек и бабулек, которые уже выползли на лавочки, он смотрится как космический корабль, по ошибке приземлившийся в трущобах.

Возле машины стоит мужик в черном костюме. Идеально выбрит, идеально причесан, лицо без единой эмоции. Как робот. Как человек-невидимка.

- Алина Сергеевна? - спрашивает он голосом, в котором нет интонаций.

- Допустим.

- Прошу. Руслан Викторович ожидает.

Он открывает заднюю дверь. В салоне полумрак, пахнет кожей, деревом и чем-то свежим, дорогим. От этого запаха у нормальных людей, наверное, выделяется слюна. У меня же сводит желудок - то ли от голода, то ли от страха.

- А если я не поеду?

Мужик чуть заметно усмехается. Одними уголками губ.

- Руслан Викторович не любит ждать. Но выбор, конечно, за вами.

Выбор.

Я смотрю на подъезд, где осталась Катя. На бабулек, которые уже перестали судачить и уставились на меня. На небо серое, низкое, осеннее.

Выбор.

Сажусь в машину.

Дверь захлопывается, и звуки улицы исчезают. Полная тишина. Только урчание мотора где-то глубоко, едва слышно. В салоне прохладно, кондиционер работает бесшумно.

Я откидываюсь на сиденье. Оно мягкое, как перина, обнимает тело, принимает форму. На таком, наверное, и спать можно. И умереть можно. Все можно.

Машина трогается плавно, как по маслу. Я даже не чувствую момента, когда мы начали движение. Просто дома за окном поплыли.

Сначала наш район. Бабки у подъездов, мужики с бутылками, вечно мокрый асфальт. Потом дома становятся выше, чище, люди одеты лучше. Потом центр, пробки, рекламные щиты с улыбающимися лицами.

Телефон пиликает.

Катя: «Я люблю тебя. Возвращайся».

Я сжимаю трубку так, что костяшки белеют.

Пишу: «Я тоже. Запрись. Буду».

Отправляю и понимаю, что вру. Откуда мне знать, буду ли. Откуда мне знать, что этот человек, к которому я еду, вообще отпустит меня.

Я смотрю на водителя. Он сидит как статуя, даже не моргает. Черный затылок, чистый воротничок, руки на руле - ни одного лишнего движения.

- Вы давно на него работаете? - спрашиваю, чтобы хоть что-то сказать.

Водитель не отвечает. Может, не слышит. Может, ему запрещено. Может, я для него пустое место.

Ладно.

Отворачиваюсь к окну.

Москва проплывает мимо. Красивая, богатая, чужая. Я здесь живу всю жизнь, но никогда не чувствовала себя своей. Особенно сейчас, когда сижу в машине за миллион долларов и еду к человеку, который может одним звонком решить мою судьбу.

Майбах несется по городу плавно, как по взлетной полосе. Водитель лихачит, но внутри толчков не чувствуется. Мы влетаем в Москва-Сити, и меня накрывает тенью от башен.

Я смотрю вверх, и у меня реально кружится голова. Башня «Федерация» - два стеклянных монстра, уходящих в небо так высоко, что не видно конца. Они сверкают на солнце, слепят, давят своей мощью.

Мы останавливаемся у входа. Водитель выходит, открывает дверь.

- Приехали.

Я вылезаю. Ноги ватные, но я стараюсь держаться ровно. Стеклянные двери разъезжаются передо мной, как в фантастическом фильме.

В холле прохладно, стерильно, пахнет кофе. Охрана, стойка регистрации, люди в дорогих костюмах снуют туда-сюда. Никто на меня не смотрит. Здесь я никто. Пыль.

Но меня уже ждут.

- Алина Сергеевна?

Ко мне подходит девушка в идеальном синем костюме. Укладка - волосок к волоску. Макияж - будто не нарисован, а от природы. Туфли - на таких каблуках я бы сломала ноги через пять минут.

- Следуйте за мной, пожалуйста.

Мы идем к отдельному лифту. Зеркала, подсветка, пахнет кондиционером и деньгами. Девушка прикладывает карточку, двери закрываются.

Лифт взлетает.

У меня закладывает уши. Я сглатываю - не помогает. Сглатываю еще раз - немного отпускает. Цифры на табло прыгают: 10, 20, 30, 40, 50...

На пятидесятом этаже к горлу подкатывает тошнота. Я реально чувствую, как желудок сжимается. То ли от высоты, то ли от страха. Наверное, и то и другое.

На шестидесятом я вцепляюсь в поручень. Девушка стоит рядом, как статуя, даже бровью не ведет.

На семидесятом кажется, что пол уходит из-под ног. Я зажмуриваюсь на секунду.

Лифт останавливается так плавно, что я понимаю это только когда цифры перестают меняться. Двери открываются.

- Направо, до конца коридора. Приемная Руслана Викторовича.

Я выхожу.

Коридор - сплошное стекло. Стены, потолок - все прозрачное. И под ногами - Москва. Вся, целиком. Машины внизу размером с тараканов, дома - как спичечные коробки. Людей не видно вообще.

У меня реально подкашиваются колени. Я чувствую, как они дрожат. Хватаюсь за стену - стекло холодное, гладкое.

- Девушка, вам плохо? - голос секретарши доносится откуда-то издалека.

- Нет. Всё нормально. Я в порядке.

Вру. Но кто не врет в этом здании?

Иду дальше. Стараюсь смотреть прямо перед собой, не вниз. Шаг, еще шаг. Коридор кажется бесконечным.

Приемная.

Стекло, хром, белый кожаный диван. На стене огромная картина - абстракция, наверное, стоит как моя квартира. За столом та самая секретарша. Она поднимает глаза, окидывает меня взглядом с головы до ног.

Я вижу, как она меня оценивает. Платье за пятьсот рублей, старая джинсовка, стоптанные балетки, под глазами круги. Проходной вариант. Временная. Ничтожество.

- Проходите, - говорит она нейтральным голосом. - Руслан Викторович ждет.

Она кивает на дверь. Темное дерево, массивная ручка, никаких табличек. Просто дверь. За которой - он.

Я подхожу.

Рука ложится на холодный металл.

Стою. Секунду. Две. Три. Четыре. Пять.

Слышу, как стучит сердце. Как пульс отдает в висках. Как где-то далеко гудит кондиционер.

Вдох.

Выдох.

Толкаю дверь.

Глава 3. Вызов на ковер. Я куплю твой долг

Дверь открывается бесшумно.

Тяжелая, массивная, она поворачивается на скрытых петлях, не издавая ни скрипа, ни щелчка. Как будто само пространство здесь подчиняется другим законам. Законам тишины. Власти. Контроля.

Я переступаю порог.

И замираю.

Офис. Нет. Это не офис. Это тронный зал, замаскированный под рабочий кабинет.

Панорамные окна от пола до потолка. Москва лежит внизу, как на ладони. Виден весь город - от окраин, где я живу, до центра, где вьются дорогие машины, как золотые муравьи. Солнце пробивается сквозь стекло, заливает все холодным светом. Но здесь не тепло. Здесь стерильно. Холодно.

Минимализм, который стоит миллионы.

Стол. Огромный, черный, из чего-то матового и дорогого. За ним - он.

Руслан Астахов.

Он сидит в кресле, повернувшись к окну. Не ко мне. К городу. К своей империи. Одна рука лежит на подлокотнике, пальцы сжимают бокал с янтарной жидкостью. Виски, наверное. Или коньяк. То, что пьют боги, а не люди.

Я стою. Жду.

Он не оборачивается.

Секунда.

Две.

Три.

Мое сердце колотится так громко, что мне кажется - он слышит. Что вся эта стеклянная коробка на восьмидесятом этаже наполняется эхом моего страха.

Я сжимаю край своей джинсовки. Пальцы мокрые от пота. Я не решаюсь двигаться дальше. Здесь каждый шаг - как вторжение. Как оскорбление.

- Закрывай дверь.

Голос. Низкий. Спокойный. Без интонаций.

Я вздрагиваю. Медленно отпускаю дверную ручку. Дверь закрывается сама - тяжелая, с доводчиком. Щелчок.

Тишина.

Абсолютная.

Только гул кондиционера где-то в стенах. И мое дыхание. Слишком частое. Слишком громкое.

- Проходи.

Он все еще не поворачивается. Смотрит в окно. Как будто я - не стою в трех метрах от него. Как будто я - пыль на его ковре. Ничтожество, которому он удостоил уделить минуту своего времени.

Я делаю шаг.

Второй.

Третий.

Ковер под ногами - мягкий, глубокий, поглощает звуки. Я чувствую, как проваливаюсь в него, как в снег. Неуверенно. Неуверенно - это слово для меня здесь. В его мире.

Останавливаюсь в двух шагах от стола.

Жду.

Он медленно поворачивает кресло.

И я вижу его лицо.

Вчера вечером, в том зале, он был страшен. Сейчас - он опасен. Потому что сейчас он спокоен. Контролирует ситуацию. Знает что-то, чего не знаю я.

Ледяные серые глаза. Пустые. Бездонные. В них нет злости за вчерашнее. Нет интереса. Только расчет. Холодный, математический расчет.

- Алина Сергеевна Скворцова, - произносит он. Не вопрос. Утверждение.

Он знает мое имя. Полностью. С отчеством.

Я киваю. Горло пересохло. Я не могу произнести ни слова.

- Двадцать два года. Студентка заочного отделения филологического факультета. Работаешь официанткой в трех заведениях. Иногда - промоутером. Иногда - раздаешь листовки на улице.

Он перечисляет это монотонно. Как список покупок. Как инвентаризацию.

- Живешь в Нижегородском районе. Трехкомнатная квартира в пятиэтажке. Сестра. Пятнадцать лет. Школа номер четырнадцать.

Мое сердце замирает.

Он знает про Катю.

- Отец. Сергей Викторович Скворцов. Бизнесмен. Или был. Сбежал в Турцию шесть месяцев назад. Оставил долги. Много долгов.

Он ставит бокал на стол. Звук - глухой, тяжелый.

- Пять миллионов рублей. Плюс проценты. Плюс пени. Итого - шесть миллионов двести тысяч.

Я шепчу:

- Откуда вы...

- Я знаю всё, - перебивает он. - Всё, что мне нужно знать. Твои пустые счета. Твои кредиты, которые не одобрили. Твои друзья, которые отказали в долг. Твоя мать, которая умерла три года назад. Твой отец, который торгует чем-то сомнительным в Анталии и не отвечает на звонки.

Он говорит это без тени сочувствия. Без злорадства. Просто факты. Цифры. Данные.

- И я знаю про вчерашних гостей у твоего подъезда.

Я делаю шаг назад.

Невольно. Инстинктивно. Как жертва перед хищником.

- Не бойся, - усмехается он. Усмешка не достигает глаз. - Я не связан с ними. Я - другой класс хищников.

Он встает.

Медленно. Плавно. Его движения - отточенные, контролируемые. Никакой спешки. Никакой лишней энергии. Он расходует ее экономно, как все ценное.

И он идет ко мне.

Высокий. Широкоплечий. Костюм - не тот, что вчера. Новый. Идеально сидит. Темно-синий, почти черный. От него пахнет. Кедр. Черный перец. И что-то еще. Что-то, что заставляет мои ногти впиваться в ладони.

Власть.

Так пахнет власть.

Он останавливается в шаге от меня.

Я должна поднять глаза, чтобы смотреть на него. Это унизительно. Это намеренно. Он знает, что делает.

- Ты дерзкая, - говорит он тихо. - Вчера я подумал - глупая. Сейчас вижу - просто отчаявшаяся.

Я сжимаю челюсти.

- Я не...

- Ты не та, кем пытаешься казаться, - перебивает он. - Ты не боец. Ты девочка, которая боится. Которая прячется за оскорбления, потому что не может позволить себе показать страх. Потому что если покажешь - раздавят.

Он наклоняется чуть ближе.

Я чувствую его дыхание. Теплое. Противоречащее холоду в его глазах.

- Я прав?

Я не отвечаю.

Не могу.

Потому что он прав. Потому что он раздел меня как анатом. Разложил по полочкам. И мне стыдно. И страшно. И злюсь я на него - за то, что видит сквозь меня.

- Чего вы хотите? - выдавливаю я. - Зачем я здесь?

Он выпрямляется. Отступает к столу. Садится на край, скрестив руки на груди. Смотрит на меня сверху вниз. Оценивает.

- У меня есть проблема, - говорит он. - И у тебя есть проблема. Я предлагаю решить обе.

Он тянется к столу. Берет планшет. Проводит пальцем по экрану.

- Арабские инвесторы. Консервативные люди. Для них семья - святое. Муж должен быть женат. Жена должна быть образцовой. Дети - желательны. Традиционные ценности.

Он ставит планшет.

- Я заключаю сделку века. Пятьсот миллионов долларов. Но они сомневаются. Потому что я одинок. Потому что моя личная жизнь - беспорядок. Потому что в их мире мужчина без жены - неполноценен.

Я моргаю.

Не понимаю. Куда он клонит.

- Мне нужна жена, - произносит он прямо. - Фиктивная. На один год. Для публики. Для инвесторов. Для камер.

Он смотрит мне в глаза.

- Ты подходишь.

Я смеюсь.

Невольно. Это вырывается. Смех - нервный, высокий, неуместный.

- Вы шутите.

- Я никогда не шучу.

- Вы хотите... жениться на мне? - я тычу пальцем в себя. - На официантке? На той, которая вчера залила вам пиджак?

- На той, которая вчера залила мне пиджак, - поправляет он. - И не жениться. А заключить контракт. Брачный контракт. С четкими условиями. Срок - триста шестьдесят пять дней.

Он отходит к окну. Спина ко мне.

- На публике - идеальная пара. Любящая. Счастливая. Ты будешь улыбаться, держать меня под руку, целовать меня при необходимости. Ты будешь моей женой в глазах мира.

Он оборачивается.

- Дома - ничего. Живем в одном пространстве, но в разных вселенных. Никакой близости. Никаких претензий. Никаких чувств.

Я открываю рот.

Закрываю.

Это абсурд. Это безумие. Это...

Это мой шанс?

- И что я получаю? - спрашиваю я. Голос звучит чужо. Как будто не мой.

Он усмехается. Той самой усмешкой. Без тепла.

- Я закрою твой долг сегодня. Полностью. Шесть миллионов двести тысяч. Коллекторы исчезнут. Твоя сестра будет в безопасности. Ты получишь карту с ежемесячным содержанием. Достойным.

Он делает шаг ко мне.

- Взамен - один год твоей жизни. Твое время. Твое присутствие. Твоя роль.

Я смотрю на него.

В глаза. В эти ледяные, мертвые глаза.

И вижу там только одно.

Он не спрашивает. Он предлагает сделку. Он покупает. Как покупает компании. Активы. Имущество.

Он покупает меня.

- Нет, - говорю я.

Тихо. Но твердо.

- Нет?

- Нет, - повторяю я громче. - Я не продаюсь. Я не вещь. Я не компания, которую можно купить.

Я поворачиваюсь к двери.

Ноги трясутся. Колени подкашиваются. Но я иду. Шаг. Второй. Третий.

- Ты уверена? - голос его следует за мной. Спокойный. Безмятежный. - Коллекторы ждут. Сегодня. До вечера.

Я останавливаюсь.

Не оборачиваюсь.

- Это не ваша забота.

- Пять миллионов, - говорит он. - Ты их не найдешь. Ни у кого. Я знаю. Я проверил.

Я сжимаю ручку двери.

Холодная. Тяжелая.

- Уйдите к черту, - шепчу я.

- Твоя сестра, - продолжает он, как будто не слышит. - Катя. Пятнадцать лет. Хорошая школа. Хорошие оценки. Мечтает о медицинском. Правда?

Я замираю.

- Что вы...

Телефон вибрирует.

В кармане. Резко. Настойчиво.

Я достаю его. Руки дрожат так, что я едва удерживаю аппарат.

Сообщение.

Неизвестный номер.

Фото.

Я открываю.

И мир рушится.

На экране - дверь. Наша дверь. В подъезде. С тремя замками. С царапинами от отца, который всегда ключами царапал, когда пьян был.

И рядом - тень. Чья-то рука. Пальцы в кадре. Держат что-то. Бейсбольную биту?

Следующее фото.

Расписание. Расписание занятий Кати. Напечатанное. С пометками. "Вторник - поздно остается. Четверг - уходит в шесть."

Следующее.

Текст.

"Зайка, мы скучаем. Ждем с нетерпением. До вечера. Или завтра придем к Кате в школу. Покажем, как встречать надо."

Я читаю это дважды.

Трижды.

Буквы плывут. Сливаются. Снова становятся четкими.

- Проблемы? - голос Руслана. Рядом.

Я не слышала, как он подошел.

Он стоит за мной. Надо мной. Смотрит на экран через мое плечо.

Я быстро выключаю телефон. Прячу в карман. Но поздно. Он все видел.

- Дай сюда, - требует он.

- Нет.

- Дай.

Я не двигаюсь.

Он вздыхает. Тяжело. Как вздыхают взрослые, когда им надоело терпеть детские капризы.

- Алина, - произносит он мое имя медленно. Раздельно. Как будто пробует на вкус. - Посмотри на меня.

Я не хочу.

Но я поворачиваюсь.

Он близко. Очень близко. Его грудь - на уровне моих глаз. Я чувствую тепло его тела. Запах. Этот проклятый запах кедра и власти.

- Я могу решить это сейчас, - говорит он тихо. - Один звонок. Двадцать минут. Они исчезнут. Навсегда. Твоя сестра будет в безопасности. Ты - свободна от долгов.

Он поднимает руку.

Медленно. Дает мне время отступить. Но я не отступаю.

Его пальцы касаются моей щеки.

Холодные. Твердые.

Он поднимает мне лицо. Заставляет смотреть на него.

- Или ты можешь уйти, - продолжает он. - Закрыть за собой дверь. Идти к коллекторам. Просить. Умолять. Молиться. Надеяться, что они поверят в твои обещания. Надеяться, что они пожалеют твою сестру.

Его глаза. Ледяные. Непроницаемые.

- Но мы оба знаем, чем это кончится.

Я смотрю на него.

И ненавижу.

Ненавижу за то, что он прав. За то, что он использует это. За то, что он стоит здесь, в своем дорогом костюме, в своем драгоценном офисе, и покупает меня, как последнюю тварь на рынке.

Но я ненавижу себя больше.

За то, что у меня нет выбора.

За то, что я должна сказать это.

- Где подписать? - выдыхаю я.

Голос мой - шепот. Хриплый. Сломленный.

Он убирает руку. Отступает. И в его глазах - победа. Холодная. Расчетливая. Без радости.

- Завтра, - говорит он. - Сегодня - только наше соглашение. Устное. Завтра - контракт. С моим юристом. С условиями. С подписями.

Он возвращается к столу. Берет бокал. Делает глоток.

- Можешь идти. Машина отвезет домой. Или куда скажешь.

Я стою.

Не двигаюсь.

Что-то внутри меня ломается. Что-то важное. Что-то, что делало меня собой. Гордость? Достоинство? Не знаю.

Но я чувствую, как это умирает.

- Почему я? - спрашиваю я. - Почему именно я?

Он оборачивается.

Смотрит на меня.

Долго.

- Потому что ты дерзкая, - говорит он наконец. - Потому что вчера ты не прогнулась. Потому что арабские шейхи любят огонь в глазах. Они устали от послушных кукол. Ты - будешь интересна.

Он ставит бокал.

- И потому что ты безвыходна. Ты не сбежишь. Ты не предашь. Ты будешь благодарна. И послушна.

Я сжимаю кулаки.

Послушная.

Как собака.

Как рабыня.

- Я никогда не буду послушной, - шепчу я.

Он усмехается.

- Посмотрим.

Он жестом указывает на дверь.

- Завтра в десять. Не опаздывай. Мне не нравится ждать.

Я поворачиваюсь.

Иду к двери.

Каждый шаг - как через глубокий снег. Тяжело. Медленно.

Я хватаю ручку.

Тяну на себя.

И останавливаюсь.

Не оборачиваюсь.

- Я ненавижу вас, - говорю я в пространство. - Запомните это.

Тишина.

Потом:

- Ненависть - тоже чувство, Алина. Я предпочитаю ее безразличию.

Я выхожу.

Дверь закрывается за мной.

Я стою в коридоре. В этом стеклянном, прозрачном коридоре, где под ногами - весь город.

И я чувствую, как падаю.

Не физически.

Внутри.

В бездну.

Я продала себя.

Завтра я подпишу это черным по белому.

Но сегодня...

Сегодня я уже его.

Я принадлежу Руслану Астахову.

Дьяволу в дорогом костюме.

И мне остается только одно - надеяться, что год пролетит быстро. Что я выживу. Что Катя будет в безопасности.

И что я не потеряю остатки себя.

Окончательно.

Глава 4. Жесткие условия. Цена моей свободы

Я не спала всю ночь.

Просто лежала. Смотрела в потолок. Слушала, как Катя дышит на соседней кровати. Ровно. Спокойно. Она не знает. Она думает, что я что-то придумала. Что всё будет хорошо.

А я продала себя.

Это слово - "продала" - крутится в голове, как пластинка с заеданием. Я продаю свой год. Свое тело. Свое присутствие. Свою жизнь. Человеку, который не видит во мне человека. Который видит инструмент. Средство. Функцию.

Я встала в пять утра.

Пошла в ванную. Смотрела в зеркало долго. Слишком долго. Темные круги под глазами. Бледная кожа. Губы обветренные. Я выгляжу как призрак. Как тень самой себя.

Но я не плакала.

Слезы - роскошь, которую я не могу себе позволить. Если начну - не остановлюсь. И Катя услышит. И спросит. А я не смогу соврать.

Я собрала вещи.

Немного. Самое необходимое. Нижнее белье. Джинсы. Три футболки. Книги. Зарядка для телефона. Все это уместилось в старый чемодан отца. Коричневый, с потрескавшейся кожей и сломанным замком. Я заклеила замок скотчем.

Катя проснулась в семь.

- Ты куда? - спросила она, тряся глаза.

- К подруге. На пару дней. - Я не смотрела на нее. Застегивала чемодан. - Деньги я оставила на столе. На неделю хватит. Если что - звони.

- Какой подруге?

- Ты не знаешь.

Я подняла чемодан. Он был легким. Слишком легким для того, чтобы вместить всю мою жизнь.

- Алина.

Я остановилась у двери. Не обернулась.

- Что?

- Ты врешь.

Я закрыла глаза.

- Я всегда вру, Кать. Ты должна была привыкнуть.

- Вернись.

Это было не просьба. Это было требование. Детское, наивное, отчаянное.

- Я вернусь, - сказала я.

И снова соврала.

Потому что не знаю, вернусь ли. Не знаю, кем вернусь. Если вернусь.

Я вышла из квартиры. Спустилась по лестнице. Третья скрипнула, пятая шатнулась. Я запомнила этот звук. Запомнила запах подъезда - сырость, плесень, чужие обеды. Запомнила, как бьется сердце от страха и предательства.

Машина ждала у подъезда.

Тот же черный Майбах. Тот же водитель-робот. Он даже не глянул на мой чемодан. Просто открыл дверь.

- Доброе утро, Алина Сергеевна.

Я кивнула. Села. Дверь захлопнулась, поглощая звуки улицы.

Мы поехали.

Москва просыпалась. Я смотрела в окно и думала: сколько людей сейчас едут на работу? Сколько из них ненавидят то, что их ждет? Сколько продают что-то важное ради выживания?

Но не так. Не так радикально. Не так окончательно.

Мы подъехали к Москва-Сити. Башни вонзались в низкое облачное небо, как клыки. Холодные. Безжалостные. Я подняла голову и попыталась разглядеть 80-й этаж. Невидно. Слишком высоко. Слишком далеко от земли. От реальности.

Часы на моем телефоне показывали 9:47, когда лифт остановился.

Я вышла в коридор. Стеклянный, прозрачный, с московской бездной под ногами. Не глядя вниз, прошла к двери. Она была приоткрыта.

Я вошла.

Офис изменился.

Вчера здесь был минимализм. Сегодня - рабочая обстановка. На столе - гора бумаг. Двое мужчин в костюмах сидели на диване. Юристы. Один лысый, другой молодой. Они замолчали, когда я вошла.

И он.

Руслан Астахов.

Сидел за столом. Не поднял глаз. Писал что-то. Или делал вид. Его волосы - назад, как вчера. Костюм - серый. Идеально сидит.

Он не спешил.

Наконец, он поднял голову. Посмотрел на меня. Взгляд - скользнул. С головы до ног. Оценивающий. Без тепла.

- Пришла, - констатировал он.

- Вы звали, - ответила я.

Мой голос звучал ровно. Спокойно. Я гордилась собой. Внутри меня все кричало, а снаружи - маска.

- Садись, - он кивнул на стул напротив. - Мои юристы. Они подготовили контракт.

Лысый кивнул мне. Молодой - нет. Не одобрял. Видно по глазам.

- Контракт, - Руслан взял папку. Толстая. Пятьдесят страниц, не меньше. - Читай. Внимательно.

Я села.

Взяла папку.

Тяжелая. Как кирпич. Как камень на душе. Я открыла первую страницу. Мелкий шрифт. Юридические термины. "Сторона А". "Сторона Б". "Брачный договор". "Фиктивный брак". "Обязательства". "Штрафные санкции".

- Я зачитаю основные пункты, - Руслан откинулся в кресле. Скрестил руки на груди. - Чтобы не было недопонимания.

Он начал.

- Пункт первый. Срок действия договора - триста шестьдесят пять дней. Ровно год. С момента регистрации брака. Без права досрочного расторжения.

Я слушала.

- Пункт второй. На публике вы - моя законная супруга. Идеальная, любящая, преданная. Вы обязаны поддерживать имидж счастливой семьи. Улыбаться. Держаться за руку. Поцелуи - по необходимости. Любое публичное действие, которое подрывает этот имидж, считается нарушением.

Он смотрел на меня. В упор. Холодно.

- Пункт третий. Дома - мы чужие люди. Вы живете в своем крыле пентхауса. Я - в своем. Личное пространство неприкосновенно. Вы не входите в мою комнату без стука. Я не захожу в вашу.

Я кивнула. Механически. Это было справедливо. Это было то, что мне нужно.

- Пункт четвертый. - Он замер. Потянул время. Смотрел, как я реагирую. - Никакой интимной близости за закрытыми дверями. Никакого секса. Независимо от обстоятельств. Независимо от того, что может показаться "логичным" или "естественным". Это - табу. Нарушение этого пункта влечет немедленное расторжение договора с выплатой штрафа в размере десяти миллионов рублей.

Я вздрогнула.

Десять миллионов.

Он заметил. Уголки его губ дрогнули. Не улыбка. Что-то другое. Презрение? Или он просто наслаждался моей реакцией?

- Пункт пятый. - Он продолжал. Ровно. Монотонно. - В случае нарушения любого из условий договора со стороны Стороны Б - то есть вами - договор расторгается. Немедленно. Без предупреждения. Все выплаты прекращаются. Долг вашего отца возвращается в полном объеме. Плюс проценты. Плюс судебные издержки.

Я сжала края папки.

Пальцы побелели.

- Вы понимаете? Если вы сбежите. Если вы расскажете кому-то правду. Если вы влюбитесь и это станет очевидным. Если вы нарушите любое из правил - вы окажетесь на улице. Без копейки. С долгом в шесть миллионов. Который я немедленно предъявлю к взысканию.

Тишина.

Мертвая, глухая.

Я смотрела на него и понимала: он не шутит. Это не игра. Это контракт с дьяволом. В самом прямом смысле.

- Есть вопросы? - спросил он.

Я открыла рот.

Закрыла.

Потом сказала:

- Есть.

- Слушаю.

- Я хочу внести правки.

Он приподнял бровь. Удивился? Или сделал вид? Трудно сказать.

- Какие именно?

Я сглотнула. Собралась с духом.

- Первое. Я хочу, чтобы в договоре было прописано, что я имею право на свободное время. Что я не обязана быть с вами двадцать четыре часа в сутки. Что я могу встречаться с сестрой. С друзьями. Быть одна.

Он молчал.

- Второе. Я хочу гарантии безопасности для Кати. Чтобы ваши люди следили за ней. Чтобы коллекторы больше не приближались к ней. Никогда.

- Это уже предусмотрено, - сказал он.

- Я хочу это в письменном виде. Отдельным пунктом.

Он посмотрел на юристов. Тот, что лысый, кивнул. Молодой - поморщился.

- Третье, - я говорила все громче. Увереннее. - Я хочу право разорвать договор по собственной инициативе. Без штрафа. Если вы нарушите условия. Если вы... если вы посягнете на меня. Физически.

Руслан замер.

Весь замер.

Его лицо стало каменным. Глаза - ледяными.

- Вы считаете меня насильником? - спросил он тихо. Очень тихо. Опасно.

- Я считаю, что должна защитить себя, - ответила я. - Это стандартная оговорка. В любом контракте.

Он смотрел на меня.

Долго.

Очень долго.

Потом он рассмеялся.

Коротко. Без радости. Это был смех хищника, который видит, как жертва пытается укусить.

- Хорошо, - сказал он. - Запишите. Пункт о праве Стороны Б на расторжение при физическом насилии со стороны Стороны А. Довольны?

Я кивнула.

Но он не закончил.

- Но знайте, Алина. Если вы попытаетесь использовать это против меня. Если вы сфабрикуете обвинение. Если вы скажете, что я к вам прикоснулся, когда это не так - я уничтожу вас. Не метафорически. Физически. Я найду вашего отца в Турции. Я найду вашу сестру, куда бы вы ее ни спрятали. И я сделаю так, что вы будете молить о смерти.

Он говорил это спокойно. Как будто обсуждал погоду.

Я замерла.

Кровь отхлынула от лица.

- Вы понимаете меня? - спросил он.

- Понимаю, - прошептала я.

- Отлично. Подписывайте.

Он протянул мне ручку. Тяжелую, серебряную, с гравировкой. Дорогую. Я взяла ее. Рука дрожала. Я видела, как дрожит. Он тоже видел.

- Боитесь? - спросил он.

- Да, - ответила я честно.

- Правильно. Страх - хороший мотиватор.

Я открыла папку. Нашла последнюю страницу. Там было два поля для подписей. "Сторона А - Руслан Викторович Астахов". "Сторона Б - Алина Сергеевна Скворцова".

Я поднесла ручку к бумаге.

Остановилась.

- Что? - нетерпеливо спросил он.

- Я хочу знать. Почему вы так ненавидите женщин?

Он замер.

Его глаза сузились.

- Я не ненавижу женщин. Я не доверяю им. Это разные вещи.

- Почему?

- Подписывай, - он нажимал. - Или уходи. Время дорого.

Я посмотрела на него.

На этого высокого, красивого, ледяного человека. Который думает, что может купить все. Включая меня.

И я подписала.

Алина Скворцова. Мелкими, неровными буквами. Рука дрожала, почерк - кривой. Но это была моя подпись. Мое согласие. Мое предательство самой себе.

Руслан взял папку. Проверил подпись. Кивнул.

- Идеально, - сказал он.

Он взял телефон. Набрал номер. Положил на громкую связь.

- Иван, - сказал он. - Долг Скворцова погашен полностью. Проверьте поступление в течение часа. И еще. Отправьте людей к Скворцовой Катерине. В школу. Для охраны. Да, круглосуточно. До дальнейшего распоряжения.

Он положил трубку.

- Готово, - сказал он. - Ваш долг закрыт. Ваша сестра под защитой. Вы свободны... - он усмехнулся. - В пределах договора.

Я сидела.

Не двигалась.

Не верила. Не чувствовала облегчения. Только пустоту. Как в подземелье. Холодную и темную.

- Теперь, - Руслан встал. Подошел к окну. - Собирайте вещи.

- Что?

- Вы переезжаете ко мне. Сегодня. Вечером.

Я вскочила.

- Что? Нет! Я не могу оставить Катю!

- Вы можете навещать ее, - он не обернулся. - Раз в неделю. При мне. Или с охраной. Но жить вы будете в пентхаусе. Моя жена не живет в трущобах. Это унизительно для моего имиджа.

- Но...

- Нет никаких "но". Это условие. Или договор расторгнуть. И долг возвращается.

Я сжала кулаки.

Хотела крикнуть. Хотела бросить в него чемодан. Хотела уйти.

Но не могла.

- Хорошо, - прошептала я.

Он обернулся. В руке у него были ключи. Большие, тяжелые, от квартиры. Он бросил их мне. Я поймала. Рефлекторно.

- Адрес: набережная Тараса Шевченко, дом 12. Пентхаус. Приезжайте к шести. Не опаздывайте. У нас ужин. С моими партнерами. Вы должны произвести впечатление.

Я смотрела на ключи.

На этот кусок металла, который открывал дверь в мою тюрьму.

- А теперь, - он кивнул на дверь. - Уходите. У меня дела.

Я не двигалась.

- Что еще? - спросил он раздраженно.

- Я ненавижу вас, - сказала я. - Я хочу, чтобы вы знали. Это не игра. Это не акт. Я действительно ненавижу вас.

Он посмотрел на меня.

Долго.

И в его глазах - впервые - я увидела что-то, похожее на уважение. Или на интерес. Или на что-то еще, что я не могла разобрать.

- Хорошо, - сказал он тихо. - Ненависть - тоже эмоция. Она согревает. В отличие от равнодушия.

Он повернулся к окну.

- Уходите, Алина. И приведите себя в порядок. Вечером вы должны выглядеть как моя жена. А не как бродяжка с улицы.

Я повернулась.

Пошла к двери.

Каждый шаг - как по лезвию. Больно. Тяжело.

Я открыла дверь.

Вышла в коридор.

И только тогда, когда дверь закрылась за мной, я позволила себе сделать то, что хотела с самого начала.

Я заплакала.

Не потому что я слабая.

А потому что я только что поняла: я продала не год. Я продала себя. Полностью. Без права выкупа.

И теперь мне предстоит жить с этим.

В пентхаусе. С дьяволом.

Один на один.

Глава 5. Золотая клетка для фиктивной жены

Лифт был отдельным.

Не таким, как в обычных домах, где пахнет чужими обедами и кошками. Здесь пахло кожей, деревом. Зеркала в пол, полированные поручни, тишина - только легкий гул мотора где-то глубоко внизу.

Лифт дернулся и замер. Двери разъехались с тихим, почти интимным шелестом.

Я вышла в крошечный холл. Одна дверь. Массивная, обитая кожей цвета слоновой кости, с бронзовой табличкой без номера. Только вензель - две буквы: Р.А.

Ключ провернулся в скважине с мягким, маслянистым щелчком. Замок смазывали сегодня. Или вчера. Или за пять минут до моего приезда - чтобы я не мучилась, не скрипела тут своим нищенским присутствием.

Я толкнула дверь.

И шагнула внутрь.

Первое, что ударило в лицо - тишина.

Абсолютная, ватная, как, наверное, в студии звукозаписи. Звуки города умерли за порогом. Осталась только я и это пространство.

Второе - свет.

Москва горела за панорамными окнами. Вся, целиком - от окраин, где я родилась, до центра, где небоскребы вонзались в облака. Огни машин, огни окон, огни рекламы - они струились внизу, как живая, пульсирующая река.

А здесь, внутри, было бело и стерильно.

Белый мрамор на полу. Белые стены. Белая мебель, похожая на скульптуры. Холодный хром, черное стекло, ни пылинки, ни соринки, ни одной случайной вещи.

Как в операционной.

Как в морге.

Только очень дорогом.

Я стояла в прихожей размером с нашу с Катей комнату и сжимала ручку чемодана. Старая потертая кожа, сломанный замок, заклеенный скотчем. Здесь эта вещь смотрелась как бомж на балу.

- Алина Сергеевна?

Голос возник из ниоткуда. Я вздрогнула, обернулась.

Из-за угла выплыла женщина. Лет пятидесяти, седые волосы уложены в строгую прическу, серое форменное платье, белый фартук. Лицо гладкое, без морщин - но и без эмоций.

- Я Маргарита Павловна, - представилась она. - Домработница. Руслан Викторович предупредил о вашем приезде. Пройдемте, я покажу вам вашу комнату.

- Мою? - переспросила я.

Голос прозвучал хрипло. Чужой голос.

- Да. Ваше крыло. Следуйте за мной.

Она развернулась и пошла по коридору. Быстро, но неспешно. Уверенно. Я поплелась за ней, и колесики моего чемодана противно заскрипели по идеальному паркету, оставляя серые полосы.

Мне хотелось провалиться сквозь землю.

Коридор тянулся бесконечно. Мы миновали гостиную - метров сто, не меньше, с диванами, на которых можно спать вповалку, и камином, в котором, наверное, никогда не жгли дров. Потом столовую - стол на двадцать персон, хрусталь в сервантах, свежие цветы в вазах. Еще одну гостиную, поменьше, с роялем и книгами в одинаковых переплетах.

- Здесь ваша спальня, - Маргарита Павловна остановилась у двери в конце коридора. - Ванная комната смежная. Гардеробная - направо по коридору. Если что-то понадобится - кнопка на прикроватной тумбочке. Я приду.

Она открыла дверь и отступила, пропуская меня.

Я вошла.

Огромная кровать под балдахином из тяжелой ткани. Туалетный столик с зеркалом в пол стены, уставленный флаконами - новыми, в целлофане. Кресло у окна, обитое бархатом. Диван. Еще одно кресло. И панорамное окно от пола до потолка.

Москва лежала внизу как на ладони. Красная стрелка Останкинской башни торчала слева, справа купола храмов, внизу машины-букашки ползли по набережной.

Я подошла к окну. Стекло было холодным. Я прижалась лбом - и не почувствовала тепла. Здесь вообще не было тепла. Только стерильность и холод.

- А где... - я запнулась, подбирая слова. - Где комната Руслана Викторовича?

Маргарита Павловна чуть заметно поджала губы.

- Руслан Викторович живет в другом крыле, - ответила она. - Вам не о чем беспокоиться. Ваши пути вряд ли пересекутся без его ведома.

Она сказала это так, будто речь шла о тигре в вольере. Который может выйти, а может и нет. И лучше, чтобы не выходил.

- Ужин в восемь, - добавила она. - Руслан Викторович будет. Он просил вас не опаздывать.

Дверь закрылась.

Я осталась одна.

Стояла посреди этой комнаты, сжимая ручку чемодана, и не знала, что делать дальше. Куда идти. Зачем все это. Как себя вести.

Потом я села на пол.

Прямо на пушистый ковер ручной работы, который, наверное, стоит как моя зарплата за полгода. Села, обхватила колени руками и уставилась в одну точку.

В голове было пусто.

Я сидела так, наверное, минут десять. Потом встала.

Надо было что-то делать. Распаковывать вещи. Приводить себя в порядок. Готовиться к ужину.

Я открыла чемодан.

Три футболки, двое джинсов, свитер, белье. Книга - Достоевский, «Идиот», мы проходили на заочном. Зарядка для телефона. Мамина фотография в старой рамке.

Я разложила вещи в огромном пустом шкафу, и они затерялись в нем, как крошки в сейфе. Три футболки на вешалках, похожие на тряпки. Джинсы, сложенные стопкой. Белье в ящике, который пахнет деревом и пустотой.

Фотографию поставила на тумбочку у кровати. Мама улыбалась с черно-белого снимка. Она не знала, где я и что со мной. И слава богу.

Я пошла в ванную.

Белый мрамор, хром, огромная душевая кабина с тремя лейками - сверху, сбоку, снизу. Ванна, в которой можно плавать. Зеркало во всю стену.

Я посмотрела на себя.

Бледная кожа, синева под глазами, губы обветренные, волосы торчат в разные стороны.

Нищая.

Он прав.

Я умылась холодной водой. Нашла в шкафчике гель для душа - в нераспечатанной бутылке, пахнет лавандой и чем-то дорогим. Приняла дольше, чем обычно. Стояла под горячей водой и думала, сколько это стоит - такая вода, такой дом, такая жизнь.

Потом вытерлась пушистым полотенцем размером с простыню. Надела свое черное платье - единственное приличное, купленное когда-то за пятьсот рублей на распродаже. Оно мятое после чемодана, но я погладила его руками, пытаясь расправить складки.

Волосы высушила феном - мощным, как турбина. Расчесала. Собрала в пучок. Без косметики - ее у меня не было.

Посмотрела в зеркало.

Сойдет.

Хотя нет. Не сойдет. Но других вариантов нет.

Часы на телефоне показывали без пяти восемь.

Я вышла в коридор и побрела искать кухню.

Блуждала долго. Минут десять точно. Дом был как лабиринт - коридоры, повороты, лестницы на второй этаж. Я открывала двери, заглядывала в комнаты. В одной был спортзал - тренажеры, зеркала, беговые дорожки. В другой - домашний кинотеатр с креслами, похожими на капсулы. В третьей - просто пустота и рояль посередине, черный, лакированный, явно для красоты.

Кухню нашла по запаху.

Что-то вкусное, с травами и специями. Жареное мясо, свежие овощи, выпечка. Я замерла на пороге.

Кухня была огромной - белая, с островом посередине, заваленным фруктами. На плите что-то кипело в кастрюлях. Духовка гудела. За стойкой возилась Маргарита Павловна.

Но я смотрела не на нее.

Он стоял у окна.

Черные брюки, белая рубашка с закатанными рукавами, открывающая сильные предплечья. В руке бокал с янтарной жидкостью - виски, наверное. Он не пил. Просто держал, смотрел на ночной город.

Спина прямая, плечи развернуты. Даже расслабленный, он выглядел как натянутая струна.

Он услышал шаги.

Обернулся.

Посмотрел на меня.

Долго. Медленно. С головы до ног. Оценивающе. Как смотрят на лошадь перед покупкой. Или на новый автомобиль.

- Это все? - спросил он.

- Что - все? - не поняла я.

- Твой гардероб. Ты собираешься ходить в этом весь год?

Щеки вспыхнули. Я физически чувствовала, как кровь приливает к лицу.

- У меня нет другого, - ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

- Завтра купим, - отрезал он. - Ты не можешь выглядеть как...

Он запнулся. Подбирал слово.

- Как нищая? - подсказала я. - Ты это хотел сказать?

Он усмехнулся. Без тепла. Без эмоций.

- Я хотел сказать - неподобающе. Но если тебе нравится это слово - пусть будет нищая.

Я сжала зубы.

- Садись, - он кивнул на стол. - Ужинать будем.

Я села. Напротив него. Между нами - полированная столешница темного дерева, хрустальные бокалы, тяжелые серебряные приборы. Маргарита Павловна бесшумно подала ужин.

Рыба, запеченная целиком, с травами и лимоном. Овощи-гриль. Соус в отдельной чашке - белый, пахнет сливками и чем-то незнакомым. Я таких названий даже не знаю.

Я ковыряла вилкой в тарелке. Кусок в горло не лез.

Он ел молча. Отрезал, жевал, глотал. Механически. Как будто заправлял машину. Никакого удовольствия на лице. Просто процесс.

Тишина давила.

Я слышала, как тикают часы на стене. Как жужжит холодильник. Как я дышу - слишком часто, слишком громко.

- Завтра в десять, - сказал он, не поднимая глаз. - Приедет стилист. Потом шопинг. Вечером - ужин с партнерами. Ты должна выглядеть.

- Я поняла.

- И улыбаться, - добавил он. - Даже если не хочется. Там будут камеры. И люди. Все должны видеть, что мы... счастливы.

- Счастливы, - повторила я.

Глупо прозвучало. Как эхо в пустой комнате.

Он поднял глаза. Посмотрел на меня в упор. Серые глаза - холодные, как лед на Москве-реке зимой. В них ничего нет. Ни интереса, ни скуки, ни раздражения. Только пустота.

- Не жди от меня романтики, - сказал он. - Вне камер мы чужие. Ты здесь на работе. Запомни это.

Я вспыхнула.

- А я и не жду. Ты купил меня, я помню. Можешь не напоминать.

Он отложил вилку.

Медленно. Очень медленно. Положил ее на край тарелки, промокнул губы салфеткой, откинулся на спинку стула.

- Что ты сказала?

- То, что слышал, - я смотрела ему в глаза. Не отводила взгляд. Хотя внутри все дрожало. - Ты купил меня. Как вещь. Как аксессуар. Как этот свой интерьер. Зачем притворяться?

Он встал.

Я не видела, как он двигается. Просто секунду назад сидел - и вот уже стоит рядом. Нависает надо мной, как скала. Я маленькая, хрупкая, в этом мятом платье, с этими дрожащими руками.

- Ты здесь, потому что я закрыл твой долг, - сказал он тихо. Очень тихо. Так говорят, когда готовы убить. - Твоя сестра спит спокойно, потому что я поставил охрану. Ты ешь эту рыбу, потому что я плачу. И если ты забыла - напоминаю.

Он наклонился ниже.

Я чувствовала его дыхание. Теплое и что-то еще. То, от чего у нормальных женщин подкашиваются колени.

У меня подкашивались от страха.

- Ты. Никто. Без меня, - прошептал он, почти касаясь губами моего уха. - Еще одно слово - и я отправлю охрану от твоей сестры домой.

Я замерла.

Воздух кончился.

В груди что-то сжалось в тугой, болезненный комок. Я перестала дышать. Смотрела в его глаза, в эту ледяную бездну - и не могла пошевелиться.

Он смотрел на меня. В упор. В его глазах - ни злости, ни ярости. Пустота. Абсолютная, мертвая пустота. В которой тонут все слова.

И вдруг - что-то мелькнуло.

На секунду. Меньше чем на секунду. Что-то живое. Что-то человеческое. Усталость? Боль? Тоска?

Я не поняла.

Он моргнул - и маска вернулась.

Он выпрямился. Отступил на шаг. Отвернулся к окну.

- Сиди, - бросил он через плечо. - Доедай. Завтра тяжелый день.

Он вышел. Быстро, почти бесшумно. Только дверь щелкнула.

Я сидела.

Смотрела на остывающую рыбу, на нетронутые овощи, на соус, который уже затянулся пленкой.

Руки дрожали.

Я не знала, что это было. Почему он остановился. Почему не добил. Почему в его глазах на секунду появилось что-то живое - и тут же исчезло.

Я встала.

Ноги не слушались. Я побрела в свою комнату, хватаясь за стены. Коридор казался бесконечным. Двери - закрытыми, враждебными. За одной из них - он. Дьявол. Мой фиктивный муж.

Я зашла к себе.

Повернула замок. Проверила - закрыто. Задвинула щеколду - маленькую, смешную, но хоть какая-то защита.

Подошла к окну.

Москва горела огнями. Где-то там, внизу, в Нижегородском районе, Катя спит в нашей тесной квартире. Одна. Без меня. Думает, что я у подруги. Что завтра вернусь.

Я села на кровать.

Огромная, холодная. Белье пахнет свежестью и чем-то чужим. Дорогим. Не моим. Подушки пуховые - в них можно утонуть. Одеяло тяжелое, как перина.

Я легла.

Свернулась калачиком. Подтянула колени к груди. Обхватила себя руками.

Закрыла глаза.

И тут меня накрыло.

Все, что я сдерживала весь день - страх, злость, отчаяние, унижение - вырвалось наружу.

Я зарыдала.

Не красиво, не тихо, как в кино. Навзрыд, как ребенок, которого бросили в темной комнате. Подушка намокла в секунду. Я кусала губы, чтобы не завыть в голос, но слезы текли сами. Горло сжималось, я задыхалась, но остановиться не могла.

Я оплакивала себя.

Катю.

Маму.

Ту жизнь, которая закончилась сегодня, когда я поставила подпись.

Я не знала, сколько прошло времени.

Минута. Час. Вечность.

Но когда слезы кончились, я поняла одну вещь.

Завтра я встану.

Надену маску.

Улыбнусь.

Сыграю свою роль.

Потому что выбора нет.

Но внутри, глубоко, там, куда он не доберется, я останусь собой. Алиной Скворцовой. Девчонкой из Нижегородского района, которая ненавидит запах денег.

Я зажмурилась.

И провалилась в темноту.

В другом конце коридора Руслан стоял у окна в своей спальне и смотрел на ночной город.

Он не слышал ее плача - стены здесь метр толщины, но он чувствовал.

Что-то неуловимое висело в воздухе. Тонкое, почти неосязаемое. Запах чужой боли. Он знал этот запах. Сам таким пропах много лет назад. Когда та, кому он верил, продала его за миллион долларов. Когда иллюзии рухнули, и мир стал черно-белым.

Она ненавидела его. Это хорошо. Это правильно.

С ненавистью он умел работать. Ненависть предсказуема. Ненависть не предает.

Он боялся только одного.

Что однажды он захочет от нее чего-то другого.

Он допил виски залпом, поставил бокал на подоконник и отошел в темноту.

Глава 6. Иллюзия брака. Ты принадлежишь мне

Сквозь сон - звук.

Ручка двери дергается. Раз. Два. Потом тишина. Я ворочаюсь, пытаясь уцепиться за остатки сна, но в голову уже лезет липкое, тошнотворное: где я?

Потолок белый. Стены белые. Пахнет дорогой тканью и ничем.

Память включается щелчком - и внутри все сжимается.

Пентхаус. Руслан. Контракт.

Я не умерла. Просто попала в ад.

Ручка дергается в третий раз. Потом голос Маргариты Павловны - приглушенный, ровный, как по телефону автоответчика:

- Алина Сергеевна, вы проснулись? Руслан Викторович просил передать, что стилист приедет через час. Вам нужно позавтракать.

Сажусь на кровати. Голова чугунная. Глаза щиплет, веки опухли - вчерашние слезы дают о себе знать. Подхожу к зеркалу.

Охренеть.

Красные, заплаканные глаза. Мешки. Волосы торчат в разные стороны, как у чучела. На подушке остались разводы туши - хотя откуда тушь, я же не красилась.

Это просто слезы. Соленые, они оставляют следы.

- Да, спасибо, - кричу в сторону двери. Голос хриплый, чужой. - Я сейчас.

В душе стою долго. Горячая вода обжигает кожу, но я не выключаю. Стою под струями, смотрю, как пар поднимается к потолку, и думаю.

Сегодня начнется новая жизнь.

Чужая жизнь.

Выключаю воду. Вытираюсь полотенцем. Натягиваю свои старые джинсы и футболку - единственное, что осталось от меня настоящей. Волосы кое-как скручиваю в пучок. В зеркало стараюсь не смотреть.

Выхожу в коридор. Иду на запах кофе.

Кухня залита солнцем. Москва внизу - чистая, умытая ночным дождем. Стекло от пола до потолка, и кажется, что я стою прямо в небе, на краю облаков.

На столе завтрак. Яичница, тосты, сок, фрукты, кофе в белой чашке. Маргарита Павловна стоит у плиты и делает вид, что очень занята. Спиной ко мне. Чтобы не разговаривать.

Руслана нет.

Выдыхаю.

С одной стороны - облегчение. С другой - странная пустота. Как будто чего-то не хватает. Привыкла уже, что он маячит за каждым углом как напоминание.

Ем быстро. Кофе обжигает горло, но я глотаю большими глотками. Надо проснуться. Надо собраться.

В дверь звонят ровно в десять.

Маргарита Павловна идет открывать. Я остаюсь за столом, сжимаю чашку так, что костяшки белеют. Слышу голоса в прихожей - несколько женщин, цоканье каблуков, шелест пакетов.

- Проходите, она здесь.

В кухню вплывают.

Три женщины. Как три грации, только злые.

Первая - высокая, худая, с короткой стрижкой и лицом, которое никогда не выражало эмоций. Черное платье, туфли на шпильках, в руках планшет. Смотрит на меня, как на экспонат.

- Алина, здравствуйте, - голос как металл. - Я Инга, стилист. Это Соня, визажист. Это Лера, мастер по волосам. У нас плотный график. Приступим.

Они окружают меня. Рассматривают, щупают волосы, крутят лицо к свету. Я чувствую себя куском мяса на прилавке.

- Боже, - Инга берет мои руки, смотрит на ногти. - Это когда-то знало маникюр?

- Я сама стригла.

Она закатывает глаза. Даже не скрывает.

- Лера, забирай.

Начинается.

Меня уводят в ванную. Лера моет голову. Долго, тщательно, массирует кожу так, что я чуть не засыпаю. Пахнет дорогими травами, мятой и чем-то сладким. Я закрываю глаза и представляю, что я в спа-салоне. Что я просто отдыхаю. Что это не подготовка к выходу на публику в роли куклы.

Потом меня усаживают в кресло. Специальное, привезенное с собой. Лера колдует над волосами - стрижет, сушит, укладывает. Я смотрю в зеркало и не узнаю себя.

Пряди ложатся волнами. Цвет становится глубже, ярче. Волосы блестят, как в рекламе шампуня.

Соня раскладывает косметику. Кисти, баночки, тюбики. Я таких даже в магазине не видела. Наверное, это все стоит как моя месячная зарплата.

- У тебя хорошая кожа, - говорит она, втирая в лицо крем. - Но усталая. Темные круги - катастрофа. Ничего, исправим.

Я для нее - холст. Материал. Не человек.

Я молчу. Что говорить?

Потом приходит Инга. Приносит платья. Много. Развешивает на специальной вешалке-стойке.

- Выбирай.

Я смотрю на эти платья. Дорогие. Красивые. Чужие. Шелк, кружево, камни. Цвета - от нежно-розового до глубокого синего.

- Это все мне?

- Тебе. На сегодня. На вечер. Носи.

Я тыкаю пальцем в темно-синее. Длинный рукав, длина чуть выше колена. Простое. Без вырезов, без блесток, без пошлости.

Инга кривится.

- Скучно. Ну, для начала сойдет. Потом будем пробовать другое.

Меня затягивают в это платье. Оно сидит идеально. Как будто шили на меня. Облегает, подчеркивает талию, бедра. Я смотрю в зеркало - и не узнаю силуэт.

Туфли - лодочки на каблуках. Высокие. Я надеваю их и сразу чувствую, как ноги начинают ныть.

- Ходить умеешь? - спрашивает Инга.

- Придется научиться.

Она хмыкает. Кажется, я ей понравилась. Или не понравилась - с ее лицом не поймешь.

Последний штрих - украшения. Инга достает футляр. Внутри - серьги с камнями. Сверкают, переливаются.

- Бриллианты, - говорит она. - Настоящие.

Я замираю.

Она вдевает серьги. Я чувствую тяжесть в мочках. Смотрю в зеркало.

Из зеркала на меня смотрит другая женщина.

Красивая. Ухоженная. Дорогая. Волосы блестят, кожа сияет, глаза стали огромными и яркими - спасибо Соне и ее кистям. Платье сидит идеально. Бриллианты горят.

- Это не я, - шепчу.

- Теперь ты, - поправляет Инга. - Привыкай.

Они уходят.

Так же быстро, как появились. Оставляют меня одну. Посреди спальни. В этом платье. В этих бриллиантах. В этой чужой коже.

Я стою и смотрю на себя.

Кто я теперь?

Алина Скворцова, девчонка из Нижегородского района? Или чужая кукла в золотой клетке?

Я не знаю.

Часы показывают шесть вечера.

Скоро ужин. Скоро выход в свет. Скоро - он.

Сажусь на кровать. Боюсь помять платье. Сижу, смотрю в окно, слушаю, как гудит город внизу. В голове пусто.

Время тянется медленно.

Я сижу, смотрю на закат. Москва зажигает огни. Сначала редкие, потом все больше. Город оживает, а я замираю.

В семь слышу шаги в коридоре.

Тяжелые. Уверенные.

Он.

Сердце ухает вниз. Подскакивает к горлу. Я встаю. Поправляю платье. Подхожу к двери.

Замираю.

Шаги приближаются.

Потом стихают прямо за дверью.

Я жду.

Стука нет.

Просто тишина. И чувство, что он там, стоит по ту сторону. Смотрит на закрытую дверь. Думает о чем-то.

Не выдерживаю.

Открываю сама.

Он в двух шагах.

Черный костюм. Белая рубашка. Галстук - темно-синий, в тон моему платью. Совпадение? Вряд ли. Волосы уложены назад, открывают высокий лоб и жесткие скулы. В руке - бархатная коробочка.

Он поднимает глаза.

И замирает.

Я вижу это. Секунда. Меньше. В его ледяных серых глазах что-то мелькает. Что-то живое. Восхищение? Удивление? Желание?

Не знаю.

Но это длится одно мгновение. Он моргает - и лицо становится маской. Холодной, непроницаемой.

- Неплохо, - говорит он.

Одно слово.

После того как меня три часа терзали стилисты. После того как я чувствую себя чужой в собственной коже. После того как в его глазах на секунду загорелся огонь - и погас.

- Рада, что понравилось, - отвечаю.

Голос звучит ровно. Внутри все дрожит, но снаружи - улыбка.

Он усмехается. Протягивает коробочку.

- Это твое. Надень.

Открываю.

Колье.

Тонкая платиновая цепочка. Подвеска - крупный синий камень в окружении бриллиантов. Он мерцает в свете ламп. Переливается. Живет своей жизнью.

- Настоящий? - спрашиваю.

- Сапфир. Семнадцать карат. Надевай.

Достаю колье из коробки. Руки дрожат. Пальцы не слушаются. Застежка маленькая, капризная. Пытаюсь справиться сама - бесполезно.

- Давай сюда.

Он подходит.

Встает за моей спиной.

Слишком близко.

Я чувствую его дыхание на своей шее. Теплое. Ритмичное. Его пальцы - холодные, твердые - касаются моей кожи. Застегивают цепочку.

По телу бегут мурашки.

Я стою, боясь пошевелиться. Боясь дышать. Кажется, он слышит, как колотится мое сердце.

Он справляется с застежкой.

Но не отходит.

Его пальцы задерживаются на моей шее. На секунду дольше, чем нужно. Потом он медленно разворачивает меня к себе.

Мы лицом к лицу.

Слишком близко.

Я смотрю в его глаза. В эту ледяную бездну. И тону. В этом холоде, за которым прячется что-то другое. То, что он никому не показывает.

Он поднимает руку.

Берет меня за подбородок.

Сильно. Почти больно.

- Запомни, - говорит тихо. Очень тихо. - С этой минуты ты принадлежишь мне.

Хочу вырваться. Хочу сказать что-то дерзкое. Хочу напомнить про контракт, про правила, про то, что я не вещь.

Не могу.

Потому что его глаза слишком близко.

Потому что его пальцы жгут кожу.

Потому что внутри меня что-то дрогнуло. Что-то, чему я не даю имени. Не сейчас. Никогда.

- Улыбайся, - приказывает он.

И я улыбаюсь.

Не потому что хочу. А потому что понимаю: игра началась. И если я хочу выжить - придется подчиняться.

Хотя бы на публике.

Хотя бы сейчас.

Он отпускает мой подбородок. Отступает на шаг. Окидывает взглядом - с головы до ног.

- Идем. Машина ждет.

Разворачивается. Идет к лифту.

Я за ним.

В этом платье, в этих туфлях, с этим колье на шее. Иду за дьяволом.

К лифту. К выходу. К новой жизни.

Внутри все дрожит.

Снаружи - улыбка.

В отражении зеркала лифта вижу нас двоих. Высокий мужчина в черном, с каменным лицом. И женщина рядом - красивая, ухоженная, чужая.

Я.

- Не смотри так испуганно, - говорит он, не оборачиваясь. - Расслабь лицо. Ты идешь на праздник, а не на казнь.

- Я не знаю, куда иду.

Он оборачивается.

Смотрит.

- Ты идешь в мою жизнь, Алина. Постарайся не опозориться.

Лифт останавливается. Двери открываются.

В холле нас ждут двое охранников и девушка-секретарь с планшетом. Она окидывает меня быстрым взглядом - и отводит глаза. Слишком быстро. Слишком равнодушно.

- Машина у подъезда, Руслан Викторович.

Он кивает.

Берет меня под руку.

Я вздрагиваю. Его пальцы смыкаются на моем локте. Крепко. Собственнически.

- Привыкай, - шепчет он. - Теперь так будет всегда.

Выходим на улицу.

Вспышки.

Я не ожидала. Они ждут у выхода. Папарацци, журналисты, просто зеваки. Свет слепит глаза. Кто-то кричит, кто-то щелкает затворами.

- Руслан, улыбнитесь!

- Кто эта девушка?

- Это ваша невеста?

- Руслан, сюда!

Замираю. Хочется закрыться руками, спрятаться, убежать.

Но он держит крепко.

- Улыбайся, - одними губами. - И не останавливайся.

Улыбаюсь.

Через силу. Через страх. Через желание провалиться сквозь землю.

Идем к машине. Я чувствую, как его рука на моей талии жжет даже сквозь ткань платья.

Черный Майбах у входа. Охранник открывает дверь. Руслан помогает мне сесть - галантно, как настоящий муж.

Проваливаюсь в кожаное кресло.

Он садится рядом.

Дверь захлопывается. Отрезает мир.

- Молодец, - говорит он. - Первый выход пережила.

Молчу.

Смотрю в окно. Москва плывет мимо.

Внутри все дрожит.

Но я улыбаюсь.

Потому что так надо.

Потому что игра началась.

Машина несется по вечернему городу. Огни, люди, дома - все сливается в цветную полосу. Я сижу, вцепившись в сиденье, пытаюсь унять дрожь в коленях.

Руслан молчит. Смотрит в телефон, что-то печатает, иногда бросает короткие фразы - кому-то звонит, кому-то пишет. Я для него не существую.

Или делает вид.

Останавливаемся у ресторана. Дорогого, с вывеской на французском, со швейцаром в цилиндре и красной дорожкой.

Руслан поворачивается ко мне.

- Слушай внимательно. Внутри мои партнеры. Арабы. Консервативные люди. Будешь улыбаться, кивать и говорить только то, что я скажу. Никакой политики, никаких лишних вопросов, никакой дерзости.

- Поняла.

- Они будут смотреть на тебя. Оценивать. Их жены будут задавать вопросы. Будь милой, скромной, но не забитой. Поняла?

- Поняла.

Смотрит долго. Пристально.

- Ты справишься.

Не вопрос. Утверждение.

- Справлюсь.

Кивает.

- Тогда идем. И не забудь: ты безумно в меня влюблена.

Усмехаюсь.

- Это будет сложнее всего.

В его глазах мелькает что-то. Смех? Или показалось?

Дверь открывается.

Он подает руку.

Выхожу.

Вспышки. Камеры. Люди.

Иду под руку с дьяволом. Мир смотрит на нас.

Улыбаюсь.

Глава 7. Выход в свет. Идеальная пара напоказ

Красная дорожка пружинит под ногами, и меня слегка пошатывает на каблуках.

Я иду и чувствую себя экспонатом в музее - на меня смотрят со всех сторон, оценивают, шепчутся. Вспышки фотоаппаратов бьют по глазам, я моргаю, но улыбка не сходит с лица. Руслан научил меня улыбаться за это время.

Я улыбаюсь.

Его рука на моей талии - тяжелая, горячая, собственническая. Он ведет меня сквозь толпу журналистов, и я чувствую, как его пальцы чуть сжимаются, когда кто-то кричит особенно громко.

- Руслан, кто ваша спутница?

- Алина, вы невеста?

- Пара, сюда, улыбнитесь!

Улыбаюсь. Щелкаю челюстью, как робот.

Мы входим в ресторан, и двери распахиваются перед нами, будто мы как минимум королевская чета. Внутри - шум, музыка, звон бокалов, переливчатый смех женщин в бриллиантах. И запах. Тот самый, который я ненавижу всей душой.

Здесь он густой, приторный, как сироп. Золото на шеях, хрусталь в руках, шелк на плечах. Люди оборачиваются, когда мы проходим. Шепот прокатывается волной:

- Астахов...

- Смотри, пришел с женщиной...

- Кто она?

Руслан наклоняется к моему уху. Губы почти касаются.

- Улыбайся шире. И не отходи ни на шаг.

Киваю. Мельком.

Мы движемся сквозь толпу. Люди подходят, жмут руки, целуют воздух возле моих щек, смотрят с любопытством. Руслан представляет меня. Называет своей невестой. Легко, естественно, будто так и есть. Будто мы не подписывали вчера пятьдесят страниц контракта.

- Очаровательна, - щебечет дама в изумрудах. - Руслан, где вы нашли такое сокровище?

- Нашел, - отвечает он сухо. - И не отдам.

Дама смеется. Я тоже. Звук моего смеха кажется чужим, будто его из меня выдергивают щипцами.

Проходим дальше. Столы ломятся от еды - омары, икра, какие-то замысловатые закуски, которые жалко есть. Официанты носятся с подносами, разливают шампанское. Я смотрю на них и проваливаюсь в воспоминания. Три дня назад я была такой же. Невидимой. Функцией с подносом. А теперь стою по другую сторону.

Меня подташнивает.

- Не замирай, - шепчет Руслан. - Выглядишь испуганной.

- Я испугана.

- Не показывай.

Выпрямляю спину. Поднимаю подбородок. Улыбаюсь шире, хотя скулы уже сводит.

Проходим в главный зал. Здесь еще больше людей. Гремит музыка, кто-то танцует, кто-то толпится у бара. Руслан берет два бокала шампанского, один протягивает мне.

- Пей. Для храбрости.

- Я не пью.

- Сегодня пей. Глоток.

Делаю маленький глоток. Пузырьки щиплют язык, шибают в нос. Шампанское дорогое - это чувствуется даже по вкусу.

И тут я вижу его.

Мужчина в белом смокинге стоит в центре зала, окруженный свитой. Молодой, красивый, с хищной улыбкой. Он смотрит прямо на нас. На меня. На Руслана.

И улыбается. Как кот, который видит сметану.

- Кто это? - спрашиваю тихо.

Голос Руслана становится жестче, холоднее:

- Марат Воронов. Конкурент. И личный враг. Держись от него подальше.

Поздно.

Марат уже отделяется от своей компании и движется к нам. Прямо сквозь толпу, которая расступается перед ним, как море перед Моисеем.

- Руслан, дорогой! - голос у него вкрадчивый, сочится фальшью, как патока. - Давно не виделись. А это, надо полагать, та самая таинственная невеста, о которой все говорят?

Он берет мою руку. Подносит к губам. Целует. Медленно. Слишком медленно. Смотрит мне в глаза, и я чувствую себя букашкой под микроскопом.

- Марат, - представляется он, хотя я не спрашивала. - Очень, очень приятно.

Выдергиваю руку. Незаметно, но настойчиво.

- Здравствуйте, - говорю ровно.

Руслан напрягается всем телом. Я чувствую это - его пальцы на моей талии сжимаются до боли.

- Мы пройдем, Марат. Нас ждут.

- Конечно-конечно, - Марат не двигается с места. Стоит, перекрывая проход. Смотрит на меня с прищуром, и в глазах его пляшут чертики. - А скажите, Алина, как вы вообще познакомились с нашим уважаемым Русланом? Ходят слухи...

Он делает паузу. Тянет. Наслаждается моментом.

- Самые разные слухи, - продолжает он, и голос его становится громче, чтобы слышали все. - Говорят, на благотворительном вечере? Вы там... работали?

Повисает тишина.

Вязкая, тяжелая, как кисель.

Я чувствую, как Руслан напрягся. Он готов взорваться - я чувствую это кожей, каждой клеточкой. Его дыхание становится глубже, рука на моей талии каменеет.

Взгляд Марата - масляный, довольный. Он знает, что делает. Он хочет унизить. Хочет показать всем, что я - никто. Официантка. Нищебродка, которую подобрали на улице.

Вокруг замолкают. Люди оборачиваются, прислушиваются. Кто-то ахает, кто-то шепчется, прикрывая рты ладонями.

Я смотрю на Марата.

И вдруг внутри меня что-то щелкает.

Страх уходит. Остается холодная, злая ясность. Такая знакомая - когда уже терять нечего, когда ты на самом дне и можешь только оттолкнуться.

- Вы знаете, Марат, - говорю я громко. Четко. Чтобы слышали в самом дальнем углу зала. - Руслан рассказывал, что в этом кругу принято следить за своей репутацией. Но я не думала, что это доходит до такого...

Делаю паузу. Смотрю ему прямо в глаза.

- ...пристального интереса к чужим знакомствам. Вам, наверное, просто завидно, что кто-то умеет находить бриллианты в простых местах. А кто-то до сих пор ищет в мутной воде и ничего не может найти.

Тишина становится ватной.

Кто-то сзади давится смешком. Еще кто-то кашляет, пряча улыбку.

Марат меняется в лице. На секунду - всего на секунду - в его глазах вспыхивает ярость. Настоящая, звериная. Но он берет себя в руки. Улыбается. Фальшиво, натянуто, как маска.

- Остроумно, - цедит он сквозь зубы. - Руслан, а она у тебя с характером.

- Это я заметил, - голос Руслана спокойный, но я чувствую, как дрожит его рука. - А теперь извини, нас правда ждут. Важные люди.

Он уводит меня.

Мы проходим сквозь толпу, и я слышу, как за спиной начинается гул - обсуждают, перешептываются, смеются. Надо мной? Над Маратом? Не знаю. Мне все равно.

В отдельном зале тише. Меньше людей. За длинным столом сидят несколько мужчин в традиционных арабских одеждах. Шейхи. Инвесторы. Те, ради кого все это.

Руслан выдыхает. Расслабляет плечи. Лицо его меняется - становится открытым, доброжелательным, почти теплым.

- Ассалям алейкум, - говорит он. - Рад видеть вас.

Они поднимаются. Приветствуют. Смотрят на меня.

Я делаю легкий поклон - не знаю, как правильно, но надеюсь, что не опозорюсь.

Руслан представляет:

- Моя невеста, Алина.

- Ваша жена? - уточняет пожилой с седой бородой.

- Пока невеста. Но скоро - жена.

Они одобрительно кивают. Молодой что-то говорит на арабском, другой переводит:

- Он говорит, что у вас красивая женщина. Это признак успеха.

Руслан улыбается. Смотрит на меня. В его глазах - что-то новое. То, чего я раньше не видела.

- Я знаю, - говорит он.

Садимся за стол. Ужин начинается.

Я сижу как на иголках. Спина прямая, улыбка на лице, руки на коленях. Понятия не имею, какие приборы брать, как есть эту еду, о чем говорить. Просто молчу и улыбаюсь, как кукла.

Руслан ведет беседу. О бизнесе, о сделках, о ценах на нефть. Я ничего не понимаю, но делаю вид, что внимательно слушаю. Киваю в нужных местах. Улыбаюсь.

В какой-то момент ловлю на себе его взгляд. Он смотрит на меня странно. Изучающе. Как будто видит впервые.

- Что? - шепчу одними губами.

- Ничего, - отвечает. - Просто смотрю.

Через час голова начинает кружиться. От духоты, от напряжения, от того, что я почти не дышу. Прошу разрешения выйти. Руслан кивает.

Иду в дамскую комнату. Закрываю дверь, прислоняюсь лбом к холодному зеркалу.

Смотрю на себя. Глаза блестят, щеки горят. Красивая. Чужая. Я не узнаю себя в этом отражении.

Открываю кран, мою руки. Просто чтобы занять время. Чтобы прийти в себя.

Вспоминаю лицо Марата, когда я ответила. Его ярость, которую он едва скрыл.

Я не знаю, откуда во мне взялись эти слова. Наверное, от злости. От того, что он смотрел на меня как на грязь. Как на вещь, которую можно купить.

Возвращаюсь в зал. Ужин заканчивается. Гости встают, перемещаются в соседний зал - для танцев и легких бесед.

Руслан берет меня под руку.

- Ты долго, - тихо говорит он.

- Приходила в себя.

- Понимаю.

Он ведет меня в танцевальный зал. Играет медленная музыка. Пары кружатся под люстрами, женщины в длинных платьях, мужчины во фраках. Красиво. Как в кино.

- Потанцуем, - говорит Руслан. Не спрашивает. Утверждает.

- Я не умею.

- Научу.

Он берет мою руку, кладет другую на талию. Притягивает к себе. Близко. Слишком близко. Я чувствую тепло его тела сквозь ткань платья.

Мы двигаемся. Я считаю шаги, чтобы не наступить. Раз-два-три, раз-два-три.

- Расслабься, - шепчет он. - Ты как деревянная.

- Я стараюсь.

- Плохо стараешься.

Усмехаюсь. Непроизвольно.

Он смотрит на меня. Близко. В глаза.

- Ты молодец сегодня, - говорит вдруг. - С Маратом. Я не ожидал.

- Думал, я разревусь?

- Думал, придется тебя защищать. А ты сама справилась. При всех его поставила на место.

Я молчу.

- Он хотел тебя унизить, - продолжает Руслан. - А ты его выставила идиотом. Это дорогого стоит.

- Я просто не люблю, когда на меня давят.

- Я заметил.

Кружимся медленно. Я чувствую его дыхание на своей щеке. Его руку на талии. Его близость - от которой у меня мурашки бегут по коже.

И вдруг понимаю: мне это нравится.

Не он. Не танец. А чувство... защищенности? Наверное. На секунду - когда ты в чужих руках, но не боишься. Когда есть кто-то, кто прикроет.

Поднимаю глаза.

Он смотрит на меня. Серьезно. Пристально. В его взгляде - что-то такое, от чего внутри все сжимается.

- Что? - шепчу.

- Ничего, - голос тихий. - Просто смотрю.

Музыка заканчивается. Мы останавливаемся. Но он не отпускает.

Секунда. Две.

Потом его рука на талии сжимается крепче. Он притягивает меня ближе. На секунду - всего на секунду - я чувствую, как его губы касаются моих волос.

И тут же отпускает.

- Пора ехать, - говорит другим голосом. Деловым. Холодным.

Киваю.

Мы идем к выходу.

В машине молчим.

Я смотрю в окно. Он - в телефон.

Но что-то изменилось. В воздухе. Между нами. Какая-то тонкая нить, которой раньше не было.

Я не знаю, хорошо это или плохо.

- Марат тебя запомнит, - вдруг говорит Руслан. - Теперь у тебя есть враг.

- Из-за того, что я поставила его на место?

- Из-за того, что ты при мне. И ты умна. Это опасная комбинация.

- Ты меня пугаешь?

- Предупреждаю.

Смотрю на него.

- Я не боюсь твоего Марата. Я боюсь тебя.

Он усмехается. Коротко. Без веселья.

- Правильно. Меня стоит бояться.

Он замолкает. Смотрит в окно.

Мы въезжаем в Москва-Сити. Башни уходят в небо, подсвеченные огнями. Наш дом.

Паркуемся. Выходим. Лифт везет нас наверх.

Всю дорогу мы молчим.

Но когда двери лифта открываются, он вдруг берет меня за руку.

Я вздрагиваю.

- Что?

- Ничего, - говорит он. - Просто... спасибо. За сегодня.

Разворачивается и уходит в свое крыло.

Я остаюсь одна в коридоре.

Стою, смотрю на дверь, за которой он скрылся.

И чувствую, как внутри что-то меняется. То, чему я не даю имени.

Потому что если дам — пропаду.

Глава 8. Незапланированный поцелуй (Вне контракта)

После того вечера прошло три дня.

Три долгих, тягучих дня.

Мы живем в одном доме, дышим одним воздухом, но между нами - стена. Выше и толще, чем в первый день. Руслан уезжает рано утром, возвращается поздно ночью. Иногда я слышу шаги в коридоре - тяжелые, усталые - и замираю, прижавшись к двери. Жду. Надеюсь. Сама не знаю на что.

Я сижу в своей комнате, обхватив колени руками, и смотрю в окно. Москва горит огнями, чужая, равнодушная. Думаю о том вечере. О танце. О том, как он смотрел на меня. О том, как его губы коснулись моих волос.

Может, показалось?

Может, я придумываю то, чего нет?

Катя звонит каждый день. Голос у нее бодрый, веселый. Рассказывает про школу, про подружек, про то, что за ней теперь везде ходит «такой серьезный дядька в черном» и она чувствует себя важной птицей. Смеется. Не знает, что этот дядька - охрана. Не знает, что я продалась, чтобы она была в безопасности.

- Ты скоро вернешься? - спрашивает каждый раз.

- Скоро, - вру я. - Очень скоро.

Год - это скоро? Для нее - нет. Для меня - вечность, разбитая на секунды ожидания.

На третий день вечером в дверь стучат.

Я вздрагиваю. Сердце ухает в пятки.

- Войдите.

Дверь открывается. На пороге Маргарита Павловна. В руках - длинный чехол из плотной ткани.

- Руслан Викторович просил передать, - говорит она своим ровным голосом. - Сегодня важный ужин. Выезд через час.

Она вешает чехол на дверцу шкафа и бесшумно исчезает.

Я подхожу, расстегиваю молнию.

Красное.

Платье цвета спелой вишни. Шелк, тяжелый и струящийся. Глубокий вырез на спине, тонкие бретели. Оно переливается в свете ламп, живет своей жизнью.

Я примеряю. Садится идеально - будто шили на меня. Облегает бедра, подчеркивает талию, оставляет открытой спину. Я смотрю в зеркало и не узнаю себя.

Из отражения смотрит чужая женщина. Опасная. Красивая. Та, от которой мужчины теряют голову.

Я не знаю, зачем он выбрал это платье. Хочет, чтобы я выглядела эффектно? Или проверяет меня? Или...

Я запрещаю себе додумывать.

Волосы укладываю сама - просто собираю в низкий пучок, оставляя несколько прядей. Макияж - минимум. Только подвожу глаза черным карандашом, отчего они становятся огромными, почти испуганными. Губы - прозрачный блеск.

Никакой пошлости. Никакого вызова. Я не хочу, чтобы он думал, что я стараюсь для него.

Выхожу в коридор за пять минут до назначенного времени.

Руслан уже стоит у лифта.

Черный костюм, белая рубашка, никакого галстука. Волосы чуть растрепаны - для него это немыслимо. Он выглядит уставшим. И одновременно - напряженным, как струна.

Услышав шаги, поднимает глаза.

И замирает.

Я вижу это. Секунду. Меньше. Его взгляд скользит по мне - от лица до самых пяток и обратно. Останавливается на бретелях. На губах.

Что-то в его глазах меняется. Темнеет.

- Красный, - говорит он. Голос хрипловатый.

- Не нравится?

- Я этого не сказал.

Лифт открывается. Мы входим.

В зеркальных стенах я вижу нас двоих. Высокий мужчина в черном. Женщина в красном, с бледным лицом и огромными глазами. Между нами - тишина. Густая, тяжелая, как перед грозой.

Мы не смотрим друг на друга.

Но я чувствую его взгляд. Каждой клеткой. Каждым миллиметром открытой спины.

Ресторан сегодня другой.

Закрытый особняк в центре, с колоннами и лепниной. Нас встречают слуги в ливреях, проводят через анфиладу комнат в главный зал. Там только один стол - длинный, из темного дерева, сервированный хрусталем и серебром.

За столом - те же шейхи. И несколько новых лиц - мужчины в дорогих костюмах, с тяжелыми перстнями на пальцах. Инвесторы. Партнеры. Люди, от которых зависит сделка.

Руслан представляет меня. Я улыбаюсь. Киваю. Делаю легкий поклон. Сажусь справа от него.

Ужин тянется бесконечно.

Говорят о цифрах, о процентах, о сроках. Я почти не вслушиваюсь - слова пролетают мимо, как чужие. Просто сижу, улыбаюсь и ем то, что кладут в тарелку. Рыба, овощи, какой-то соус с трюфелями. Я не чувствую вкуса.

Иногда ловлю на себе взгляд Руслана. Короткий, тяжелый. И сразу - в сторону, на собеседников.

Иногда ловлю взгляды других мужчин. Оценивающие, скользящие. От них хочется прикрыться, спрятаться за Руслана.

К концу ужина голова гудит. От выпитого вина - два бокала, не больше, но я не привыкла. От духоты. От напряжения, которое висит в воздухе между мной и Русланом.

- Пойду проветрюсь, - шепчу я, наклоняясь к нему близко.

Он кивает. Коротко.

Выхожу из-за стола, пересекаю зал. Чувствую взгляды - все провожают красное платье глазами. Делаю вид, что не замечаю.

Терраса - большая, полукруглая, с мраморными колоннами. Осенний ветер треплет волосы, забирается под тонкий шелк, обжигает открытую спину.

Я облокачиваюсь на перила. Закрываю глаза.

Дышу.

Глубоко, рвано. Пытаюсь успокоить сердце, которое колотится где-то в горле.

- Не замерзла?

Голос за спиной. Низкий. Знакомый.

Я не оборачиваюсь.

- Нет. Просто воздух нужен.

Он подходит ближе. Встает рядом. Тоже смотрит на город. Слишком близко. Я чувствую тепло его тела сквозь прохладу ветра.

- Тяжело? - спрашивает вдруг. Тихо. Без обычной стали в голосе.

- Что?

- Все это. Притворство. Чужая жизнь.

Поворачиваю голову. Смотрю на него.

В полумраке террасы он выглядит иначе. Мягче. Уставший. Под глазами тени, на лбу складка, которой раньше не было. Он не железный. Тоже человек. Тоже устал притворяться.

- А тебе разве нет? - спрашиваю в ответ.

Усмехается. Коротко.

- Я привык.

- К притворству?

- Ко всему.

Молчим.

Ветер треплет его волосы, и я вдруг замечаю, что они мягче, чем кажутся. Хочется прикоснуться. Убрать прядь со лба. Глупость, конечно.

- Руслан, - начинаю я. Сама не знаю, что хочу сказать.

- Тсс.

Он смотрит куда-то за мою спину. Я оборачиваюсь.

На террасу выходят шейхи. Тот самый, пожилой, с седой бородой - шейх Абдулла. И двое помоложе. Они смотрят на нас. Улыбаются. Переглядываются.

Один из переводчиков, молодой парень в очках, подходит ближе.

- Шейх Абдулла спрашивает, - говорит он негромко, - счастливы ли вы? По-настоящему? В его стране верят, что брак без любви - как дом без фундамента. Рухнет при первой буре.

Руслан напрягается. Я чувствую это - плечом, кожей, каждым нервом.

- Мы счастливы, - отвечает он ровно. - Очень.

Переводчик переводит. Шейх качает головой. Говорит что-то долго, с выражением. Жестикулирует.

- Он говорит, - переводчик мнется, - что слова ничего не стоят. Он хочет видеть. Настоящую страсть. В их культуре мужчина не стесняется чувств. Если любит - показывает. Иначе какая же это семья?

Повисает тишина.

Тяжелая. Липкая.

Я смотрю на Руслана. Он смотрит на меня.

В его глазах - буря. Расчет, сомнение, и что-то еще. То, чему я не знаю названия.

Он делает шаг ко мне.

Ближе.

Еще ближе.

- Прости, - шепчет так тихо, что слышу только я. - Так надо.

И целует меня.

Я жду спектакля.

Сухого прикосновения губ для камер, для шейхов, для галочки.

Но это - другое. Совсем другое.

Его губы жесткие. Требовательные. Жадные. Он целует так, будто ждал этого момента всю жизнь. Будто я - воздух, вода, последний глоток чего-то настоящего. Будто без меня задохнется.

Мир взрывается.

Я перестаю чувствовать ветер. Перестаю слышать город. Перестаю понимать, где мы и зачем. Остается только он. Только его руки на моей талии - горячие, сильные, прижимающие так крепко, что кости трещат. Только его губы - требовательные, настойчивые, сводящие с ума. Только этот поцелуй - глубокий, отчаянный, невозможный.

Я отвечаю.

Сама не замечаю, как.

Мои руки поднимаются к его плечам, впиваются в ткань пиджака. Я прижимаюсь к нему, теряя остатки разума. Где-то на периферии мелькает мысль о контракте, о правилах, о том, что нельзя. Но она тонет в горячей волне, что накрывает с головой.

Я чувствую его пальцы на своей спине. На открытой коже. Они жгут. Оставляют следы.

Я слышу его дыхание - рваное, тяжелое.

Я чувствую, как бьется его сердце - так же бешено, как мое.

Это длится вечность.

Или секунду.

Он отрывается первым.

Тяжело дышит. Смотрит на меня. В его глазах - то, от чего у меня подкашиваются колени. Голод. Желание. И страх. Самый настоящий, неприкрытый страх. Будто он только что сорвался в пропасть и не знает, долетит ли до дна.

- Руслан... - шепчу я.

Голос не слушается. Губы горят.

Он отступает на шаг. Переводит дыхание. Проводит рукой по волосам - жест, который я у него еще не видела.

Потом поворачивается к шейхам. Улыбается - через силу, но убедительно. Что-то говорит - я не слышу. В ушах шумит кровь, сердце колотится так, что готово выпрыгнуть.

Шейхи одобрительно кивают. Хлопают в ладоши. Смеются. Шейх Абдулла подходит, жмет Руслану руку, что-то говорит на арабском. Переводчик сияет:

- Шейх говорит: теперь он верит. Такое не сыграешь.

А я стою, прижав пальцы к губам, и не могу прийти в себя.

Такое не сыграешь.

Значит, это было не спектакль?

Значит, он...

Я боюсь додумать.

В машине мы молчим.

Всю дорогу до дома.

Сидим на разных концах заднего сиденья. Я смотрю в левое окно. Он - в правое. Между нами - пропасть. И одновременно - нить. Та самая, что возникла после танца. Теперь она стала толще, прочнее. Как канат. Как цепь.

Я чувствую его взгляд. Знаю, что он смотрит на меня в отражении стекла. Но не поворачиваюсь.

Боюсь.

Если я посмотрю в его глаза сейчас - я пропаду. Окончательно.

Машина останавливается у башни. Выходим. Лифт. Тишина.

Зеркала отражают нас двоих. Красное платье. Черный костюм. Огромные глаза - у меня. Тяжелый, темный взгляд - у него.

Я смотрю в пол.

Он смотрит на меня.

Лифт ползет вверх. 30, 45, 60, 75.

Каждая цифра - удар сердца.

Двери открываются. Выходим в коридор.

И тут он берет меня за руку.

Резко. Сильно. Разворачивает к себе.

- Алина, - голос хриплый, низкий, чужой. - То, что было...

- Спектакль, - перебиваю я. Слишком быстро. Слишком громко. - Я знаю. Так надо было.

Он смотрит. Долго. Очень долго.

В его глазах - боль. Настоящая. Или мне кажется?

Потом отпускает.

- Спектакль, - повторяет. Голос пустой, как у робота. - Конечно.

Разворачивается. Уходит в свое крыло.

Дверь закрывается. Щелчок замка - как выстрел.

Я стою.

Смотрю на эту дверь.

Потом иду в свою комнату. Закрываю дверь. Прислоняюсь к ней спиной. Сползаю на пол.

Сижу в красном платье, на холодном полу, прижимаю колени к груди. И смотрю в одну точку.

Его губы все еще горят на моих.

Его запах - просто он, без парфюма, живой, настоящий - все еще в моих легких.

Его руки все еще на моей талии - я чувствую их даже сейчас.

Провожу пальцами по губам.

Закрываю глаза.

И понимаю страшную вещь.

Я хочу, чтобы это был не спектакль.

Я хочу, чтобы это было по-настоящему.

Я хочу его.

Не фиктивного мужа. Не работодателя. Не дьявола в дорогом костюме. А его - Руслана. Того, кто целовал меня так, будто я - последняя женщина на земле.

А это - самое страшное, что может случиться с девушкой по контракту.

Потому что правилами запрещено.

Потому что если я влюблюсь - я проиграю. Вылечу на улицу без копейки. Потеряю все.

Но поздно.

Кажется, я уже проиграла.

В другом конце коридора Руслан стоит у окна в своей спальне.

Смотрит на ночной город. В руке - бокал с виски. Он не пьет. Просто держит.

Он все еще чувствует ее вкус на губах.

Он все еще слышит ее дыхание.

Он все еще видит ее глаза - огромные, испуганные, и в то же время - горящие. Отвечающие ему.

Он сказал «спектакль».

Он соврал.

Потому что это было не так. Совсем не так.

Потому что впервые за семь лет - с тех пор, как Эльвира предала его - он целовал женщину не по расчету. Не для дела. Не для галочки.

А потому что не мог иначе.

Потому что когда она стояла там, на террасе, в этом красном платье, с ветром в волосах - он забыл про контракт. Про инвесторов. Про все на свете.

Он видел только ее.

Он хотел только ее.

Он закрывает глаза. Сжимает бокал так, что, кажется, стекло треснет.

- Черт, - шепчет в пустоту.

Впервые в жизни Руслан Астахов не знает, что делать дальше.

Потому что правила контракта написаны им самим.

А он только что нарушил главное.

Он нарушил правило, которое запрещало чувства.

Они оба это понимают.

Но никто не скажет вслух.

Потому что если сказать - придется признать, что все пошло не по плану.

Что дьявол в дорогом костюме может влюбиться.

А этого не может быть.

Не должно.

Но сердцу не прикажешь.

Глава 9. Напряжение. Правила трещат по швам

Я не спала.

Совсем.

Всю ночь ворочалась в этой огромной кровати, сбивала простыни, пила воду, снова ложилась. Закрывала глаза - и видела его. Его лицо в полумраке террасы. Его глаза - темные, горячие, испуганные. Его губы на моих.

В четыре утра сдалась. Села на подоконник, обхватила колени руками и уставилась на Москву. Город не спал - огни, фары, редкие машины внизу. Где-то там, в этих огнях, живут нормальные люди. Спят. Им не снится мужчина, которого нельзя хотеть.

К шести задремала. Прямо на подоконнике. Проснулась от того, что затекла шея и солнце било в глаза.

Посмотрела в зеркало - и охнула.

Под глазами синева, кожа серая, губы обветренные. С такими кругами даже самый дорогой тональник не справится. Я умылась ледяной водой, долго смотрела на себя, пытаясь придумать, как пережить этот день.

Как смотреть ему в глаза.

Как делать вид, что ничего не было.

Я натянула свои старые джинсы - те, что привезла из дома, вытертые на коленях. Свитер с растянутыми рукавами, в котором обычно спала. Волосы кое-как скрутила в пучок. Никакой косметики. Я хотела быть собой сегодня. Хотя бы перед собой. Хотя бы перед ним.

Пусть видит. Пусть знает. Мне надоело притворяться.

В коридоре тишина. Обычная, ватная тишина этого дома. Я пошла на кухню, и с каждым шагом сердце колотилось все сильнее. К горлу подкатывала тошнота - то ли от голода, то ли от страха.

Завернула за угол.

И замерла.

Он стоял у кофемашины.

Спиной ко мне. Черные брюки, белая рубашка. Волосы влажные после душа, зачесаны назад. Плечи напряжены - я видела это даже со спины. Он знал, что я здесь. Не оборачивался. Но знал.

Воздух между нами стал густым, как сироп.

- Доброе утро, - сказала я.

Голос сел окончательно. Прозвучало хрипло, будто я всю ночь кричала.

Он медленно повернулся.

И я увидела его глаза. Такие же, как у меня. Красные, уставшие, с темными кругами. Он тоже не спал. Тоже думал. Тоже вспоминал.

- Кофе будешь? - спросил ровно. Слишком ровно. Будто мы соседи, случайно встретившиеся на общей кухне.

- Буду.

Он налил чашку. Протянул мне. Наши пальцы соприкоснулись - случайно, на секунду. По коже побежали мурашки. Я отдернула руку, чуть не пролив кофе.

- Осторожнее, - сказал он. Холодно.

Мы сели за стол. Я - с одной стороны, он - с другой. Между нами метров пять. И пропасть. Глубокая, темная, непреодолимая.

Я смотрела в чашку. Он - в телефон. Делал вид, что читает что-то важное. Палец скользил по экрану, но я видела - он не читает. Просто листает.

Тишина давила. На уши, на виски, на грудную клетку. Казалось, еще немного - и я закричу.

- Как спалось? - спросил он вдруг, не поднимая глаз.

- Нормально.

- Врешь.

- Ты тоже не спал.

Он поднял глаза. Посмотрел в упор. Взгляд тяжелый, изучающий. От него хотелось спрятаться, но я заставила себя не отводить глаза.

- Я вообще мало сплю, - сказал он.

- Я заметила.

Снова молчание.

Я сделала глоток кофе. Горький, обжигающий. Хорошо. Хоть что-то чувствую, кроме этой дурацкой пульсации в висках.

- Сегодня ужин с инвесторами, - сказал он деловым тоном. Будто переключал передачу. - Будь готова к семи. Платье принесут.

- Хорошо.

- И вот еще что, - он отложил телефон. Положил руки на стол, сцепил пальцы. - Вчера... на террасе...

Сердце остановилось. Потом ухнуло в пятки и обратно.

- Что вчера? - спросила я. Голос предательски дрогнул.

- Не придавай значения. Это была работа. Ты понимаешь.

Работа.

Я смотрела на него. В его холодные, пустые глаза. И чувствовала, как внутри что-то обрывается. Словно ниточка, которая еще держала, лопнула.

- Понимаю, - сказала я. Тихо.

- Вот и хорошо, - он встал. - У меня совещание. Увидимся вечером.

Он направился к выходу. Я смотрела ему в спину. На широкие плечи, на прямую спину, на то, как уверенно он держится. И вдруг внутри закипело. Не злость - отчаяние.

- Руслан.

Он остановился. Не обернулся.

- Что?

- А если я... если мне это не показалось работой?

Тишина. Длинная, бесконечная. Я слышала, как гудит холодильник. Как тикают часы на стене. Как колотится мое сердце - слишком громко.

Он медленно повернулся.

- Что ты сказала?

- Ничего, - я отвернулась к окну. - Забудь.

Он стоял. Смотрел на меня. Я чувствовала его взгляд - спиной, затылком, каждым нервом. Кожа горела.

- Алина, - голос низкий, предупреждающий. - Не играй со мной.

- Я не играю. Я никогда не играю.

- Тогда не придумывай того, чего нет. У нас контракт. Триста шестьдесят пять дней. Никаких чувств. Это было условие. Твое условие, между прочим. Ты сама его вписала.

Я вскочила. Чашка с грохотом упала на стол, кофе пролился на скатерть, заливая белоснежную ткань коричневыми разводами.

- Условие? - голос сорвался. - Ты целовал меня так, будто я - последняя женщина на земле, а теперь говоришь про условия?

- Это был спектакль.

- Не ври! - я почти кричала. - Не смей мне врать! Я видела твои глаза. Я чувствовала, как дрожит твоя рука на моей спине. Я слышала, как бьется твое сердце. Не надо мне рассказывать про спектакль!

Он сделал шаг ко мне. Глаза его горели - темным, опасным огнем.

- Что ты чувствовала? Что ты могла чувствовать, Алина? Ты меня не знаешь. Ты знаешь только картинку. Миллиардера в дорогом костюме. Дьявола, как ты любишь говорить. А я - не картинка. Я - человек, который однажды уже обжегся. И больше не хочет.

- А ты дай мне шанс!

- Зачем? - он подошел ближе. Теперь между нами был метр. Воздух искрил, звенел, горел. - Чтобы через год было больнее? Чтобы ты ушла и забрала с собой кусок меня? Нет. Я так не умею.

- А если я не хочу уходить?

Слова вылетели раньше, чем я успела их поймать. Повисли в воздухе между нами. Тяжелые, невозможные.

Он замер.

Смотрел долго. Очень долго. В его глазах метались тени - гнев, боль, что-то еще, чему я не знала названия.

Потом он отступил.

- Ты не знаешь, что говоришь, - голос глухой, чужой. - Пройдет время - поймешь. Я не тот, кого можно любить.

- Это мне решать.

- Нет, - он резко обернулся. - Это решаю я. И я говорю - нет. Никаких чувств. Никаких иллюзий. Ты здесь по контракту. И точка.

Он ушел.

Я слышала, как хлопнула дверь. Как щелкнул замок. Как его шаги затихли в коридоре.

Осталась одна.

На кухне, среди пролитого кофе, разбитой чашки и этой дурацкой тишины.

Я села на стул. Посмотрела на свои руки - они дрожали. Крупно, мелко, не переставая. Схватилась за край стола - не помогло.

Что я наделала?

Зачем сказала это?

Теперь он будет еще дальше. Еще холоднее. Еще недоступнее.

Я права - он боится. Боится чувств. Боится себя. Боится меня. Боится того, что может случиться, если он хоть раз позволит себе расслабиться.

Но от этого не легче.

От этого только больнее.

Я сидела так долго. Минут десять, а может, час. Время потеряло смысл. Потом пришла Маргарита Павловна - бесшумно, как всегда. Увидела разбитую чашку, пролитый кофе, меня - сидящую с отсутствующим взглядом. Ничего не сказала. Просто убрала.

Она все понимает. Но не говорит.

Никто не говорит.

Весь день я бродила по пентхаусу как неприкаянная.

Заходила в библиотеку - листала книги, не читая. Стояла у стеллажей, водила пальцем по корешкам, но буквы расплывались. Садилась за рояль в пустой комнате - трогала клавиши, они издавали грустные, разрозненные звуки. Смотрела в окно в гостиной, следила за Москвой внизу.

Думала о нем.

О том, как дернулась жилка на его шее, когда он сказал про контракт. О том, как дрожали его руки - я заметила, да, заметила, хоть он и пытался это скрыть. О том, как он смотрел на меня перед тем, как уйти. С болью. С тоской. С чем-то, чему нет названия.

Он тоже не железный.

Он тоже что-то чувствует.

Но боится.

Чего? Себя? Прошлого? Того, что я могу оказаться такой же, как та женщина, которая его предала?

Я ведь ничего о нем не знаю. Только то, что он миллиардер. Что у него нет семьи. Что он не доверяет женщинам.

Почему? Что с ним случилось?

Я хотела знать. Не из любопытства - из чего-то другого. Из желания понять. Достучаться.

Но он не пускает.

В шесть вечера привезли платье. Синее. Длинное, в пол. С закрытыми плечами, но с глубоким вырезом на спине - как вчера, только наоборот. Скромное и одновременно провокационное. Я надела его. Накрасилась. Уложила волосы.

Смотрела в зеркало.

Красивая. Чужая. Грустная.

Ждала.

В семь позвонил секретарь. Не Маргарита Павловна, а именно секретарь - девушка с идеальной дикцией.

- Алина Сергеевна, Руслан Викторович просил передать, что ужин отменяется. Он улетает в командировку на три дня. Машина уже в аэропорту.

- Спасибо, - сказала я. - Он ничего больше не просил передать?

- Нет. Только это.

Трубка кладется.

Я стояла посреди спальни в этом дурацком платье, с идеальной укладкой, с накрашенными глазами. Потом села на кровать. Потом легла прямо в платье, уткнулась лицом в подушку.

Он улетел.

Даже не попрощался. Даже не посмотрел в глаза. Просто сбежал.

Потому что испугался. Потому что утренний разговор напугал его сильнее, чем он готов признать. Потому что проще улететь, чем остаться и разбираться с тем, что происходит между нами.

Я злилась. На него - за трусость. На себя - за то, что вообще завела этот разговор. На контракт - за то, что он есть. На весь мир - за то, что он так устроен.

Но внутри, глубоко, там, где злость заканчивается, жило другое.

Тоска.

Она пришла не сразу. Сначала была пустота. Потом тяжесть в груди. Потом - понимание.

Я скучаю.

По его шагам в коридоре. По его голосу за ужином. По его взгляду - тяжелому, пристальному, от которого внутри все переворачивалось. По этим дурацким перепалкам, когда мы делаем вид, что ненавидим друг друга. По напряжению, которое висело между нами.

Я скучаю по нему.

А его нет.

И следующие три дня - пустота.

Первый день я почти не выходила из комнаты.

Маргарита Павловна приносила еду, я ковыряла вилкой и отставляла. Смотрела телевизор - не видела. Листала книги - не читала. Просто лежала и смотрела в потолок.

Звонила Катя.

- Ты какая-то грустная, - сказала она сразу. - Что случилось?

- Ничего. Просто устала.

- От чего?

- От всего.

Она помолчала.

- Ты скоро вернешься? Я скучаю. В школе все достали. Учительница по математике - зверь. А этот дядька, который за мной ходит, вообще бесит. Вчера в магазин за мной пошел, представляешь? Я ему говорю: "Вы хоть за углом стойте, не позорьте меня перед подружками". А он молчит. Как робот.

Я улыбнулась. Впервые за день.

- Потерпи, Кать. Так надо.

- Почему надо? Что вообще происходит? Ты мне не рассказываешь.

- Потом расскажу. Когда вернусь.

- Обещаешь?

- Обещаю.

Мы попрощались. Я положила трубку и долго смотрела на экран. Катя. Моя маленькая сестра. Ради нее я здесь. Ради нее я терплю. Ради нее буду терпеть дальше.

Надо просто пережить эти три дня. А потом он вернется, и все пойдет по-старому. Будем делать вид, что ничего не было. Играть в идеальную пару на людях и молчать дома.

Так будет легче. Правильнее. Безопаснее.

Уговорю ли я себя?

Вряд ли.

Второй день я пыталась чем-то себя занять.

Пошла в спортзал - тренажеры, зеркала, пустота. Пробежала пять километров на дорожке, сделала несколько упражнений. Тело устало, но мыслям это не помогло.

Пошла в бассейн на крыше. Он огромный, с панорамным видом на Москву. Вода прозрачная, голубая, теплая. Я плавала туда-сюда, пока не свело руки. Потом лежала на шезлонге, смотрела в небо и думала.

Он там, в самолете. Или уже приземлился. В каком-то другом городе, с другими людьми. Вспоминает ли меня? Или уже выкинул из головы?

Наверное, выкинул. У него бизнес, сделки, важные встречи. А я - просто функция. Временная. Неважная.

К вечеру стало совсем тоскливо. Я заказала еду - не из ресторана, а просто пиццу, как раньше. Маргарита Павловна смотрела на коробку с ужасом, но молчала.

Я ела пиццу прямо на кровати, смотрела дурацкий сериал на ноутбуке и чувствовала себя чужой в чужой жизни.

На третий день я сдалась.

Просто лежала и смотрела в потолок. Думала. Вспоминала.

Как он впервые посмотрел на меня - там, на благотворительном вечере. Как унижал в офисе. Как подписывал контракт. Как застегивал колье у меня на шее. Как танцевал со мной. Как целовал на террасе.

Каждое прикосновение. Каждый взгляд. Каждое слово.

Я прокручивала их снова и снова, как заезженную пластинку.

Почему он так боится?

Что с ним сделала та женщина?

И смогу ли я когда-нибудь стать для него не просто "функцией", а кем-то настоящим?

Звонит телефон.

Я подскочила, будто током ударило. Схватила трубку.

- Алина Сергеевна? - голос секретаря. - Руслан Викторович возвращается завтра утром. Он просил передать, чтобы вы были готовы к ужину. Важному.

- Хорошо, - выдохнула я. - Спасибо.

Трубка кладется.

Я смотрела на экран, и сердце колотилось где-то в горле.

Завтра.

Он возвращается завтра.

Я не знала, радоваться или бояться. Наверное, и то, и другое.

Но одно я знала точно.

Эти три дня без него показали мне то, что я пыталась скрыть от самой себя.

Я привязалась. Сильнее, чем думала. Глубже, чем разрешено контрактом.

И когда он войдет в эту дверь завтра - я не знаю, смогу ли снова надеть маску равнодушия.

Потому что маска треснула.

И под ней - я настоящая.

Та, которая хочет его.

Не по контракту. Не по принуждению. Не ради денег или безопасности.

Просто хочет.

И это самое страшное, что может случиться с девушкой в моем положении.

Потому что если он узнает - он использует это. Или вышвырнет. Или сделает еще больнее.

Но молчать тоже нельзя.

Я запуталась.

За окном садилось солнце. Москва зажигала огни - сначала редкие, потом все больше, пока весь город не засверкал миллионами окон. Я сидела на подоконнике, обхватив колени руками, и смотрела, как город готовится к ночи.

Где-то там, в самолете над облаками, летел он.

Мой фиктивный муж.

Мой дьявол.

Моя погибель.

Я закрыла глаза и прошептала в пустоту:

- Возвращайся. Пожалуйста.

Потому что без тебя этот пентхаус - просто золотая клетка.

А с тобой - хотя бы ад, но живой.

Глава 10. Уязвимость. Его неожиданная забота

Я проснулась оттого, что зубы выбивали дробь.

Сначала я не поняла, где я и что со мной. Белый потолок, белые стены, тяжелое одеяло, в которое я закуталась с головой. А внутри - холод. Такой, будто меня положили в морозильник.

Потом память включилась.

Три дня. Он улетел. Я одна.

Попыталась сесть - и рухнула обратно на подушку. Голова закружилась, перед глазами поплыли разноцветные круги. Тело стало чужим, ватным, непослушным. Каждая мышца ныла, будто я сутки разгружала вагоны.

Я нащупала рукой лоб. Горячий. Очень.

- Черт, - прошептала в пустоту.

Простудилась. На террасе тогда, вечером. Или в бассейне. Или просто организм сдался - три дня без нормальной еды, без сна, с постоянной тоской в груди.

Я посмотрела на телефон. 9:47.

Сегодня он возвращается.

Мысль об этом кольнула где-то под ребрами - остро, больно. А что, если он приедет злой? Если начнет тот разговор, который мы не закончили? Если снова включит режим "ледяного босса"?

У меня нет сил. Совсем.

Я снова закрыла глаза и провалилась в тяжелый, липкий сон.

Сквозь сон пробивались звуки.

Шаги в коридоре. Много шагов. Голоса - приглушенные, далекие. Кто-то говорил по телефону - отрывисто, резко.

- ...нет, отмени. Скажи, что переносим...

- ...где она?

Я хотела открыть глаза, но веки будто налились свинцом. Хотела крикнуть - из горла вырвался только хрип. Сухой, надсадный.

Дверь распахнулась.

- Алина?

Голос Руслана. Низкий, резкий. Я узнала бы его из тысячи.

Я попыталась приподняться, ответить, но мир качнулся, и я снова упала на подушку. Только сейчас заметила, что вся мокрая от пота. Рубашка прилипла к телу, волосы слиплись.

- Алина, черт тебя дери, ты чего не отвечаешь? Я звонил. Десять раз звонил.

Он подошел ближе. Я почувствовала, как край кровати прогнулся под его весом. Его рука коснулась моего лба - прохладная, контрастная. Я почти застонала от этого прикосновения - так приятно было чувствовать холод на горячей коже.

- Твою мать, - выдохнул он. - Ты горишь.

Я хотела сказать, что все нормально. Что просто устала. Что он может идти заниматься своими делами - у него инвесторы, встречи, важные люди. Но язык не слушался. Из горла вырвался только тихий стон.

- Маргарита Павловна! - крикнул он громко, не оборачиваясь.

Домработница появилась в дверях через несколько секунд - будто стояла за дверью и ждала.

- Вызовите скорую, - приказал Руслан.

- Не надо, - прошептала я. Голос прозвучал как умирающий комариный писк. - Я в порядке. Просто температура.

- Молчи, - бросил он, но в голосе не было злости. Только что-то другое. То, чего я никогда у него не слышала. Беспокойство? Страх?

Он снова повернулся к Маргарите Павловне.

- Скорую. Быстро.

- Руслан Викторович, у вас совещание через час. Инвесторы из ОАЭ, они специально прилетели. Самолет задерживать не будут, если вы не придете...

- Я сказал - отмени. - Голос стал жестче, стальным. - Все. На сегодня. На завтра. На сколько нужно. Решай вопросы.

- Но...

- Маргарита Павловна, - он посмотрел на нее так, что та прикусила язык и вышла, только кивнув.

Я смотрела на него сквозь полуприкрытые веки и не верила. Руслан Астахов, для которого бизнес - всё, отменяет встречу с шейхами? Ради меня? Это невозможно. Это не укладывалось в голове.

- Глупая, - сказал он тихо, поворачиваясь ко мне. - Чего молчала? Почему не позвонила?

- Думала... пройдет...

- Само ничего не проходит, - отрезал он, но рука его снова легла мне на лоб - осторожно, будто я была стеклянной. - Вставай. Надо тебя переодеть, ты вся мокрая. Скоро врачи приедут.

Я попыталась сесть. Мир качнулся, поплыл, и я бы рухнула обратно, если бы он не подхватил меня за плечи. Его руки были сильными, надежными. Я вцепилась в него, как утопающий в спасательный круг.

- Осторожно, - голос его стал мягче. - Держись за меня.

Он помог мне встать, довел до ванной. Я почти не чувствовала ног - они подкашивались, заплетались. Он держал меня, не отпускал.

- Справишься сама? - спросил, глядя куда-то в сторону.

- Да.

- Я рядом. Если что - кричи.

Он закрыл дверь, но я слышала его шаги за ней. Он не ушел. Ждал.

Я кое-как умылась ледяной водой - это немного привело в чувство. Сняла мокрую рубашку, натянула сухую футболку, которую он подал через дверь. Посмотрела в зеркало - и ужаснулась.

На меня смотрело привидение. Бледное, с синевой под глазами, с растрепанными волосами и мутным взглядом.

- Красавица, - прошептала я и чуть не рассмеялась.

Вышла, держась за стены. Он стоял у окна в моей спальне - спиной ко мне, смотрел на город. Услышав шаги, обернулся, подхватил меня под руку и уложил обратно в кровать.

- Лежи. Врачи скоро будут.

- Руслан, - позвала я тихо.

Он обернулся.

- Спасибо.

Он усмехнулся. Коротко, без веселья.

- Не за что. Ты мне нужна живой и здоровой. Контракт, помнишь?

- Помню, - ответила я.

Но в его глазах я видела что-то другое. То, что он не говорил вслух.

Скорая приехала через полчаса.

Два врача - мужчина и женщина - суетились вокруг меня, мерили давление, слушали легкие, задавали вопросы. Я отвечала через силу, проваливаясь в сон. Руслан стоял в дверях, скрестив руки на груди, и смотрел на все это с каменным лицом.

- Сильная интоксикация, - сказала женщина-врач, снимая перчатки. - Температура под сорок. Легкие чистые, но организм обезвожен, истощен. Нужна госпитализация.

- Нет, - сказала я.

- Нет, - сказал Руслан одновременно со мной.

Врачи переглянулись.

- Мы организуем уход на дому, - Руслан говорил тоном, не терпящим возражений. - Круглосуточная медсестра, все необходимые препараты. Пишите, что нужно. Оплата любая.

Женщина-врач хотела возразить, но мужчина тронул ее за руку и кивнул.

- Хорошо. Мы оставим рекомендации. Но если температура не спадет завтра - только стационар.

- Договорились.

Через час в пентхаусе появилась медсестра. Пожилая женщина с добрыми морщинистыми глазами и уверенными движениями. Ее звали тетя Зина - она сама так представилась, когда ставила мне капельницу.

- Красавица, ну что же ты себя так запустила, - приговаривала она, поправляя иглу. - Организм - он не железный. Его беречь надо. А вы, молодой человек, - она строго посмотрела на Руслана, - за женой смотреть должны. Не дело это - до такого доводить.

Руслан молчал. Не возражал. Не объяснял, что я не жена, а фиктивная. Просто кивнул.

- Буду, - сказал коротко.

Тетя Зина осталась до вечера. Сидела в кресле, вязала что-то и поглядывала на меня. А Руслан все это время был рядом. Не в комнате - в коридоре. Я слышала его шаги. Он то уходил, то возвращался. Отвечал на звонки - коротко, резко. С кем-то спорил. Кому-то отказывал.

- Начальник твой места себе не находит, - сказала тетя Зина, когда я открыла глаза после очередного забытья. - Вон уже десятый раз мимо прошел. Зайди, говорю, посиди. А он: дела, дела. Какие дела, когда жена больна?

Я улыбнулась. Слабо, через силу.

- Он не мой начальник. Он... муж.

- А я о чем, - кивнула тетя Зина. - Муж и должен за женой смотреть. Только наши-то мужики редко так убиваются. А этот - переживает. Видно же.

Я промолчала. Что я могла сказать? Что он переживает не за меня, а за контракт? За инвесторов? За сделку?

Я уже сама в это не верила.

К вечеру температура спала. Тетя Зина ушла, оставив кучу инструкций и лекарств. Я проваливалась в сон, просыпалась, снова засыпала. Время потеряло всякий смысл.

В какой-то момент я открыла глаза и увидела его.

Руслан сидел в кресле у окна. Не в том, которое стояло далеко у стены, а в том, которое он придвинул почти к самой кровати. Спал. Голова откинута назад, руки сложены на груди, лицо расслабленное, без обычной маски холода и высокомерия.

Я смотрела на него и не могла отвести взгляд.

Во сне он казался другим. Моложе. Беззащитнее. Исчезла та стальная броня, которой он всегда окружен. Остался просто мужчина - уставший, осунувшийся, с темными кругами под глазами и легкой небритостью.

Спал он беспокойно. Хмурился, дергал головой, что-то бормотал. Наверное, тоже видел кошмары.

Я хотела позвать его. Сказать, чтобы шел в свою комнату, ложился нормально. Но язык не слушался, а в груди было так тепло от его присутствия, что я не решилась нарушить тишину.

Он здесь. Он рядом. Он остался.

Почему?

Ответа не было. Но тепло от этой мысли разливалось по телу, заменяя лекарства.

Я снова закрыла глаза.

Ночью мне стало хуже.

Температура подскочила снова - тетя Зина предупреждала, что так может быть. Я металась по кровати, сбивая одеяло, что-то бормотала. Бред смешивался с реальностью, и я уже не понимала, где сон, где явь.

Мне снилась Катя. Она стояла на краю обрыва и плакала. Я тянула к ней руки, но не могла дотянуться.

Потом снился отец - он уходил, не оборачиваясь.

Потом мама - она гладила меня по голове и говорила: "Держись, дочка. Ты сильная".

А потом был Руслан.

Он сидел рядом, держал мою руку, и говорил что-то тихое, ласковое. Я не разбирала слов - только интонацию. Такую, какой у него никогда не было. Мягкую. Теплую. Родную.

- Не уходи, - прошептала я, вцепляясь в его руку. - Пожалуйста, не уходи.

- Не уйду, - ответил он. Голос его звучал глухо, но уверенно. - Я здесь. Я рядом. Спи.

Я провалилась в сон, но даже во сне чувствовала его присутствие. Его рука была в моей. Он не отпускал.

Сквозь сон пробивались обрывки реальности.

Чьи-то руки поправляли подушку. Влажная ткань ложилась на лоб - прохладная, спасительная. Кто-то поил меня водой - осторожно, поддерживая голову. Кто-то шептал что-то - тихо, успокаивающе.

- Тише, тише, все хорошо. Я здесь.

Это был он. Всегда он.

В какой-то момент я пришла в себя настолько, чтобы открыть глаза. В комнате горел ночник - мягкий, приглушенный свет. Руслан сидел на краю кровати и смотрел на меня. В руках у него была чашка с водой.

- Пей, - сказал он тихо.

Я послушно сделала глоток. Вода была теплой, с лимоном - тетя Зина научила.

- Сколько времени? - спросила я хрипло.

- Четыре утра. Спи.

- Ты не спишь.

- Я посижу.

- Зачем?

Он не ответил. Просто убрал чашку, поправил одеяло и снова взял меня за руку.

- Спи, - повторил он. - Я рядом.

Я закрыла глаза.

И впервые за долгое время мне не было страшно.

Утро началось с солнца.

Оно било в окна, заливало комнату золотым светом, танцевало на белых стенах. Я открыла глаза и первое, что увидела - пустой потолок. Потом повернула голову.

Он сидел в кресле. Спал.

Все еще здесь. Все еще рядом.

Рука его лежала на краю кровати - та самая, за которую я держалась ночью. Пальцы расслабленно свешивались вниз. Лицо было спокойным - впервые за все время, что я его знала.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается тепло. Не от температуры - от чего-то другого. От того, что он остался. Что не бросил. Что был здесь всю ночь.

Руслан Астахов, безжалостный миллиардер, человек, который никому не доверяет, - просидел всю ночь у постели фиктивной жены.

Почему?

Я боялась спросить. Боялась спугнуть этот момент. Боялась, что он откроет глаза - и снова наденет свою маску.

Но он открыл их сам.

Посмотрел на меня. Спросонья его взгляд был мутным, расфокусированным. Потом сфокусировался. Он увидел, что я смотрю на него, и что-то в его лице дрогнуло.

- Ты как? - спросил хрипло.

- Лучше, - ответила я. Голос сел окончательно, пришлось прокашляться. - Гораздо лучше. Ты... ты всю ночь здесь просидел?

Он отвел глаза.

- Медсестра ушла в час. Сказала, что кризис миновал, но нужен контроль. Я остался.

- Ты не спал.

- Поспал, - кивнул он на кресло. - Вполне удобно. Я на всяких креслах на переговорах спал. Это еще ничего.

Я невольно улыбнулась.

- Врешь.

- Не вру. Привычка.

Мы смотрели друг на друга. Впервые без напряжения. Без игры. Без масок.

- Спасибо, - сказала я тихо. - За все.

Он дернул плечом.

- Ерунда.

- Не ерунда. Ты отменил встречи. Остался со мной. Сидел всю ночь. Это... это много значит.

Он молчал. Смотрел куда-то в сторону, на солнечный зайчик на стене.

Потом встал. Подошел к окну. Встал спиной - как всегда, когда не хотел показывать лицо.

- Ты нужна мне живой, - сказал глухо. - Контракт. Инвесторы. Все дела.

- Конечно, - ответила я. - Контракт.

Мы оба знали, что это не так. Что дело не в контракте. Что случилось что-то большее, чему мы оба боялись дать имя.

Но никто не решался сказать это вслух.

Он повернулся.

- Лежи. Я скажу Маргарите Павловне, чтобы принесла завтрак. Тетя Зина придет через час. Если температура поднимется - звони сразу.

- Ты уходишь?

- Дела.

- Руслан.

Он замер у двери.

- Что?

- Ты... ты придешь вечером?

Пауза. Длинная, тягучая. Я слышала, как стучит мое сердце - слишком громко для больной.

- Зачем?

- Просто... - я запнулась, подбирая слова. - Просто приди. Пожалуйста.

Он смотрел долго. Очень долго. Потом кивнул. Один раз.

И вышел.

Я откинулась на подушку и закрыла глаза.

В груди было тепло. Не от температуры - от другого.

Он придет. Он обещал.

И впервые за долгое время мне не было страшно. Ни перед будущим, ни перед контрактом, ни перед ним.

Потому что сегодня ночью я увидела его настоящего. Не дьявола в дорогом костюме. Не безжалостного миллиардера. А просто мужчину, который сидел у моей постели и держал за руку.

И этого мужчину, кажется, можно полюбить.

Очень страшно.

Очень сильно.

Безнадежно.

Глава 11. Откровения в полумраке. Слом брони

После той ночи прошло два дня.

Я выздоравливала. Температура отступила, оставив после себя только слабость и странное, выматывающее безволие. Тетя Зина приходила утром и вечером, щупала пульс сухими теплыми пальцами, поила горькими настоями и довольно кивала: «Оклемалась, красавица. Скоро плясать пойдешь».

Руслан появлялся каждый вечер.

Не говорил ничего особенного. Просто садился в кресло у окна, открывал ноутбук и работал. Иногда отвечал на звонки - коротко, сквозь зубы, чтобы не шуметь. Иногда просто сидел, смотрел, как за окном зажигаются огни, и молчал.

Я смотрела на него.

На то, как он хмурится, уставившись в экран. Как проводит рукой по волосам, когда какой-то вопрос не решается. На его руки - сильные, с длинными пальцами. Те самые руки, что той ночью так осторожно касались моего лба.

Мы почти не разговаривали.

Но в этом молчании не было прежней тяжести. Оно стало другим - почти домашним, уютным. Будто мы заключили негласное перемирие.

На третий день зарядил дождь.

Настоящий осенний ливень. Он хлестал по стеклам, заливал окна, и Москва внизу превратилась в размытую серую акварель. В комнате сразу сделалось сумрачно, и даже не хотелось включать свет.

Я сидела на кровати, закутавшись в плед, и пила чай с медом. Волосы распустила, на плечи натянула огромную мягкую кофту, найденную в гардеробной. Она пахла не мной, а чем-то чужим и дорогим, но была такой уютной, что я не могла заставить себя ее снять.

Дверь открылась без стука.

Руслан вошел и замер на пороге. В руках - бутылка коньяка и два бокала. Пиджак он оставил в коридоре, рубашка с закатанными рукавами, волосы влажные - видимо, только что вернулся под этим ливнем.

- Не выгонишь? - спросил коротко.

Я мотнула головой.

Он прошел к креслу. Сел. Разлил коньяк - себе почти полный бокал, мне на донышке. Протянул.

- Лекарство. Тетя Зина велела. Для аппетита и бодрости духа.

Я усмехнулась, принимая бокал.

- Тетя Зина у нас главный врач.

- И главнокомандующий. Я уже понял.

Чокнулись. Я сделала глоток - коньяк обжег горло, растекся по груди приятным теплом. Руслан выпил половину залпом, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

Дождь шумел за окном. В комнате было полутемно, только ночник у кровати разливал мягкий желтый свет. Я смотрела на него и думала о том, как странно все устроено. Еще неделю назад я боялась этого человека. Ненавидела. А сейчас сижу в полумраке, пью с ним коньяк, и мне спокойно.

- Расскажи мне, - сказала я тихо.

Он открыл глаза.

- О чем?

- О себе. О том, почему ты такой... закрытый.

Он усмехнулся. Криво, без веселья.

- Долгая история.

- Мы никуда не спешим.

Дождь заливал стекло. Город за ним утонул в серой пелене. Руслан смотрел туда, и я видела, как напряглись его плечи, как сжалась челюсть. Он не хотел говорить. Но, кажется, больше не мог молчать.

- Семь лет назад, - начал он глухо, - я был идиотом.

Я молчала.

- Молодым. Доверчивым. Думал, что встретил ту самую. Эльвира.

Я вздрогнула. Это имя я уже слышала - обрывок разговора прислуги, который не предназначался для моих ушей.

- Красивая. Умная. Острая, как лезвие, - он говорил ровно, без интонаций, будто читал вслух старую газету. - Я доверил ей все. Доступ к счетам, к переговорам, к планам. За месяц до свадьбы узнал, что она продала мои разработки конкурентам. За миллиона.

Он замолчал.

Я смотрела на его профиль, на то, как дернулась жилка на шее. Он не смотрел на меня. Смотрел в дождь.

- Миллион, - повторил он. - А я думал, мы построим империю. Вместе.

- Руслан...

- Я не про деньги, - перебил он резко. Потом выдохнул, сбавил тон. - Не про деньги. Про то, что после этого перестаешь верить. Вообще. Всем.

Он повернулся ко мне. В упор. В его глазах - то, что он носил в себе семь лет и никому не показывал. Усталость. Боль. И пустота, которую ничем не заполнить.

- Я их уничтожил. Конкурентов. Разорил, пустил по миру. Эльвиру вышвырнул из страны. Пригрозил, что если вернется - закопаю.

Он допил коньяк. Поставил бокал на столик.

- С тех пор я один. И меня это устраивает.

Я молчала. Долго. Потом отставила свою кружку, откинула плед и пересела на край кровати. Ближе к нему.

- Можно, я теперь расскажу?

Он кивнул.

- Мой отец, - начала я. - Он был... нормальным. Пока деньги были. Водил нас с Катей в парки, покупал мороженое. А когда деньги кончились - занял у каких-то людей. Много. И не смог отдать.

Руслан слушал, не перебивая.

- Полгода назад он собрал чемодан, чмокнул меня в щеку. Сказал: «Доченька, я скоро, тут такие перспективы в Турции!» - и уехал. Ночью, пока Катя спала.

Голос дрогнул. Я сцепила руки в замок, чтобы не разреветься.

- Мы остались вдвоем. Я, Катя и долги. Три миллиона. Потом проценты. Потом коллекторы под дверью. А он даже не простился с ней. Она до сих пор пишет ему сообщения. Он не отвечает.

Я замолчала. Смотрела в пол, на дурацкий узор ковра, чтобы не видеть его лица.

- Поэтому я здесь, - добавила тихо. - Не ради денег. Не ради легкой жизни. Просто выбора не было.

Тишина.

Дождь стихал. Теперь он просто шелестел по стеклу, устало, успокаивающе.

Руслан поднялся. Подошел ко мне. Сел на край кровати - так близко, что я почувствовала тепло его тела, смешанное с запахом дождя и коньяка.

- Твой отец - кретин, - сказал он тихо. - Бросить такое...

Я подняла глаза.

Он смотрел на меня. Без жалости - жалости я бы не вынесла. Смотрел так, будто видел что-то важное. То, чего раньше не замечал.

Его рука потянулась к моему лицу. Медленно, давая время отстраниться. Я не отстранилась.

Пальцы коснулись щеки. Убрали выбившуюся прядь волос за ухо. Задержались на секунду. Кончики пальцев были чуть шершавыми, горячими.

- Ты сильная, - сказал он. - Сильнее, чем думаешь.

- Я устала.

- Знаю.

Он не убрал руку. Просто держал ее у моего лица, и это прикосновение было важнее любых слов.

Мы сидели так, наверное, минуту. Может, две. Дождь шелестел за окном. В комнате было полутемно, тихо, и стена между нами - та самая, которую он строил семь лет - вдруг пошла трещинами.

- Руслан, - шепнула я.

- Ммм?

- Я...

Он приложил палец к моим губам.

- Тсс. Не надо.

Я кивнула.

Он убрал руку. Но не ушел. Остался сидеть рядом, на моей кровати. Мы смотрели на дождь за окном. На серую Москву. На огни, что пробивались сквозь пелену.

Я чувствовала его плечо рядом со своим. Теплое. Надежное. Слышала его дыхание - ровное, спокойное.

И мне было хорошо. Впервые за долгое время - просто хорошо. Без страха. Без мысли о том, что будет завтра.

- Знаешь, о чем я думаю? - спросил он вдруг тихо.

- О чем?

- О том, что контракт был идиотской идеей.

Я замерла.

- Что?

Он повернулся ко мне. В полумраке его глаза казались почти черными. Глубокими.

- Ты с самого начала не вписывалась ни в какие рамки. Чем больше правил - тем сильнее хотелось их нарушить. С тобой.

Я не знала, что ответить.

- Я испугался тебя, - признался он. - В тот первый вечер. Не потому что ты пролила шампанское. А потому что посмотрела так, будто я - не хозяин жизни, а просто мудак в дорогом костюме.

Я улыбнулась невольно.

- Ты и вел себя как мудак.

- Знаю. - Он усмехнулся. Коротко, но тепло.

- Это точно.

Он улыбнулся. По-настоящему. Без сарказма, без маски. Просто улыбнулся, и от этой улыбки у меня внутри все перевернулось.

- Что нам делать? - спросила я шепотом.

- С чем?

- С этим. - Я обвела рукой пространство между нами. - С контрактом. С правилами. Мы же нарушаем все пункты.

Он помолчал.

- Не знаю. - Голос прозвучал глухо. - Впервые в жизни не знаю.

Потянулся к бутылке, налил еще - себе и мне. Протянул бокал.

- Давай просто... не думать об этом сегодня. Ладно?

Я взяла бокал.

- Ладно.

Мы пили коньяк и смотрели на дождь. Говорили о ерунде. О том, почему в Москве вечно пробки. О том, какие дурацкие сериалы я смотрю по ночам. О том, что он ненавидит готовить, а я, оказывается, умею.

Обычные разговоры. Простые. Человеческие.

В какой-то момент меня сморило. Слабость после болезни, коньяк, это странное чувство безопасности - глаза просто закрылись сами.

Сквозь сон я почувствовала, как меня осторожно опускают на подушку. Кто-то укрыл одеялом, поправил волосы, убрал с лица прядь.

- Спи, - шепнул голос.

Я улыбнулась во сне.

И провалилась в темноту.

Утро началось с тишины.

Дождь кончился. Солнце пробивалось сквозь шторы, рисовало золотые полосы на полу. Я открыла глаза и потянулась. Тело было легким, голова ясной - впервые за много дней.

И вдруг я вспомнила.

Вчера. Вечер. Коньяк. Его рассказ. Мой рассказ. Его рука на моем лице.

Я села на кровати.

И увидела его.

Руслан спал на диване у окна. Устроился там кое-как, скрючившись в три погибели - диванчик был явно не рассчитан на его рост. Одна рука свесилась на пол, голова неудобно запрокинута, рубашка измялась.

Он остался.

В моей комнате.

На всю ночь.

Я смотрела на него и не могла отвести взгляд. Он спал беспокойно - хмурился, сжимал челюсти, будто даже во сне с кем-то спорил. Но он был здесь. Рядом. Не ушел.

Я осторожно поднялась, накинула халат и подошла к дивану. Села на пол рядом, положила подбородок на край. Рассматривала его лицо. Без этой вечной маски холода он казался моложе. Обычнее. Уставшим мужчиной, которому тоже иногда нужен кто-то рядом.

- Руслан, - позвала тихо.

Он дернулся, открыл глаза. Секунду смотрел мутно, пытаясь понять, где находится. Потом увидел меня - сидящую на полу впритык - и взгляд прояснился.

- Ты чего? - голос хриплый, спросонья.

- Ничего. Смотрю.

Он приподнялся на локте.

- Долго смотришь?

- Не очень. Ты ворочаешься.

- Я не ворочаюсь.

- Еще как. И бормочешь что-то.

Он сел, потер лицо ладонями. Волосы растрепаны, рубашка окончательно измята, под глазами тени. Самый немиллиардерский вид, который я у него видела.

И он показался мне самым красивым мужчиной на свете.

- Что вчера было? - спросил он осторожно.

- Мы говорили. Ты рассказал про Эльвиру. Я - про отца. Ты сказал, что я сильная. Я назвала тебя мудаком.

Он хмыкнул.

- Ну, значит, не приснилось.

- Не приснилось.

Мы смотрели друг на друга. И между нами больше не было стены. Только этот утренний свет, только тишина.

- Руслан, - сказала я тихо.

- Что?

- Контракт...

Он приложил палец к моим губам - как вчера.

- Забудь про контракт. Хотя бы сегодня.

Я кивнула.

Он встал. Протянул руку, помогая подняться с пола. Мы стояли близко. Очень близко. Его руки лежали на моих плечах. Мои - на его груди. Я чувствовала, как бьется его сердце - часто, сильно.

Он смотрел на меня. Долго. Потом наклонился...

В коридоре зазвонил телефон.

Резко, настойчиво, как пожарная сирена.

Он замер. Выдохнул. Опустил руки.

- Черт.

Развернулся и вышел.

Я осталась стоять посреди комнаты, прижав руки к груди. Сердце колотилось где-то в горле. Губы горели - хотя он даже не поцеловал меня.

Я подошла к окну. Раздвинула шторы. Солнце заливало комнату, Москва сверкала внизу, чистая, умытая.

Из коридора доносились обрывки разговора. Короткие, резкие фразы. Потом тишина.

Я ждала.

Он вернулся через минуту. Лицо спокойное, но в глазах - сожаление.

- Срочные дела. - Голос сухой, деловой. - Вечером буду.

- Хорошо.

Он стоял в дверях. Смотрел на меня. Словно хотел что-то добавить.

- Руслан?

- Что?

- Ты придешь?

Пауза. Длинная, тягучая.

- Приду.

Он вышел.

Я осталась одна в залитой солнцем комнате. Смотрела на диван, где он спал. На мятое покрывало. На пустой бокал на столике.

И улыбалась.

Потому что знала - вечером он вернется.

И этот вечер изменит все.

Глава 12. Унижение и защита. Он за меня заступился

Руслан вернулся в семь.

Я услышала, как хлопнула входная дверь, как его шаги - быстрые, уверенные - прошли по коридору. И сразу внутри что-то дрогнуло. Глупо. По-детски. Будто я школьница, которая ждет свидания.

Вчерашнее утро стояло перед глазами. То, как он смотрел на меня. Как его пальцы коснулись моих губ. Как близко он был. Если бы не тот дурацкий звонок...

Я тряхнула головой, прогоняя мысли.

Оделась. Платье выбрала сама - темно-зеленое, длинное, с закрытыми плечами. Строгое. Чтобы никаких лишних намеков. Чтобы он не подумал, что я стараюсь для него.

Хотя кого я обманывала.

Я вышла в коридор. Руслан стоял у лифта, спиной ко мне. Услышал шаги, обернулся. Взгляд скользнул по мне - быстрый, цепкий. И в нем мелькнуло что-то, от чего внутри разлилось тепло. То ли одобрение, то ли... неважно.

- Готова? - спросил он.

- А куда мы едем?

Он помолчал. Потом сказал:

- К моей матери.

Я замерла.

- Что?

- У нее день рождения. Настояла, чтобы мы пришли. Вдвоем.

- Ты не говорил.

- Боялся, что сбежишь.

Я сглотнула. Мать. Я знала о ней только то, что она есть. Руслан никогда не рассказывал. В пентхаусе не было ее фотографий, ни одной. Только холодная роскошь и тишина.

- Она... какая она?

- Сложная, - сказал он после паузы. - Будь готова к вопросам.

- Каким?

- Любым.

Лифт поехал вниз. Мы стояли рядом, но не касались друг друга. Между нами было сантиметров двадцать, и эти сантиметры звенели от напряжения.

В машине Руслан молчал всю дорогу. Смотрел в окно, пальцем барабанил по подлокотнику - я уже заметила: когда нервничает, всегда так делает. Я сжимала руки в замок, пытаясь унять дрожь.

Ресторан был в центре. Старинный особняк с колоннами, лепниной на потолке, тяжелыми портьерами. Пахло пылью и деньгами - той самой смесью, которую я ненавидела всей душой. Метрдотель встретил у входа, проводил на второй этаж, в отдельный кабинет.

Я вошла - и сразу почувствовала этот взгляд.

Женщина сидела во главе стола. Высокая, сухая, с идеальной осанкой. Седые волосы уложены в строгую прическу, на шее - нитка жемчуга, на пальцах - тяжелые перстни. Лицо гладкое, без морщин - дорогая косметика, хорошие хирурги. Но глаза... глаза были старые. Холодные. Колючие.

Она смотрела на меня так, будто я была пятном на скатерти.

- Мама, - Руслан подошел, наклонился, поцеловал ее в щеку. Сухо. Официально. - Познакомься, это Алина.

Я сделала шаг вперед, улыбнулась. Старалась держаться ровно, хотя под этим взглядом хотелось провалиться сквозь землю.

- Здравствуйте, Элеонора Андреевна. С днем рождения.

Она не ответила на улыбку. Просто кивнула - едва заметно, будто оказала мне великую честь.

- Садитесь.

Мы сели. Я напротив нее, Руслан рядом со мной. Стол ломился от еды - икра, рыба, какие-то замысловатые закуски, названий которых я не знала. Я не чувствовала голода. Только комок в горле.

- Алина, - произнесла Элеонора Андреевна, растягивая мое имя, будто пробуя на вкус. - Необычное. Простонародное.

Руслан напрягся. Я почувствовала это плечом.

- Мама.

- Что? Я ничего не сказала. Просто отметила.

Она взяла бокал с вином. Отпила глоток. Смотрела на меня поверх хрусталя.

- Расскажите о себе, Алина. Чем занимаетесь?

- Учусь. На филолога. Заочно.

- Филолог, - повторила она. - Интересно. И где же вы работаете?

Я запнулась. Сказать правду? Что я официантка? Что меня наняли за деньги играть роль?

- Она работает надо мной, - вмешался Руслан. Жестко. - Это ее основная занятость.

Элеонора Андреевна усмехнулась. Усмешка вышла некрасивой - кривой, злой.

- Над тобой, Руслан? Интересная формулировка. Я слышала, вы познакомились на благотворительном вечере. Ты там... - она сделала паузу, подбирая слово, - трудилась?

- Да, - ответила я ровно. - Я работала официанткой.

Тишина повисла в воздухе. Густая. Липкая. Я слышала, как тикают старинные часы в углу. Как кто-то в соседнем зале смеется. Как стучит мое сердце - слишком громко.

Элеонора Андреевна поставила бокал. Очень медленно. Очень аккуратно.

- Официанткой, - повторила она. - Боже мой. Руслан, ты серьезно? Привести в дом... это?

- Мама, закрой рот.

Голос Руслана стал низким, опасным. Таким я слышала его только однажды - в первый день, в офисе, когда он читал мне условия контракта.

- Не груби. Я имею право знать, кто будет носить мою фамилию. Девушка без рода, без племени, без образования. Которая вчера разносила шампанское, а сегодня...

- А сегодня она моя жена, - перебил Руслан. - И я не позволю тебе...

- Позволишь, - отрезала она. - Я твоя мать. Я вырастила тебя, сделала человеком. А ты приводишь в дом Бог знает кого.

Она повернулась ко мне. В упор. В глазах - лед.

- Твой отец - Сергей Скворцов, правильно? Должник. Аферист. Сбежал от кредиторов в Турцию полгода назад. Оставил тебя и сестру с долгами. Я наводила справки.

У меня перехватило дыхание.

- Коллекторы приходили к вам домой. Угрожали. А потом вдруг - раз! - и долг исчез. И вы переехали в пентхаус к моему сыну. Какое совпадение, правда?

- Мама, - Руслан встал. - Замолчи. Немедленно.

- Не смей на меня кричать! - она встала. Голос ее сорвался на визг. - Я правду говорю! Посмотри на нее! Она же никто! Пустое место! Таких, как она, всегда полно вокруг богатых мальчиков - охотниц за деньгами, которые...

- Хватит.

Голос Руслана упал до шепота. Но в этом шепоте было столько стали, что даже я вздрогнула.

Он обошел стол. Встал напротив матери. Смотрел на нее сверху вниз, и в его глазах не было ничего. Пустота. Абсолютная. Такая, какой я видела ее в первый день.

- Ты перешла черту, - сказал он тихо. - Алина - моя жена. Не фиктивная, не временная. Моя. И ты будешь уважать ее. Если не как невестку - то как мой выбор.

- Руслан...

- Нет. - Он рубанул воздух рукой. - Ты хотела познакомиться - мы пришли. Ты получила свое представление. Теперь мы уходим.

Он протянул мне руку.

- Идем.

Я встала. Ноги не слушались, но я встала. Подошла к нему. Он взял меня за руку - крепко, будто боялся, что я рассыплюсь.

- Еще одно слово о ней, - сказал Руслан матери, уже от двери, - и ты меня больше не увидишь. Ни на праздники, ни на похороны. Мы закончили.

Мы вышли.

Дверь за нами захлопнулась. Я слышала, как за ней что-то разбилось - то ли бокал, то ли ваза. Но мне было все равно.

В коридоре я остановилась. Прислонилась к стене, потому что ноги отказали окончательно. Дрожь колотила так, что зубы стучали. Я смотрела на свои руки - они тряслись мелко, противно, будто чужие.

- Алина, - Руслан взял меня за плечи. - Посмотри на меня.

Я подняла глаза.

Он был бледный. Очень. На скулах ходили желваки, в глазах - буря. Но руки на моих плечах были осторожными. Теплыми.

- Прости, - сказал он глухо. - Я не должен был везти тебя туда. Знал, чем кончится. Знал и повез. Прости.

- Ты не виноват.

- Виноват. Не защитил сразу. Дал ей возможность...

Он не договорил. Просто притянул меня к себе и обнял.

Я уткнулась лицом в его грудь. Вдохнула его запах - свежий, чистый, родной. И почувствовала, как по щекам потекли слезы. Не от обиды - от облегчения. От того, что он здесь. Что он за меня. Что он выбрал меня.

- Тише, - шептал он, гладя по спине. - Тише. Я рядом. Никто тебя больше не тронет. Слышишь? Никто.

Я кивнула, не в силах говорить.

Мы стояли так посреди пустого коридора, обнявшись. Мимо проходили официанты, отводили глаза. Кто-то шептался. Мне было плевать. Я чувствовала только его руки на своей спине, его дыхание над ухом, его сердце - оно билось часто, сильно, совсем не так, как должно биться сердце безжалостного миллиардера.

Потом он отстранился. Вытер слезы с моих щек большими пальцами. Посмотрел в глаза.

- Едем домой?

- Да.

В машине я молчала. Смотрела в окно, как проплывают огни Москвы, и думала.

О том, что она сказала. О моем отце. О долгах. О том, что я - никто. Пустое место.

Она была права. По документам, по факту, по всем статьям - я действительно никто. Девчонка из трущоб без гроша за душой. Официантка, которую наняли играть роль.

Но когда Руслан обнял меня там, в коридоре, я почувствовала себя кем-то. Важной. Нужной. Защищенной.

Я посмотрела на него.

Он сидел рядом, смотрел в телефон, но я видела - не читает. Просто листает, чтобы занять руки. Плечи напряжены, челюсть сжата. Он злился. На мать. На себя. На весь мир.

- Руслан, - позвала тихо.

Он повернулся.

- Спасибо.

Он усмехнулся. Криво.

- За что? Что притащил тебя на растерзание?

- За то, что заступился. За то, что ушел. За то, что... - я запнулась. - За то, что ты есть.

Он смотрел на меня долго. Очень долго. В глазах его что-то менялось - таял лед, уходила злость, оставалось только то, что я видела вчера. Тепло. Нежность. Что-то большее, чему я боялась дать имя.

Он протянул руку. Взял мою ладонь. Переплел пальцы с моими.

- Ты не никто, - сказал тихо. - Запомни это. Ты - моя жена. Не по бумажке. По-настоящему. С этого момента.

Я замерла.

- Что?

- Ты слышала.

- Руслан, контракт...

- К черту контракт. - Он сжал мои пальцы. - Я сказал матери правду. Ты - моя жена. И точка.

Я смотрела на него и не верила.

Этот человек, который боялся чувств больше всего на свете, который семь лет не подпускал никого к себе, который построил вокруг себя стену такой высоты, что никто не мог через нее перелезть, - сейчас сидел и говорил это. Мне. Официантке. Дочке должника. Никому.

- Руслан... - шепнула я.

- Что?

- Ты правда это... серьезно?

Он наклонился ближе. Так близко, что я чувствовала его дыхание на своих губах. Глаза его стали темными, почти черными.

- Я никогда не был так серьезен.

И поцеловал меня.

Не так, как на террасе - для шейхов, для публики, для галочки. Не так, как вчера утром - осторожно, боясь спугнуть. А по-настоящему. Глубоко. Жадно. Будто я была воздухом, водой, единственным, что у него осталось.

Я закрыла глаза и растворилась в этом поцелуе. Москва проплывала за окном. Машина неслась куда-то в ночь. А мне было все равно.

Потому что сейчас, в эту секунду, я была там, где хотела быть. С ним.

С мужчиной, который сломал свою броню ради меня.

Мы ехали молча. Держались за руки, как подростки, и молчали. Иногда он подносил мою ладонь к губам и целовал пальцы. Легко, едва касаясь. От этих прикосновений по коже бежали мурашки.

Я смотрела на него и думала.

О том, что будет завтра. О том, что контракт никуда не делся - он лежит в сейфе, пятьдесят страниц, подписи, печати. О том, что по условиям, если я влюблюсь - я вылечу на улицу без копейки. И Катя снова останется одна.

Но когда его пальцы сжимают мои, когда он смотрит на меня так, будто я - самое ценное, что есть в его жизни, - мне плевать на контракт. Плевать на правила. Плевать на все.

Я хочу только одного.

Чтобы это никогда не кончалось.

Машина остановилась у башни. Руслан оторвался от меня, посмотрел в глаза.

- Ты как?

- Хорошо, - выдохнула я. - Очень хорошо.

Он улыбнулся. Так, как улыбался только мне. Тепло. Открыто. По-настоящему.

- Идем домой.

Домой.

Он сказал «домой».

Мы вошли в лифт. Поднимались молча. Я смотрела на наши отражения в зеркальных стенах - высокий мужчина в черном пальто и женщина в зеленом платье, прижавшаяся к его плечу. Мы выглядели как настоящая пара. Как люди, которые любят друг друга.

Двери открылись. Мы прошли в прихожую. Тишина. В пентхаусе было темно, только город светил сквозь панорамные окна, заливая гостиную холодным голубоватым светом.

Руслан остановился. Повернулся ко мне. Взял мое лицо в ладони.

- Алина, - сказал тихо. - Я не знаю, что будет завтра. Не знаю, как мы разберемся с контрактом, с моей матерью, со всем этим. Но сегодня... сегодня ты со мной. И это главное.

Я кивнула. В горле стоял комок.

- Я никуда не уйду, - прошептала я.

- Обещаешь?

- Обещаю.

Он поцеловал меня снова. Медленно. Осторожно. Будто я была стеклянной.

А потом мы стояли у окна, обнявшись, и смотрели на Москву. Город горел огнями, жил своей ночной жизнью, а мне казалось, что весь мир замер. Только мы двое. Только этот момент.

- Я люблю тебя, - сказала я тихо.

Слова вырвались сами. Я не планировала их. Не готовилась. Они просто вылетели, повисли в воздухе между нами.

Руслан замер.

Я почувствовала, как напряглись его плечи. Как перестало биться его сердце - на секунду, всего на секунду.

Он медленно повернул меня к себе. Посмотрел в глаза. Долго. Очень долго.

- Что ты сказала?

- Я люблю тебя, - повторила я. Уже смелее. Уже понимая, что обратной дороги нет.

Он смотрел на меня. В его глазах метались тени - страх, недоверие, надежда. И что-то еще. То, чему я не знала названия.

- Алина...

- Не надо ничего говорить, - я прижала палец к его губам. - Просто... знай. Ладно?

Он выдохнул. Прижался лбом к моему лбу. Закрыл глаза.

- Я тоже, - прошептал он так тихо, что я едва расслышала. - Я тоже тебя...

Он не договорил.

Но мне не нужны были слова.

Я чувствовала это в каждом его прикосновении. В каждом взгляде. В том, как он держал меня, будто боялся потерять.

Мы стояли так, обнявшись, посреди залитой лунным светом гостиной. Москва горела внизу. А я думала о том, что это - только начало.

Что впереди будет много всего.

И мать Руслана не успокоится.

И контракт никуда не делся.

И где-то там, за границей, есть женщина, которая сломала его семь лет назад. И она может вернуться в любой момент.

Но сейчас, в эту секунду, мне было все равно.

Потому что он любит меня.

Я люблю его.

И это чувство сильнее страха. Сильнее контракта. Сильнее всего.

Я люблю Руслана Астахова.

Дьявола в дорогом костюме.

Человека, который семь лет никому не доверял.

Моего мужа.

По-настоящему.

Глава 13. Чужой интерес. Ярость Дьявола

После той ночи прошла неделя.

Неделя, которая перевернула все. Мы не говорили о контракте - он словно перестал существовать. Не вспоминали правила. Просто жили. Вместе.

Руслан уезжал по утрам, но теперь всегда оставлял записку на кухне. Короткую, смешную. «Кофе в термосе. Не болей». Или «Ужин в восемь, не опаздывай, жена». Я собирала их, складывала в ящик прикроватной тумбочки. Как школьница, которая хранит любовные письма. Глупо, но от этого становилось тепло внутри.

По вечерам он возвращался. Мы ужинали - иногда дома, иногда в ресторанах. Разговаривали. Смеялись. Он рассказывал о сделках, я - о книгах, которые читала. Он слушал так, будто я говорила о чем-то невероятно важном. По ночам он оставался в моей комнате. Мы просто лежали, обнявшись, и слушали дыхание друг друга.

Я боялась дышать. Боялась спугнуть это счастье.

Сегодня все было иначе.

Руслан пришел с работы хмурый. Сказал, что вечером важный прием - выставка современного искусства. Сказал это так, будто речь шла о походе к стоматологу.

- Что за выставка? - спросила я, застегивая серьги перед зеркалом.

- Благотворительная. - Он стоял у окна в гостиной, затягивал галстук. Движения резкие, недовольные. - Скука смертная. Но там будут все. Инвесторы, партнеры, журналисты. Надо светиться.

- Я привыкла.

Он обернулся. Посмотрел на меня. В глазах - тепло, от которого у меня каждый раз подкашивались колени.

- Ты красивая, - сказал просто.

- Ты каждый раз это говоришь.

- Потому что это правда.

Я улыбнулась. Подошла к нему, поправила узел галстука. Он перехватил мою руку, поцеловал пальцы. Медленно, глядя мне в глаза.

- Руслан, - шепнула я.

- Ммм?

- Все будет хорошо?

Он на секунду замер. Потом кивнул.

- Все будет хорошо.

В машине он молчал. Смотрел в окно, пальцем барабанил по подлокотнику - я уже заметила: когда нервничает, всегда так делает. Я хотела спросить, что случилось, но передумала. Если захочет - скажет сам.

Выставка проходила в «Манеже». Огромное здание с колоннами, подсвеченное прожекторами. У входа толпились люди, воздух вибрировал от гула голосов и щелчков камер. Машина остановилась, и я сразу увидела вспышки. Папарацци дежурили всегда - Руслан был фигурой, за которой охотились.

Он вышел первым, подал мне руку. Я ступила на красную дорожку и привычно улыбнулась. Щелчки камер, крики: «Руслан, сюда!», «Алина, улыбнитесь!». Я уже научилась не замечать этого. Просто шла, держа его под руку, и улыбалась. Механически. Как робот.

Внутри было еще больше народу. Дорогие костюмы, бриллианты, запах дорогого парфюма, смешанный с ароматом шампанского. По стенам висели странные картины - пятна, линии, абстракции. Я ничего в этом не понимала, но старательно делала вид, что мне интересно. Останавливалась, делала задумчивое лицо, кивала.

Руслан сразу включился в работу. К нему подходили люди, жали руки, что-то говорили. Он представлял меня, я кивала, улыбалась, запоминала имена, которые тут же забывала. Какая-то дама в изумрудах долго рассказывала о своей коллекции, я слушала вполуха, думая о том, как болят ноги в новых туфлях.

- Отойди на минутку? - шепнул он мне, когда к нам подошел пожилой мужчина с тяжелой челюстью. - Я быстро.

- Конечно.

Сделала вид, что рассматриваю картину - огромное полотно, на котором было намалевано что-то красное. То ли мак, то ли просто клякса.

- Нравится?

Голос раздался сбоку. Низкий, вкрадчивый. Я обернулась.

Марат.

Он стоял в полуметре от меня. Белый пиджак, темные волосы зачесаны назад, глаза с прищуром. Улыбался той самой улыбкой - уверенной, наглой, от которой у меня внутри все сжалось. Таким же взглядом он смотрел на меня в тот первый раз, на благотворительном вечере. Только тогда я была официанткой, а теперь - женой его врага.

- Алина, - он взял мою руку, поднес к губам. Поцеловал. Медленно, глядя мне в глаза. - Какая неожиданная встреча. Руслан вас одну оставил? Неосторожно.

Я высвободила руку.

- Он отошел на минуту.

- На минуту? - Марат усмехнулся. - Дорогая моя, в этом мире «минута» может растянуться на час. Особенно когда речь идет о больших деньгах. Руслан сейчас с Воробьевым разговаривает, а Воробьев - тот еще говорун. Можете не ждать его раньше чем через полчаса.

- Я подожду.

- А пока ждете, позвольте составить компанию.

Он взял с подноса два бокала шампанского, один протянул мне. Я покачала головой.

- Я не пью.

- Как скажете. - Он пожал плечами и сделал глоток. - Скучаете? На таких мероприятиях всегда тоскливо тем, кто не в теме. Картины, инвесторы, разговоры о нефти. Руслан, наверное, редко вас балует развлечениями?

- Меня все устраивает.

- Правда? - Он прищурился. - Странно. Вы производите впечатление девушки, которая достойна большего. Более яркой жизни. Более... внимательного мужчины.

Я промолчала. Смотрела куда-то поверх его плеча, ища глазами Руслана.

- Я слышал вашу историю, - продолжал Марат, понизив голос. - О том вечере, где вы пролили шампанское. Говорят, вы были очень... убедительны.

- Это было случайностью.

- Случайностью? - Он рассмеялся. - Милая моя, в этом мире случайностей не бывает. Бывает только расчет. И вы, судя по всему, умеете считать. Официантка - и жена самого Астахова. Головокружительный взлет. Я восхищен.

- Мне не нужно ваше восхищение.

- А что вам нужно? - Он склонил голову набок. В глазах заплясали чертики. - Если надоест Руслан - вы знаете, где меня найти. Я умею ценить красивых женщин. И щедро платить за... внимание.

- Вы ошибаетесь, - сказала жестко. - Я не продаюсь. Ни за какие деньги.

- Ой ли? - Марат усмехнулся. - А Руслан вас за что купил? За погашение долгов? За безопасность сестры? Или вы думаете, он вас правда полюбил?

У меня перехватило дыхание.

- Послушайте...

- Я просто хочу, чтобы вы знали, - перебил он, наклоняясь к моему уху. Слишком близко. Я чувствовала его дыхание - горячее, с нотками коньяка. - Такие, как Руслан, не умеют любить. Они умеют только владеть. И когда игрушка надоедает - выбрасывают. А я - я другой. Я умею ценить. Подумайте об этом.

Он отстранился. Улыбнулся. И в этот момент я увидела Руслана.

Он стоял в десяти метрах, возле колонны. Смотрел на нас. Лицо спокойное - слишком спокойное. Но глаза... глаза горели. Темным, опасным огнем.

- Руслан, - выдохнула я.

Марат обернулся. Улыбка его стала шире, наглее.

- А вот и наш герой, - сказал он громко, чтобы слышали все вокруг. - Руслан, дорогой, а я тут развлекал твою очаровательную супругу. Ты не против?

Руслан подошел. Медленно. Каждый шаг - как удар молота. Люди расступались перед ним, будто чувствовали исходящую от него волну холода. Он встал рядом со мной, положил руку на мою талию. Жестко. Пальцы впились в ткань платья.

- Я не против, если ты держишься на расстоянии, Марат, - сказал он тихо. Но тишина вокруг стояла такая, что слышали все. - Моя жена не нуждается в твоем обществе.

- Обижаешь, - Марат развел руками. - Я просто хотел познакомиться поближе. Твоя жена - очаровательная женщина. Ты счастливчик.

- Я знаю.

- И, судя по всему, очень ревнивый, - Марат усмехнулся. - Расслабься, старик. Я не покушаюсь на твою собственность. У меня своих хватает.

- Собственность? - переспросила я.

Слова вырвались сами. Я не планировала вмешиваться. Но это слово резануло, как ножом.

Марат поднял брови.

- Ого. С характером. Руслан, тебе повезло вдвойне. Красивая и с огоньком. Береги такую.

- Марат, - Руслан шагнул вперед. Между ними осталось сантиметров двадцать. - Иди. Найди себе другое развлечение. Мы уходим.

- Уже? - Марат изобразил разочарование. - А как же искусство? Мы даже не посмотрели новую инсталляцию. Говорят, там нечто впечатляющее. Хотя, - он перевел взгляд на меня, - я уже увидел сегодня самое впечатляющее.

- Пошел ты.

Руслан схватил меня за руку - сильно, почти до боли - и потащил к выходу. Я едва поспевала на каблуках, спотыкалась, но он не замедлял шага.

- Руслан, подожди, - попыталась я. - Ты делаешь мне больно.

Он не остановился. Не обернулся. Только сжал руку еще крепче.

Мы прошли сквозь толпу. Люди оборачивались, шептались. Я слышала обрывки фраз: «...что там случилось?», «...Астахов с Маратом...», «...жену не поделили...». Вспышки камер - папарацци ловили каждый наш шаг, каждый жест. Я споткнулась о край ковровой дорожки, чуть не упала, но он держал, тащил за собой, будто я была вещью, которую нужно срочно убрать с чужих глаз.

На улице ударил холодный ветер. Осенний, пронизывающий до костей. Он взметнул мои волосы, залез под тонкую ткань платья. Я поежилась, но Руслан не заметил. Он подтащил меня к машине, открыл дверцу, почти втолкнул внутрь. Сам сел рядом.

- Поехали, - бросил водителю.

Машина рванула с места.

Я сидела, прижавшись к дверце, и смотрела на него. Он молчал. Смотрел прямо перед собой, на дорогу. Руки сжимали подлокотник так, что костяшки побелели. Челюсть сжата, на скулах ходят желваки. Он был в ярости. В дикой, неконтролируемой ярости.

- Руслан, - позвала я тихо.

Молчание.

- Руслан, посмотри на меня.

Он не ответил.

- Ничего не было. Он просто подошел. Разговаривал. Я не...

- Я видел, как он к тебе наклонялся, - голос глухой, чужой. - Видел, как он целовал твою руку. Видел, как ты ему улыбалась.

- Я не улыбалась. Я терпела его общество, потому что вежливость...

- Вежливость? - Он резко повернулся ко мне. Глаза его горели. Темным, опасным огнем. Таким я видела его только однажды - когда он читал мне условия контракта в первый день. - Ты с ним разговаривала. С ним. С человеком, который годами пытается меня уничтожить. Который переманивает моих партнеров, плетет интриги, распускает грязные слухи. И ты с ним разговаривала. Улыбалась.

- Я не улыбалась!

- Я видел!

Он ударил кулаком по подлокотнику. Звук был глухим, но я вздрогнула. Отшатнулась к дверце.

- Руслан, пожалуйста...

- Замолчи.

Я замолчала. Отвернулась к окну. В глазах защипало - от ветра, от страха, от обиды. Москва проплывала мимо - огни, дома, машины, люди. Чужие, равнодушные. Им нет дела до того, что у меня внутри все разрывается на части.

Мы ехали молча. Минута. Пять. Десять.

Я смотрела на его отражение в стекле. Он сидел, откинувшись на спинку, и смотрел в потолок. Пальцы больше не барабанили - замерли. Только дыхание было тяжелым, рваным.

Я понимала его. Понимала, откуда эта реакция. Семь лет назад его предали. Женщина, которой он доверял, продала его за деньги. И теперь любой намек на то, что история может повториться, вызывал в нем эту слепую, иррациональную ярость.

Понимать - не значит принимать.

В горле стоял комок. Я закусила губу, чтобы не разреветься. Не здесь. Не сейчас.

Машина остановилась у башни. Руслан вышел первым. Даже не взглянул на меня. Пошел к лифту.

Я выбралась сама. Ноги дрожали, каблуки предательски скользили по мраморному полу холла. Охранник отвел глаза, сделав вид, что очень занят своим пультом.

В лифте мы стояли в разных углах. Между нами - пропасть. Холодная, черная, непреодолимая. Я смотрела в пол, он - на табло с этажами. Цифры сменяли друг друга. Тишина звенела в ушах.

Двери открылись. Он вышел первым. Пошел по коридору. К своей комнате.

- Руслан.

Он остановился. Не обернулся.

- Я люблю тебя, - сказала я тихо. Голос дрогнул, но я договорила. - Только тебя. Никого другого. Марат мне не нужен. Никто мне не нужен, кроме тебя.

Он стоял молча. Секунду. Две. Три.

Потом медленно повернулся.

В его глазах была боль. Настоящая, живая боль, от которой у меня сердце разрывалось. И усталость. Такая глубокая, что, кажется, он готов был упасть прямо здесь, в коридоре.

- Я знаю, - сказал он глухо. - Я знаю. Прости.

Он шагнул ко мне. Один шаг. Второй. Обнял. Прижал к себе так сильно, что ребра затрещали. Я чувствовала, как колотится его сердце - часто, сильно, как у загнанного зверя.

- Прости, - шептал он в мои волосы. - Прости. Я не должен был... Я просто... когда я увидел его рядом с тобой... Когда увидел, как он к тебе прикасается... Я испугался.

- Чего?

- Что потеряю тебя. Что ты уйдешь. Что он... что кто-то... - он запнулся, шумно выдохнул. - Я семь лет никого не подпускал. А ты вошла - и все сломала. Все стены. Все защиты. И теперь я боюсь. Каждую секунду боюсь, что это кончится.

Я подняла голову. Посмотрела ему в глаза.

- Не кончится, - сказала твердо. - Слышишь? Никогда не кончится. Я здесь. Я никуда не уйду. Даже если будешь орать, даже если будешь ревновать к каждому столбу. Я твоя. Навсегда.

Он выдохнул. Расслабился. Опустил плечи.

- Ты моя, - повторил он тихо. - Только моя.

- Только твоя.

Он поцеловал меня. Жестко, требовательно. В этом поцелуе была вся его ревность, весь страх, вся любовь, которую он так долго прятал за семью замками.

Я ответила.

Потому что он - мой.

Весь, целиком. Со всеми его демонами, со всей его болью, со всем его прошлым.

Мы стояли посреди коридора, обнявшись, и я чувствовала, как постепенно уходит напряжение из его тела. Как перестают дрожать руки. Как дыхание становится ровнее.

- Пойдем, - шепнула я. - Пойдем спать.

- Пойдем.

Он взял меня за руку, и мы пошли в мою комнату. Не в его - в мою. Потому что за эту неделю моя комната стала нашей.

Мы легли в постель. Он обнял меня со спины, прижался грудью к моей спине, уткнулся носом в затылок.

- Алина, - сказал он тихо в темноту.

- Ммм?

- Я правда тебя люблю. Знаешь?

Я улыбнулась.

- Знаю.

- И я буду работать над собой. Обещаю. Эта ревность... она меня самого убивает. Но я не могу иначе. Понимаешь?

- Понимаю.

- Ты правда никуда не уйдешь?

Я перевернулась к нему лицом. В темноте его глаза блестели - влажные, совсем не такие, какими должны быть глаза безжалостного миллиардера.

- Никуда, - сказала я. - Только если ты сам меня выгонишь.

- Никогда.

Он поцеловал меня в лоб. В кончик носа. В губы.

- Никогда, - повторил шепотом.

Мы уснули под утро, так и не разомкнув объятий.

А утром пришло сообщение.

Я проснулась от вибрации телефона на тумбочке. Руслан еще спал - разметался по подушке, рука тяжело лежала на моей талии. Я осторожно высвободилась, взяла телефон.

Сообщение с неизвестного номера.

Фото.

Я открыла и замерла.

На фото были мы с Маратом. Тот самый момент на выставке, когда он наклонялся к моему уху. Ракурс подобран так, что казалось - мы целуемся. Или почти целуемся.

Под фото - текст:

«Интересно, что скажет Руслан, когда увидит, как его женушка развлекается с конкурентами? Жди новостей, красавица».

Я смотрела на экран, и внутри все леденело.

Кто-то следил за нами. Кто-то снимал. Кто-то хочет использовать это против меня. Против нас.

Я посмотрела на спящего Руслана. На его расслабленное лицо, на темные круги под глазами, на руку, которая даже во сне искала меня.

Я не могла допустить, чтобы он это увидел.

Не сейчас. Не после вчерашнего.

Я удалила сообщение. Заблокировала номер.

И приняла решение - пока молчать.

Но внутри уже поселился холод.

Кто-то начал игру.

И я не знала, в чем ее правила.

Глава 14. Срыв тормозов. Только моя

Я удалила сообщение.

Палец замер на секунду над экраном, а потом просто нажал «удалить». Номер заблокировала. Фото исчезло.

Но оно осталось в голове.

Тот ракурс. Та улыбка Марата. То, как мы выглядели со стороны - будто я ему отвечаю. Будто мне это нравится.

Я посмотрела на Руслана. Он спал. Рука все еще лежала на моей талии, дыхание было ровным, глубоким. Во сне он не хмурился - впервые за все время лицо было спокойным, почти беззащитным.

Я осторожно коснулась его волос. Мягкие. Совсем не такие, как кажутся.

Он дернулся, что-то пробормотал. Я убрала руку.

Надо было решить, что делать.

Рассказать ему? После вчерашней сцены ревности он взорвется. Опять будет кричать, обвинять, может, даже не поверит, что я не при чем.

Не рассказывать? А если этот кто-то - я подозревала, что за этим стоял либо сам Марат, либо кто-то из его людей - пошлет фото напрямую Руслану?

Я закусила губу.

Внутри все холодело.

- Не спишь?

Голос Руслана выдернул из раздумий. Он открыл глаза, смотрел на меня спросонья мутновато, но с той теплотой, от которой у меня каждый раз все переворачивалось.

- Не спится, - ответила я.

- Из-за вчерашнего?

Я кивнула. Это было не совсем вранье.

Он притянул меня к себе. Поцеловал в макушку.

- Прости дурака, - пробормотал в волосы. - Больше не повторится.

- Обещаешь?

- Обещаю.

Я закрыла глаза. Прижалась к нему. И на минуту - всего на минуту - позволила себе забыть о том сообщении. О том, что кто-то там, снаружи, хочет разрушить то, что мы с таким трудом построили.

Это была лучшая неделя в моей жизни. И я не позволю никому ее испортить.

День прошел спокойно.

Руслан уехал по делам, но обещал вернуться рано. Я бродила по пентхаусу, читала, смотрела какой-то старый фильм. Маргарита Павловна приносила еду, я ковыряла вилкой, но аппетита не было.

Мысль о сообщении не отпускала.

Я достала телефон. Разблокировала - просто проверить, не пришло ли еще что-то. Пусто.

Может, пронесло?

Я почти убедила себя в этом, когда в пять вечера в дверь позвонили.

Я пошла открывать - подумала, Руслан вернулся раньше, забыл ключи. Распахнула дверь с улыбкой...

На пороге стоял курьер. С огромным букетом роз. Бордовых, тяжелых, дорогих - такие стоят бешеных денег.

- Алина Скворцова?

- Да.

- Вам букет. Распишитесь.

Я расписалась. Взяла цветы. Закрыла дверь.

К карточке, прикрепленной к упаковке, даже не прикоснулась.

Я замерла посреди прихожей с этим букетом в руках. Розы пахли тяжело, приторно, сладко. Так пахнет опасность.

Что делать?

Выбросить? А если Руслан увидит в мусорке? Сказать, что это от него? Но он никогда не дарил мне цветов. Вообще. Только колье, платья, украшения. Цветы были не в его стиле.

Спрятать?

Я заметалась по коридору. Потом схватила букет, пошла в свою комнату, засунула в самый дальний угол гардеробной. Пусть стоят там. Потом придумаю.

Руслан вернулся в семь.

Я встретила его в прихожей, обняла, поцеловала. Он улыбнулся - устало, но тепло.

- Скучала?

- Очень.

Мы прошли на кухню. Я накрыла ужин - сама, впервые за долгое время. Простая паста с томатным соусом, салат из того, что нашлось в холодильнике, бутылка вина. Руслан смотрел на стол с удивлением.

- Ты готовила?

- А что, не похоже?

- Похоже на попытку отравить, - усмехнулся он, но сел и попробовал. - Вкусно. Не ожидал.

- Я много чего умею, чего ты не ожидаешь.

Мы ужинали, разговаривали о всякой ерунде. О его сделках, о моих книгах, о том, что Катя написала - получила пятерку по математике. Обычный вечер. Почти семейный.

Я почти забыла про букет.

Почти.

Когда закончили, Руслан помог убрать со стола. Встал у окна с бокалом вина, смотрел на город. Я подошла, обняла его со спины.

- Руслан.

- Ммм?

- Я люблю тебя.

Он повернулся. Посмотрел долго, пристально. В глазах - то, от чего у меня подкашивались колени.

- Я тоже, - сказал он. - Очень. До страха.

- Не бойся.

- Не получается.

Он поцеловал меня. Медленно, глубоко, будто впервые. Я растворилась в этом поцелуе, забыла обо всем - о Марате, о букете, о проклятом фото.

Мы целовались, стоя у окна, и Москва горела внизу миллионами огней.

А потом зазвонил его телефон.

Руслан оторвался от меня, поморщился.

- Извини. Надо взять.

Он подошел к столу, где оставил телефон. Посмотрел на экран. Лицо его изменилось - стало жестким, напряженным.

- Что? - спросила я.

Он не ответил. Смотрел в телефон. Листал что-то. Потом поднял на меня глаза.

В них была пустота. Та самая, которую я видела в первый день. Ледяная, мертвая.

- Это ты мне объяснишь? - голос тихий, опасный. Он протянул мне телефон.

На экране было фото. Мы с Маратом. Тот самый момент на выставке. Ракурс подобран так, что кажется - мы целуемся.

- Это не то, что ты думаешь, - выдохнула я.

- Не то? - Он усмехнулся. Криво, страшно. - А что это, Алина? Объясни мне. Я сегодня полдня слушаю намеки от партнеров. «Руслан, как там твоя молодая? Смотри, уведут». Думал, завидуют. А теперь это.

- Это Марат. Он сам подошел. Он наклонился, что-то шептал. Я не...

- Не надо, - перебил он. Голос стал ледяным. - Я же видел, как ты с ним разговаривала. Как улыбалась. А теперь это фото. И мне его прислали с десяти разных номеров. Чтобы я точно увидел.

- Руслан, пожалуйста...

- Где он был? Когда вы успели? Пока я с Воробьевым разговаривал?

- Нигде! Это на выставке, тот самый момент! Ты же сам нас видел! Мы просто разговаривали!

- Я видел, как он целовал твою руку. Как ты ему улыбалась. А теперь это.

Он швырнул телефон на диван. Провел рукой по лицу. Когда убрал - глаза были пустыми.

- Знаешь, что самое обидное? - сказал тихо. - Я поверил тебе. Впервые за семь лет поверил женщине. Думал, ты другая. А ты...

- Я другая! - закричала я. - Я не спала с ним! Я даже не целовалась! Это монтаж, ракурс, кто-то специально снял так, чтобы...

- Кто? Кому это надо?

- Марату! Он хочет тебя разозлить! Он сам прислал мне букет сегодня! Розы, бордовые, стоят в гардеробной! Хочешь посмотреть?

Я побежала в гардеробную, вытащила букет, притащила в гостиную. Сунула ему в руки.

- Вот! Видишь? Он хочет, чтобы мы поссорились! Чтобы ты меня выгнал! А ты... ты ведешься, как мальчишка!

Руслан смотрел на розы. Потом на меня. В глазах металась буря - гнев, боль, недоверие, и где-то глубоко - надежда.

- Почему ты не сказала сразу?

- А ты бы поверил? После вчерашнего? Ты бы снова начал кричать, обвинять... Я испугалась, понятно? Испугалась, что ты опять закроешься. Уйдешь в свою раковину.

- И решила промолчать?

- Я думала, разберусь сама! Думала, если не реагировать - он отстанет!

- Не отстанет. - Руслан отшвырнул букет в сторону. Розы разлетелись по полу, лепестки осыпались на паркет. - Он не отстанет, пока не получит свое. А ему нужно одно - чтобы я страдал. Чтобы снова стал одиноким волком, которым легко манипулировать.

- Но я здесь! - Я подошла к нему вплотную. Взяла его лицо в ладони. - Я здесь, Руслан. Я люблю тебя. Я не уйду. Не из-за него, не из-за кого. Только если ты сам меня выгонишь.

Он смотрел на меня. Долго. Очень долго. В глазах таял лед.

- А если выгоню? - спросил тихо.

- Тогда буду стоять под дверью. Пока не впустишь.

Он усмехнулся. Криво, но уже теплее.

- Глупая.

- Знаю.

- Невыносимая.

- Тоже знаю.

- Моя.

Это слово прозвучало как приговор. Как клятва. Как обещание.

Он поцеловал меня. Жестко, требовательно, почти грубо. В этом поцелуе была вся его боль, вся ревность, весь страх потерять. Я отвечала так же - отчаянно, неистово, вкладывая всю себя.

Мы целовались, стоя посреди гостиной, среди разбросанных роз. Их запах смешивался с его запахом - свежим, чистым, родным. Я чувствовала, как дрожат его руки. Как колотится сердце.

- Алина, - выдохнул он мне в губы. - Я с ума схожу. Из-за тебя.

- Я знаю.

- Ты - моя навязчивость. Моя болезнь.

- Я знаю.

- Я не отпущу тебя. Никогда.

- Я и не прошу.

Он подхватил меня на руки. Я обвила его шею, прижалась лицом к груди. Он понес меня в спальню - не в мою, в свою. Туда, куда раньше мне вход был заказан.

Комната Руслана оказалась такой же, как он сам. Строгой, минималистичной, без лишних деталей. Темные тона, жесткие линии, огромная кровать с серым бельем. Ни одной фотографии, ни одной личной вещи. Только книги на полке - много, в идеальных рядах. И запах - его запах, без примесей, просто он.

Но мне не было дела до интерьера.

Он опустил меня на кровать. Навис сверху. Смотрел в глаза.

- Не пожалеешь?

- Нет.

- Я не буду нежным.

- Не надо.

- Я хочу тебя. Всю. Целиком. Без остатка.

- Я твоя.

Это было не так, как в первый раз. Тогда была нежность, осторожность, боязнь спугнуть. Сейчас - дикость. Страсть. Жажда.

Он целовал меня так, будто хотел выпить до дна. Срывал одежду, касался губами каждого сантиметра кожи. Я выгибалась под ним, царапала спину, шептала его имя снова и снова.

- Руслан...

- Молчи, - шептал он. - Просто чувствуй.

Я чувствовала. Каждую клетку. Каждый нерв. Каждое его движение.

Он брал меня жестко, будто ставил клеймо. А я отдавалась - полностью, без остатка, растворяясь в нем.

В какой-то момент я забыла, где я, кто я, как меня зовут. Остался только он. Только мы. Только этот бешеный ритм двух сердец, бьющихся в унисон.

- Алина, - выдохнул он, когда все кончилось. - Алина...

Он упал рядом, притянул меня к себе. Мы лежали, тяжело дыша, мокрые от пота, опустошенные и счастливые.

- Я люблю тебя, - прошептала я в темноту.

- Знаю, - ответил он. - Я тоже.

Мы уснули под утро, так и не разомкнув объятий.

Проснулась я от солнца.

Оно било в окна, заливало комнату золотым светом. Я открыла глаза и первое, что увидела - Руслана.

Он лежал рядом, на боку, и смотрел на меня. Просто смотрел, не отрываясь. Во взгляде - тепло, нежность и что-то еще. Благоговение? Не знаю.

- Долго смотришь? - спросила я хрипло со сна.

- Всю ночь, - ответил он серьезно. - Не мог насмотреться.

Я улыбнулась.

- Врешь.

- Не вру. Ты красивая, когда спишь. Совсем беззащитная.

- А я и есть беззащитная. Перед тобой.

Он наклонился, поцеловал мое плечо. Легко, едва касаясь. Потом ключицу. Потом шею.

- Руслан, - засмеялась я. - Щекотно.

- Терпи.

Он целовал меня, и я таяла. Утро было теплым, солнечным, идеальным. Казалось, впереди только счастье.

- Знаешь, о чем я думаю? - спросил он, отрываясь от моего плеча.

- О чем?

- О том, что контракт можно сжечь. Сегодня же.

Я замерла.

- Ты серьезно?

- Абсолютно. - Он посмотрел мне в глаза. - Он больше не нужен. Ты - моя жена. Настоящая. По-настоящему.

- Руслан...

- Я хочу, чтобы все знали. Чтобы никаких «фиктивных», никаких «временных». Ты - Алина Астахова. Моя жена. На всю жизнь.

У меня защипало глаза.

- Ты правда этого... хочешь?

- Хочу, - сказал он твердо. - Больше всего на свете.

Я обняла его. Прижалась изо всех сил.

- Я согласна, - прошептала в его грудь. - На все согласна. Лишь бы с тобой.

Он поцеловал меня в макушку.

- Тогда сегодня вечером. Устроим ужин. Только вдвоем. И сожжем эту дурацкую бумагу.

- А если инвесторы?

- К черту инвесторов. - Он усмехнулся. - К черту все. Ты важнее.

Я улыбнулась сквозь слезы.

Это было самое счастливое утро в моей жизни.

Мы провалялись в постели до обеда. Потом Руслан уехал по делам - сказал, что на пару часов, надо закрыть несколько вопросов перед вечером. Я осталась одна.

Ходила по пентхаусу, улыбалась сама себе. Смотрела на Москву в окно, и город казался мне прекрасным. Думала о вечере. О том, как мы сожжем контракт. О том, что теперь все будет хорошо.

Я даже позвонила Кате.

- Ты чего такая счастливая? - спросила она сразу.

- Просто так, - ответила я. - Кать, я скоро приеду. Расскажу тебе кое-что важное.

- Что?

- Потом. Потерпи немного.

- Ладно, - она вздохнула. - Ты только... будь осторожна, ладно?

- Буду.

Я положила трубку и снова улыбнулась.

Ничто не предвещало беды.

Я прошлась по комнатам, прикидывая, что приготовить на ужин. Решила, что закажу еду из ресторана - не портить же такой вечер стоянием у плиты. Нашла в телефоне меню того самого французского, где мы были с шейхами. Выбрала что-то красивое, дорогое, праздничное.

Потом долго стояла перед зеркалом, решая, что надеть. Остановилась на том самом красном платье - в котором была на террасе, когда он впервые поцеловал меня по-настоящему.

К семи я была готова. Накрыла стол в малой гостиной - той, что с роялем. Зажгла свечи. Поставила цветы - те, что купила сама, белые пионы, чтобы заглушить память о дурацких розах.

Ждала.

В половине восьмого зазвонил телефон. Руслан.

- Задерживаюсь, - голос уставший. - Еще пара вопросов. Начни без меня.

- Я подожду.

- Не знаю, сколько.

- Подожду сколько надо.

Он помолчал. Потом тише:

- Алина?

- Ммм?

- Я тебя люблю.

- Я знаю.

Я улыбнулась и положила трубку.

Ждала.

В девять позвонила снова - он не взял. В десять - сбросил. В одиннадцать написала сообщение - прочитано, без ответа.

Я сидела в красном платье за столом с остывшей едой и смотрела, как догорают свечи.

Что-то случилось.

Я чувствовала это кожей.

Но что?

Ответ пришел в полночь.

Сообщение от Руслана. Короткое. Одно слово:

«Прости».

И тишина.

Я набирала его снова и снова. Телефон молчал.

Я сидела в темноте, обхватив колени руками, и смотрела на огни Москвы.

Что-то пошло не так.

Что-то сломалось.

А я даже не знала, что именно.

Глава 15. Временное счастье и привет из прошлого

Месяц.

Тридцать один день с той ночи, когда он вернулся в три часа утра - с красными глазами, дрожащими руками, с «прости», которое так и повисло между нами, не получив продолжения.

Я сижу на подоконнике в его спальне, закинув ногу на ногу, и смотрю, как Москва просыпается. Город тянется, зевает, зажигает огни в окнах - сначала редкие, потом всё больше, пока не становится похож на поле звёзд, упавших вниз головой.

За моей спиной - шуршание. Я не оборачиваюсь. Знаю, что он делает.

- Алина.

Голос - низкий, ещё сонный, с той хрипотцой, что появляется только утром. Я люблю этот голос. Люблю его больше, чем готов признать вслух.

- Ты проснулся, - говорю, не поворачиваясь.

- Давно. Смотрю на тебя.

Я улыбаюсь в окно. Отражение размытое, но я вижу - он сидит в кровати, облокотившись на подушки, и смотрит на мою спину. На волосы, которые он вчера расплёл пальцами. На след от его губ на плече - тёмный, почти фиолетовый.

- Навязчивый, - говорю.

- Привыкай.

Он подходит. Садится рядом на подоконник, обхватывает меня сзади, утыкается носом в шею. Его руки - тёплые, с шероховатыми подушечками пальцев - лежат на моих бёдрах, под плотной тканью его же рубашки, которую я украла из его шкафа вчера вечером.

- Это моя любимая, - говорит он, щекочя кожу дыханием.

- Я знаю. Поэтому украла.

- Воровка.

Он смеётся - тихо, в мою шею. Потом целует ключицу. Потом - чуть выше. Я откидываю голову, прижимаюсь к его плечу, и на мгновение - на одно длинное, бездонное мгновение - мир замирает. Нет долгов. Нет контракта. Нет прошлого, которое тащит за собой цепями.

Только мы.

Только это.

Только сейчас.

-

Он уезжает в девять.

Поцелуй в прихожей затягивается - Маргарита Павловна откашливается за углом, но мы продолжаем. Его ладонь на моей талии, пальцы вжаты в мягкую ткань платья, которое он сам выбрал вчера - изумрудное, с длинным рукавом и вырезом на спине, который он называет «провокационным».

- Вечером, - говорит он, отрываясь от моих губ.

- Вечером.

- Будь готова.

- К чему?

Он улыбается - той улыбкой, которая появляется только для меня. Не деловой. Не пресс-конференционной. Живой. Неуверенной, почти мальчишеской.

- К сюрпризу.

- Руслан…

- Не спрашивай. Любопытство не поощряется.

Он целует мой лоб. Мой нос. Ещё раз - губы, уже быстро, уже у двери.

- Я люблю тебя, - говорит он. Каждое утро. Как будто боится, что я забуду. Или что он забудет.

- Я знаю, - отвечаю я. Каждое утро.

Дверь закрывается. Я стою в прихожей, прижав ладонь к груди, где колотится что-то слишком быстро, слишком сильно.

Маргарита Павловна появляется с пылесосом, делает вид, что не замечает моей улыбки.

-

День тянется медленно, как мёд в холоде.

Я брожу по пентхаусу - уже не чужому, уже нашему. Моя старая комната стоит открытой, но я захожу туда редко. Только иногда, чтобы взять книгу. Чтобы вспомнить, откуда всё началось.

На столе в гостиной - ваза с пионами. Белыми, тяжёлыми, душистыми. Он заказывает их каждую неделю, хотя никогда не спрашивал, какие цветы я люблю. Просто заметил. Просто запомнил.

Я провожу утро за чтением - какой-то роман, который Катя порекомендовала по телефону. «Там такая любовь, Алин, ты плакать будешь». Я читаю и думаю, что моя любовь - громче любого романа. Страшнее. Настоящее.

Катя звонит в обед.

- Ты какая-то странная, - говорит она сразу.

- В чём странность?

- Смеёшься. Я слышу, как ты смеёшься.

Я смотрю на отражение в окне - действительно, улыбаюсь. Без причины. Просто так.

- У меня всё хорошо, Кать.

- Он тебя не обижает?

- Нет.

- Точно?

- Точно.

Она молчит. Потом тише:

- Ты скоро приедешь? Я скучаю.

- На выходных. Обещаю.

- Обещаешь много.

- Выполняю.

Мы прощаемся. Я кладу телефон и думаю - да, обещаю много. Но в этот раз правда приеду. Потому что Руслан сказал - «везу тебя, куда скажешь». Потому что он спросил вчера, любит ли Катя шоколад, и я поняла - он готовит подарок.

Я готовлю ужин.

Не сама - заказываю из ресторана, того самого, где мы были с шейхами. Прошу привезти всё к шести. Потом передумываю - к семи. Потом снова - к шести. Нервничаю, как дура.

В шкафу висит платье.

Не красное - то осталось в прошлом, в той жизни, где я ещё боялась. Это - тёмно-синее, почти чёрное, с открытой спиной и тонкими бретелями. Он купил его сам, без стилистов, без Инги с её презрительными взглядами. Просто увидел в витрине и сказал: «Это твое».

Я надеваю его. Смотрю в зеркало.

Волосы - распущу. Он любит так.

Губы - накрашу. Не ярко. Просто чтобы не казалась привидением.

Я хочу, чтобы этот вечер запомнился.

Хочу сказать ему что-то важное. То, что носила в себе с самого начала, но произносила только в ответ. Когда он первым рисковал.

Сегодня я рискну сама.

-

В шесть всё готово.

Стол в малой гостиной - той, что с роялем, который он иногда играет по вечерам. Не мелодии - просто аккорды, разрозненные, грустные. Я спрашивала, что это. Он отвечал - «ничего. Просто пальцы помнят».

Свечи горят. Пионы стоят в хрустале - тяжёлые, нежные, мои. Джаз тихо играет из колонок - не его классика, а мой Майлс Дэвис. «Kind of Blue». Альбом, который я включала в первую ночь, когда осталась одна в этом пентхаусе. Тогда он казался мне приговором. Теперь - домом.

Я сижу и жду.

В половине седьмого звонит телефон.

- Задерживаюсь, - голос уставший, но мягкий. - Полчаса. Может, час.

- Я подожду.

- Не голодай.

- Подожду.

Он молчит. Потом тише, почти шёпотом:

- Ты прекрасна.

- Ты ещё не видел.

- Вижу всегда. Даже когда закрываю глаза.

Трубка гаснет. Я смотрю на экран, на наше фото - он сделал его сам, в какой-то обычный вечер, когда я читала на диване, а он работал. Я не знала, что снимает. Потом увидела - размытая, неудачная, с закрытыми глазами. Он поставил её на обои. Сказал: «Такая, какая есть».

Я жду.

Свечи укорачиваются. Воск капает на скатерть - белую, идеальную, которую Маргарита Павловна накрахмалила специально. Я не двигаюсь. Смотрю на дверь.

В восемь - звонок.

Не телефон. Дверь.

Я вскакиваю. Сердце - удар в горло, в виски, в кончики пальцев. Он приехал. Раньше. Хочет удивить.

Я бегу босиком - туфли откинула, когда садилась ждать. Волосы распущены, платье облегает бёдра, я чувствую себя - впервые за долгое время - красивой. Настоящей.

Распахиваю дверь.

Улыбка застывает на полпути.

Потому что это не он.

На пороге стоит женщина.

Высокая, темноволосая, с лицом, которое я видела однажды - в старом номере журнала, который Катя принесла из школы. «Свадьба века», гласила статья. «Руслан Астахов и Эльвира Воронцова. Пятьсот гостей, миллион роз, счастье навсегда».

Счастье продлилось до того самого месяца, когда она продала его секреты конкурентам. За миллион долларов. За месяц до свадьбы.

Эльвира.

Она одета в белое - пальто из чего-то мягкого, дорогого, что стоит как моя прежняя жизнь целиком. На плече - сумка. На запястье - часы, которые я видела в рекламе. «Для тех, кто ценит время». Она ценит. Она умеет ждать.

- Привет, - говорит она.

Голос - мёд, растаявший на горячем асфальте. Сладкий, липкий, неестественный.

Я не отвечаю. Не могу. Рука на дверной ручке онемела, пальцы белеют.

- Ты, видимо, Алина, - она наклоняет голову, оценивает. С головы до ног. Медленно, будто осматривает квартиру перед покупкой. - Та самая временная замена.

- Как вы…

- Как я попала? - она улыбается. Идеально. Отполировано. Как её лицо, её зубы, её жизнь. - У меня есть ключи. Оставила на память. Руслан, кажется, не догадался сменить замки.

Она делает шаг вперёд. Я отступаю - инстинктивно, неосознанно. Она проходит мимо, оставляя за собой запах - тяжёлый, приторный, чужой. Мой запах - простой лосьон, который она оставила мне в ванной, - тонет в нём, растворяется.

- Можно войти? - спрашивает она, уже заходя. - Надеюсь, я не помешала вашему маленькому свиданию. Хотя, судя по тому, что Руслан ещё на работе…

Она останавливается в гостиной. Смотрит на стол. На свечи. На пионы.

- О, - говорит она. - Как мило.

Она берёт бокал. Мой бокал. Делает глоток вина, не спрашивая разрешения.

- Неплохо. Хотя он предпочитает красное. Бордо. 2015 год. Мы пили его в Провансе, когда…

- Уберите руки, - вырывается у меня.

Голос - не мой. Слишком высокий, слишком тонкий, дрожащий.

Она поднимает бровь. Идеально выщипанную. Идеально накрашенную.

- Ого. С характером. Руслан всегда любил огонь. Хотя, по-моему, он просто любил новизну. Когда надоедает - выбрасывает. Как выбросил меня.

- Он не выбросил вас. Вы предали его.

- Детали, - она машет рукой. Бриллианты на пальцах сверкают - не те, что в журнале. Новые. Крупнее. - Важно то, что я вернулась. А ты…

Она смотрит на меня снова. Прищуривается.

- Ты всё ещё здесь. Удивительно. Я думала, он уже успел тебя заменить. Он так быстро устаёт от игрушек.

Я сжимаю край двери. Пальцы болят, но я не разжимаю.

- Уйдите.

- Почему? - она делает ещё глоток. - Я же ничего не сделала. Просто пришла… поговорить. С Русланом. Он ещё не знает, что я в городе. Хотелось удивить.

Она улыбается. И в этой улыбке - всё. Уверенность. Победа. Знание того, что она сильнее, красивее, правильнее. Что она - оригинал, а я - копия. Плохая, размытая, временная.

- Ты знаешь, что он делал после меня? - спрашивает она тихо, подходя ближе. - Сколько женщин прошло через этот пентхаус? Сколько «временных жён»? Ты - не первая. И не будешь последней.

Я молчу.

Потому что не знаю. Потому что боюсь, что она права. Потому что в глубине - там, где живёт старая Алина, та, что верила, что плохое случается только с другими - я всё ещё жду, когда всё рухнет.

- Он любит меня, - говорю я. Тихо. Без уверенности, которую пытаюсь изобразить.

- Любит? - она смеётся. Коротко. Без радости. - Он не умеет любить. Он умеет владеть. Покупать. Использовать. Ты думаешь, ты особенная? Ты думаешь, он изменился?

Она близко. Слишком близко. Я чувствую её дыхание - горячее, с нотками моего вина.

- Он не изменится, милая. Он всегда будет тем, кем был. Холодным. Расчётливым. Жестоким. И однажды - скоро - он посмотрит на тебя так, как смотрел на меня в тот день. Когда узнал правду.

Она наклоняется к моему уху. Шепчет, будто делится секретом:

- Когда поймёт, что ты такая же, как я.

Я отшатываюсь.

- Я не такая, как вы.

- Пока, - она улыбается. - Пока.

В коридоре шумит лифт.

Мы обе оборачиваемся. Сердце - удар, ещё удар, и ещё.

Шаги. Тяжёлые. Уверенные. Его шаги.

Руслан появляется в дверях. В руках - букет. Белых роз. Моих любимых - он наконец запомнил, хотя никогда не спрашивал напрямую.

Он видит меня. Улыбка - та, которая принадлежит только мне - начинает формироваться на его губах.

Потом он видит её.

Букет падает.

Лепестки рассыпаются по мрамору - белые, чистые, как снег в первый день зимы. Как надежды, которые ещё не успели замёрзнуть.

- Эльвира, - говорит он.

Голос - пустой. Мёртвый. Тот самый, что был в первый день, когда он смотрел на меня как на пыль, как на ошибку, как на что-то, что нужно убрать.

- Привет, Руслан, - она улыбается. Широко. Победно. - Скучал?

Я стою между ними.

В тёмно-синем платье. С распущенными волосами. С сердцем, которое остановилось, забыв, как биться.

И понимаю - ничего не понимаю.

Его лицо. Его голос. Его руки, повисшие в воздухе, ещё не осознавшие, что букет упал.

Он смотрит на неё.

Как будто семь лет - ничто.

Как будто я - ничто.

- Алина, - говорит он. Не поворачиваясь. Не отрывая глаз от неё. - Алина, я…

Я не слушаю.

Поворачиваюсь. Бегу в спальню.

Слышу, как он кричит моё имя. Слышу её смех - низкий, довольный, знающий.

Закрываю дверь. Щёлкаю замок.

Сползаю по стене на пол.

И только здесь - только когда бетонные стены пентхауса отделяют меня от них - позволяю себе заплакать.

Не красиво. Не тихо. Навзрыд, как ребёнок, которого бросили в темноте.

Потому что она права.

Она всегда будет права.

Потому что он посмотрел на неё так.

Как будто она - воздух, которым он дышал семь лет.

А я - пыль, которую можно вымести.

-

В гостиной Руслан стоит неподвижно.

Смотрит на закрытую дверь. На белые розы, разбросанные по полу. На бокал в её руке - мой бокал, из которого она пьёт моё вино.

- Уйди, - говорит он тихо.

- О чём это ты?

- Уйди из моего дома.

Она смеётся.

- Твой дом? Руслан, дорогой, всё, что твоё - когда-то было моим. Или ты забыл?

Он поворачивается к ней. Медленно.

И в его глазах - то, чего она не видела семь лет.

Не гнев. Не ненависть.

Страх.

Не перед ней.

Перед тем, что он только что сделал.

Перед тем, что потерял.

- Уйди, - повторяет он. - Пока я не вызвал охрану.

Она моргает.

Улыбка дрогнула - впервые, неуверенно.

- Ты не посмеешь.

- Посмею.

- Ради неё? Ради этой девчонки с улицы?

- Ради неё, - говорит он. - Я готов всё. Всё, слышишь?

Они смотрят друг на друга.

Два хищника.

Один - сломленный, потому что только что понял, насколько она важна.

Другой - ещё не понимающий, что проиграла.

- Ты пожалеешь, - шепчет она.

- Уже жалею, - отвечает он. - Но не о том, что думаешь ты.

Он идёт к двери спальни.

Стучит.

- Алина. Открой. Пожалуйста.

Тишина.

- Алина, я люблю тебя. Только тебя. Она ничего. Она прошлое.

Из-за двери - шорох. Тихий, едва слышный.

Потом голос. Её голос. Хриплый. Сломленный.

- Она сказала… я временная. Что ты устанешь. Что выбросишь.

- Не выброшу. Никогда.

- Ты посмотрел на неё… как будто…

- Как будто что?

- Как будто она - воздух.

Он закрывает глаза. Прижимается лбом к двери. Дерево холодное, гладкое, чужое.

- Алина. Послушай. Я посмотрел на неё и увидел… увидел, каким я был. Каким не хочу быть. Я увидел себя семь лет назад - испуганного, злого, одинокого. Испугался, что это я. Что я не изменился.

Он делает глубокий вдох. Голос дрожит - впервые, непривычно.

- Но потом я посмотрел на тебя. На твою спину, когда ты убегала. И понял - я изменился. Потому что семь лет назад я бы не побежал за ней. Я бы сказал «ну и уйди». А сейчас…

Он стучит снова. Мягче.

- Сейчас я стою здесь. И молю. Впервые в жизни молю.

Тишина.

Длинная. Бесконечная.

Потом - щелчок замка.

Дверь открывается.

Алина стоит с мокрыми от слёз глазами. С разбитым сердцем, которое всё ещё бьётся - слабо, неровно, но бьётся.

- Если ты соврёшь, - говорит она, - я умру. Не метафорически. Реально.

- Не совру, - обещает он.

Он входит. Закрывает дверь за собой.

Оставляя Эльвиру в гостиной.

Одну.

С бокалом чужого вина.

С улыбкой, которая наконец исчезла.

-

Но Эльвира не уходит.

Она смотрит на закрытую дверь.

Слушает, как за ней - тишина. Не шёпот. Не объяснения. Просто тишина, которая говорит больше, чем любые слова.

Она достаёт телефон.

Набирает номер.

- Марат? - говорит она тихо. - Это Эльвира. Помнишь, что я тебе обещала? Готова. Начинаем.

Она кладёт трубку.

Смотрит на белые розы, разбросанные по полу.

На свечи, которые ещё горят, но уже угасают.

На дверь, за которой - то, чего у неё никогда не было.

И уходит.

Оставляя за собой запах дорогого парфюма.

И дверь, которая захлопывается с мягким, почти интимным щелчком.

Глава 16. Грязная игра. Поддельные доказательства

Три дня.

Семьдесят два часа.

Я считала каждую минуту - как заключённый выцарапывает дни на стене камеры. Только моя камера была золотой, а дни тянулись медленнее, чем любой срок.

Руслан не сжёг контракт.

Он обещал вечером, после того ужина. Потом - утром, когда приедет юрист. Потом - точно вечером, он сам всё уладит. А потом пропал на сорок восемь часов в командировку в Казань. Я осталась одна с белыми розами, которые опали и превратились в коричневые комочки на мраморе. С бокалом, из которого пила Эльвира. С чувством, что мир пошёл трещинами - мелкими, едва заметными, но пронизывающими всё.

Он вернулся позавчера ночью.

Я услышала шаги в коридоре - тяжёлые, как будто он тащил за собой груз невысказанных слов. Дверь его спальни открылась, захлопнулась. Я стояла у своей двери, прижав ладонь к холодной стали, и не решалась выйти. Потом - тишина. Глухая, непроглядная, как сугроб.

Утром его не было. Только записка на кухонном столе - короткая, его почерк, резкий и угловатый: «Дела. Буду поздно. Не жди».

Я не ждала.

Я существовала в режиме ожидания катастрофы - когда каждый звонок телефона заставляет сердце уйти в пятки, когда каждый шорох за дверью кажется возвращением призрака в белом пальто.

Сегодня - четвёртый день.

Я просыпаюсь от того, что солнце, пробиваясь сквозь жалюзи, рисует полосы на подушке. Десять утра - поздно для меня. Я лежу в его рубашке - той самой, в которой он вернулся из Казани, с запахом дорог и чужих гостиниц. В его спальне. В его постели.

Три ночи назад я пришла сюда сама. Нашла его в кресле, спящего с открытым ноутбуком на коленях. Легла на ковёр рядом. Проснулась - в его объятиях. Он перенёс меня на кровать, не разбудив, уложил как куклу, накрыл одеялом.

С тех пор я здесь.

Но он - нет.

В ванной пусто. На кухне - термос с кофе, ещё одна записка: «Совещание. Домой к ужину. Люблю».

Я сижу за столом, смотрю, как пар поднимается от чашки, и думаю: любит ли человек, который не может посмотреть тебе в глаза? Любит ли тот, кто прячется за записками?

Тогда звонит телефон.

Не мой.

Его.

Забытый на комоде в спальне - чёрный, матовый, чужой среди моих вещей.

Я беру рефлекторно. Экран светится: «Дмитрий Королёв. Служба безопасности».

Я не беру.

Но потом беру.

- Алло?

Тишина. Только дыхание - тяжёлое, неровное.

Потом голос - молодой, незнакомый, с едва уловимым акцентом:

- Руслан Викторович?

- Нет. Это Алина. Его… жена.

Пауза. Длинная. Неловкая. Я слышу, как он перекладывает что-то в руках.

- Алина Сергеевна. Дмитрий Королёв, начальник службы безопасности. Мне нужен Руслан Викторович. Срочно.

- Он на совещании. Что случилось?

Ещё пауза. Я представляю его - молодого, серьёзного, ещё не научившегося прятать эмоции за маской вежливости.

- Лучше приедьте. В офис. Башня «Федерация». Скажете на ресепшене - вас пропустят.

- Что случилось? - мой голос звенит, как натянутая струна.

- Лучше увидеть. Один час.

Трубка гаснет.

Я сижу с телефоном в руке и чувствую, как по спине бегут мурашки - не от холода. От предчувствия чего-то необратимого.

Майбах ждёт внизу.

Тот же водитель - чёрный затылок, чистый воротничок, руки на руле, не делающие ни одного лишнего движения. Мы мчимся по Москве, но город кажется другим - серым, размытым, как акварель, которую кто-то уронил в лужу.

Я поднимаюсь на восьмидесятый этаж.

Коридор - стеклянный, прозрачный, с бездной под ногами. Я иду быстро, глядя прямо перед собой. Приёмная пустая - ни секретарши, ни охраны.

Дверь в кабинет приоткрыта.

Я толкаю.

И замираю.

Офис превратился в поле боя после бомбёжки.

Бумаги разбросаны по полу - листы, папки, какие-то графики. Стул лежит на боку, ножка сломана. На столе - гора папок, из которой торчит что-то цветное. Руслан стоит у окна. Спиной ко мне. Руки сжаты в кулаки за спиной так, что костяшки белеют сквозь ткань рубашки.

Рядом - молодой человек в чёрном костюме. Короткая стрижка, серьёзное лицо, глаза - внимательные, встревоженные. Он смотрит на меня, и в его взгляде - сожаление. Предупреждение. Что-то, от чего у меня сжимается желудок.

- Руслан, - шепчу я.

Он не оборачивается.

- Убирайся, - говорит он.

Голос - тот самый. Из первого дня. Ледяной. Мёртвый. Человек, который говорил так, не смотрел на меня как на человека.

- Что случилось?

- Я сказал - убирайся.

Я делаю шаг к столу. Вижу, что торчит из папок.

Фотография.

Мы с Маратом.

Тот самый момент на выставке - он наклонён к моему уху, я смотрю в сторону, но ракурс… ракурс подобран так, что кажется - я улыбаюсь. Что мы целуемся. Что я - счастлива, раскованная, чужая.

Под фото - выписка. Счёт в банке. Переводы. Суммы. Крупные, круглые цифры, которые я никогда не видела.

На имя Алины Скворцовой.

- Это неправда, - выдыхаю я.

Руслан оборачивается.

Я вижу его лицо - и внутри всё рушится, как карточный домик от порыва ветра.

Он белый. Не бледный - белый, как мел, как стена в больнице. Глаза - два ледяных осколка, в которых нет человека. Только зверь. Тот, что просыпается, когда мир рушится и нужно кого-то уничтожить, чтобы выжить самому.

- Неправда? - он усмехается. Криво. Страшно. - Виктор и Сергей видели тебя у кабинета Марата. Слышали разговор. Ты просила денег. Пять миллионов. За информацию обо мне. О сделке с арабами. О цифрах.

- Я не просила! Я не была у него в кабинете!

- А где ты была три дня назад? - он подходит ближе. Шаг. Ещё шаг. Между нами остаётся метр, и этот метр - пропасть. - Когда я был в Казани? Где?

- Здесь! В пентхаусе!

- Один день - да. А потом? - он хватает со стола ещё одну бумагу. Бросает мне в лицо. Лист обжигает щёку, падает на пол. - Распечатка звонков. Твой номер. Его номер. Двадцать три минуты разговора. Вечером. Когда ты должна была спать.

Я смотрю. Руки дрожат так, что лист трещит.

Это мой номер. Но я не звонила. Я была в ванне, в пене, плакала в горячую воду, потому что он не звонил целый день.

- Это подделка…

- Достаточно, - он обрывает меня. - Я видел достаточно.

Он отходит к окну. Смотрит на город, который лежит внизу как на ладони - его город, его империя, которая сейчас рушится не от конкурентов, а от одной женщины с фальшивыми документами.

- Руслан, - подходит Королёв. Осторожно. Как к раненому зверю, который может кинуться в последний раз. - Может, стоит проверить? Я могу вызвать экспертов. Проверить метаданные фото. Выписки…

- Не надо, - Руслан не оборачивается.

- Но если это подделка…

- Я сказал - не надо!

Он оборачивается так резко, что Королёв отшатывается, чуть не спотыкаясь о упавший стул.

- Знаешь, что такое проверка? - голос Руслана тихий. Опасный. Так говорят, когда готовы убить. - Это значит, я должен поверить, что она… - он тычет пальцем в меня, и этот жест - удар, - …что она могла. Что я снова выбрал не ту. Что семь лет - ничто. Что я снова идиот.

Он смотрит на меня.

И в его глазах - не гнев. Хуже.

Предательство. Не моё - его собственное. Он предал себя, позволив поверить. И теперь ищет виноватую.

- Руслан, - шепчу я. - Посмотри на меня. В глаза. Скажи, что я могла бы это сделать. Что я могла бы продать тебя. После всего.

Он смотрит.

Секунду.

Две.

Три.

Потом отводит глаза. К окну. К городу. К чему угодно, только не ко мне.

- Я не знаю, - говорит он. - Я больше ничего не знаю.

Королёв делает шаг ко мне. Незаметный, но защитный. Его плечо почти касается моего - молодой, неопытный, но уже пытающийся прикрыть.

- Руслан Викторович, может, дадим Алине Сергеевной объясниться? В спокойной обстановке? Может, есть логические объяснения…

- Нет, - Руслан берёт со стола папку. Толстую, тяжёлую, с красной резинкой. Бросает мне в грудь. Я выдохнула - удар пришёлся в рёбра. - Вот твои доказательства. Сохрани. На суде пригодятся.

- Суде?

- За мошенничество. За шантаж. За предательство.

Он говорит это ровно. Как список покупок. Как приговор, который он произносит сам себе - семь лет назад, сегодня, всегда. Он застрял в этом дне, и я - просто повторение.

Я смотрю на папку в руках. На фото, где я - чужая, продажная, счастливая с врагом. На цифры, которых не видела. На подписи, которых не ставила.

И понимаю - игра окончена.

Не потому что я проиграла.

Потому что он сдался. Сбежал. Предпочёл ложь, потому что правда требовала риска.

- Виктор и Сергей, - говорит Руслан в телефон. - Немедленно. Мой кабинет.

Дверь открывается через минуту.

Двое мужчин - лет пятидесяти, в охранной форме, которую я видела сотни раз. Лица - бледные, напряжённые, глаза бегают по сторонам. Они видели, что происходит. Слышали крики через закрытую дверь.

- Вы подтверждаете, - Руслан смотрит на них, и в его голосе - последняя надежда. Просьба. «Скажите, что это не так», - говорит он без слов. - Что видели Алину у кабинета Марата? Что слышали разговор о деньгах?

Виктор кивает. Быстро. Слишком быстро, как марионетка на нитках.

- Да, Руслан Викторович. Три дня назад. Вечером. Она… она долго стояла у двери. Потом зашла.

- А вы? - Руслан смотрит на Сергея.

Тот молчит. Секунду. Потом:

- Да. Мы… мы слышали фрагменты. Про деньги. Про информацию.

Я смотрю на них.

На Виктора - того, который всегда молчал, когда я проходила мимо, но однажды поднял сумку, которую я уронила у лифта. На Сергея - того, который спрашивал, не нужна ли мне вода, когда я ждала Руслана в приёмной.

Они врут.

Я это вижу. По тому, как Виктор смотрит в пол, а не в глаза. По тому, как Сергей жмёт губы. По тому, как они стоят - слишком ровно, слишком натянуто, как актёры на плохой репетиции.

Но Руслан не видит.

Или не хочет видеть. Потому что если они врут - значит, он снова жертва.

- Уволены, - говорит он. - Оба. Уберитесь с глаз моих.

- Руслан Викторович… - Виктор делает шаг, рука тянется, потом падает. - Мы… мы десять лет…

- УБЕРИТЕСЬ!

Он кричит так, что стекла дребезжат, что я вздрогнула, что Королёв отшатнулся к стене.

Они уходят. Быстро. Почти бегом. Дверь захлопывается с глухим ударом.

Тишина.

Мёртвая.

Гробовая.

Я стою посреди кабинета с папкой предательства, прижатой к груди. Руслан - у окна, спина - стена. Королёв - в углу, беспомощный, молодой, не знающий, что делать с хаосом, который не учили разбирать в академии охраны.

- Уходи, - говорит Руслан.

Не оборачиваясь. К городу. К себе.

- Руслан…

- Я сказал - уходи.

- Ты не поверишь мне? - голос мой дрожит. Слёзы наворачиваются, но я их глотаю. Не здесь. Не сейчас. Не перед ним. - После всего? После ночи у моей постели, когда я болела? После того, как ты сказал, что любишь? После того, как ты хотел сжечь контракт?

Он оборачивается.

И я вижу - он плачет.

Не красиво. Не тихо, как в кино. Слёзы текут по щекам, он не вытирает. Глаза - красные, дикие, потерянные. Как у ребёнка, который проснулся в темноте и не может найти мать.

- Я любил, - говорит он. - Вот в чём проблема. Я любил. И это сделало меня слепым. Глухим. Идиотом.

Он подходит ближе. Берёт меня за подбородок. Сильно. Больно - пальцы впиваются в кожу, оставят синяки.

- Но я прозреваю, милая. Постепенно. Больно. Но прозреваю.

Он отпускает. Отходит. Смотрит на свои руки, как будто не верит, что они прикасались ко мне.

- Уходи. Домой. Собирай вещи. Я приеду через час. И тогда…

- Тогда что?

- Тогда мы поговорим. По-настоящему. Без масок. Без ролей. Ты и я. И правда.

Я смотрю на его спину. На широкие плечи, которые семь дней назад защищали меня от его матери, от её ядовитых слов. На руки, которые держали меня всю ночь, когда я горела, которые не отпускали, когда я бредила.

И понимаю - они больше не мои.

Они никогда не были моими. Я просто одалживала их, пока он позволял.

Я поворачиваюсь.

Иду к двери.

Каждый шаг - как по лезвию, как по разбитому стеклу. Я чувствую, как кровь течёт - не физически, но где-то внутри, там, где живут надежды.

Королёв шепчет мне вслед, когда я уже у двери:

- Алина Сергеевна, я… я проверю. Обещаю. Метаданные, выписки, всё. Это моя работа. Не верьте ему. Он… он просто растерян.

Я не отвечаю.

Потому что не верю.

Потому что верила только одному человеку - и он только что раздавил это доверие в своих ладонях, как бабочку.

Лифт несёт меня вниз.

Я смотрю в зеркальные стены и не узнаю себя.

Бледная. Растрёпанная - волосы, которые я не расчёсывала, торчат в разные стороны. С папкой предательства, прижатой к груди, как щит. Как приговор.

В кармане телефон.

Я достаю его. Набираю единственный номер, который помню наизусть - не потому что записан, а потому что вырезан в память страхом.

- Кать?

- Алин? Ты чего такая… ты плачешь?

- Запрись. Не открывай никому. Даже если скажут, что от меня. Даже если приедет он сам. Даже если…

- Что случилось? Алин, ты меня пугаешь!

- Я приеду. Скоро. Или…

Или нет. Или всё закончится здесь, в этом лифте, в этом дне, который тянется как резина.

- Алин!

Я кладу трубку.

Лифт открывается.

Я выхожу в холодный осенний день. Ветер бьёт в лицо, отрезвляет, забирается под воротник его рубашки, который я всё ещё ношу.

И бегу.

Не к Майбаху - к метро. К людям. К жизни, которая ещё не разрушена, где есть запах шаурмы и звон монет в карманах прохожих, где никто не знает, кто я такая.

Но внутри - уже пустота. Чёрная, звонкая, как пустая церковь.

Потому что я знаю: через час он приедет домой.

И там, среди опавших белых роз и зажжённых свечей, которые догорают до основания, начнётся конец. Мой. Наш. Всего.

В офисе Руслан стоит у окна.

Долго.

Очень долго.

Потом берёт телефон. Набирает номер, который вырезан в его памяти так же, как в моей - номер Кати.

Нет. Другой номер.

- Марат? - голос его мёртвый. Ровный. Машинальный. - Ты победил. Приезжай за своей наградой. Я отдам всё. Проект с арабами, долю в «Нефтегазе», всё, что хочешь. Только скажи - правда ли? Правда ли она звонила? Правда ли просила денег?

Он слушает.

И в его глазах - последний огонь гаснет. То, что оставалось от человека, уходит. Остаётся только дьявол. Тот, который умеет только уничтожать.

- Значит, правда, - шепчет он в пустоту.

Кладёт трубку.

Смотрит на город, который когда-то казался ему вершиной. На башни, на реку, на бесконечный поток машин - муравьёв, которые не знают, что где-то наверху человек только что убил в себе последнее человеческое.

- Алина…

Он шепчет это имя. Одно слово. Прощание. Проклятие. Молитва, которая не имеет адресата.

Но она уже не слышит.

Она бежит по улицам Москвы.

Она бежит от него.

От себя.

От любви, которая оказалась слишком хрупкой, чтобы выдержать призрак прошлого, слишком слабой, чтобы пережить одну ложь, одну фотографию, одно «я не знаю».

А он едет домой.

Через час.

Чтобы уничтожить.

Чтобы отпустить.

Чтобы окончательно, бесповоротно, навсегда потерять то, чего никогда не имел - потому что иметь значит доверять, а он забыл, как это делается.

Глава 17. Разбитое сердце. Убирайся из моего дома

Я вернулась.

Не потому что поверила в его «поговорим». Не потому что ждала чуда. А потому что Королёв догнал меня у метро - выскочил из чёрной «Тойоты», запыхавшийся, с волосами, торчащими в разные стороны, с глазами, в которых ещё не научились прятать эмоции.

- Алина Сергеевна, подождите!

Я остановилась. Не потому что хотела. Потому что ноги подкашивались, а сердце - это предательское сердце - всё ещё билось в ритме его имени.

- Я проверю, - он говорил быстро, загораживая путь. - Метаданные фото, выписки, всё. Но вы должны быть там. Дома. Если уйдёте сейчас - он подумает, что признали вину. Он… он не такой, каким кажется. Он просто…

- Напуган? - усмехнулась я. - Я тоже напугана. Восемнадцать лет я живу в страхе. Первый раз решила, что можно не бояться. Ошиблась.

- Не ошиблись, - он схватил меня за руку. Неосторожно, по-молодому, отчаянно. - Я видел, как он с вами. Это не игра. Это…

Он замолчал. Мне не нужно было, чтобы договаривал. Я и так знала.

Я села в такси. Вернулась.

Пентхаус пах пустотой и остывшей едой.

Я прошла мимо прихожей, где висело моё пальто - то самое, в котором пришла четыре месяца назад, дрожа от холода и злости. Мимо гостиной, где он впервые поцеловал меня по-настоящему, на террасе, перед шейхами, и я подумала, что мир рушится. Мимо лестницы, ведущей в его крыло, которое так и осталось terra incognita - я никогда не поднималась туда, и он никогда не звал.

Малая гостиная. Та, что с роялем, который он иногда трогал по вечерам - не играл, просто нажимал клавиши, слушал, как струны отзываются в пустой комнате.

Я сняла его рубашку. Надела своё - чёрное, простое, с длинным рукавом, купленное за пятьсот рублей на распродаже в «Заре». Распустила волосы, которые он любил трогать. Накрасила губы - не ярко, просто чтобы не казаться привидением, которое он, похоже, уже видел.

И стала ждать.

Час прошёл.

Потом ещё полчаса.

Потом ещё.

Я сидела за столом, смотрела, как Москва за окном погружается в ночь - огни гаснут в окнах, машины редеют, город засыпает. Включила музыку - тот же джаз, что в первую ночь. «Kind of Blue». Майлс Дэвис. Мелодия для одиноких людей в дорогих отелях, для тех, кто притворяется, что не замечает одиночества.

В половине одиннадцатого я услышала лифт.

Шаги. Неуверенные, тяжёлые, неровные. Он пьян. Или близок к этому - я узнавала по звуку, по отсутствию обычной чёткости ритма, по тому, как он спотыкался о воздух.

Дверь открылась.

Он стоял в прихожей, прислонившись к косяку, как будто без этого упал бы. Пальто накинуто на плечи, не снято, шарф болтался сбоку, волосы растрепаны - он провёл рукой по ним сотни раз, волнуясь, или не провёл ни разу, не замечая. В руке - бутылка. Не дорогой виски, который он пил всегда, который пах торфом и чем-то дымным. Что-то прозрачное. Дешёвое. Водка, может быть, или джин - я не разбиралась, никогда не разбиралась в его напитках.

Глаза - красные, мутные, без дна. Два осколка льда, растаявших в луже.

- Ты здесь, - сказал он.

Не вопрос. Утверждение. Как о привидении, которое не уходит, несмотря на все заклинания.

- Я сказала - буду.

- А я сказал - убирайся.

- И ты всегда добиваешься своего?

Он усмехнулся. Криво. Без тепла, без участия, без него самого. Шагнул в комнату, споткнулся о край ковра - тот самый, ручной работы, который стоил как моя жизнь до него. Удержался. Подошёл к столу, держась за спинки стульев, за край пианино.

- Что это? - он тычет пальцем в мою сторону, но смотрит мимо, сквозь. - Ужин? Для нас? Для счастливой пары?

- Для тех, кто умеет говорить.

- А я умею. - Он ставит бутылку на стол. Звон стекла по фарфору - резкий, неприятный, как крик. - Я умею говорить. Слушай.

Он хватает со стула папку - ту самую, что бросил мне в офисе, с красной резинкой. Вытряхивает содержимое на стол. Фото, выписки, распечатки разлетаются, как карты шулера, как листья осенние, как всё, что не имеет корней.

- Вот она. Правда. Твоя правда. Моя правда. Наша правда.

- Это ложь, Руслан.

- Не перебивай! - он ударил кулаком по столу. - Я звонил Марату. Знаешь, что он сказал? «Правда, старик. Она сама пришла. Сама предложила. Дешево - за пять миллионов. Твоя торговля с арабами стоит больше, не так ли?» Он смеялся, Алина. В голос. Потому что выиграл. Потому что я снова - идиот. Слепой. Влюблённый.

- Он врёт!

- Он смеялся! - Руслан схватил меня за запястье. Сильно. Я почувствовала, как кости сдвигаются, как кожа натягивается до предела. - Смеялся, Алина. Потому что я сдался. Потому что я позвонил ему сам. Предложил всё. Проект с арабами, долю в «Нефтегазе», всё, что угодно. Только чтобы услышать правду.

- Отпусти.

- Нет. - Он притянул меня ближе. Запах алкоголя - горький, резкий, чужой. Не его. Не тот, который я запомнила. - Ты будешь слушать. Всё. Как я слушал его. Как я слушал Виктора. Как я слушал…

Он запнулся. Отпустил. Отступил на шаг, споткнулся о стул, сел на него неуклюже, как марионетка с перерезанными нитками.

- …как я слушал её, - прошептал он. - Семь лет назад. Эльвиру. Она тоже смеялась. Потом. Когда всё кончилось.

Я смотрю на него.

На этого человека - высокого, широкоплечего, сломленного вдвое. На того, кто был моим оплотом, а стал моим судьёй, моим палачом, моим призраком. И чувствую - не злость. Жаль. Бесконечную, тяжёлую, убивающую жаль, от которой хочется сесть рядом и положить голову ему на плечо, как тогда, когда я болела.

Но я не сдаюсь.

- Я не Эльвира, - говорю тихо.

- Я знаю, - он смеётся. Горько. Сухо. - Эльвира была умнее. Она хотя бы не притворялась. Не строила из себя невинную. Ты… ты играла роль. Идеальную. Я чуть не поверил. Чуть не сжёг контракт. Чуть не сделал тебя…

- Чем? Человеком?

Он замолкает.

Смотрит на меня.

И в его глазах - первые трещины. Сомнение. Страх. Не передо мной - перед самим собой. Перед тем, что он делает, говорит, становится.

- Ты такая же, - шепчет он, но без уверенности. Как вопрос. Как мольба о опровержении. - Все такие. Каждая. Каждая, кто…

- Кто что? - я подхожу ближе. Беру его за подбородок - как он брал меня, заставляя смотреть. - Кто любит тебя? Кто верит? Кто остаётся, когда проще убежать?

Он моргает.

Слеза. Он не замечает. Или не хочет. Они текут по щекам, собираются в капли на подбородке.

- Ты не осталась, - говорит он. - Ты пришла. Но могла уйти. Ушла бы, если бы не Королёв. Если бы не его «проверю».

- Я пришла, потому что люблю тебя, идиот, - слова вырываются сами. Грубо. Честно. Без надежды на понимание, без расчёта на эффект. - Не за деньги. Не за пентхаус. Не за то, чтобы «поиграть в жену миллиардера». За тебя. За того, кто сидел у моей постели, когда я болела, и держал меня за руку всю ночь. За того, кто заступился за меня перед матерью, хотя сам дрожал от злости. За того, кто…

- Хватит! - он отшатывается. Хватает со стола бутылку. Делает глоток - долгий, жадный, как будто пьёт воду после жажды. - Не надо. Не сейчас. Не…

Он замолкает.

- Для кого это? - спрашивает он тихо. Как ребёнок. Как потерянный.

- Для нас. Для того, чтобы поговорить. Как ты сказал.

- А я сказал ещё кое-что. - Он достаёт из кармана пальто пачку. Толстую. Не разглядывая, бросает на стол - рядом с холодным ризотто, рядом с моими надеждами. - Твоя оплата. За актёрскую игру. За постель. За всё.

Я смотрю на деньги.

Доллары. Зелёные, чужие, омерзительные. Не рубли - доллары, чтобы было больнее. Чтобы было понятно: ты продажная. Ты взяла деньги. Ты всё время брала деньги, жила на деньги, дышала деньгами. Ты - из их мира, мира, где всё продаётся и покупается.

- Возьми, - говорит он. - И уйди.

Он запинается. Смотрит на деньги. На меня. На дверь.

- Мне всё равно, - повторяет он, но уже тише. Уже не уверенно.

Я не двигаюсь.

Смотрю на деньги. На него. На дверь, которая ведёт в коридор, в лифт, в ночь, в новую жизнь без него. В жизнь, где есть долги, коллекторы, страх - но нет этого. Нет его рук. Нет его голоса. Нет его «люблю», которое он шептал по утрам, как будто боялся, что я забуду.

И вспоминаю.

Контракт.

Его голос, читающий условия - ровный, безжалостный, механический. Мой голос, требующий защиты - дрожащий, но твёрдый. Его подпись. Мою подпись. Пятьдесят страниц условий, которые мы оба нарушили. Которые оба сожгли бы, если бы не страх - его страх меня, мой страх его.

- Вспомни Руслан, - говорю я.

Он моргает. Отрывается от бутылки. Смотрит на меня с замешательством - впервые за весь вечер, впервые за эти четыре дня.

- Что?

- Контракт. Тот, который ты бросил мне в грудь. Тот, который я подписала, потому что не было выхода. Потому что коллекторы угрожали Кате. Потому что ты был единственным, кто мог помочь.

Я подхожу к столу. Беру пачку денег. Тяжёлую, омерзительную. Бросаю ему в грудь - как он бросал мне папку, как он бросал меня в эту комнату, в эту ночь, в это ничто.

- Вспомни пункт 4, - говорю я. - Запрет на интимную близость за закрытыми дверями. Нарушение - расторжение, штраф десять миллионов.

Он смотрит на меня.

В глазах - замешательство. Первые трещины в ледяной броне.

- Ты нарушил его первым, - говорю я. - В ту ночь. После выставки. Когда мы… - я запинаюсь, но продолжаю, потому что правда важнее стыда, - когда ты вошёл в мою комнату. Когда мы перешли границу. Когда ты сам сказал, что контракт - идиотская идея, и поцеловал меня так, будто я - последняя женщина на земле.

Он молчит.

- Так кто из нас купил кого? - спрашиваю я. - Я продала тебе год? Или ты купил мне себя? Ты купил мне свои руки, которые держали меня всю ночь? Свой голос, который говорил «не уходи»? Свои глаза, в которых я видела - впервые за долгое время - человека?

Он смотрит на деньги, лежащие на полу. На меня. На свои руки - сильные, дрожащие, пустые.

- Ты нарушил условия, - говорю я. - Ты первым позволил себе чувства. Ты первым перешёл черту. Так что, по твоей же логике, кто теперь должен кому? Кто должен заплатить штраф? Кто должен уйти на улицу без копейки?

Он смотрит.

Не на меня - на деньги. На свою руку, которая бросила их. На пустоту вокруг.

- Я не беру деньги, - говорю я. - Не потому что гордая. Потому что они грязные. Как ты сейчас. Как всё, что ты сказал сегодня. Как твой страх, который ты предпочёл мне.

Я снимаю кольцо.

Тяжёлое, с сапфиром в семнадцать карат. Я кладу его на стол.

- Я ухожу, - говорю я. - Не потому что виновата. Потому что ты не способен услышать. Потому что ты предпочёл ложь, потому что она проще. Потому что ты трус, Руслан Астахов. Ты прячешься за деньгами и контрактами, потому что настоящие чувства пугают тебя сильнее, чем любой конкурент, любая сделка, любая потеря.

Я поворачиваюсь.

Иду к двери.

- Алина, - голос его сорван. Хриплый. Детский. Потерянный. - Подожди.

Я останавливаюсь.

Не оборачиваюсь. Потому что если обернусь - увижу его глаза. И разревусь. И останусь. И буду молчать, пока он снова не найдёт причину не доверять.

- Что?

- Я… я не могу. Простить. Доверить. Снова. Я пытался. Пытался быть другим. Но когда я увидел фото… когда он сказал…

- Ты увидел то, что хотел увидеть, - говорю я. - Ты услышал то, что хотел услышать. Прощай, Руслан.

Я выхожу.

Дверь захлопывается за мной.

Коридор длинный. Белый, стерильный, чужой.

Я иду быстро, но ноги ватные, как после долгой болезни. В одном платье. Без пальто - осталось в прихожей, но я не возвращаюсь, не могу вернуться. Без чемодана - вещи можно выбросить, пусть сжигает, пусть делает что хочет. Без кольца - оно лежит на столе, мигает в свете свечей, как глаз дракона, охраняющего сокровище, которого уже нет.

Лифт. Кнопка. Двери.

Я смотрю на своё отражение в зеркальных стенах - бледная, с красными глазами, с мятой юбкой, с волосами, которые он любил трогать. Не узнаю себя. Не хочу узнавать. Хочу стереть этот вечер, эти четыре месяца, эту любовь, которая оказалась слишком хрупкой.

Внизу - холод. Ветер, который бьёт в лицо, отрезвляет, забирается под воротник. Ночь, которая пахнет осенью, дождём, чужими жизнями.

Я выхожу из Москва-Сити и иду неизвестно куда. Просто иду. Потому что остановиться - значит упасть. Потому что если остановлюсь - разревусь. И не смогу остановиться, не смогу подняться, не смогу уйти.

Я иду мимо «Федерации», мимо башен, которые казались мне когда-то клыками, поглощающими небо. Мимо людей, которые спешат домой, к семьям, к тем, кто ждёт. Мимо себя - той, которая была, которая верила, которая любила.

И думаю о Кате. О том, что ей сказать. О том, как объяснить, почему мы снова одни. Почему охрана уйдёт. Почему мир снова станет чёрно-белым, как был до него.

Я иду.

А он остаётся.

В пентхаусе Руслан стоит у стола.

Смотрит на деньги, разбросанные по полу - зелёные, чужие, его собственные, которые он бросил в неё, как грязь. На кольцо, лежащее на скатерти - тяжёлое, пустое, без пальца, которому принадлежало. На контракт с двумя подписями, который она бросила ему в грудь, как обвинение, как приговор, как последний шанс, который он не увидел.

Он берёт кольцо. Сжимает в ладони так, что металл впивается в кожу, оставляет след, который будет виден завтра, послезавтра, всегда.

- Алина, - шепчет он в пустоту.

Но она уже не слышит. Она бежит по ночной Москве, к ней, к себе, к тому, что было до него, до них, до этого конца.

А он остаётся.

С разбросанными деньгами. С контрактом, который она бросила ему в грудь. С кольцом в кулаке. С пониманием, которое придёт позже - когда протрезвеет, когда посмотрит на метаданные фото, когда поймёт, что сделал, что потерял, что разрушил собственными руками.

Но поздно.

Она ушла.

И дверь захлопнулась.

И в пентхаусе, где он построил свою империю, где он прятался от мира, где он впервые позволил себе жить - теперь только пустота. Белая, стерильная, как операционная. Как его сердце, которое он только что вырвал и бросил вслед за ней, не заметив, что оно всё ещё бьётся.

Он садится на пол.

Среди денег. Среди разбитой посуды.

И впервые за семь лет - с тех пор, как Эльвира ушла, с тех пор, как он поклялся не чувствовать - он плачет.

Не красиво. Не тихо.

Навзрыд.

Как ребёнок, которого бросили в темноте.

Как мужчина, который только что понял, что бросил единственное светлое, что было в его жизни.

Как дьявол, который раскаялся - но слишком поздно.

Глава 18. Две полоски. Он никогда не узнает

Шесть недель.

Сорок два дня.

Тысяча восемь часов без него.

Я считаю каждый день, как заключённая выцарапывает отметки на стене. Только моя камера - цветочный магазин на окраине Нижнего Новгорода. Маленький, душный, пахнущий розами и плесенью под ванной.

«Ландыш». Жёлтая вывеска, потрескавшаяся краска, дверь, которая не закрывается без пинка. Я работаю с шести утра до девяти вечера. Пятнадцать тысяч в неделю. Живу в комнате над магазином - без отопления, с протекающей крышей, за три тысячи.

Я счастлива.

Нет.

Я вру.

Я выживаю.

Утро начинается с тошноты.

Я просыпаюсь задолго до будильника. К горлу подкатывает знакомая волна - липкая, горячая, неотвратимая. Бегу в ванную на этаже, с ржавой ванной и разбитой плиткой. Тошнота сжимает желудок, выворачивает наизнанку, но ничего не выходит - я не ела с вечера.

Сижу на холодном кафеле, лбом прижавшись к стене, и жду. Пока пройдёт. Пока можно встать, одеться, спуститься вниз.

Катя не знает правды.

Сказала, что переехали из-за работы. Что всё хорошо. Что скоро наладится. Она у подруги из школы - у тех родители добрые, дом большой. Я плачу половину зарплаты. Но она в безопасности. Коллекторы не приходят. Руслан не приходит.

Руслан.

Я не произношу это имя вслух. Не думаю о нём по утрам, когда тошнота особенно люта. Не вспоминаю его руки, его голос, его «люблю», которое он шептал так, будто боялся, что я не отвечу.

Я не ответила.

Ушла.

И теперь расплачиваюсь.

Смываю лицо ледяной водой. Смотрю в зеркало - маленькое, запотевшее, с трещиной по диагонали. На меня глядит привидение. Бледное, с синевой под глазами, с впалыми щеками. Похудела на семь килограммов за шесть недель. Или набрала - не разберёшь. Одежда болтается, но талия странно округляется.

Списываю на стресс. На то, что ем мало. На что угодно.

Только не на то, что подозреваю каждое утро.

Спускаюсь вниз. Марина Ивановна - хозяйка, женщина с седой косой и руками, всю жизнь работавшими в земле - уже открывает двери. Она взяла меня без вопросов. Тогда, когда я пришла с чемоданом, с красными глазами, с московской пропиской в паспорте.

- Ты бежишь от кого-то, - сказала она.

- От себя, - ответила я.

- Ну, работай. Пока себя не догонишь.

Она не лезет в душу. Просто даёт вёдра с водой, ножницы, заказы. Я благодарна ей за молчание.

- Сегодня бледная, - говорит она, не оборачиваясь. - Иди покушай.

- Не могу.

- Можешь. Не хочешь.

Она права. Я не хочу. После еды хуже. Тошнота усиливается, превращается в что-то живое, что крутится в животе и требует выхода.

Беру вёдро. Начинаю поливать розы в прилавке. Они красивые. Тяжёлые. Головки опущены, как у уставших детей. Я их понимаю. Тоже хочу опустить голову и не поднимать.

Телефон вибрирует. Дешёвый, новый. Старый выбросила в Москве. Вместе с сим-картой. С фотографиями. С жизнью, где было «мы».

Сообщение от Кати: «Алин, ты как? Скучаю. Можно приеду?»

Пальцы дрожат. Хочу написать «да». Хочу написать «люблю тебя». Хочу написать правду.

Вместо этого: «Пока нет. Потом. Учись.»

Отправляю. Прячу телефон. Продолжаю поливать.

Вода холодная. Успокаивает. На секунду отвлекает от того, что кружится в голове. От того, как сильно хочется присесть. Просто присесть среди этих дурацких цветов и закрыть глаза.

- Алин, - голос Марины Ивановны доносится издалека. - Куда пропала?

Открываю глаза.

Стою неподвижно уже минуту. Вода льётся через край вёдра, заливает пол. Розы пьют слишком много.

- Извините, - бормочу. - Голова закружилась.

- Иди посиди. Я сама.

Иду в подсобку. Темно, пахнет землёй и химикатами. Сажусь на старый ящик, обхватываю колени. Сердце колотится в горле. В ушах шумит. В глазах темнеет.

Делаю глубокий вдох. Ещё один.

Пройдёт. Всё проходит. Я выживу. Всегда выживаю.

Закрываю глаза.

И мир рушится.

Прихожу в себя на полу.

Холодный. Грязный. Пахнет уксусом - кто-то разлил чистящее. Надо мной склоняется Марина Ивановна. Лицо крупное, волосы седые, глаза испуганные. Она что-то говорит, но я не слышу. Только гул. Как будто на дне океана.

- Алин! Дыши!

Дышу. Воздух входит сквозь вату. Чувствую что-то мокрое на висках. Пот? Или она облила водой?

- Вызвала скорую, - говорит она. - Упала. Как мёртвая. Думала...

Не договаривает. Вижу, как дрожат её руки - сухие, мозолистые, державшие лопату всю жизнь, а теперь держащие меня.

- Я в порядке, - шепчу. - Просто устала.

- Не в порядке. Неделю не в порядке. Вижу.

Не спорю. Не могу. Сил нет.

Лежу и смотрю в потолок - потрескавшийся, с пятнами от влаги. И думаю о нём. Что делает сейчас. Пьёт виски в пентхаусе? Заключает сделки? Или всё ещё смотрит на деньги, разбросанные по полу, и не понимает, почему они не греют?

Не знаю.

Сменила номер. Город. Жизнь.

Но не могу сменить то, что живёт во мне.

Скорая приезжает через десять минут.

Медики - молодые, уставшие, видевшие всё. Щупают пульс, меряют давление, задают вопросы.

- Когда ели последний раз?

- Вчера.

- Воды пили?

- Немного.

- Менструация?

Молчу.

Они переглядываются.

- Давно не было, - шепчу. - Шесть недель. Может, больше.

Снова переглядываются. И я вижу в их глазах то, чего не хочу. Понимание. Догадку. Начало конца моего спокойствия.

- Везём в больницу, - говорит один. - Обезвоживание. Истощение. И проверим.

Не спрашиваю, что проверят. Знаю.

Закрываю глаза. Позволяю уложить на носилки. Везти сквозь незнакомый город. Мимо улиц без московских небоскрёбов. Мимо жизни без него.

Лежу и думаю: он не ищет меня. Если бы искал - нашёл бы. У него деньги. Связи. Люди, которые находят всех.

Не ищет, потому что всё ещё верит. Что я предала. Что продалась. Что он был прав, бросая деньга мне в лицо.

Пусть верит.

Пусть живёт с этой верой.

А я буду жить с тем, что растёт во мне.

Больница - обычная, районная. Жёлтые стены, запах хлорки, крики из соседних палат. Укладывают в койку у окна. Ставят капельницу. Жидкость холодная, входит в вену, разливается по телу, наполняет пустоту.

Врач - женщина лет сорока, с усталыми глазами и мягкими руками. Сидит на краю койки. Не торопит. Не давит.

- Скажите честно, - говорит она. - Знаете, что беременны?

Молчу.

Ждёт.

- Подозреваю, - шепчу наконец.

- Давно?

- Шесть недель. Может, семь.

Кивает. Не осуждает. Просто кивает.

- Тест и УЗИ сделали. Девятая неделя. Почти десять.

Девятая неделя.

Считаю в уме. Та ночь. Потом месяц счастья. Потом шесть недель разлуки. Сходится.

- Ребёнок жив? - голос дрожит.

- Жив. Но вы в плохом состоянии. Обезвоживание, истощение, угроза выкидыша. Нужен покой. Питание. Уход.

Киваю. Механически.

- Отец? - спрашивает она. - Для карты. Истории болезни.

Смотрю на неё. На усталые глаза. На мягкие руки. На то, как ждёт без давления, без любопытства - просто как врач, видевший всё.

- Отец неизвестен, - говорю.

Не моргает. Просто записывает.

- Поняла. Отдыхайте. Приду завтра.

Уходит. Тихо, как пришла.

Лежу и смотрю в потолок. Капельница капает. Медленно. Ритмично. Как часы, отсчитывающие время до неизбежного.

Кладу руку на живот.

Пока плоский. Незаметный. Но там - жизнь. Часть меня. Часть его.

Руслана.

Произношу это имя про себя. Впервые за шесть недель. Сердце сжимается - болезненно, сладко, невыносимо.

Он никогда не узнает.

Решение принято в ту секунду, когда врач сказала «девятая неделя». Не буду искать его. Звонить. Писать письма с объяснениями и фотографиями УЗИ.

Он отказался от нас обоих.

В тот вечер, в пентхаусе, среди разбросанных денег - выбрал не верить. Выбрал предательство. Выбрал страх.

Не собираюсь давать второй шанс.

Не потому что не люблю.

А потому что люблю слишком сильно - чтобы позволить нашему ребёнку вырасти с отцом, который в любой момент может решить, что мы ему изменили. Что продали его. Что мы - такие же, как все.

Кладу руку на живот сильнее.

- Только мы с тобой, - шепчу. - Ты и я. Никто другой.

Капельница капает.

Где-то в Москве - в другом мире, в другой жизни - он, наверное, пьёт. Или работает. Или смотрит на чёрный экран телефона, на котором нет моих звонков.

Не ищет меня.

Знаю. Если бы искал - нашёл бы.

Не ищет, потому что всё ещё верит. Что я предала. Что продалась. Что он был прав.

Пусть верит.

Пусть живёт с этой верой.

А я буду жить с тем, что растёт во мне. С тем, что осталось от нас. От той ночи, когда он впервые позволил себе быть человеком.

Закрываю глаза.

И впервые за шесть недель - плачу.

Не от отчаяния.

От того, что наконец поняла: я не одна. Никогда не была одна. Со мной - частичка того, кого любила больше жизни. Которого люблю до сих пор. Которого буду любить всегда - даже когда он никогда не узнает.

В другом конце страны, в Москве, в пентхаусе, который теперь кажется гробницей, Руслан Астахов стоит у окна.

Просто стоит. Смотрит на город, который когда-то казался вершиной мира. На башни, на реку, на поток машин - муравьёв, не знающих, что где-то там, наверху, человек умер внутри.

Не ищет её.

Не потому что не хочет.

А потому что боится найти.

Боится узнать, что она действительно предала. Что Марат прав. Что он снова - идиот.

Или боится узнать, что она невиновна. Что он разрушил всё сам. Что деньги, разбросанные по полу, - самое дешёвое, что он когда-либо платил за то, что было по-настоящему дорого.

Кладёт руку на стекло.

Холодное. Гладкое. Как её кожа в ту последнюю ночь, когда она спала, а он смотрел и думал: «Навсегда».

Навсегда длилось шесть недель.

Открывает ноутбук. Снова смотрит на фото. На ту самую - её с Маратом, ракурс, который говорит о предательстве лучше слов.

И вдруг замечает деталь.

Тень. На полу. От ноги Марата. Падает в другую сторону. Если бы стояли близко - тени слились бы. А они разделены. Значит, расстояние - метра полтора. Два.

Не так близко, как кажется.

Не так, как выглядит.

Моргает.

Смотрит снова.

И в голове - первая трещина. Первое сомнение. Первый шаг к тому, что отказывался видеть.

Закрывает ноутбук.

Боится.

Боится надеяться.

Боится, что если она невиновна - то он убил своё счастье собственными руками. И никогда не простит себе.

Отходит от окна.

Ложится в кровать - их кровать. Закрывает глаза.

И впервые за шесть недель - разрешает себе подумать о ней.

Правду.

Не ту, которую выбрал верить.

А ту, которую боится.

Что она была другой.

Что он - трус.

Что где-то там, без него, она плачет.

Или - что хуже - уже не плачет. Уже забыла. Уже живёт дальше.

Засыпает с этой мыслью.

А просыпается - с другой.

С мыслью о том, что завтра начнёт искать.

Правду.

Её.

Всё, что потерял.

Но это будет завтра.

А сегодня - ещё одна ночь. Ещё шесть недель минус один день. Ещё бесконечность, которая тянется, пока где-то в больнице, в городе, имя которого он не знает, она кладёт руку на живот и шепчет:

- Только мы с тобой.

Они оба не знают.

Что через две недели их миры столкнутся снова.

И что правда - та, которую он боится, и та, которую она прячет - окажется страшнее любой лжи.

Потому что когда он увидит её округлившийся живот - поймёт.

Поймёт всё.

И будет поздно.

Или - ещё не поздно.

Время покажет.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.