Дарья Ильченко
Влюблённый Дурак (Щенок)

«Что имеем, не храним»; мало того,

— что имеем, того не любим.

А.П.Чехов

(Из письма)

— Страдалец будет несчастным в любое время и в любом месте, — твёрдой рукой писал он. — Я не из тех людей. Благодарю за эту холодную закалку.

(Из письма)

« »

Но хуже того, когда выкидывают из сердца. А что гораздо хуже, когда он считал, чтобы хотя бы одной лапой касается этого сердца.

А потом становится гораздо сложнее понять, о чём думают иные люди. Поскольку теперь все думают одинаково. Плохо.

« »

Лилия.

Влюблённый дурак

(А я? А я бегу)

И карта ляжет не моя,

И я не помню веры в счастье.

А только тёплая зима

Меня укроет от напастей.

А я сбегаю, бегу, бегу и вновь,

И убегаю от себя же.

И кто сказал бы, что любовь

На шарфе новый узел вяжет?

И кто повис на нём, а он укрылся

В снежном вечере смешном.

А он то что? А он влюбился,

Когда стоял там под мостом.

Или когда шагал по крышам?

Или писал: «Тебя люблю»?

Как жаль, что не услышит

Влюблённый дурак её: «Люблю!»

Но ты не бойся, его счастье

Его ожидает над мостом.

А я бегу, бегу от напастей

В дальний город, в его дом.

Глава 1
Первый узел шарфа

«Что имеем, не храним»; мало того,

— что имеем, того не любим.

А.П.Чехов

Влюблённый дурак, условно В. лежал в больнице с сентября по май, ну как лежал, его лечили, а он убегал. Здоровьем силён и жаром пышет, да только ухо ни черта не слышит.

— У вас отит, голубчик! — возмущался врач.

Раз в три дня приходило ему одно письмо, которое нашему В. тайком в ночи передавала санитарка.

— Они меня дразнят этими письмами! Должно быть, ради воспрятия духом написаны они, — думал он, — во мне разжигают тоску, в которой горят эти письма желтее рассвета над набережной Невы. Разве я не заслуживаю ответа? Узнать что там у них теперь гораздо проще, чем понять вернётся ли Лили!

Писал дурак ей ответы, словно тайные секреты, рифмовал стихи он под подушкой и санитарке отдавал послушно. А там...

***

Как твои дела?

Напиши мне лично.

А я хожу по дням

в местную больничку.

Как твои дела?

И мои не очень.

Завтра в три часа

друг улетает срочно.

А как твои дела?

Я так и не услышал...

Забор вдоль обходя,

дышу чуть излишне.

Да как твои дела?

А я спешу на зелёный.

На светофоре жду тебя,

почти уже влюблённый...

Всего за три дня изрядно устав в больнице валяться, он подскочил с кровати и начал бадаться! Словно в нём живую силу пробудили вновь! От чего же? Это ли любовь?

— Я здоров! — и тут же схватившись за стреляющее ухо упал на постель больничной кровати, — Ах, кто-бы навестил? Кто-бы пожалел больного Щенка? Нет, с меня хватит. Уж если ахать и охать в припадках болезненных за раненную голову хвататься, то дома. Пусть сыро и темно, уж лучше так, чем одному в больничной палате с тремя такими же больными как и я валяться. Ему бы увидеть Л. и к ней бы побежать, чтобы щенка погладили за больным ухом и дали корма на тарелке столичного ресторана.

— Вам нужны лекарства, я выпишу лист, — сказал врач, торопясь за убегающим пациентом.

— Маменька справится без неразбочивых записок!

К слову, жил наш Владимир совершенно один, кота и того завести не мог, поскольку возвращался домой поздно. С утра до обеда обучался в институте, а затем обивал пороги литературных сообществ. И никуда не попадал, не ценили поэзию его, нашего бедного одарённого дурака. Была сестра в соседней комнате, да замуж вышла и съехала. А родители уж давно отправили его в свободное плавание по реке жизни. Вот и плавает он один вдоль и поперёк Невы.

— И ради кого же рвение? — ухмыльнулся врач, щуря глаз от любопытства.

— Ради поэзии, чего ещё! Вы знаете, я человек нового поколения и унижения не потерплю! Уж лучше дома, чем в больничной каюте!

— Вас портят, а вы и рады! Ведь ваши бумажки не спасут уши.

— А я глазами буду слушать!

— Влюблённый дурак, ну, отпускаю на твою совесть, иди, слушай.

Что ж, наш главный герой, весьма талантливый поэт, и пристрастный чувствами молодой человек, двадцати двух лет. Условно В., разрешается М., при том, позволительно лишь с его слова, поскольку наш герой гордостью обладал чуть выше иного другого. Спешил он по одной загадочной улице Петербурга, окружённой проспектами и спереди и сзади, не сосчитать., — Зачем столько проспектов? Куда по ним шагать? — рассуждал он бубня под нос, брови прямые нахмурив, надменным и беспечным грубя. Нахальный едкий образ, как наполненный тайнами дневник, что под кроватью без обложки, отпечатывался во взглядах прохожих. Суровый взгляд преследовал заведомо прилавки всех витрин, жадно узнавая, порывы каких перемен придут на сей раз. И всё же одного он не знал, что в силу своего юного возраста он выглядел ещё слегка непокладисто и угловато, а с мягкой кожи на щеках не сошёл ещё румянец. Взъерошенные волосы небрежно развивались по ветру и чуть большой костюм то и дело распахивался, а он и не замечал, мчал и мчал.

— Не утоните в Неве, Владимир! — раздался голос позади. Он устремился вперёд настолько смело, что чуть не прошёл важную для него встречу! Но не жалей его, он ведь услышал и даже обернулся.

— Добрый вечер, Э. а я вас не увидел.

— Вам нужно быть повнимательней, мой дорогой Вава́, иначе, не услышит свет ваших поэтических картин сегодня. Да не будем же стоять, нужно быстрее бежать, время вот вот подходит к началу торжества!

Владимир слушал и молчал. Девушка подхватила его за руку и маленькими, но быстрыми шагами поскакала по вымытому тротуару. Э. было около двадцати девяти лет: глаза горят, речь торопливая, фигура стройная, такие как она заводят толпы друзей в любых местах и обществах. И откуда у них столько сил? Как таким по душе всё время быть навиду и дарить себя людям? Остаются ли у них мысли и чувства для себя? Наш В. любил припрятать для себя. Что они делают, когда приходят домой? Неужели просто ужинают и ложатся спать, посмотрев чего-нибудь? А как же мысль, а как же смысл? Поверхностна ли она внутри так же, как и снаружи? — думал В. пробегая последний переулок перед заветным домом на Рубинштейна.

Вечером улица оживает совсем иной жизнью. Они подошли к дому номер, условно, два дробь..., кхм-кхм, где располагается квартира известной петербургской богемы. Э. и Владимир поднялись по широкой лестнице, отделанной дорогим мрамором. Сквозь большие окна подъезда лился мягкий свет люстр, подчёркивая изысканность истёртого временем и ногами интерьера.

На третьем этаже их ожидала высокая дверь из тёмного дерева. Они вошли в просторную квартиру, поражающую своим размахом и в том же время уютом. Высокие потолки, расписанные сценами античной мифологии, старинная мебель, антикварные зеркала — всё это создавало атмосферу аристократического лоска. Из кухни неслись ароматы блюд, приготовленных специально для вечера, а мелодичные звуки фортепиано сливались с голосами громкого столпотворения красивых людей, создавая всё же упорядоченную песню.

Хозяева принимали гостей в элегантных костюмах и дорогих украшениях. Гостей много, среди них известные поэты, художники, критики и представители высшего света Петербурга. Они свободно общаясь друг с другом выглядели ещё более уверенно и надменно чем прежде. Вероятно, каждый хотел распушить свой хвост блеснув разумом и речью.

— Я пойду к друзьям, как раз проверю готовы ли все к потрясению в вашем поэтическом лице. А ты, Вава́, знакомься, ищи приятелей, может кого-нибудь и найдёшь, — спешно, впрочем, как и всегда, сказала Э. подмигнув в конце, и подхватив теперь уже наполненный бокал, растворилась в толпе. Она называет меня то на Вы, то на Ты, будто и сама не знает кто я ей. Мелочь из кармана, которой она как чужестранка звенит или друг. В силу моего возраста или низкого статуса? — рассуждал наш В. пробираясь среди веселящихся людей в дорогих нарядах. О чувствовал себя чужаком в этом обществе, лишённым знакомств и какого-либо, даже самого незначительного влияния. Он бродил среди людей и ещё более ощущал отчуждённость. И оставаясь незамеченным, медленно бродил между комнатами. Квартира устроена таким образом, что кухня плавно переходит в общий зал, создавая огромное пространство, по которому от окон к двери гулял свежий воздух. Свет фонарных столбов проникал сквозь огромные трёхстворчатые окна, делая помещения ещё более воздушными и лёгкими. В просторной зале гости запросто перемещались и вели бы беседы, даже если вместо облегающих нарядов на дамах был кринолин и пышная юбка сверху. Но теперь именно эта комната ожидала его стихов, ярко-жёлтая залитая светом ламп в абажурах, которые освещали стены с колоннами. Однако пока никто не понимал, насколько необычным окажется этот вечер. В центре главной комнаты стоял небольшой помост, подготовленный для чтения стихов. Именно там ждали гости услышать голос поэта.

Пройдясь по комнатам наш Владимир, наконец увидел Э., однако, не одну. Около стола, уставленного закусками и бокалами, она тепло обнимая, бросала радостный приветственный возглас одной красивой паре. А затем завела разговор с нарядным мужчиной и не менее нарядной молодой девушкой. Среднего роста, стройная, облачённая в платье бледно-зелёного оттенка, которое подчёркивало нежность черт лица и глубину взгляда... О, взгляд! Глаза! Тёмно-карие, почти чёрные глаза вдруг случайно обернулись на Владимира. Открытая улыбка всё также не сходила с её лица, словно она никого не увидела, а просто смотрела вдаль комнаты, позволив глазам отдохнуть. Она привлекала внимание многих мужчин, собравшихся вокруг неё. Держа наполовину пустой бокал, девушка увлечённо беседовала с молодым человеком, стоящим рядом. И только В. обеспокоился о мысли подойти ближе... Как вдруг Э. перехватывая инициативу, подскочила к нему с наполненным бокалом и схватила поэта под руку, увлекая на импровизированную сцену, расположенную в центре зала.

— Читай, Володя, читай громко и уверенно, как богатырь перед битвой! — воскликнула она так выразительно, что каждый гость невольно обернулся на голос. Попытав удачу и обернувшись он увидел ту самую кареглазую девушку, которая смеясь и подхватив за руку друга, шла за ними всего в паре шагов. Владимир заметил, как сердце замерло ровно на мгновение, а потом забилось сильнее прежнего. Удивительно, но именно тогда родилась строки, которые ещё предстояло записать на бумаге:

«Таких прекрасных губ и рук на свете не сыскать,

А даже если б и нашёл, не стал бы целовать!»

Однако насладиться столь вдохновляющим моментом оказалось невозможно. Хозяйка вечера, уважаемая и юркая Э. потянула его обратно на импровизированную сцену, вынуждая начать чтение стихов, вновь отвлекая от того, что захватывало дух и заставляло забыть обо всём на свете.

Остановившись напротив публики, Владимир самым острым образом ощутил неуверенность в собственных мыслях, понимая, что зрители сомневаются в таланте его натуры. Тем не менее, преодолев внутренние страхи и сжав их в кулак, он представил молодое дарование, демонстрируя свою поэзию. И вот из его уст пронзительно и ярко, словно молния в небо пролилось первое стихотворение:

"Поэты – мгновения"

(Зачернован навека)

Каждый вечер пишут книги:

Неги, горести, обиды.

В окнах яркие отливы,

Лампы блещут до утра.

Их труды оценят тихо,

Их труды оценят дико:

Что не труд – то перьями лихо,

Первый лист черновика,

Зачернован навека!

И что же можно было сказать о нём, мой дорогой читатель? Успех! Мгновенный и небывалый успех! Первое стихотворение звучит искренне и эмоционально, вызывая бурные аплодисменты аудитории. Воодушевленный успехом, Владимир продолжил чтение, завоёвывая симпатии присутствующих гостей своими стихами. Молодого человека необычайно вдохновляла одобрительная реакция слушателей, что уверенность в собственных сила росла час от часу. И вдруг глаза!

Владимир стоял посреди шумной толпы, погружённый в собственные ощущения. Казалось, весь мир вокруг сузил своё пространство до единственного лица — её лица. Среди десятков голосов и взглядов он чувствовал лишь прикосновение взгляда тех карих глаз, которые смотрели на него мягко и внимательно, словно что-то разглядывая или ища. Его руки всё ещё слегка дрожали, пока он держал тетрадь с новыми стихами. Каждый раз, поднимая голову, он ловил тот самый взгляд, обращённый только к нему одному. Этот невидимый луч тепла заставлял сердце учащённо биться. Уже давно никто не смотрел на него так пристально, заинтересованно, словно чувствуя каждое слово и каждую мысль. И вот она услышала следующий весьма юркий и понятный стих:

***

Когда закончу пьесу,

Я буду сыт и рад.

Сегодня ж день и ночь,

Узник я и раб.

(Всем творцам посвящается)

После второго произведения аудитория вновь взрывается аплодисментами, признавая талант поэта. И теперь уже не слыша пылких речей, он вновь искал одобрительный кивок девушки в зелёном платье. Она наверняка понимает меня! — думал он в этот момент, — Общаясь с писателями, поэтами, композиторами и художниками нельзя не знать всю мучительность создания, а потом и коммерции сотворённого. Нет, она меня понимает!

Но публика не хотела отпускать его со сцены. Толпа громко хлопала, выкрикивая просьбы прочитать ещё. Сначала это казалось приятным признанием его таланта, а потом утомительным занятием, которое словно выжимало из него все соки. Однако ближе к полуночи звуки торжества начали затихать. Фортепиано замолкло, голос Э. звучал тише, гасли огни. Тихо, медленно гости покидали зал, оставив Владимира стоять лицом к пустоте. Всё закончилось внезапно, будто праздник ушёл вместе с последней нотой мелодии. В дали самой большой комнаты слышался треск старой виниловой пластинки, который напоминал пылающий костёр в ночной прохладе или зажжённый камин в каком-нибудь старинном доме, украшенном.. чем только ни украшенном: то белой лепниной, то узорами, то цветами.

Он сел на кухонный диван и вдруг начал вспоминать её лицо. Лили часто моргала, показывая свою весёлую натуру и лёгкость нрава. А иной раз её взгляд падал в угол комнаты или окна какой-нибудь кофейни через дорогу. И затуманенными веками он не моргнул, кажется, спустя и час. Конечно, не кажется. Потому что время рядом с ней затянётся как нитка на капроновых чулках.

В воспоминаниях так и прошёл тот вечер. Они не успели поговорить, лишь обменявшись парой взглядов. Хотелось сказать хотя бы простое спасибо, пожать ладонь, почувствовать тепло рук, увидеть снова те самые глаза. Осторожно пробираясь сквозь толпу, он искал её лицо, надеялся поймать знакомый взгляд, услышать тихое приветствие... Но всё напрасно. Когда он наконец остановился возле выхода, увидел лишь пустой коридор и закрытые двери.

— Эй, Володя, кого ты тут потерял?

Голос друга вернул его обратно в реальность. Рядом стояла подруга, Э. всё такая же весёлая и энергичная, сверкая глазами и хитро посмеиваясь над своим вопросом.

— Да вот... одна девушка меня заинтересовала...

— Ах, это моя сестра, Лилия. Мы зовём её дома просто Лили. Всегда такая непоседа! — Э. усмехнулась и игриво толкнула его плечом.

Это прозвучало почти комично, вызывая лёгкую улыбку на лице Владимира. Она махнула рукой куда-то вдаль и добавила тихо:

— И конечно, рядом с ней её неизменный спутник О.

Владимир с надеждой во взгляде спросил:

— Давно они женаты?

Э. вдруг рассмеялась и перебила его вопрос.

— Лили прицепилась к нему ещё со школы, водит его везде с собой на вечера. А чуть что в путешествия, так за ним. Женаты ли? Нет. Она его любит, а он делает вид, что не замечает, холодная у него натура, ничего не чувсвтвует, всё едино.

Девушка успела исчезнуть раньше, чем он мог что-нибудь спросить или сказать дальше. Теперь оставалось лишь идти домой, погрузившись в тишину прозрачной ночи, которую освещали жёлтые фонари. Он стал размышлять о случайностях судьбы и о тех мимолётных взглядах, которые порой меняют всю жизнь. Чью жизнь, спросишь ты меня? Его жизнь. Это случилось случайно, но нарочно. И мы узнаем, насколько – годами ожидая.

Наш Поэт очнулся от мыслей среди прихожей, или так уж и быть, парадной, и ушёл вдохновленный новым чувством, покидая квартиру таким же поспешным шагом, каким и пришёл. Уже на улице, по дороге домой, его охватило чувство глубокого удовлетворения от вечера, сейчас он был уверен, что какие то чудеса на свете есть или это всё обман? Хотя губы всё ещё дрожали от напряжения выступления, чтобы не забыть, он вновь и вновь повторял две заветные строки о Лили, которые сочинил, нет, они сами пришли к нему этим вечером. Пришли вместе с её образом и лицом, таким загадочным и честным, предельно понятным и лёгким, словно на него смотрел сам ангел. А может она и есть мой ангел-хранитель? — спросил себя Владимир. Он вдруг остановился посреди улицы и заметил что-то на красивых оградах вдоль длинного проспекта. Под кожаными ботинками на толстой подошве хрустели пушистые как одуванчики снежинки. На кашемировых плечах коричневого пальто проступила лёгкая седина. Улицу запорошило снегом. Он оглядел весь проспект и вдруг прозрел.

— Удивительно! — сказал он. — Может быть, если верить в чудо, оно никогда не наступит. Но стоит лишь заняться своими мыслями, забыться, потеряться в делах — и неожиданно, нежданно чудо само приходит в жизнь. Как будто его кто-то ждал. А никто и не ждал. Поэтому и пришло.

Удивительно...

Так рассуждая, он шагал теперь по самой судьбоносной улице.

Вернувшись домой, у окна, он достал бумагу и записал первое стихотворение, возникшее после встречи с красавицей Лили:

***

Таких прекрасных губ и рук на свете не сыскать,

А даже если б и нашёл, не стал бы целовать!

Они прекрасны – спору нет, но нет таких, как ваши.

Я буду их лишь целовать, коль вы так прикажете!

Глава 2
Не было возможности влюбиться

Такова наша доля —

любить, несмотря...

Несмотря.

Ваш В.Д.

(Твой Щенок.)

***

Она погасила свой огонь

и сделалась мягче.

Чтобы сердце не лопнуть его,

как иголка разноцветный мячик.

Они встретились случайно, так, как встречаются герои заурядных книг, и всего лишь за пару взглядов понимают о своей любви. Понимают ли? Нет, конечно, нет. Ими движут эмоции, всё, кроме осознания, насколько болезненными могут быть эти чувства. Вопрос же в том, какие чувства испытывает каждый из них? Любовь или что-то ещё? Ведь чувства имеют преступный мотив в том случае, когда слепая любовь притупляет разум. Когда никак нельзя от этой любви избавиться, и в размягчённом стане уже не читается гордость рук. И разве только тряпкой себя можно называть.

***

Я – тряпка, протрите мною пол,

А если не протрёте,

Я утоплюсь в ведре с водой.

Не вспомните об идиоте.

Написал тем же вечером второе стихотворение Владимир, когда вернулся домой с поэтического триумфа. Почувствовав долю отчаяния от разлуки, он тут же бросился в написание строк, которые могли бы приблизить его к ней. Он должен был прийти с чем-то новым, а без стихотворений поэт уже не поэт. А его и незачем приглашать в светское общество, которое нужно было прежде удивить, затем покорить и уже после влиться в него. Он писал и думал о ней.

Лили была девушкой яркой и обаятельной, вокруг неё то и дело кружили поклонники разного возраста и сословий. Но среди всех её поклонников лишь один сумел привлечь внимание девушки настолько сильно, что постепенно она стала закрываться от остальных, кроме, разумеется, О. и молодого поэта Владимира. Однако же, О. имел особое место в сердце Лили. Ростом чуть выше неё и одного возраста, он был умён и являлся её давним другом ещё со школьной скамьи. Уже лет семь они общались, и сколько бы Лили в чувствах ни признавалась, имея некоторое равнодушие и холодность, он всё понимал и делал вид, что не видит её любви. Будучи несчастно влюблённой, девушка следовала за О. в поездки и путешествия, а его Лили таскала на триумфальные торжества Петербурга: то музеи, то театры, то званые завтраки, обеды и ужины, и на всех присутствовали они вдвоём. О., войдя же во вкус, и сам следовал за ней, посещая вечера. Именно благодаря нему вечера превратились в настоящие интеллектуальные салоны. Тогда же за столами и рождались новые идеи, которые то и дело успевали записывать и, бывало, зарисовывать как наброски гениальности. Он и сам создавал литературные шедевры, авторством которых почему-то не дорожил. «Гений, он гений!» — говорила девушка о своём друге. «Его труды оценят следующие поколения, не иначе», — сказала однажды Лили.

Они часто встречались где-то так, словно приходили туда нарочно. Он сбегал с пар, и, будучи уже литературно подкованным, иногда забывал об учёбе. И всё же, как только выскакивал из дверей здания и пробегал по скользкой лестнице, тут возвращался обратно — в тяжёлые двери высокого здания. Он знал, что так нужно. Но его жалей. Вечером они все виделись в той же квартире, на улице, где вечерами в любое время года балагурил народ. Последующие встречи с поэтом становились всё более частыми.

В следующий раз они встретились на Вознесенском проспекте напротив главного отеля города. В тёмно-бежевом доме в этот вечер проходил костюмированный бал. Творчество поэта нуждалось в поддержке, и только Лиля начала помогать ему. Благодаря ей директор местного театра, который и устроил торжество, согласился провести вечер поэзии прямо посреди зала. Утром она обрадовала Владимира, а уже вечером они сошлись в танце на балу. Они кружили в танце, но не вместе. Каждый случайным или умышленным образом подхватил под руку другого мужчину и женщину. Они кружили и в передышке между произведениями наконец встретились взглядами и подошли друг к другу.

— Я рад нашей встрече. Мысли о вас не давали мне покоя, — начал Владимир.

— Вы бы пришли намного раньше. Значит, покой всё-таки был, — прервала его Лиля.

— Это иллюзия покоя. Некое подобие.

Они провернули один танцевальный круг и снова встретились. Не в силах сдерживать порыв, Владимир остановился и, отпустив даму, начал читать новое стихотворение Лили. Она остановилась после первых невнятных строк: «Расцветают розы в поле, пламя алое сжигая...» — и, взмахнув рукой, воскликнула, — Постойте! — и тут же продолжила, — Послушайте новое творение юного поэта!

В зале тут же возникла тишина, и лишь в углах всё ещё отражались отголоски музыки. Оркестр остановился, люди в костюмах умолкли в неопределённом ожидании.

И только Лили повторила шёпотом:

— Давай же. У тебя получится, как в прошлый раз.

Посреди огромного зала раздался громогласный голос, льющий трепетное стихотворение.

***

Расцветают розы в поле,

Пламя алое сжигая.

А в горах томится море,

Пламя алое внимая.

Упадёт, как спичка, слово,

Утолит ли думы жар?

И взовьётся поле в небо,

Полыхая от пожара!

Музыка прекратилась, и пышущие жаром гости ринулись к столам с бокалами. Там они и продолжили разговор.

— Знаете, я тут пишу рассказ. Пытаюсь, — сказал Владимир.

— И о чём же твой рассказ? — с открытым интересом спросила Лили.

— Ни о чём, в том и проблема. Мысли, рассуждения, без сюжета и героев.

— Совсем без героев? А от чьего лица рассуждения?

— Моего, конечно. Но я говорю с луной, природой и небом. Со стенами дома, они слышали невероятно много и стали моим собеседником.

— Тогда ты и есть — герой. А все они — собеседники. Подумайте над такой идеей.

— Конечно, благодарю...

Гости сошлись в обособленный круг. И, как полагается общественному этикету, мужчины приложили губы к рукам дам. Мне показалось странным, что один господин не целовал руку, а слегка дотрагивался носом кожи, будто нежного цветка. Ещё более странным я посчитал другой манер. Правая рука... Этикет должен быть ему знаком. Что же это? Ошибка? Он целовал лишь левую руку.

Здесь неожиданным образом присутствовала и Лизавета, моя однокурсница и поэтесса, которая увидела меня издалека. Она растолкала локтями сборище и подбежала ко мне. Не успев сказать ни одного слова, Лиза восхищённо стянула с руки перчатку. Смотрела она прямо, но мимо моих глаз. А глаз, как водится в её роду, подёргивался даже от самого лёгкого волнения.

И что это творится с ней? — подумал я в это быстрое мгновение. И брови мои сами изогнулись домиком. В зале раздались волнительные вздохи.

— Кшесинская?? Вот уж нет. Даже воздух рядом с ней противен! — прошептала Лиза.

Искусный макияж, высокая причёска и белое платье было на ней, которое обрамлял голубой пояс. Фотографы увидев Анну и восторженно воскликнули.

— Анастасия! Анастасия!

Могу предположить они узнали в ней известную девочку. Но, не тут то было, никто не узнавал. Она сама хотела выдавать себя за другую личность, поскольку своей, как я полагаю, не имела. Есть такие люди, которые извечно притворяются кем-то, но стоит лишь задать вопрос мимо выдуманного сценария, как глаза их теряются. Взгляд ищет куда-бы уткнуться. Как у двоечника около доски, который выпытывает жалостливым взглядом ответы у одноклассников, пока учитель не видит.

Оркестр наполнил зал музыкой. Мужчину, который её радостно встретил и поцеловал левую руку звали Лепницкий П.В. Я помню это имя от того, что узнал о нём только сегодня. А все уже толком и забыли как его звали. А чёрт вспомнишь! - тихонько вслух говорили встречавшие его на пути. А потому, давно прослыл он в кругах "Господином, Голубчиком, Родным и любимым гостем. Впрочем, никто так и не произнёс их искренне. Что более пугающе, не осмеливаются имени даже узнать. Всё лгут и лгут... Должно быть, он имел высокий чин и поскольку его встречали, значит, какое то уважение, хотя бы за должность он имел. Но я так и не понял кто он. Да и признаюсь, совершенно не интересовался.

Они застыли около столов и шептались так, что было слышно в соседнем углу. А затем начали танцевать прямо там же, где стояли.

Подойдя на пару шагов ближе, как бы протягивая руку за бокалом, я подслушал их разговор.

— Вчера вы интересовались, в чём ваша главная особенность. За вами никто не поспевает. Даже я, — с лёгкой усмешкой произнёс Лепницкий. Стремление нестись вперёд и уводить, уносить за собой. Мало ли вам этого? — в лести он ещё раз поцеловал левую руку.

Мелодия подошла к концу. Они остановились, ещё держа руки, хоть мысленно никто из них и не хотел танцевать. Они разошлись быстро и холодно, словно, это был жесть любезности. Впрочем, так и было, чего таить. Она увидела меня и взглядом схватив меня за руку подбежала.

— Вы читали свежую газету? — и не дав времени на ответ продолжила, — А ведь Киньшев то прогулялся по мосту и «того»! Ой дурак! Ой дурак! — рассмеялась Анна.

Виктор Георгиевич Киньшев работал главным редактором газеты «Честный четверг», в которой на первой странице напечатали о нём же теперь некролог. Слабый, и как казалось, Кшесинской бесхребетный человек. Он бросился с моста. Я знал его пусть и не долго, и всё же его можно называть добряком и порядочным человеком. И всё же она права, дурак он, порядочным людям тяжелее живётся. Киньшева я называл хлебосольным человеком. От того он дурак, что душа его ранимая на распашку. Сожалею о его потере... И всё же сохраняя холодный вид я продолжил пусть и не самый приятный, но разговор.

— В какой газете вы прочитали?

— Ох, да кто их упомнит! Что-то очень жёлтое, пёстрое, яркое как объявление посреди стекла на проспекте.

— Грязные мысли портят впечатление о всех людях. Я не занимаюсь чтением этой пошлой литературы.

— То ли дело ваши стишки, да? От чего вы сожалеете ушедшему дураку? От того, что сами дурак?

В воздухе застыла тишина. Я не отрывая взгляда смотрел ей прямо в глаза, ища хоть каплю здравой мысли о её деяниях. Я всё понял, и тут же сказал.

— Вы как бы сама хотите видеть себя со стороны, чтобы избежать ошибок. Поэтому общаетесь с безликим и лживым, как же его? Лепницкий? Да! И всё же в нём больше души, чем вам могло показаться. А случилась его холодность от того, что вы и сами как зимнее окно холодны. Анна, вы стараетесь поражать взгляды захожих гостей и сохранять ясность ума, просчитывать шаги наперёд. Чего вам не удаётся, и что не плохо. Это значит лишь то, что вы не оракул, который видит будущее. Но в вас много лжи, не расплескайте её на по-прежнему чистых людей.

Анна хотела произнести на ухо ответ, и вдруг поняла, что слова в воздухе потеряют всякий смысл. Что они будут значить? Что нового услышит от меня тот, кто объяснил мою суть? Вздор? Всякий вздор! Вдруг, ни единого слова не вставало в предложение. И что же делать? Смотреть в глаза? Сегодня уже и так достаточно глупых улыбок. Вспомнить о немолодой Р., которая оступилась в дверях зала и закричала бранными словами. Так из напускного волнения я пожелала ей сегодня беречь платье и туфли. А так подняв голову ушла.

Немедля она поднесла губы к щеке и оставила благодарственный поцелуй В. С лёгкая улыбкой вежливой радости она сделала шаг назад. И поклонившись, не опуская глаз, слегка повернулась боком от него и быстро ушла.

Я думаю, она лгала и сейчас. В ней есть доля правды и жизни, ведь так же как и Лепницкому, ей кто-то, когда-то соврал и враньё это нарастало как снежный ком.

Тут же Лили подбежала ко мне с обеспокоенным видом.

— Не разговаривай с Кшесинской! Анну здесь не любят, впрочем, как и везде.

— Они нас слышали? — в недоумении спросил Владимир.

— Да, обманывать не имеет смысла, растерянный вид может выдать беспокойство. Куда она ушла? Больше не говори с ней.

И тут в конце зала раздался крик. Это Кшесинская уже успела пожаловаться директору театра и хозяину вечера господину М.М. Нервину. Невзирая на столь говорящую фамилию Михаил Михаилович довольно терпим к проступкам. Он подозвал к середине сцены молодого человека. Однако ж, не пустил Владимира и тот остался на приступке.

— Ну что, голубчик вы наш, чем удивить собираетесь?

— Поэзией, — без доли сомнения, не пошатнувшись произнёс Владимир.

Однако ж, по глазам был теперь уже заметен критический настрой Михаила Михайловича. Он оглядывал молодого человека с верху до низу, хоть ростом был и ниже него. И подозрительно щурил глаза и уже было сомневался в юном даровании. Интересно стало и мне, скажу тебе откровенно, мой дорогой читатель, кто ему также укорительно впервые посмотрел в глаза и окинул невежественным взглядом с головы до пят? С кого же началась трагедия и в его жизни? Ах, бедный, несчастный и недоверчивый человек. Его просто никто не поддержал, когда так нужно было. И могу предположить, что случилось это трагическое событие в столь юном возрасте, что он и сам не успел понять всю боль.

Лили подошла к краю невысокой сцены, затем присела и, охватив руками его плечи, прошептала на ухо Владимиру.

— Вы проиграли поединок. Но не проиграли бой. Боритесь!

— Но я не умею!

— Но ты же можешь! Слово – есть сила. А слово впечатанное в бумагу – Великая сила. Держи это голове и вперёд!

Лили отпустила плечи Владимира и мягко подтолкнула поэта вперёд так, чтобы сделав всего он один шаг, он не вступил в толпу.

И здесь же, на этом месте началась череда бесконечных строк, которые то и дело изливались с бумаги и пролетали над головами зрителей, и кружась обворожили, заколдовали их. Лишь изумлённые взгляды он изредка успевал ловить в увлечённом прочтении, которое Владимиру давал всё лучше и лучше.

"Обещание"

Я утоплю в горячем чае,

Прохладно-лживую тоску.

И ничего не обещаю:

Не утону, так пропаду.

За одним стихотворением тут же следовало второе, третье, четвёртое!

***

Позволь писать тебе стихи,

По часу в день, по вдохновению.

Под золотым пером тоски,

Мой станет стих стихотворением.

И я раздену белый лист,

И все поймут его прозрачность.

Среди зачёркнутых страниц,

Одно лишь слово: радость.

"Не было возможности влюбиться"

(И не скажу, что не люблю...)

В сентябре заместо винных листьев,

Повалил белёсый снегопад.

И мороз мне тёмной ночью снился,

А сердце грело под одеялом наугад.

Не люблю я осени бордовую огласку,

Её не видел, скажу вам, никогда.

Чтобы дожди в нежных ласках,

Землю уставшую поили в холода.

И фонарей не видел, и отблесков в тех лужах,

Что сливались в синий океан.

И тёплый шарф, он мне так нужен!

И зонт в руках, а не в кармане.

Из пекарен аромат и сладкий шлейф,

Пусть пролетит по новому проспекту.

И утончённый собеседник, он же шеф,

Пригласит на чашечку чего-нибудь к обеду.

Что забыл я на этой части света?

И мир вокруг, по правде, не изменить.

И кто жалеет об ушедшем лете,

А я об осени стал бы молить.

Хочу пальто в порыве счастья сбросить,

И под дождями ночными веселиться!

И не скажу, что не люблю я осень,

Только не было возможности влюбиться.

На последнее же он ставил самое сокровенную поэзию, которую посвятил самой что ни на есть Лили.

***

Я помню, у твоих очей,

Бурлили волны океана.

Тонули корабли в ручье,

А я прошёл весь океан.

И не спасётся даже ясень,

И дуб покажется травинкой.

Хрустальным звоном прекрасна

Волнующая улыбка.

Стоит ли говорить, что заворожённые гости почти не отрывая взгляда слушали Владимира. Вкрадчиво и тихо, словно змеи слушаются дудку и вторя звукам исполняют чарующий танец. И также спокойно разошлись, всё же подчиняясь Михаилу Михаиловичу.

К позднему часу зал постепенно пустел и от оркестра остался всего то пианист, да скрипач, они продолжали заполнять блаженством низких нот комнату. Теперь, купаясь в этой неге, поэт пригласил Лили на танец, он подал руку и она её приняла.

— Если они этого хотят, так дам им это, — сказала Лили в пол голоса.

— Но это уже буду не я... — с грустью в голосе ответил Владимир, так же тихо, как и она.

— Послушай, дай людям то, что они хотят, а затем делай что нужно тебе.

— Я не могу так, горделивая честность возобладала мною с самого рождения.

— Во всём соглашайся, кивай головой, а делай по своему. Понимаешь?

— Теперь, да.

— Но, не обманывай людей, будь предельно откровенен перед скульптором, и не обманывай себя. Тем более что себя не обмануть. Если только сама сущность человека такова, что гнилое яблоко не спасёт даже червь.

Она поучала Владмира словно дитя, пусть и так. Хоть и из её уст все мысли звучали свежее, чем когда либо раньше он слышал. Всё самое сложное она говорила простыми словами, оставляя иногда загадку с пустым ответом. Он сам должен понять.

— Вы не знаете, но ваше главное оружие сейчас – это юность. Потом будет дело. , — продолжила Лили.

— Значит, талант поэта ещё не раскрыт?

— Нет.

— Так объясните, как?

— Нет.

Теперь, все те, кто видел меня впервые, думали и даже говорили мне прямо в глаза, что я жизнерадостный человек с приятным шармом. И лишь одна она понимала меня… — думал Владимир.

— У тебя приятный взгляд, милый и исподлобья как у щенка, — вглядываясь в лоб и черты лица внезапно произнесла она, — Ну что ты обижаешься? Слова мои не в обиду тебе, — ещё более возложенным голосом сказала девушка.

Часы пробили полночь и чары, казалось, только начали действовать. Они прогулявшись по набережной, наполненной свежим ветром, разошлись каждый по своим домам. В кватирах зажегся свет. Она занималась своими делами. Владимир зашёл на порог и заперев дверь, кинул все бумаги на пустую обувницу в прихожей. Теперь выдохнув, он закрыл глаза и с пустой головой прошёл в спальню. По дороге поэт прихватил одну из книг большого открытого шкафа и ринулся на постель.

Большие перемены пугают. Не дочитав, я останавливаюсь на середине страницы. И ложусь спать, — произнёс он захлопнув книгу, и закрыл глаза.

День окончен, спокойной ночи.

В последующие встречи она называла его щенком. Болезненным и милым, с большими грустными глазами, что задором наполнялись, глядя только на неё. А правда ли было то? Здоров он, мама не горюй, и бровью в сторону раз поведёт, — так грусти нет во взгляде. А про задор? А что его? Вот тут права, а кто не прав ли? Когда общается он с ней лишь и людей других давно уж не видал. И видно, оттого других видеть и не хочет, что сам влюблённым оказался.

— Ах, влюбленный мой дурак, — ласково называла его Лили, а он и ластился, словно кот. Писал стихи, писал, волнуясь, что не прочтёт их в урне среди писем. И не читала ведь! Оставляла на столах, спеша на вечерние прогулки с любимым О., что давно уж забывался в своих мыслях, устремив взгляд на мосты, сочинял планы и чертежи. Нет, он не инженер, а все же я могу сказать тебе, дорогой друг, что за неимением технического образования мыслил он весьма последовательно и глядел в глубь. И если б к высшему обществу он не примкнул, то оказался бы прекрасным инженером или архитектором. А впрочем, кто мешает ему и сейчас? Сам себе мешает, не хочет вдаваться в суть и, поглядев то на Литейный, то на Дворцовый, вообразит себя его создателем и, гордо голову подняв в мечтах легкомысленных, дальше пойдёт. Владимир же дней не замечая и делая важный вид, глаза закрывал на мимолётные скандалы и прогулки под луной Лили с другом, а не с ним.

Мастер трудится с удовольствием, с радостью, он знает, что он дарит себя миру, что он гениален, в каком-то смысле.

— Оттачивай мастерство, не отвлекайся и обращай внимание только на дело, — всё повторяла поэту Лили сегодняшним утром, — Ведь если направляешь на что-то внимание, оно обязательно растёт, как цветок в горшке. Пока не уделяешь внимания, не поливаешь, не пересажаешь, он расти не будет и даже зачахнет. И вот посеешь и польёшь, и обовьёт зелёными ветвями весь балкон, тогда в конце концов ты обретёшь счастье от последствий своего труда.

— Доходы растут! Вам бы в пору порадовать себя, — похлопав по плечу сказал О.

— Как и вам соплеменник, как и вам... — со вздохом поэт проговорил слова и упёрся взглядом в пол, затем в стену и наконец, нашёл окно. Небо? Небесно-голубое. Не как иначе в голову не приходило описать этот чистый, прозрачный цвет и его тепло.

И вот после очередного удачного вечера он пригласил друзей на ужин в ресторан отеля тот, где знакомый наш поэт Сергей Александрович Е. кутил когда-то. Владимир с неделю назад и сам там выступал, декламируя миру все сны и рассказы, что пишет по ночам. А днём, гуляя по проспектам водил в престижные рестораны Лили и её друга О. И в роскоши купаясь, он щедро осыпал подарками Лили: то колье с ярким камнем, что под цвет глаз подбирали на заказ, то серьги длинные обрамляли лебединую шею и в свете люстр освещали наполненный зрителями зал. А трепетным подарком от поэта стало золотое кольцо, которое не было покрыто ни одним камнем или узором, даже инициалы не красовались на нём — оно безлико, словно адресат ещё не определён или сам не знает о подарке. Лили желал надеть украшение завтра вечером. В театре у Екатерининского сада на большой сцене будет проходить балет, а часом позже Владимир представит театральному миру свою первую пьесу. Некое творение, которое писал последние месяцы под руководством О., который наставлял молодого, теперь уже и писателя.

Владимир снял для Лили и её старшей сестры Э. квартиру на длинной набережной вдоль Невы, и сам поселился недалеко от них же. Друг О. жил на самом центральном проспекте, поэтому ему нужды добираться теперь не было и вовсе. Однако ж, единогласно все собирались дома у Лили, сестры Э. почти никогда нельзя было застать в квартире, а потому все дискуссии и собрания они проводили втроём.

— Михаил Михайлович не отвечает на звонки. И дома его нет! — скидывая пальто бросилась в комнату к Владимиру Лили.

— Он мог куда-нибудь уехать?.. — задумался поэт.

— В предпремьерный день ? Если только нарочно прячется в кабинете под столом, чтобы не видеть вашу рож... лицо, Владимир., — издеваясь прищурился О.

— Не горячись, друг! Он действительно тебя невзлюбил, Вава́, с той встречи на балу, и всё же в театр пустил и даже сам организовал встречу, нужно ли было терять ему времени зря?

— Я сам пойду к нему.

На улице разразилась настоящая пурга и по ветру развевался перемотанный в несколько слоёв шарф поэта. Вечерело, сцены то и дело заполнялись труппами артистов, одни сменяли других и так по кругу. Владимир оглядел огромный бордовый зал в потёмках которого сидел лишь художественный руководитель, который то размахивал руками и ругался, то безмолвно сидел, подпирая левой рукой подбородок.

— Добрый вечер, — обратился Владимир к нему, — Вы не знаете, на месте ли директор театра Михаил Михайлович Нервин?

— Что? — прокричал мужчина.

— Я говорю, в театре ли Нервин?

— Ах, да чёрт знает! Никого нет, сижу один весь день. Все репетиции на себе тащу, понимаете? — повышая тон с недоумением в голосе он встал и опрокинул большую, надо сказать, толстую почти как термос чашку на пол, — Премьера завтра! Ни репетиторов, ни балетмейстеров, начальства и того нет! И все молчат! Ужас!

Владимир распрощался с одиноким работником и решился пройти вглубь загадочных жёлтых коридоров театра. Они даже не жёлтые, нет, бледно-бежевые! Яркие люстры то ослепляли глаза, то приглушённый свет в пролётах лестниц чуть ли нарочно заставлял оступиться. И тишина. Оступившись скажешь слово, а оно пролетит до верхнего этажа. Он поднялся и увидел за столом женщину средних лет, которая усердно печатала текст. Она бросила равнодушный взгляд в его сторону и продолжила печатать.

— Мда, пусто как в моей квартире вечерами, да и днями, утрами тоже. Чтож, пойду... — сказал он небольшое заключение вслух и спустившись по лестнице вышел из здания театра.

— Есть? — выпытала Лили.

— Нет.

— Но хотят увидеть?

Владимир промолчал, поскольку ответа хоть бы на один собственный вопрос не получил.

— И не хотят?!

Девушка бродила по комнате наматывая круги в раздумьях что-же делать дальше.

— Мы придумаем план! — вскликнула Лили.

— Но план всегда может пойти не по плану., — холодно вставил пару слов О. и продолжил.

— Нас там не ждут, — твердил О.

— А мы их тоже не ждём! — возразил Владимир.

Утром проснувшись и собравшись с духом он сел за стол и перечитал сырые листы пьесы. Поэт ступал широким шагом из комнаты в комнату держа в одной руке листы, второй же вырисовал картины сцен, водя ладонью по влажному Петербургскому воздуху. Лили и друг её провели часы наедине в ресторане, ожидая поэта, тот не торопился. Обед прошёл без него. В ужин же к восьми часам, он не сказав и слова направился один в театр и распахнув дверь и повернув голову вправо, увидел занимательную картину.

Тот мужчина, что сидел вчера один, теперь стоял посреди лестницы с восторгом принимая поздравления. На разноцветном плакате красовалась раскрашенная цифра пятьдесят. И запах свежей выпечки доносился с верхнего этажа, наверняка торт с чаем на застолье ждал юбиляра.

Владимир увидел среди толпы Михаила Михайловича и устремился к нему. Тот, кривя рот, всё же согласился выслушать писателя-поэта среди праздничного торжества. В зале сошлись театральные деятели, актёры, критики. На сцену вышел он и немедля ни минуты, с первого же шага начал читать громко и выразительно, как те ораторы, дару убеждения которых не воспротивится ни один человек.

Вечер закончился. Он вернулся в квартиру и, открыв дверь, впервые потерялся среди стен. Будто сама определённость настигла его, и пелена восторга спала. Осталось ждать, что скажут ему трезвоня в телефон. Так прошёл весь последующий день. Владимир не выходил из квартиры, телефон молчал, в дверь никто не стучал, не навещал. К вечеру он вышел из дома и, заметив косые взгляды и присмотревшись к витринам, увидел свежую партию газет. И кто же на первой полосе? Он! Поэт, торопясь и запинаясь, купил свежую газету и по дороге до Лили прочитал статью.

— У меня ничего не получилось. Газетные критики разнесли пьесу в пух и прах! — ворвался он в квартиру, как только О. открыл дверь.

— А как? А как аплодировали в зале! Ах, этот полёт! Быть может, ей суждено оказаться на сцене в виде спектакля?

— Значит, вы всё делаете правильно, — произнёс О., теперь уже гордясь творением, к которому и сам приложил руку.

— Я могу быть дураком, но не в этот раз. Благодарю, мой дорогой друг! Благодарю, Лили...

Она равнодушно посмотрела в его сторону, словно ничуть и не волновалась за дела друга.

— Вероятно, что-то случилось, раз О. так радостен сейчас. Обычно он и бровью не поведёт. , — подумал Владимир.

Снег вновь растаял. И густая пелена сошла с Петербурга, небо оказалось ясным как никогда.

***

И те бывают дни порою,

Когда лучи печали из рук

Твоих неспешно выпадают,

И слышен звук, об пол их стук.

Второй месяц подряд они сидели вечером на террасе квартиры и разговаривали. Лили отпив глоток и поморщив брови поставила бокал на стол. А затем, вылила его за перила крыши. Более с интересом, чем недоумением, он смотрел, как напиток лился с козырька. Лили подошла ближе, и счастье всё более покрывало её лицо. Как у ребёнка, нашкодившего в первый раз. И тут же пронеслась мысль: а что, если там прохожие?! Радость и страх перемешивались одной бурей чувств. И вдруг под козырьком крыши послышались тихие, но звонкие крики. Это сосед попал под «удивительное явление», которым Владимир оправдывал произошедшее, произнеся слова извинения перед мужчиной, испугавшись за Лили. Прохожий отошёл несколько шагов назад и, рассмотрев обидчика, в лице не изменился, но и бросаться не надумал. Куда ж ему силами ровняться! И, не желая вступать в конфликт, он сделал вид непонимания и, нехотя, продолжил уходить.

Весёлым нравом наполня ясь, как сосуд, она побежала вслед за прохожим, с азартом отпуская шутку о том, что его теперь могут найти по спине. А тот, улыбнувшись, продолжал идти, его силуэт растаял за углом, и больше мы его не видели. И хоть бы поцелуя всего-то одного дождаться от неё!

— Такова наша доля — любить, несмотря... Несмотря, — сказал он улетевшему ветру, который вечно странствовал по городу и слышал все его размышления.

Они поднялись в квартиру и провели там остаток ночи, изредка выходя на террасу. В приятной неге покоя и тишины дожидаясь рассвета, в окнах сияли люстры. Кажется, всё наконец закончилось, и теперь он будет счастлив.

***

Когда на душе валится снег,

Без причины, без потери.

За рассветом придёт рассвет,

Я расскажу ему про это время.

Снег уйдёт, распрощавшись,

Придут на смену пурге дожди.

Талой воды наглотавшись,

Я прогоню их из груди.

И вновь снегами всё завалит,

И, восседая на троне снежном,

Душе теплее, чем весною, станет,

И нежно, нежно, нежно.

Глава 3
Гутаперчивый мальчик

За очарованием следует

разочарование.

Ваш В.Д.

(Твой Щенок)

"Кто-то будет. Но не ты."

Если горят фонари, кто-то будет гулять.

Кто-то будет. Но не ты.

Если говорят о тебе, кто-то будет страдать.

Кто-то будет. Но не ты.

В просветах домов видно солнце моё,

Кому-то видно. Тебе.

Может быть, и сердце бьётся моё,

Не кому-то. А тебе.

Это была осеняя неделя, одна из тех, когда на улице теплее, чем обычно, и сердце оттаивает вместе с инеем на сухой траве. Когда кажется, что снег никогда не вернётся в наши края. Так называемое затишье после изматывающего, сбивающего с палубы корабля шторма.

Каждый вечер поэт погружался в листы исписанной чернилами бумаги. Черновики разбросаны в беспорядке то на подоконнике, то на застеленной кровати, то в кухне и даже прихожей. И в одном окне зала безустанно горела яркая тёплого жёлтого цвета настольная лампа.

— Их труды оценят тихо... Первый лист черновика, — бубнил Владимир себе под нос, пока записывал строки на листе, — Зачернован навека!

Закончив три листа поэт тут же бежал отправлять их Лили. Не дожидаясь её дома, он бросал сложенные листы в почтовый ящик и уходил обратно. Девушка, каждый вечер возвращаясь домой проверяла почту и находила исписанные ровным подчерком листы. На обратной же стороне, иногда красовались те самые черновики, кривые и перечёркнутые, с забавными пляшущими по строкам буквами. Видя их Лиля тут же улыбалась прикрывая рукой добрый смех, и поднимаясь по лестнице начинала читать стихотворения одно за другим. Затем звонила ему и критикуя не понавившиеся строки, просила переписать заново. Одни стихотворения девушка и вовсе мысленно вычёркивала с листа, а поэт на той стороне телефона чернилами ставил тонкий крестик. И так вечер за вечером собиралась отборная поэзия Вава́, которой девушка сулила успех. Более всего он доверял Лили, её мысли находили отклик в его строках. Поэтому с большим любопытсвом он слушал что она чувствует. Пройдя закалку чувствами стихотворения попадали в руки друга О., чья деятельная мысль исправляла ошибки и структурировала столь чувственную поэзию.

К концу недели всё было готово. Свежие, только выложенные сборники стояли на витринах книжных магазинов, готовясь явить миру чувства поэта. Утром он пошёл к Лили со своей первой книгой, купленной по дороге к ней. В магазине книжку заботливо обернули подарочной бумагой и перевязав красной лентой под цвет обложки завязали бант. Владимир хотел сделать Лили подарок и пригласить на шоу воздушных гимнастов, которое шло только этим вечером. В радости предвкушения он ещё раз проверил билеты и сунул их в карман.

Придя к ней в гости и он открыв ключом дверь, он замер прямо на пороге. Владимир видит чемоданы... Пройдя по длинному коридору до гостиной, дома поэт никого не застал. Комнаты пусты и даже знакомая Э. и по совместительству сестра Лили давно здесь не появлялась. В потрясении от одной только мысли о её отъезде, его ноги подкосились. Опустившись на низкий шкаф для обуви в прихожей, он убрал руки в карманы и нащупал два билета.

— Шоу Акробатов только сегодня! — прочитал он вслух. Владимир ушёл также стихийно и молча, как и нагрянул, закрыв дверь на замок.

Дома на звонки никто не отвечал, он бродил по комнате из угла в угол, не зная что и подумать.

— Пустые ли чемоданы? Полные? Ах, дурак, я ведь не поднял, не проверил! — он закричал, ударив ладонью по лбу, — Может быть, им не понравилась квартира? Может быть, Лили хочет вернуться в свою на Литейном?

Вечерело, приближалось выступление, а Лили всё более отрезвляла поэта холодным, леденящим молчанием. Он кинул взгляд на пальто в прихожей и вспомнил про билеты. Решение пришло само собой.

— Страдалец будет несчастным в любое время и в любом месте, — холодной рукой писал он в дневнике, — Я не из тех людей. Теперь сталь закалена, булат имеет цвет и свойственную окраску, те узоры, которые приобретаются только под натиском. Всем сердцем благодарю за эту грубую закалку, Лили!

Он собрался и хлопнув дверью пошёл на праздник без Лили. Не забыв о втором билете Владимир пригласил знакомую однокурсницу Лизавету, которая имея резвый нрав и быстрый шаг, уже ждала поэта у входных дверей. Раздался звонок, застучали барабаны и восторженная музыка приветствовала артистов. В зрительном зале воцарила тишина. Изумлённая публика наблюдала за ловкими движениями акробатов, среди которых Владимир разглядел мальчишку с расшибленной губой. В потёмках сцены тот передавал обручи, булавы и прочий инвентарь.

И тут Владимир глубоко задумался. Поэт вдруг начал представлять, что могло случиться с юным акробатом и как тот гордо снова и снова выходил на сцену. Он ещё не выступал и находился лишь на подмостках. Однако же, губа выдавала старательный труд, который никогда не увидит обычный зритель и поэт. Как жаль ему было видеть хрупкое дитя, побитое трудом. Эта сцена тронула Владимира до глубины души. Но, поэт верил, что тот сумеет.

— Он дорастёт до купола, он взойдёт на сцену и покажет нам великую силу, которую нарабатывал годами! Он сможет, он всё сможет, — думал поэт. Время прошло незаметно, распрощавшись с Лизой он вернулся домой.

Я завёл привычку записывать все идеи. Не то чтобы это была необходимость. Но теперь я видел и наблюдал за линией мыслей и как росли они изо дня в день.

"Гутаперчивый мальчик"

Гутаперчивый мальчик свалился с каната,

Разбил губу и нос.

И хрупкая стопа юного акробата

Изгибалась знаком вопроса.

Гутаперчивый мальчик, слезу поддевая,

Привстал с натянутого ковра.

Лишь красные губы тихо шептали:

«Ещё не дорос до тебя.»

Гутаперчивый мальчик на босую ногу

Вновь надевает туфлю.

С тех пор прошёл трудную дорогу,

Дабы легко изогнуться в дугу.

Всю ночь из головы моей не выходил тот мальчик, и более всего меня пугало то, что видел я в нём себя. На утро, когда за окном ещё тёмное небо укрывало головы спящих и даже птицы молчали в тишине, в моей квартире раздался звонок. Я протянул мягкую сонную руку к телефону и услышал беспокойный и размеренный голос.

— Не пишите никому стихов, Вава́, — говорила Лили.

— Но как же..? Я ведь пишу.. Я не могу..

— Вы любите ещё кого-то кроме меня?

— Нет, конечно, нет!

— Тогда не пишите!

— Хорошо...

Разговор меня напугал, он оборвался также резко, как и начался. Я открыл глаза и дотянулся до будильника. Боже мой, четыре четырнадцать. Несмотря на раннее утро я более не мог уснуть и сложив руки на животе смотрел в потолок, пока первый луч ни проскользнул по стене. Что же, если мне нельзя более ни одной строки написать о ком-то ещё, то о себе то я могу. И пусть в этой лжи зародятся новые мысли как птица феникс из пепла, если можно таковой поступок называть ложью. В соседних комнатах, то сверху, то снизу попеременно зазвонили будильники.

Доброе утро. Всем пора на работу, — безразлично подумал поэт.

Эта неделя будет абсолютно свободной от выступлений. И о пьесе в театре пока молчат. Жизнью друга О. я не слишком уж интересовался, да и он моей шибко не дорожил. Хоть и признаюсь критик и редактор он от бога. Лили вероятно уже успела отдохнуть от нашего общения и я решился пойти сегодня к ним. Во мне теплится надежда о том, что те чемоданы уже вывезены в старую квартиру и я смогу найти более приятую и вероятно, без протекающих потолков где-нибудь в уютном светском уголочке центра.

К обеду Владимир вышел из дома. На пустых улочках изредка встречались один, два прохожих. Обычно они шли в кафе или пекарню, чтобы выпить чашечку кофе и съесть то, чем славится заведение. Поэт следуя их шагам пришёл к ресторану.

Так вот где были люди всё это время ? , — подумал он, войдя в заведение, почти все столы которого были заняты.

И казалось бы, когда нужно бежать на встречу, ноги шли самым медленным шагом и глаза спокойнее обычного искали куда-бы сесть. Он нашёл свободный стол и размеренно пил одну порцию эспрессо, словно это была маленькая условность, которую нужно соблюсти, чтобы остаться в тёплом зале. Его мысли вновь вернулись к Лили. И что-то неожиданно подорвало его с места, поэт вскочил со стула и ринулся через двери на улицу. Добежав до дома Лили он поднялся по лестнице, выискивая глазами заветный номер квартиры. Он остановился и сделал вдох, чтобы успокоить стучащее от нервов и длительной пробежки сердце. И не успев прикоснуться к звонку Владимир вдруг услышал:

— Не обещали не изменять себе. Значит, можно врать? — раздался голос друга О. за дверью.

Что-то вновь повторялось, ведь Лили было нехорошо в прошлый раз. О. портит ей настроение. Собираясь с мыслями и настраиваясь на серьёзный разговор думал поэт. Он решительно постучал в дверь, готовый услышать её голос и увидеть улыбку. Однако же, его ждало разочарование...

— Езжай с нами!

— Зачем? Я не узник, не гонимый. И вашего беспокойства мне надоели пантомимы. Куда сбегаете, зачем? От нас людей или от себя же? А я скажу, что знаю зачем. Но пусть вам кто-нибудь иной расскажет. Кто вы, где вы и для чего, а мне не нужно иного кино, чем то, что я вижу. А вижу я одно.

— И что же ты видишь, Вава?

— Лили, не бегайте за автобусом и мужчинами.

— Хватит!

Хоть и признаюсь, литературный труд у меня получается, безусловно, хорошо, но здесь я же я не мог подобрать слов на ответ и лишь одно вырвалось из моих уст.

— Застрелиться и не встать! — вымолвил последнюю фразу Владимир.

Что-то безудержно пламенное, изматывающее и болезненное вырывалось изнутри, прямо из грудной клетки моей, ломило кости и выкручивало руки. Гнев ли это или подобное ему чувство? Когда не слышат и не слушают, словно бы стоишь за стеклом, которое нельзя разбить. Или можно? Просто я не пытался даже постучаться. Ревность!

Строки зародились само собою и крысой я чувствую я себя, чтобы не клеветать, скажу прямо. Не о себе я пишу, но вижу теперь себя в этих горящих и холодных строках.

"Как крыса под пол, в темноте без свечей"

Он непреклонен молитвами к Богу,

Но тайно, от людей всех уходя,

Падает коленями на землю голую,

Чёрные кудри перед ним склоня.

О, странно! О Боже, это как странно!

Не Ты ли даровал мне свет очей?

Зачем ухожу? Зачем убегаю?

Как крыса под пол, в темноте без свечей!

Они не поймут: их воля – преклонение.

Воля – преклонение? Греховным делам!

Я буду верить, буду верен,

Тому, Кто мне свет очей даровал.

(Разговор с Богом верующего, который, как и каждый из нас, нашёл свой смысл жизни, интерес и истину.)

И знаешь, мой друг, а ведь самое страшное для писателя, поэта, когда в собственных страшных строках видишь себя! И пусть сгорит один том, я напишу следующих, его мне не жаль, как не жаль и себя. Да только моя рука остановится перед пламенем и положит книгу на стол, а кто остановится меня? И не век таков, а люди таковы, думать о себе каждый горазд, а ты подумай о другом человеке. А потом сделай самое благородное из того, на что способна твоя натура.

Когда-нибудь она поймёт, я был верен в своих догадках. Лишь бы поздно не стало тогда. Я ушёл и долго думал и думал расхаживая по людным улицам. К вечеру на огни Невского как на солнце слетался люд и парочки бродили вдоль каналов. Кто-то войдёт на улицу и улыбка появится на его лице, другие пропадут растворяясь за углом жёлтого дома с колоннами. Они не знают меня, я не знаю их и так должно быть, всё так и должно быть. Смирение пришло ко мне быстрее отчаяния и я пришёл к своему дому и к выводу о том, что если любишь, нужно позволить человеку делать то, что он хочет. И Владимир с лёгкой мыслью тут же сделал вдох свежего ночного воздуха и отпустил Лили.

— Кого-то ожидает жёлтый дом!, — послышалось среди голосов из соседнего окна.

— Не меня, — ответил Владимир.

Пар вознёсся к верхним этажам и растворился в чёрном небе среди тёплого света фонарей. Он неспешно открыл потёртую дверь и вошёл в парадную. В кармане звенели три ключа: один от квартиры и второй запасной. Третий был самый важный. Это ключ от машины, которую Владимир вот-вот собирался подарить Лили. Её только привезли из-за границы в Москву, а из златоглавой столицы доставили в Петербург. Машина стояла около его дома. Поскольку прав на вождение поэт не имел, да и любви к вождению не питал, машина стояла под северным ночным небом и ждала свою обладательницу. Идти было от Лили до поэта недалеко, всего два дома. Теперь же что?

Владимир зашёл домой, небрежно снял ботинки на толстой подошве и скинув пальто на полку для обуви отправился на кухню. Он включил лампу с тёплым почти оранжевым светом на столе и сел писать. Он писал и писал и карандаш скрипел в его руке. И корпус его склонился над столом от того, что на белом листе бумаге лежала фотография любимой Лилик.

И вот всматриваясь всё дольше в её лицо и улыбаясь от волнения скользил карандаш по листу и перечёркивал все стихотворения. Кроме одного:

***

Любым взглядом ловлю

твоих волос цветную усталь.

И говорят: «Нет любви!»

Но почему же мне так грустно?

Этим подарком мне удалось хоть немного отсрочить поездку Лилик с нашим общим другом О. теперь рвавшимся заграницу. Его идеи были новы и непонятны даже мне. Он то бился в истериках создавая новые литературные жанры, то изобретал в своих фантазиях невероятные чертежи, которые не переносил более на бумагу. И чем гениальнее казалась его идея, тем сложнее стало выносить самого творца. Вероятно, своим гением он изводил Лили, однако же, она им восхищена, ничего с тем не сделать. Полгода Лилик изучала автодело, с чем справлялась вполне успешно, ведь белоручкой точно не была и сама лезла на рожон, помогать чинить машины на уроках.

Однажды январским вечером она пригласила ко мне домой несколько известных писателей и поэтесс, которые особо увлечённо разглядывали меня, подперев одну щеку рукой. Я прочитал несколько произведений и последнюю пьесу «Дурак». Поморщив лоб и сжав губы Лилик тихонько отвела меня в строну от публики и попросила написать что-то большее, настоящее и убедительное.

— Что может быть более убедительным, как ни подлинная история? — задумался Владимир.

И всё же, поцеловав её в щеку, он отправился за кухонны стол скрипеть карандашом. Более всего поэт любил писать карандашами и разбросанные огрызки под стулом и столом напоминали зрителю о скрытом от чужих взоров писательском труде.

Сначала Владимир написал рассказ, который сам величал как «Дядя Петя в Домике». Представив прозу февральским вечером дома у Лили, он величаво подняв руку словно Петр Великий, громогласно читая рассказ. Лилик была в восхищении, но потребовала, чтобы поэт доработал занимательное произведение и превратил его пьесу, которую увидит весь мир!

Это произведение стало её маленьким капризом, который я выполнил. Однако, меня мучило название, я никак не мог подобрать что-то более изящное, чем есть. И тут в моей голове возникла одна глупая и светлая мысль, пусть это будет её «Каприз»!

И вот к концу месяца Владимир отправил ей, как полагается, пешком на своих ногах, прямиком в почтовый ящик большой жёлтый конверт с исписанными листами новой пьесы. Вечерами Лили читала взахлёб его произведение, разгуливая из стороны в сторону по холодному полу террасы. Среди ночи раздался телефонный звон и Владимир подскочив с кровати услышал в трубке одобрительный возглас девушки. Пьеса так и осталась лежать в её в квартире.

Получив права к середине весны Лилик лихо возила меня по светскому Петербургу. И всё более на щенка я походил, не отрывая взгляда от неё и улыбался как дурак, подчёркиваю, дурак, но от счастья! И в прочем, длилось оно не долго.

В первые майские дни стояла тёплая и, на удивление, ясная погода. И лишь в душе моей была слезливая промозглая осень. И с приближением летней поры мир вокруг становился всё более и более оранжевым, затем жёлтым — пока вовсе ни превратился в серый. Чёрно-белое кино без музыки, в холодном влажном помещении с открытыми окнами, вот что я чувствовал сейчас. Вечерами мы с Лилик и О. приезжали к ней в квартиру. Она неспешно складывала вещи в большой раскрытый чемодан в своей спальне. То любимую фиолетовую кофту, то платье или брюки, и делала это настолько неумышленно и незаметно, что к концу месяца я и сам не заметил, как два саквояжа наполнились доверху, а полки опустели.

Последним вечером мая она уехала.

Глава 4
Фимиам исступления
(Ты? Вы.)

И с неизлечимою болезнью

Я уйду с грустью домой...

Лишь сердца нет, да и не нужно.

Неизлечимо болен он и мной.

В.Д.

"Ты? Вы."

Хотели – ты, а стали – вы,

На пристани холодной.

Не беспокойтесь, у Невы

Секрет в засове плотном.

Тридцать первого мая в семь вечера окна квартиры Лили были распахнуты настежь. Запах свежей зелени на деревьях заполонил пустой зал, спальню и кухню. В прихожей ютились мы с О. и тремя чемоданами, один из которых я держал в руке, а на двух сидел мой друг. Лилик всё ещё бегала по квартире выискивая что-то по углам, хоть за окном уже и стемнело, а водитель в ожидании с горяча подавал сигналы, которые впрочем было почти не слышно. У неё в голове была суета и радостное предзнаменование новых встреч, О. видимо уже хотел спать и подпирал рукой подбородок, а я сквозь туман в глазах пытался отчётливо разглядеть и услышать хоть каплю разума, которые пылился на дальних полках в огромном мире моих чувств.

Я вновь услышал сигнал и он разбудил О., я понял, что время поджимает, нет, оно подходит к концу, остались последние секунды вместе. И я поспешив вытащил из широких штанин маленький сборник стихотворений, от самых первых, тех, что я читал на первом вечере Лили и до последнего, написанного сегодня ранним утром под лампой на кухне. Согнувшись в три погибели, чтобы написать как можно аккуратнее, аккуратным подчерком я выводил на первой странице после обложки надпись:

« Значимее этого, у меня более ничего нет. Вспоминайте обо мне.

Ваш Щенок. »

Я кинул книжку в карман её пальто, которое висело рядом со мной на крючке шкафа.

— Ну что, ты готова? — уставший голос О. звучал особенно глухо и почти не слышно.

Звонкое, — Да! — послышалось в другой комнате.

Лили вышла из кухни и подбегая ко мне захватила в одну руку пальто, в другой же у неё лежали какие-то бумажки. О. взял два чемодана, я так же один, мы спустились по лестнице парадной и вмиг оказались у машины на улице. Я сложил чемоданы, пока они усаживались, водитель сел за руль, всё было готово к отъезду. Эту машину затем переправят им в другой город, другую страну, ведь это всё таки подарок Лили. Пусть мне и менее всего хотелось, чтобы в ней так же много времени как и Лили проводил О. Да бог с ним, пусть сидит! Но без неё!

Не осмелившись распрощаться я подошёл к машине пожать руку О., пожелав удачной дороги и посмотреть в глаза Лили. Друзья обнялись и машина тронулась. Смотря вслед последним отблескам её силуэта, я почти распрощался со всеми воспоминаниями и людьми. Убрав руки в карманы, которые теперь были пусты, я ушёл домой.

***

Забыть людей – нести обет.

И если я тебя забуду,

Я сотни томных силуэтов

И пируэтов раздобуду.

Я перекрою ими скатерть,

Их не сотрут здесь никогда.

Не уходи, оставь на память

Фимиам исступления, затая.

Маменьки в квартире не было, как не было в общем то никого. Каким-то нелепым образом я вновь остался один, сам отправив людей в путь. Никто более не ждёт и не скучает, не справит телеграммы о здоровье. Я стоял как дурак один в пустой и пыльной прихожей, устланной газетам «Правды», дабы не попортить старинный паркет.

"Беспробудная лень"

Я закрываю двери и ложусь спать.

Невероятно удобная сегодня кровать.

И небо белее, и вечер столь бледен,

Ах, эта усталость от беспробудной лени.

Я не написал ни одной строки с их отъезда. Уже неделю, или больше, не могу за этим наблюдать. Счёт времени останавливается, когда властен над телом Морфей. Тем и прекрасен сон, что в нём не чувствуется боли, однако же, мне снится один и тот же сон. Его действия как в театре немного меняются из раза в раз. Раскрывая слабость моего существа, мои желания и мысли. Порой, когда сюжет доходит до кульминации, страхи то и дело превращаются в кошмары.

Сегодня я видел конец. О нет! И вновь начало! Как представление самого Морфея в огромном театральном зале с Царской ложей и четырьмя ярусами. Почти во мраке зала со стенами бордового цвета и золотой окантовкой блистала люстра. Зал оказался переполнен, Морфей спустился со сцены и вошёл в ряды зрительских кресел. Глаз одного зрителя он увидел открытым, следящим за неизвестной магией. И обругав его, теперь, на уже закрытые глаза он накинул одеяло, словно это туринская плащаница! И я разглядел лицо того зрителя, это была Лили! Пошатываясь я с ужасом наблюдал как Морфей подошёл к ней и, приоткрыв занавесу одеяла, сказал:

— Дальше наш закат! О, ближе наш рассвет. Имя твоё... Больше терпеть эти оковы страха, выкручивающие руки не могу. Когда закрываешься одеялом, когда прячешься, а вокруг кто-то витает. Я должен что-то с ним сделать, сказать ему, подойти, не закрыться от страха под одеяло! И я просыпаюсь. Наконец...

Проснувшись посреди ночи в холодном поту я вспомнил о готовой пьесе, которую когда то отдал Лили. Она наверняка лежала где-то у неё дома. Вскочив с кровати я побежал к шкафу. На улице моросил противный мелкий дождь, который при невнимательном взгляде из окна даже и не заметишь. Я и не заметил. Поэтому накинув первую попавшуюся под руку рубашку и схватив брюки я побежал к порогу за ботинками. Вспомнив о том, что бросил ключи от квартиры Лилик на стол в кухне, я вернулся и не мог их схватить. Они будто сами не давались мне, выпрыгивали из рук.

— А чёрт знает, что происходит! — порываясь выкрикнул поэт.

Я выбежал из дверей, только и успевая закрыть свою квартиру, как вдруг заметил на лестнице большого белого кота, с хвостом, который не иначе как песцовый, нельзя и обозвать. Весь пушистый и чистый он бродил из угла в угол, подметая пусть и порядочный, но грязный от ботинок подъезд.

— Вот дурак! — подумал я и сразу перебил себя же, — Животные, они искренни чисты и грязь на лапах не сравнится с грязью на языках людей, которым они доверяют свою жизнь...

Я аккуратно прошёл мимо него боком, чтобы не потревожить вольные скитания товарища и побежал по широкой лестнице вниз. Стены парадной имели ярко-жёлтый цвет и потому, даже в ночи казалось вполне светло для прогулки без освещения. Только об расстеленный ковёр на ступеньках я эпизодически запинался и почти падал ухватываясь за перила.

Я добежал до первого этажа и ничто меня не тревожило, впрочем, слышал я только себя. Как перебивается ритмичным стуком сердце и краснеют горячие щёки от быстрого бега и звон ключей в карманах брюк заполнял сонную, почти театральную тишину высоких потолков и величественных старинных стен. Упёршись носом прямо в двери из парадной я остановился на десяток секунд, чтобы поправить рубашку, хоть людей на улице наверняка нет и красоваться не перед кем. И тут я услышал неладное, барабанный стук отражался от крыш и звенел по асфальту дороги. Только тёмно-бордовые двери отделяли меня от него, являясь источником покрывающим тайну, которую всем нутром хочется узнать, а невозможно и никогда не представится возможным. Я притронулся к ручке двери и подержав тут же отпустил.

— Не судьба?... — тихо произнёс поэт и отошёл от дверей, словно от чего-то чуждого.

Поднявшись по лестнице на третий этаж я вновь увидел кота. Тот словно учёный продолжал бродить из стороны в сторону, вероятно, надумывая какие-то занятные мысли. И вдруг в порыве весеннего помешательства пушистый зверь встал на задние лапы, а передними взлез на стенку, уцепившись когтями о жёлтую штукатурку. Истошные вопли пронзили мои уши, казалось, он рычал как лев, которого заточили в маленькое тельце. На улице накатами разразился гром и длинная молния озарила небосвод. В окне промелькнул её укор, осветив интересного зверя сквозь огромное окно подъезда. Кот казался то ли большим животным, то ли человеком. Во всяком случае, в белом луче света его глаза стали большими, словно человечьи. В эту секунду он впился в меня зелёным взглядом, в котором блеснула искра. Молния угасла и кот как ни в чем не бывало уселся на ступеньку, сложив лапы, он сделал самое наивное и доброе выражение. Переругавшись я ущипнул себя за руку, дабы убедиться в реальности происходящего. Все лампы зажглись и вмиг наполнили парадную светом. Из какой то квартиры доносился запах тёплых ранних пирогов, заполнив уютом пустую лестницу, на которой единственными гостями были мы с котом. Выдохнув я сделал пару аккуратных шагов вперёд и уселся рядом и с пушистым зверем.

— Тишина... Надо же, как нежен и глубок город в ночи. Казалось, я слышу свои мысли и они слышат меня. Поэтому они говорили в моей голове ещё тише, чем днём, почти шёпотом. Тшш... , — приложив палец к губам произнёс Владимир и соседский кот посмотрел на поэта.

— Не наше сейчас время, нет, не наше. Сядь рядом со мной помолчи, послушай. Что ты слышишь? Дождь. А вот слышу себя, представляешь? От боли томящей в тоске закричу! Когда человечность мою отнимут?! Закричу...

***

Так сладко воздух не пах в холода,

пьянящие ноты парили по ветру.

Хоть пьяным не был, клянусь, никогда,

усладой позволь насытиться клерку.

В бреду впервые разглядел свечу,

комод освещала каждую зиму.

От боли томящей в тоске закричу:

«Когда человечность мою отнимут?»

О, годы прозрения, вы ковали узды!

Глаза одуряли священною пылью.

Дорогой одной с утра час, два езды,

начал порой забывать своё имя.

В закрытом окне обитала печаль,

порода моя её не принимала.

А сердце моё заводило скандал,

и только душа на чай зазывала.

Не отводя взгляда от слушателя Владимир усмотрел как кот внимательно слушал поэзию, будто что-то да понимая. Он то кивал головой, то водил носом по воздуху, выпрыгивая из ритма строк и вновь садился на ступеньку.

— Небось, если б не кошачья жизнь, так стал бы Академиком! Учил студентов в институте, с лекциями по городам выступал. Умные, очень умные глаза! — поглаживая мягкую шёрстку кота восхищался Владимир, — Сколько же сейчас время? Дождь прошёл, мне пора идти.

Я открываю глаза и вижу люстру, стрелки настенных часов в комнате показывают семь пятнадцать утра.

— Вот так дела.. — подумал поэт.

Не поднимая головы с подушки я разглядывал телесного цвета потолок, который освещало летнее яркое солнце. Сердце заходилось от тревоги и я останавливал его рукой, прижимая ладонь к груди, стараясь отдышаться. В сонной неге я всё же встал с кровати, промокнул лицо в холодной воде, привёл себя в порядок и оделся. Открывая входную дверь квартиры я услышал скрежет, будто несмазанные петли оповещали весь подъезд о невнимательном и скупом хозяине. Дверь упёрлась в какой-то неизвестный предмет, я заглянул за неё и увидел стоящего на задних лапах кота, который изрядно старательно царапал её острыми когтями.

— Академик! — вскрикнул Владимир.

Кот как-будто не замечая прохожего настойчиво продолжал своё дело. Демонстрируя острое упорство он хмурил брови и прижимая уши разъярённо раздирал толстыми острыми когтями деревянную преграду.

— И чей же ты? — шёпотом я вопросил бездомного собеседника, — Шерсть вычесанная и чистая, значит, кто-то ухаживает за тобой. Может, ухаживал?... Ладно, если к моему приходу тебя не будет, значит, ушёл домой.

И Владимир спешным шагом помчал по расстеленному красному ковру на лестнице парадной. Солнце необыкновенно ярко освещало любимые улицы Петербурга. Малая Морская не имела просветов между домов, однако, в окнах одного светло жёлтого здания солнечные лучи отражались так усердно, что пронзали весельем, казалось, весь город и даже моего знакомого поэта. С опущенным на ботинки взглядом он медленно шёл и вдыхал свежий утренний воздух. Но на его губах была лёгкая игривая улыбка, а глаза чуть щурились от взглядов удивлённых прохожих. Дела то его в гору шли и сборники стихотворений с лихвою распродавались. Владимир приостановился и сняв пиджак перекинул его через плечо, так и шёл поэт дальше держа его одним указательным пальцем.

С Сенатской уж было видно воду и я чувствовал приближение дома Лили. Необычайное волнение затрепетало у меня внутри. Оно началось в животе, затем поднялось в грудною клетку и ушло в ноги. Они стали ватными и не слушались моих приказов, но делать то нечего, я стоял посреди дороги и нужно было её перейти. В помутнении я дошёл до заветного дома и поднялся по широкой лестнице парадной. Ключи от квартиры звенели в руке и я с лёгкостью открыл дверь, словно хожу сюда каждый день. На паркете всё так же лежали газеты и пыль покрыла добрую часть пустых шкафов. Не снимая ботинок я прошёл в спальню, на заправленной кровати больше не лежало платьев всевозможных цветов, изящных украшений и даже какого-нибудь зонта от дождя...

Опустив голову Владимир вышел из спальни и прошёл в комнату по соседству. Там стоял большой письменный стол, за которым работал О. Ну как работал? Он попеременно то сидел в раздумьях смотря в потолок, пока чернила на ручке вытекали прямо на листы. А затем бросая всё уходил гулять на набережную Дворцовую набережную смотреть на мосты. То чаёвничал и заедал тоску по всё тем же мостам бутербродами с колбасой. Так стол и жил. Изредка сюда заходила Лили и принося с собой маленький резной стул ручной работы, который подарил ей Владимир, садилась проверять тексты поэта. И всё же, основную часть листов она смотрела на кухне. А затем тонкими пальцами аккуратно складывала листы в толстую стопку и убирала в какой-нибудь ящик. А чаще всего, не говоря об этом даже любимому другу О. запирала в последнем ящике на ключ, который прятался где-нибудь в потайной части стола. И всё же она оберегала его рукописи. Так почему же чувства питала всё ещё к своему О.? Ну что ж, не будем отвлекаться. Да знаю я, что ты мой друг устал. И что ж за имя такое О.? Ты восклицаешь безустанно, хоть уже и привык. Я буду дальше называть его Осип, а если быть точнее Осипом Михайловичем.

Я открыл первый ящик стола и не увидел пьесы! Боже мой, ни одной рукописи! Куда же они могли деться? Неужели Лили переложила бумаги в тот последний день? В последние минуты?.. Я поочерёдно открывал ящики и сначала щупая рукой отдалённые углы, а затем просматривая, закрывал его и открывал следующий. Последний ящик не отпирался и имел маленький, но прочный замочек. Тогда я поднялся и начал искать глазами заветный ключ. Его нигде не было.

— Что ж, предстоят долгие поиски, — на выдохе поморщив брови сказал Владимир и начал снимать пиджак. Его он бросил на стул, а не как подобает джентльмену на стальную вешалку, которая стояла в прихожей Лили.

Шёл первый и второй час поиска, он осматривал стол и стены, кровати и шкафы. Прикроватные тумбы так же пустовали, как и вся квартира, только в одной из них лежали очки Осипа, да новенькая пустая таблетница. От летней знойной духоты Владимир открыл окна на кухне, в которые ворвался свежий влажный ветер Невы. Он выглянул в окно и увидел как соседский мальчишка нёс целый пакет зелёных яблок в руках. Близился час обеда и в пустой живот, который остался без завтрака совсем скрутило. Поэт причесал влажные волосы и закатал рукава рубашки, смотря в окно.

— Не знаю на сколько я здесь ещё останусь, думаю, можно купить продукты и приготовить обед здесь, — размышлял Владимир. Он вышел из кухни, подобрал ключи на тумбочке в прихожей и спустился по лестнице. Пиджак так и остался лежать на стуле в рабочем кабинете.

Я выскочил из подъезда и встретил того мальца с пакетом яблок. За щедрую плату он отдал мне пару сочных плодов, которые были размером с дамскую ладонь. Одно я съел по дороге в магазин, а второе на обратном пути. И вот уже подымаясь с пакетом продуктов я не в силах всё это употребить бросил его в холодильник, который включил на сегодня. Делать было нечего, ключ не находился, а звонить Лилик я не хотел. Не слишком рознятся наши часовые пояса, однако, беспокоить её ради такой мелочи я не считаю нужным. Проведя на кухне час, я пошёл на террасу и расселся на тёплых стульях, закинув одну ногу на другую. Чайки кружили над водой и я чувствовал их отчаянные попытки выловить рыбу. Словно вас от чего то разделяет только маленькая преграда, однако, она такая неприступная и прочная, что выламывает руки даже не соприкасаясь с телом. Только уже в разуме рисуются самые тяжёлые картины труда, приступать к которому после этого не появляется желания. Шёл третий час дня, я вспомнил про рукописи, хоть признаюсь, все это время и не забывал. Но нужно было что-то делать.

Владимир кинул взгляд на наручные часы и набравшись смелости вновь пошёл в ту комнату. Измятый пиджак так и лежал на стуле.

— Равзе я его не убрал? — заметил поэт.

Тогда подхватив вещь он направился в прихожую. Владимир начал вешать пиджак и его взгляд привлёк единственный предмет жизни в прихожей. На одном крючке стальной вешалки он заметил небольшой кожаный чехол, который висел на такой же кожаной ручке. Он снял предмет и тот выскочил у него из рук. Молодой человек наклонился, чтобы поднять его и увидел среди затёршихся и мечтами выцветших газет сложенный вдвое листок. Это была небольшая записка. Поэт поднял весточку из прошлого и не решаясь открыть всё крутил в руках.

— Должно быть именно её Лилик писала в комнате перед уходом и потому задержалась... — переминаниясь произнёс он. Владимир открыл записку, в которой написано рукой Лили всего одно предложение:

«Возьми его себе, даже если подолгу не будешь приходить в квартиру.

Лили»

Владимир открыл чехол, в нём лежал ключ. В изматывающем жарком дне он наконец нашёл удовлетворение от радости. Как если бы блуждающего среди пустыни верблюда вам напоить ведром прохладной воды. Он побежал в комнату открыть ящик. Он вставил ключ, тот подошёл и прокрутив его два раза, Владимир услышал заветный щелчок, замок открылся.

— И всё таки, моя Лили любит меня, я надеюсь на это, питаю надежду... — произнёс Владимир, доставая из нижнего ящика стола папку с отредактированной пьесой. Пометки чернилами в которой начинались сразу же с первой страницы. Взяв «Каприз» в руки, он открыл пьесу и с первой страницы перечитывал всё произведение. Изредка останавливаясь и перечёркивая исправления Лили он вновь бродил по комнате от одной стены к другой. Не замечая шума за окном поэт усердно зачитывался собственным творением, не смеясь над шутками и пропуская даже скупую слезу от печальной сюжетной линии. К вечеру он перебрался на кухню и зажёг люстру, которая была настолько яркой, что осветила хоть чуть, но почти каждую комнату квартиры.

К шестому часу я закончил читать и внёс все правки. У меня оставался телефон Нервина, который я взял на всякий случай ещё в первое посещенние театра, чтобы не звонить через помощничу. Он и так был в своём кабинете непродолжительное время, а летом наверняка там почти не появлялся. Я набрал номер и услышал гудок, никто не отвечал. Первый звонок, второй, третий, никто не брал.

— Если и на пятый не будет, на сегодня закончу, — условился Владимир. И тут гудки прекратились, подняли телефон.

— Добрый вечер, Михаил Михайлович! Это Владимир, у меня к вам просьба, я бы хотел прочитать новое произведение. Оно даже лучше преж...

— Здравствуйте, Владимир. Приятно! , — речь поэта прервал до боли знакомый голос, однако, не Нервина.

— Здравствуйте? — вопросил поэт.

— Приятно слышать, что в нашем театре добавится новый репертуар. Надеюсь, вы не отступите от вашей привычной лирически резкой нотки? Если вас примут, я буду рад помочь!

— Извините, я не узнаю. Как вас зовут?

— Ох, извините, я же не представился. В нашу первую встречу всё прошло так сумбурно и туманно, что моего имени вы наверно и не знаете. Меня зовут Алексей Николаевич, я художественный руководитель театра.

— Здравствуйте, Алексей Николаевич! С прошедшим юбилеем!

— Ох, благодарю.

— Мне нужно поговорить с Михаилом Михайловичем Нервиным. Я хочу в следующие несколько дней посетить театр и показать «Каприз».

— Что показать?

— «Каприз»! Это название новой пьесы, которую я написал.

— А как же «Влюблённый дурак»? Он волне неплох.

— С ним повременю, история ещё не закончена, нет. Всё не так должно окончиться.

— Хмм, — затянул Алексей Николаевич, — я взял трубку только потому, что телефон разрывался от долгих звонков. А секретарша уж молила кого-нибудь позвать, поскольку Нервин не доверяет заходить в кабинет кому попало, ну то есть, почти всем.

— Мне повезло?

— Вам очень повезло. Ведь Нервин скоро уезжает в командировку. Приходите завтра, я уведомлю его перед вашим приходом.

— Можно ли сказать ему сегодня? Если сообщить прямо перед моим появлением, он может разозлиться моей наглости и не принять вовсе.

— Ничего страшного, ему полезно. Пусть обозлится, а вы нагло откройте дверь и сидите до тех пор, пока настойчивость ваша не победит его самолюбие, Уж поверьте мне, мы - люди искусства эгоистичны до мозга гостей, — Алексей Николаевич сделал паузу, — Таковыми или рождаются или становятся в стенах университетов и рабочих мест. И как правило, чем духовнее и возвышеннее искусством место, тем эгоцентричнее в нём люди. Нет, нас винить в том не стоит. Когда давят на вас со всех сторон и машут красной тряпкой о бездарности и увольнении, хочешь не хочешь, а своё место под солнцем защищать будешь.

— Что же, получается, и вам махали? — в грустью в голосе спросил Владимир.

— Я своё отмахал руками и честью, меня уважают. И вы сделайте так, чтобы вас уважали за ваш исключительный и непревзойдённый талант!

— Я буду завтра.

— Во сколько? Я запишу в ежедневник, — поправляя очки он открыл толстую книгу и уже приготовил ручку.

— Пусть это будет тайной.

— Что ж, удивите меня! — восторженно сказал художественный руководитель и положил трубку.

Вечер настиг яркий Невский проспект. Машины неслись в обе стороны, а по тротуару как бы вторили быстрым шагом толпы людей. Ни на миг он не замирал. Я знал, что всё это происходит в паре домов от меня, рукой подать.

Хочу сказать, что руки у нашего поэта весьма крупные, а потому его рукой и город можно измерить как деревню. И чтобы быть предельно честным, конечно, пройти придётся. Однако ж, наш поэт направился другим путём.

Шёл девятый час вечера, поэт выключил на кухне свет. В холодильнике так и забыв пакет, он собрался и надел пиджак. Рукописи Владимир оставил на том же кухонном столе, желая прогуляться завтра перед театром и освежить голову. Он вышел из дома и пошёл вдоль набережной, сначала по Английской, которая мягко перетекала в Адмиралтейскую и вышел наконец на главную жемчужину среди остальных: Дворцовую. Владимир остановился и расслабив спину оперся логтями на ограду набережной. Закрыв глаза он вдохнул первый и не последний почти морской порыв ветра.

— Звёзды светят ярко, — сказал он пол голоса. И тут же в его освежённом мозгу зародились строки. Он вытащил из карманов брюк маленький блокнот в темно-коричневой кожаной обложке, излюбленный карандаш и начал писать, чувствуя ветер на красных от труда щеках. Они часто краснели то от напряжённой деятельности, от бега, в общем-то, от всего.