# Кальмар Святого Акакия

Сергей Недоля

## Аннотация.


Научная экспедиция на Байкале совершает открытие, которое должно было остаться на дне.

Найденная икона – лишь начало. Тела членов экипажа начинают чудесным образом исцеляться, а разум, лишённый сна, становится открытой книгой для чужого сознания. Древняя сущность, спавшая в глубине, проводит свой жуткий эксперимент, предлагая каждому его самую сокровенную приманку.

Граница между реальностью и кошмаром стирается. Единственный шанс на спасение – не поддаться искушению. Потому что цена за исцеление и исполнение желаний – ваша воля, ваша память, ваше «я».

## Оглавление:

Часть 1: Икона в Пучине

•      Глава 1: Святыня в лимнологической ловушке

•      Глава 2: Первый сон наяву

•      Глава 3: Бессонница

Часть 2: Отражение страха

•      Глава 4: У кромки воды

•      Глава 5: Общий кошмар

•      Глава 6: То, что ты ищешь

•      Глава 7: Исцеление как болезнь

•      Глава 8: Проводники

Часть 3: Призыв Глубины

•      Глава 9: Ангел-успокоитель

•      Глава 10: Разрыв связи

•      Глава 11: Лицо в воде

•      Глава 12: Добровольное погружение

•      Глава 13: Эпилог: Новый наблюдатель

## Пролог.


Говорят, Байкал – самое глубокое озеро на планете. Говорят, в его водах – пятая часть всей пресной воды мира. Говорят, он хранит тайны тысячелетий.

Все это – правда. Но есть и другая правда, та, которую не пишут в учебниках и не показывают туристам.

Глубина – это не только метры до дна. Это расстояние до иного времени. Вода – не только среда. Это память. Холодная, ясная, безжалостная память Земли. И когда наука, этот яркий, но слепой фонарик, высвечивает в темноте нечто древнее, эта память… просыпается.

Она не нападает. Не рвёт плоть когтями из мрака. Это было бы слишком просто, слишком по-человечески. Она предлагает. Отзеркаливает. Берёт твой самый сокровенный страх и кладёт его перед тобой у кромки воды, сделанным из живой, дышащей слизи. Берёт твою самую жгучую потерю и возвращает её тебе – целой, нетленной, улыбающейся. Всё, что от тебя требуется – признать этот дар. Потянуться к нему. Сделать шаг.

Потому что «Кальмар Святого Акакия» – а имя это пришло в кошмарах, ведь у безымянного ужаса внезапно появилась визитная карточка – не питается плотью. Он питается вниманием. Той тонкой, невидимой материей, которая рождается на стыке надежды и ужаса, любопытства и отчаяния. Он вплетает твоё сознание в свою сеть, делает тебя узлом в колонии, песчинкой в общем сне.

И самое страшное – где-то в глубине души, под грузом леденящего ужаса, ты начинаешь понимать, что в этом слиянии есть свой покой. Конец одиночества. Конец боли. Вечный, ледяной, безмысленный покой растворения.

Это история не о том, как монстр пришёл с глубины. Это история о том, как люди, вооружённые логикой и приборами, сами нашли дверь. И не сумели удержаться от того, чтобы в неё постучать.

Теперь дверь открыта.

## Глава 1: Святыня в лимнологической ловушке.


«Наука – это светильник в тумане. Пока не погаснет. А туман всегда ждёт.»


Холодильник «Пеленга» скрипел. Звук не был механическим. Он был органическим, будто внутри, между пластиковыми полками и банками с маринованным бычком, терся о стекло чей-то крупный, шершавый сустав. Алексей прислушался, палец замер над клавишей Enter. Скрип совпал с ударом волны о борт. Или волна подстроилась под скрип. Нестыковка. Мелочь. Он выдохнул, попытался втереть усталость в виски. Ощущение было такое, будто под кожей не кость а проржавевшая решетка.


Лаборатория-камбуз «Пеленга» была коконом из запахов, которые въедались в одежду и становились частью тела. Вчерашний борщ, вонь резинового коврика, сладковатый, ферментативный дух из открытого инкубатора – там в чашках Петри пульсировали колонии байкальских микробов, безымянных, записанных в журнал как «Qrash-7б». Они росли странно. Быстрее, чем должно было быть в этой прохладе. Алексей ловил себя на мысли, что приглядывается к ним чаще, чем к данным на экране. В их ритме деления было что-то жадное.


Воздух не охлаждался, а застаивался. Кондиционер сдох на третий день. Теперь он был просто железной бляхой на стене, изредка икающий на пол каплей конденсата – густой, маслянистой, как слюна. Алексей собирал эти капли ватным диском и машинально размазывал по краю стола. Получалась блестящая, липкая кайма.


– Лёш, ты опять в своём цифровом монастыре? – Голос Марины, сиплый от утреннего кофе и табака просочился со второго столика, будто сквозь вату. – Данные сами не поплывут. И иконы на дне – тоже. Хотя, чёрт… Может, и поплывут. Здесь всякое бывает.


Она говорила об иконе. Вернее, о сонарном призраке, который три дня не выходил у них из головы. Аномалия в сетке координат. В бухте, именуемой на картах «Спокойная», на глубине сорок два метра, где по всем расчётам должен был лежать только слой ила толщиной в человеческий рост. Геометрически безупречный прямоугольник. Размером с книгу. Но плотность… Плотность не сходилась. Не базальт, не гранит, не затопленное бревно. Что-то промежуточное. «Похоже на свинцовую табличку в деревянном окладе», – сказал тогда бородач Семён, геолог, любивший точные формулировки. «Похоже на крышку», – не сказал тогда Алексей. Потому что биологи верят в углеродный цикл а не в семантику. Хотя в кармане его ветровки лежали: ключи от каюты, смятая пачка активированного угля, и устойчивое чувство того что мир слегка перекошен. Как плохо вставленная оконная рама.


– Ждём «Моржа», – пробормотал он, не отрываясь от экрана, где рябили цифры температуры воды. Они тоже были неправильными. Слишком постоянными. Как будто озеро замерло в одной точке, забыв про течения, про жизнь. «Морж» – это был их дистанционно управляемый аппарат ТНПА, здоровенный, неуклюжий ящик с манипуляторами и камерами, похожий на гибрид паука и гробовой крышки. Его спускали с борта «Академика Верещагина», плавучей базы, к которой их «Пеленг» жался, как испуганный щенок к ноге гиганта.


День был идеально серым. Не пасмурным а именно серым, до тошноты. Небо и вода слились в одну густую, свинцово-молочную массу без единого шва. Байкал здесь не бурлил и не сверкал. Он лежал. Тяжело. Неподвижно. Как спина огромного, дохлого зверя, начавшего разлагаться изнутри. Воздух пах не озером, а… пустотой. Как в гербарии. Как в запечатанной банке с образцом, который протух, но ты об этом ещё не знаешь.


Спуск «Моржа» всегда был немого напряженным ритуалом. Шелест троса, уходящего в молоко, напоминал разматываемый бинт. Мониторы оживали зеленоватым свечением от которого в глазах плавали пятна. Сначала сумерки, взбаламученные пропеллерами. Потом мрак. Абсолютный. Такой, что свет фонарей «Моржа» не рассеивал его а лишь вырезал из тьмы, жалкий, дрожащий туннель. Ил. Камень. Ещё ил. Вспугнутый бычок метнувшийся в сторону, его чешуя на секунду вспыхнула белой вспышкой и погасла. Очередность, убаюкивающая своей предсказуемой скукой. Алексей чувствовал как подушечки пальцев немеют от бездействия. Он сжал кулак, ощутив под кожей тупую пульсацию.


– Приближаемся к цели, – голос оператора с «Верещагина» в рации был плоским, лишённым всякой театральности, но в нём проскальзывал лёгкий, металлический призвук. Будто говорили не через динамик а через слой воды и старой фольги. – Глубина сорок один метр. Зависаем.


Алексей встал, костьми почувствовав скрип линолеума под ботинками. Подошёл к основному экрану, задев плечом стеллаж с пробами. Что-то звякнуло, закачалось. Колба с чем-то мутным. Он её поймал, ощутил холодное стекло и слабую, странную вибрацию внутри. Как будто содержимое было не жидкостью, а желе, откликающимся на шаг.


И вот она.


Не призрак на сонаре. Не гипотеза.


В свете прожекторов она лежала на боку, слегка накренённая, в обрамлении водорослей. Они колебались не от течения – течения тут не было. Они шевелились сами по себе, медленно, как ресницы спящего. Доска. Тёмная, почти чёрная, но не от гниения. От древности, впитавшей в себя всю темноту со дна. И на её поверхности – лики. Краски. Золото.


Икона.


Алексей почувствовал, как во рту пересохло а язык стал шершавым, как наждачка. Не от восторга открытия. От простой физиологической нестыковки, ударившей по животу. Предмет сухого, горячего, дымного пространства храма, пропитанный страхом и надеждой молящихся – здесь, под сорока метрами ледяной, безжалостно чистой воды, которая за столетие должна была превратить дерево в труху, а краски – в блёклое воспоминание. Но она выглядела… новой. Только что из мастерской. Только что из рук иконописца, чьи пальцы, возможно, дрожали от благоговения. Или от чего-то ещё.


– Мать честная… – выдохнула Марина за его спиной. Её дыхание пахло табком и чем-то нервным, кислым, как перебродивший сок. – Да она… живая.


Нет, – промелькнуло у Алексея. – Не живая. Сохранённая. Как насекомое в янтаре. Захороненная заживо.


На экране манипулятор, похожий на скорпионье жало, осторожно обхватил доску. Движения были чересчур плавными, почти ласкающими. Икона оторвалась от дна, подняла облачко ила. На мгновение камеру заволокло коричневой мутью. В динамиках раздался звук – глухой, влажный шорох, будто что-то тяжёлое и склизкое протащили по песку.


Когда картинка прояснилась, лик смотрел прямо в объектив.


Это был не знакомый по репродукциям лик. Слишком вытянутый, почти змеиный. Глаза – не миндалины, а узкие щели, тёмные, как провалы. Свет фонаря скользил по золотому фону, но лица он не освещал – он его выскабливал из темноты. Тень от надбровных дуг падала так глубоко, казалось что под тонким слоем краски что-то шевелится. Скорбь? Нет. Не скорбь. Что-то другое. Ожидание. Терпеливое, холодное, безразличное ожидание. Как у хищника, который знает, что ему не нужно гнаться. Добыча придёт сама.


– Аккуратно, чёрт возьми, – прошипел Семён, и в его голосе впервые зазвучала не научная жадность, а что-то вроде суеверного страха. – Не тряси.


Подъём занял вечность, растянутую в липкой, резиновой паузе. Алексей смотрел, как трос, поросший мелкими водорослями, медленно наматывается на лебёдку. Скрипело. Всё скрипело – и лебёдка на палубе «Верещагина», и пол под ногами, и что-то на самой границе слуха, чего он не мог локализовать. Шорох. Как будто по внешней обшивке судна, прямо под иллюминатором лаборатории, кто-то медленно, методично проводил ногтем.


Когда «Морж» показался из воды, с него не хлынули, а сочились потоки. Вода была не просто мокрой. Она была густой, тяжёлой, стекала странно медленно, оставляя на корпусе аппарата блестящие, медленные следы. Икону бережно перенесли на палубу «Пеленга», в подготовленный бак с дистиллированной водой. Процедура. Резкая смена среды могла вызвать шок, разрушение. «Как для реанимации», – подумал Алексей и тут же выбросил мысль.


Толпа в тесной лаборатории сгустилась до состояния живой стены. Дышать стало нечем, воздух вытеснялся запахом возбуждения, пота и этой вечной, въевшейся сырости. Вода в баке была кристально чистой, и икона лежала там, как в аквариуме для какого-то неведомого, священного существа. Совершенная. Нетронутая. Золотой фон – сусальное золото? – отсвечивал тускло, странно…. Он не отражал свет ламп а поглощал его, чтобы отдать обратно в виде тусклого, болотного свечения. Краски тёмно-вишнёвый, как запёкшаяся кровь, синий цвета свежего синяка, зеленовато-бледный, как кожный покров утопленника – выглядели влажными, сочными. Они пульсировали. Нет, это пульсировал глаз от усталости. Должно быть.


– Византийская, – уверенно, почти властно сказал Семён, поправляя очки. Его палец оставил жирный отпечаток на стекле. – XII век, возможно, даже конец XI. Обратите внимание на стилистику нимба и складки на мафории… Это не просто сенсация. Это бомба. Вопрос – как? Как она сюда попала? По Шёлковому пути? Через монголов? Или… – Он замолчал, не договорив… Или её сюда положили. Положил кто-то. Намеренно.


Вопрос повис в воздухе, густом, как кисель. Алексей не слушал. Он смотрел на доску. На её обратную сторону. Она была тёмной, пористой, как кора старейшего дуба. И на ней, у самого нижнего края, был… шрам. Не скол, не трещина от времени. Что-то вроде нароста. Полупрозрачного, студенистого, размером с пятирублёвую монету. Похожего на каплю застывшего желатина или на слизь крупного моллюска. В нём что-то поблёскивало, крошечные, пылевидные частицы, будто вкрапления слюды. Он протянул руку чтобы ткнуть пальцем в холодное стекло бака, показать остальным.


И в этот момент погас свет.


Не с щелчком, а с тихим, болезненным захлебом. Аварийное освещение выбросило на стены и потолок жёлтые, уродливые, прыгающие тени. Экран монитора умер, оставив послеобраз в сетчатке – зелёный прямоугольник, который медленно расплывался. В тишине, внезапно оглушительной, было слышно только бульканье компрессора, это скрипящее дыхание холодильника и… тиканье. Частое, нервное. Никаких часов в лаборатории не было.


– Опять этот чёртов генератор на «Верещагине», – сплюнула Марина. Её зажигалка чиркнула, отрезав кусок темноты, и на секунду её лицо стало маской из глубоких, колеблющихся впадин. – Совсем ребята обленились.


Свет моргнул, дернулся и вернулся. Ровный, холодный, мертвенный свет люминесцентных ламп. Всё стало резким, плоским, нереальным.


Все обернулись к баку, как по команде.


Икона лежала на месте. Вода была неподвижна, будто застывшее стекло. Нарост на обороте… исчез. Будто его и не было. Только гладкая, тёмная, почти бархатистая древесина. И едва заметный, мокрый след на стекле изнутри, как будто эта студенистая масса не испарилась, а… впиталась обратно.


– Привиделось, – сказал Алексей вслух. Голос прозвучал чужим, деревянным. Не для них. Для себя. Чтобы закрепить версию, вбить её, как гвоздь. Усталость. Перегрузка. Гипоксия в тесном помещении. Кислородное голодание мозга, который начинает достраивать реальность из обрывков страха.


– Что привиделось? – спросил Семён, не отрывая восхищенного взгляда от лика.


– Ничего. Пустота. Отблеск, – Алексей отвернулся, пошёл к своему столу. Руки слегка дрожали. Он спрятал их под стол.


Вечером они пили дешёвый коньяк прямо из пластиковых стаканчиков, празднуя. Говорили о статьях в «Nature», о диссертациях, которые теперь точно будут защищены, о славе, которая придёт с именами. Алексей отсиживался в углу, делая вид что просматривает данные на ноутбуке. Скрип холодильника теперь звучал не снаружи, а внутри его черепа – ритмичный, навязчивый. Он поймал себя на том, что губами повторяет этот скрип, будто пытаясь его заглушить изнутри.


В голове крутился обрывок: «Святыня в лимнологической ловушке». Хорошее название для статьи. И страшное. Ловушка.


Когда коньяк закончился и эйфория сменилась тягучей, усталой тишиной, он вышел на палубу. Нужно было вколотить в лёгкие что-то, что не пахнет консервами, потом и этим липким восторгом.


Ночь была абсолютно, тотально чёрной. Ни звёзд, ни луны. «Верещагин» светился вдали жёлтыми, слепыми квадратами иллюминаторов – похожими на клетки гигантского аквариума. Байкал под ними не дышал. Он затаился. Был тихим, как могильная плита. Вода не плескалась о борт – она лишь изредка, лениво, облизывала ржавый металл.


Алексей прислонился к холодному лееру, чувствуя, как мороз через тонкую ткань перчаток сразу же начинает жечь кожу. Он смотрел вниз, в чёрную, густую, как неразбавленная тушь, гладь. Собственное отражение было невидимым. Только тьма.


И тогда из тьмы начало проступать лицо.


Не всплывать. Именно проступать, как изображение на старой, засвеченной фотобумаге в проявителе.


Сначала – бледное пятно. Потом – контуры. Чёткие, несмотря на толщу воды. Мужское лицо. Открытые глаза, смотрящие вверх, прямо на него. Водоросли, как волосы, колышутся вокруг. Знакомое лицо. Юрий. Коллега по университету, биофизик. Утонул два года назад во время полевой практики на Ладоге. Не по неосторожности. Просто… перевернулась лодка. Тело так и не нашли.


Лицо Юрия было спокойным. Совершенно спокойным. Ни укора, ни призыва, ни даже простого удивления. Оно просто было. Висело там, в метре под поверхностью, неподвижное, как маска. И губы, чуть приоткрытые, казалось, шевельнулись. Из них выплыл один-единственный пузырь воздуха. Он поднялся медленно, неловко, лопнул о плёнку поверхности с тихим, хлюпающим звуком, которого не должно было быть слышно.


Алексей отшатнулся так резко, что спиной ударился о выступ рубки. Боль – острая, ясная пронзила лопатку. Сердце не забилось чаще – оно наоборот, на секунду словно окаменело, замерло в ледяной глыбе в груди. Потом ударило один раз – глухим, тяжёлым ударом, от которого потемнело в глазах. Он зажмурился, вжался в холодный металл, чувствуя, как по спине, несмотря на холод, расползается липкая, горячая волна паники.


«Нет. Нет-нет-нет-нет». Это не мантра, это отказ. Отказ принять.


Когда он, преодолев оцепенение, заставил себя открыть глаза – смотрел только в непроглядную черноту. Никакого лица. Ни пузырей. Только одинокий отблеск палубного фонаря, растянутый ветром в длинную, дрожащую, золотую нить. Она колыхалась на воде, как трещина на чёрном зеркале. Или как щель. Как вход.


Он просидел там, прижавшись к стене, может, минут десять, а может, полчаса. Пока дрожь не сменилась костным, внутренним холодом, а паника не отступила, уступив место другой, более страшной мысли: это не галлюцинация от переутомления. Слишком чётко. Слишком… конкретно. Мозг, лишённый сна, дорисовывает абстракции, пятна, тени. Он не создаёт портреты давно мёртвых людей с такой анатомической точностью. Этого не может быть. Значит, это было.


Или озеро знало. Знало о Юрии. Вытащило этот образ из его памяти, как из картотеки. Чтобы показать. Зачем?


Он встал, ноги были ватными. Зашёл внутрь, в теплоту, пахнущую теперь не просто бытом, а обманом. Холодильник встретил его долгим, протяжным скрипом. Икона стояла в своём баке, в углу лаборатории, теперь накрытая чёрным полиэтиленом, чтобы свет не повредил краски. Под тканью она казалась просто тёмным бугром. Безобидным. Всё было на месте. Мир вернулся в свои якобы законные рамки.


Алексей дошёл до своей каюты, разделся, не включая света. Лёг на узкую, жёсткую койку. Сквозь тонкую обшивку сочился звук воды – не плеск, а тихое, постоянное шуршание. Как будто кто-то бесконечно перебирает за бортом мокрый песок. Он ждал сна. Сознание, остекленевшее от увиденного, теперь было пронзительно ясным. Оно лезвием скользило по фактам: икона, нарост, исчезновение, лицо. Ничего не сходилось. Логика спотыкалась на каждом шагу.


Он лежал и смотрел в потолок, где от уличного фонаря через иллюминатор ложилась тень от кронштейна. Она складывалась в резкий, угловатый профиль. Похожий на тот, что был под водой. Знакомый профиль.


И тогда он с предельной ясностью понял, что боится не заснуть. Он боится того, что будет, если он всё-таки заснёт. Какие образы придут? Чьи лица? Может его собственное, но с открытыми, не моргающими глазами?


Снаружи, по обшивке прямо у его головы, что-то сползло. Не упало. Именно сползло, с тихим, влажным, протяжным шорохом. Как будто большая, студенистая капля медленно скатилась с крыши и растеклась по металлу.


Алексей замер. Дыхание остановилось.


Шорох повторился. Ближе. Прямо над ним.


Он не посмел пошевелиться, чтобы посмотреть в иллюминатор. Просто лежал, уставившись в тень на потолке, чувствуя, как холод от обшивки медленно въедается в его затылок, смешиваясь с другим холодом, холодом изнутри.


Скрип холодильника вдалеке слился со скрипом такелажа на мачте. Получился один долгий, скорбный звук.


Как стон. Или как зов.

## Глава 2: Первый сон наяву.


«Сон – это дыра в реальности. И кто сказал, что через неё можно только выпасть?»


Тишина после скрипа была хуже любого звука. Она была не отсутствием шума а присутствием чего-то иного. Алексей лежал на спине, чувствуя, как эта новая тишина вжимается в барабанные перепонки, давит на виски изнутри. Она имела вес. И температуру чуть ниже температуры тела, так что казалось, будто по коже ползут невидимые, холодноватые мурашки. Он ждал, когда шорох по обшивке вернется. Не вернулся. Вместо этого его сознание, лишенное привычного фонового гула, начало фокусироваться на внутренних шумах. Стук сердца – слишком размеренный, как метроном. Шум крови в ушах – не шелест, а что-то вроде отдаленного, влажного переливания. И это чувство в спине.


Травма. Вернее, её отсутствие. Он медленно, как бы проверяя ловушку, скользнул рукой под поясницу, под пальцами – обычная кожа, мышцы, позвонки. Но память тела лгала. Пять лет эта точка была маяком боли, координатой, от которой отсчитывалось любое движение: «не поворачивайся резко», «не поднимай тяжесть прямо», «скоро будет дождь, значит, заболит». Это был собственный, интимный дефект, часть его карты. И вот её стерли. Бесследно. Не осталось даже привычного, уютного дискомфорта – только гладкое, пустое место. Он почувствовал не облегчение, а потерю. Как если бы из комнаты вынесли старый, скрипучий, но привычный комод, и теперь пространство звенело от пустоты, и каждый шаг отдавался эхом в этой новой пустоте.


Он поднялся. Суставы не хрустели. Мышцы отозвались не болью, а странной, резиновой податливостью. Он сделал несколько шагов по каюте – тело двигалось с непривычной, почти механической эффективностью. Это было не его тело. Это была его точная, улучшенная копия, лишенная истории. В голове – стерильная, невыносимая ясность. Усталость, которая должна была затуманить мысли, превратив их в тягучую кашу, испарилась. Сознание было острым, холодным и абсолютно чужим.


В лаборатории пахло не просто кофе и озоном. Воздух был слоистым, как испорченный пирог. Верхний слой – горьковатый запах пережженных зерен. Под ним – металлический привкус от работающей аппаратуры, будто горела изоляция. Глубже – сладковато-кислый, ферментативный дух, источник которого он не мог определить. Не из инкубатора. Это был запах чего-то нового. Что-то впиталось в пластик столов, в резину ковриков, в саму ткань воздуха.


Икона лежала на столе под лампами, холодный свет не освещал ее а скатывался с золотого фона, как вода со стекла. Она казалась не предметом а дырой в реальности, затянутой тонкой, сверкающей пленкой. Семён, с лупой на голове, водил над ней ручным сканером. Звук прибора – «тик-тик-тик» – был похож не на щелчки, а на тиканье крошечных, механических челюстей. Марина сидела за своим столом, сгорбившись, но не перед монитором. Монитор был черным. Она курила, не отрываясь, глядя сквозь сизую дымную завесу на лик. Ее взгляд был пустым, расфокусированным, будто она смотрела не на изображение, а сквозь него, в какую-то точку в пространстве за доской.


– Сплю или нет? – спросил Алексей. Звук собственного голоса удивил его – он прозвучал громко, отчетливо, как будто в комнате вдруг убрали все звукопоглощающие поверхности.


Марина вздрогнула всем телом, как от удара током. Обернулась. Ее глаза были не просто красными от бессонницы. Белки были испещрены лопнувшими сосудиками, создавая впечатление, что глаза залиты тончайшей сеткой крови. – А кто их разберет, – прошептала она, голос был сиплым, сорванным. – Чувствую себя… выспавшейся. Будто проспала сутки. Хотя я, кажется, вообще не смыкала глаз. Просто… лежала. И думала. Очень четко.


– Меж тем неопровержимый факт, – сказал Семён, не отрываясь от работы. Голос его звучал глухо, будто из колодца. – Объект не является деревом в привычном понимании. Структура композитная. Нечто вроде хитина, пропитанного кремнеземом и солями кальция. Но при этом… – Он наконец оторвался, снял лупу, и его глаза были неестественно широкими, зрачки расширенными даже при ярком свете. – Но при этом рисунок, пигменты – они органические. Нанесены поверх этой… скорлупы. Как будто кто-то взял доску неизвестного происхождения и написал на ней. Или… выросло это изображение изнутри.


Он протянул руку в латексной перчатке, палец замер в сантиметре от лика, не касаясь. – Я боюсь до нее дотронуться, – признался он с какой-то детской прямотой. – Не потому что ценность. А потому что она… холодная. Не как камень или металл. А как… – Он искал слово. – Как кожа только что выловленной из глубины рыбы. Холод, который идет изнутри. И этот запах. Чувствуешь?


Алексей подошел ближе. Сладковато-кислый запах усилился. Теперь он был отчетливым. Пахло грибным погребом, мокрой глиной и чем-то еще, сладким и тошнотворным, как запах гниющего фрукта. Он исходил не от резины, не от воды. Он исходил от самой доски.


– А нарост? – спросил Алексей, заставляя себя смотреть прямо на Семёна. – Тот, что на обороте. Когда свет выключился. Исчез?


Семён отвел взгляд. Быстро, почти судорожно. – Не было никакого нароста, – отрезал он, и в его голосе прозвучала металлическая нота. – Оптическая иллюзия. Игра света, тени и преломления в воде на неровной поверхности. Я тщательно осмотрел.


Ложь. Грубая и прозрачная. Алексей видел, как дрожат пальцы Семёна, снимающего перчатки. Видел, как его горло сглотнуло судорогой. Ученый не врал из злого умысла. Он врал, потому что правда была слишком хрупкой и опасной вещью. Признать нарост значит признать, что объект не инертен. Что он может меняться, реагировать, возможно, даже жить своей странной жизнью. А это выбивало почву из-под ног, ломало все научные парадигмы, в которые они вцепились, как утопающие в соломинку.


– Ладно, – сказал Алексей, отступая. Спорить было бессмысленно. Ритуал отрицания был важнее истины. – Что с анализами воды из бака? Той, в которой она лежала?


– Прекрасный вопрос, – отозвалась Марина, наконец оживляясь. Она повернулась к монитору, ткнула пальцем. Экран вспыхнул, показав цветные графики, похожие на кардиограмму сумасшедшего. – Вода изменила состав кардинально. Повышенная концентрация ионов серебра, кремния, стронция. И падение уровня кислорода на сорок процентов. За какие-то часы. Будто объект что-то активно поглощал. Или выделял. И еще. – Она переключила изображение. На экране – увеличенная в сотни раз капля воды. Среди знакомых бактериальных форм плавало нечто иное. – Смотри.


Это были сферы. Полупрозрачные, с перламутровым отливом, размером с крупную бактерию. Они не плавали хаотично. Они были соединены тончайшими, почти невидимыми нитями, образуя сложную, постоянно меняющуюся сеть. Иногда две сферы сливались в одну. Иногда одна делилась. Они пульсировали в едином, медленном ритме.


– Это из пробы, взятой в непосредственной близости от объекта при подъеме, – тихо сказала Марина. – Они не реагируют на красители. Не проявляют метаболической активности в обычном смысле. Они просто… есть. Колония. Одноклеточный социум. Или многоклеточный организм, разобранный на части, но сохранивший связь.


– Споры? – автоматически спросил Алексей, чувствуя, как холодок от пустоты в спине расползается по всему телу.


– Не знаю, – Марина покачала головой. – Они не похожи ни на что из известной микробиологии. Они похожи на… капли росы на паутине. Только паутина – это они же. И они ведут себя как единое целое. Реакция на свет замедленная, но есть. Они отползают.


Внезапно Семён с силой швырнул сканер на стол. Прибор отскочил, звякнув о металлическую стойку. – Всё! Хватит! – его голос сорвался на крик. Он сдёрнул с головы лупу, провел рукой по лицу. – Мы нашли артефакт, который перевернет историю! А мы тут сидим, как испуганные кролики, и выискиваем микробов в луже! Это не научная строгость, это паранойя! Вечером – ужин. Настоящий. Консервы откладываем. Достаем стратегический запас. Все.


Это была отчаянная попытка вернуть контроль. Ритуал нормальности. «Праздник» как заговор против абсурда, против наступающего хаоса непонятного. Алексей кивнул. Ритуал был важен. Он создавал иллюзию, что они всё еще здесь, на судне, а не в трещине реальности.


Остаток дня прошел в странном, лихорадочном подъеме. Они работали с энергией, которой не должно было быть после бессонной ночи. Алексей делал замеры, переносил оборудование, его движения были резкими, точными, без обычной вдумчивой медлительности. Его тело – это чуждое, эффективное орудие – не уставало. Плечо не ныло. Рука, которую он всегда берег, поднимала тяжести без малейшего напряжения. Он ловил себя на том, что разглядывает свои руки, как будто видит их впервые: чистые, сильные, без следов прошлого. Даже старый шрам от пореза на указательном пальце куда-то исчез.


К вечеру в тесном камбузе собрались все пятеро. Кроме троих, был младший техник Витя, молчаливый, всегда сосредоточенный на механизмах парень с якорем на предплечье, и инженер с «Верещагина», дядя Коля, который приплыл «за деталями», а остался «выпить за открытие века».


На столе, покрытом клеенкой с выцветшими цветами, появилось нечто, напоминающее пир. Тушенка не из общего пайка, а та, что берегли «на самый-самый край». Банка шпрот, масло в фольге, черный хлеб, плавленый сыр треугольничками. И главное – бутылка односолодового виски, которую Семён хранил «на защиту докторской». Лампочки под потолком заклеили красной папиросной бумагой – «для атмосферы», и свет стал приглушенным, кроваво-теплым, размывая контуры и делая лица похожими на маски из воска.


Говорили громко, через силу. Смеялись резко, отрывисто, и смех обрывался неестественно быстро, повисая в воздухе. Выпивали быстро, почти не закусывая. Рассказывали байки из прошлых экспедиций. Вспомнили и про Юрия, утонувшего коллегу. Говорили о нем в прошедшем времени, но без привычной тяжести в голосе – отстраненно, будто вспоминали персонажа из старого фильма. Алексей видел, как по щеке Вити, сидевшего напротив, скатилась слеза. Но лицо техника оставалось абсолютно спокойным, будто слеза была просто физиологическим явлением, никак не связанным с тем, что происходило внутри. Он даже не смахнул ее.


Алексей пил мало. Виски обжигал язык, но не давал того глубокого, разливающегося тепла, которое должно было приходить. Он словно пил подкрашенный спирт. Его тело, это новое, стерильное тело, отказывалось принимать опьянение. Оно цеплялось за эту невыносимую, бритвенную ясность. Он наблюдал. За тем, как тень от бутылки на стене пульсировала и изгибалась не в такт движению руки. За тем, как капли на банке с тушенкой стекали не прямо вниз, а по спирали, оставляя на жести блестящие, закрученные следы. Мелкие нестыковки. Трещинки в картине вечера, склеенной из лоскутов нормальности.


– А всё-таки, – сказал вдруг дядя Коля, шаркая ложкой по дну уже пустой тарелки, – вы её подняли. А клад, он обычно стережётся. По всем легендам. Не иконой, так… чем другим.


– Мы учёные, Коля, – устало, без огня возразила Марина. – Легенды – это для туристов и суеверных старух.


– А боль у тебя прошла? – неожиданно, резко спросил Семён у Алексея. Все разговоры смолкли. В натянутой тишине был слышен только тихий гул генератора где-то вдали. – Вчера ещё ходил, скрючившись, будто тебе в спину гвоздь вбили. А сегодня – выпрямился. Как огурец.


Алексей почувствовал, как под пристальными взглядами кожа на спине и плечах холодеет, будто его обдувает ледяным сквозняком из щели, которой не существовало. – Прошла, – коротко сказал он. – Видимо, размялся за день. Непривычная активность.


– У меня, – тихо, почти невнятно проговорил Витя, не поднимая глаз от своего предплечья, – шрам. От паяльника. Три года. Глубокий был. Сегодня утром смотрю – его почти нет. Только… розовая полоска. Новая кожа. Но если тронуть… она не чувствует ничего. Как будто там не кожа, а… воск. Чужой.


Они переглянулись. В красноватом, неровном свете их лица казались незнакомыми, вырезанными из плоти и тени. Ритуал трещал по швам, и из трещин сочилась та самая неправильность, которую они пытались заткнуть праздником.


– Совпадение, – прошипел Семён, наливая себе ещё виски. Рука его дрожала так, что струя билась о край стакана, разбрызгивая янтарную жидкость по столу. – Смена обстановки, адреналин от находки… самовнушение, чёрт возьми!


Но это не было самовнушением. Это было вторжение. Что-то просочилось на борт вместе с иконой и теперь работало внутри них, как тихая, неизученная программа. Лечила. Меняла. Стирало шрамы, физические и возможно не только. Оставляло после себя чистое, безответное полотно, готовое для нового рисунка.


Праздник умер тихо, без агонии, просто растворился в тягостном молчании. Разошлись по каютам без слов. Алексей шёл по узкому коридору, и под ногами он чувствовал не просто вибрацию работающего дизеля. Это была другая вибрация – низкая, глубокая, ритмичная. Будто не винт вращался в воде а само озеро, эта огромная толща, медленно, лениво сжималось и разжималось, обнимая корпус «Пеленга» и втягивая его в свое мерное, древнее дыхание.


В каюте он сел на край койки, прислушиваясь. Ничего. Ни скрипа, ни гула. Даже вездесущий шум вентиляции затих. Он снял ботинки, лег, уставившись в потолок, где от света луны, пробивавшегося сквозь облака, лежало бледное пятно. Глаза слипались сами собой, вопреки ясности сознания, которая теперь казалась тяжелой, давящей на мозг гирей.


И тогда его накрыло.


Не сон. Это был не сон. Это было падение в чужую кожу. В чужую память. В чужую смерть.


Он – не он. Тело чуждое. Тяжелое, неповоротливое, закованное в грубый, промокший насквозь ватник, от которого несёт рыбой, дегтем и потом. Руки – корявые, ладони в мозолях и глубоких, незаживающих трещинах. Он стоит на палубе. Но это не стальной борт «Пеленга». Под ногами – потрескавшиеся, посеревшие от времени доски, пахнущие смолой, мочой и страхом. Туман. Белый, густой, как молоко. Он застилает всё, оставляя лишь крошечный островок видения: мокрые доски под сапогами, черную, маслянистую воду за бортом, такую темную, что кажется, будто в ней нет отражения, только пустота.


В груди – не просто страх. Это знание. Животное, безошибочное знание конца. Он чего-то ждет. Ждет с тупой, обреченной покорностью. В желудке – холодный ком. Кишки скручены в тугой, болезненный узел.


Из тумана возникает Она. Темная фигура в длинном, скрывающем очертания одеянии. Лица не видно – то ли капюшон, то ли сама пелена тумана скрывает черты. Фигура не говорит. Она просто поднимает руку и указывает пальцем. Не на него. На воду.


Он (не он, тот, в ком он сейчас заперт) понимает без слов. Нет выбора. Никогда не было. Он делает шаг к борту, другой. Дерево скрипит под его весом. Он переваливается через фальшборт. Падения нет. Есть плавное погружение в ледяную хватку.


Удар холода не шокирует. Он ожидаем. Это холод глубины, вечный холод. Вода мгновенно заливает сапоги, сковывает ноги свинцовой тяжестью, впивается в тело тысячью ледяных игл. Он не барахтается. Не пытается плыть. Он позволяет себе идти ко дну. Потому что так надо. Потому что таков приказ.


Вода смыкается над головой. Звуки мира гаснут, превращаясь в глухой, пульсирующий гул в ушах – биение собственной крови, усиленное в тысячу раз. Он смотрит вверх, на расплывчатый, молочный диск света – поверхность. Она удаляется, уменьшается, становится монеткой, потом булавочной головкой. В груди начинает давить, легкие горят, требуя воздуха, но он знает, что вдохнуть нельзя. Это знание – часть обряда.


И тогда он видит ЭТО.


Там, в бездне прямо под ним, в толще черной, как чернила, воды, лежит нечто. Оно не имеет формы. Или имеет все формы сразу. Очертания скал, сплетенных коряг, груд обломков, тел… Все это колышется, медленно, лениво, как медуза в глубоководной спячке. Это не твердое тело. Это скопление. Колония. И из этого нечто протягиваются щупальца. Нет, не щупальца. Это нити. Сети. Паутина из того же полупрозрачного, мерцающего тусклым светом вещества. Они тянутся к нему, неторопливо, неотвратимо.


Он (Алексей, запертый в чужой агонии) хочет закричать. Вода врывается в рот. Но это не пресная вода Байкала. Она густая, соленая, с привкусом меди, йода и глубокой, древней гнили. Она обжигает легкие не холодом, а едкой, разъедающей болью.


Щупальца-нити настигают. Они обвивают его ноги, бедра, таз, грудь. Прикосновение не холодное и не скользкое, как ожидалось. Оно… липкое и теплое. Неприятно, биологически теплое. Как плоть только что забитого животного. И оно не тянет вниз с силой. Оно принимает. Обволакивает, как плацента, плотно, утробно. Ужас отступает, растворяясь в этом плотном, все заполняющем контакте. Приходит покой. Страшный, бездонный, окончательный покой растворения. Он чувствует, как его собственное «я», его воспоминания (не его, а того другого – запах смолы, вкус воблы, лицо женщины в далекой деревне), его страх – всё это вытягивается из него, как тончайшая нить, и вплетается в общий, пульсирующий узор там, в глубине. Он становится не человеком, а воспоминанием в чужом сне. Данью. Узлом в сети.


Последнее, что он видит перед тем, как индивидуальность тонет окончательно, – это лицо. Не там, в глубине. А наверху, на поверхности, сквозь толщу воды, искаженную преломлением и слезами (чьими слезами?). Лицо человека, смотрящего вниз с борта судна. Лицо, искаженное ужасом, беспомощностью и… узнаванием. Это лицо молодого Семёна. Без седины, без бороды, с гладким, испуганным лицом юноши. Семён смотрит, как он тонет. И не может ничего сделать. Или не хочет.


Алексей рванулся вверх с койки, как на резинке. Он сидел, задыхаясь, но в легких не было воды. Был сухой, спазматический, беззвучный кашель. Он тер лицо, свою кожу, свое, настоящее лицо. Он был здесь. В своей каюте. На «Пеленге». Но тело помнило. Мышцы помнили сковывающий холод, кожа – липкое, теплое прикосновение щупалец, легкие – жгучую боль соленой воды. И память – память хранила чувства того другого. Безликую покорность. И этот последний взгляд сверху.


Он вскочил, сердце колотилось где-то в горле. Распахнул дверь, выскочил в коридор. Постучал в дверь каюты Семёна. Ни ответа, ни звука. Толкнул – она не была заперта. Каюта пуста. Койка заправлена с армейской аккуратностью, будто в ней никто не спал.


Паника, холодная и острая, впилась ему под ребра. Он метнулся на палубу. Ночь отступала, на востоке небо светлело до цвета синяка, выцветшего за неделю. У леера, спиной к нему, курил Семён. Его силуэт в предрассветных сумерках казался нереально тонким, вытянутым, почти двумерным.


– Семён, – хрипло выдохнул Алексей.


Тот медленно обернулся. Его лицо в сером свете было изможденным, старым, с глубокими тенями под глазами. Но сами глаза… глаза были странно пустыми. Без блеска, без мысли. Как у того утонувшего в его видении. Как у рыбы на льду.


– Ты не спал, – сказал Алексей. Это было не вопросом, а приговором.


– Нет, – голос Семёна был ровным, монотонным, как голосовая озвучка автоответчика. – Я не сплю уже двое суток. И не хочу. Чувствую себя… прекрасно. Яснее, чем когда-либо. Мысли идут четко, как по рельсам.


Алексей подошел ближе, преодолевая отвращение, смешанное с ледяным ужасом. – Мне… мне приснилось. Очень ярко. Я…


– Мне тоже, – перебил его Семён, и в его ровном голосе вдруг прорвалась тонкая, острая трещина, как на стекле от удара. – Мне снилось, что я на старом, деревянном боте. Рыбаком. И… я кого-то потерял. Смотрел, как он уходит за борт. По приказу. И я не мог остановить. Я просто смотрел. И знал его.


Он замолчал, затянулся, выпустил струйку дыма в сторону озера, которое начинало сереть, теряя ночную черноту, но не становясь светлее – просто меняя один оттенок серого на другой.


– Знаешь, самое странное? – продолжил он почти шепотом, и его глаза наконец встретились с глазами Алексея. В них не было ни лжи, ни страха. Была только усталая, бездонная пустота. – Во сне я был молодым. А тот, другой… того, кто тонул, я не видел его лица. Но я помню… я помню, что чувствовал он. Отчаяние. Покорность. И потом… облегчение. Как будто это был я. Два я. Один наверху, другой внизу. И тот, что внизу… ему было спокойнее.


Алексей замер. Ледяная волна, начавшаяся в спине, накрыла его с головой. Это не было совпадением. Это было пересечением. Пересечением снов, воспоминаний, душ. Сон Семёна и его сон – это были не просто кошмары. Это были обрывки одной и той же истории, одной и той же жертвы, увиденные с разных сторон. И эти обрывки начали сшиваться в их сознании, создавая общую, чужую память.


Он медленно повернулся к озеру. Вода была неестественно спокойной, зеркальной, без единой ряби. В ней отражалось бледнеющее, больное небо и темный, угрюмый силуэт «Верещагина». И еще что-то. Какое-то движение в самой глубине отражения. Не всплеск. Не рыба. Что-то большое. Что-то, что колыхалось медленно, лениво, будто только что проснулось после долгого сна и теперь потягивалось, расправляя свои невидимые, безразмерные щупальца.


– Что мы подняли, Семён? – тихо, но очень четко спросил Алексей, не отрывая взгляда от воды.


Ученый молчал так долго, что Алексей уже подумал, что тот не услышал. Потом Семён швырнул бычок за борт. Оранжевая точка, вспыхнув последний раз, описала дугу и исчезла в черной воде без единого всплеска, без звука.


– Не знаю, – наконец ответил он, и в его голосе не было ни научного интереса, ни страха. Была лишь усталая, окончательная капитуляция. – Но я начинаю думать, что это не мы её нашли. Это она позволила себя найти. Приманка. И теперь она здесь. И она… изучает. Через сны. Через наши тела. Через то, что мы прячем глубже всего. Через наши страхи. Или наши желания. Какая разница?


Он повернулся и пошел к люку, не оглядываясь. Его фигура растворилась в темном прямоугольнике двери.


Алексей остался один на палубе. Рассветная полоса на востоке стала чуть шире, но тепла не принесла. Холод был не снаружи. Он был внутри. Как та соленая вода из сна. Как память о липких, теплых щупальцах, обнимающих твое существо, чтобы растворить его, сделать частью чего-то безразмерного, древнего и безучастного.


Где-то внизу, в лаборатории, под черным полиэтиленом, лежала икона. Возможно, она тоже не спала. А наблюдала. И ждала. Ждала, когда следующий из них увидит свой самый сокровенный страх или свое самое тайное желание наяву – у кромки воды, в отражении окна, в темном углу каюты. И потянется к нему. Чтобы стать новым узлом в общей, пульсирующей в такт озеру сети. Чтобы пополнить собой колонию. Чтобы стать очередным сном для тех, кто останется наверху.

## Глава 3: Бессонница.


«Усталость – это когда тело уже спит, а разум ещё нет. А бессонница – когда и тело, и разум забыли, как это – спать.»


Рассвет не принес света. Он принес смену декораций. Серое небо сменилось свинцовым. Вода из черной стала цвета мокрого асфальта. «Пеленг» казался игрушкой, застрявшей в щели между двумя огромными, безликими плоскостями. Воздух был неподвижным, тяжелым, словно его откачали и заменили на что-то более плотное и инертное.


После того разговора с Семёном Алексей не пошел в каюту. Он спустился в лабораторию. Икона по-прежнему лежала под черным полиэтиленом, но теперь этот холмик ткани выглядел не как укрытие, а как надгробие. Он включил компьютер, не для работы, а чтобы уткнуться в монитор, в знакомую сетку интерфейса – островок мнимого порядка. Данные о вчерашних пробах воды были бессмысленными. Графики показывали химический состав, которого не могло быть в природе: неестественно высокие пики одних элементов и полное отсутствие других. Как если бы озеро в этом месте забыло свои законы.


Он слышал, как один за другим просыпаются другие. Вернее, не просыпаются – они просто появлялись. Витя вошел, бледный, с темными кругами под глазами, но движения его были резкими, точными. Он молча принялся проверять датчики на гидрологических буях, его пальцы летали по кнопкам с неестественной скоростью. Марина спустилась позже. Она выглядела… отдохнувшей. Кожа была гладкой, румянец на щеках выглядел чужим, как грим. Но глаза – глаза были все теми же, с той самой кровавой сеточкой, только теперь она казалась глубже, будто сосуды лопнули не на поверхности, а где-то внутри глазного яблока.


– Не спала, – заявила она, ни к кому конкретно не обращаясь, наливая себе кофе из термоса. – Ни минуты. Но чувствую себя… фантастически. Голова ясная. Будто мозг прочистили ершиком.


– Тоже, – коротко бросил Витя, не отрываясь от экрана. – Спать не хочется. Вообще. Это ненормально?


Это был риторический вопрос. Ответ висел в воздухе, густой и не произнесенный: да, чёрт возьми, ненормально. Человек не может не спать двое суток без последствий. Последствия должны были быть: тремор, заторможенность, галлюцинации, раздражительность. Но их не было. Была эта стерильная, нечеловеческая эффективность.


Семён появился последним. Он принес с собой ноутбук и кипу распечаток, его движения были размеренными, профессорскими. Но когда он снял очки, чтобы протереть их, Алексей увидел, что его руки дрожат. Мелкой, частой дрожью, которую он не мог скрыть.


– Коллеги, – начал Семён, и его голос звучал слишком громко для тесной лаборатории. – Необходимо систематизировать данные. Открытие требует ответственности. Я подготовил предварительный отчёт для института. Витя, как связь?


Витя мотнул головой в сторону рации. – Помехи. С «Верещагиным» ещё кое-как, а на берег… эфир забит. Что-то в ионосфере, наверное. Или тут рельеф.


– Поправьте антенну, – распорядился Семён. В его тоне прозвучала привычная командная нотка, но она была хрупкой, как стекло. – Марина, подготовьте образцы для отправки. Алексей, сводите данные по гидрологии за последнюю неделю. Должны быть аномалии, предшествующие находке.


Это была попытка. Отчаянная попытка вернуться в русло. Наука как ритуал экзорцизма. Работа должна была заполнить пустоту, которую оставляла бессонница, и заткнуть рот нарастающему ужасу.


Они работали. Часы сливались в одно непрерывное, монотонное действие. Алексей сводил цифры, и они складывались в пугающую картину. За три дня до обнаружения иконы, в бухте «Спокойная» полностью прекратилось течение. Температура воды на всех глубинах выровнялась, составив ровно 3.8 градуса. Исчезла микробиологическая активность – пробы показывали почти стерильную воду, если не считать тех самых странных сфер, которые Марина теперь называла «колониальными агрегатами». Озеро в этом месте замерло. Впало в ступор. Или затаило дыхание.


Обед прошёл в гробовом молчании. Консервированный суп имел вкус бумаги и соли. Хлеб был слегка липким, даже не успев заплесневеть – будто влага из воздуха впитывалась в него с особой жадностью. Алексей ел, глядя в тарелку, чувствуя, как каждый кусок ложится в желудок холодным, неудобным комком.


– У меня вопрос, – неожиданно сказала Марина, откладывая ложку. Звук её голоса заставил всех вздрогнуть. – А что, если это не артефакт? Что, если это… устройство?


– Какое ещё устройство? – устало спросил Семён, не поднимая глаз.


– Биологическое. Или геологическое. Что-то, что озеро… производит. Для какой-то цели. Приманка, как ты говорил. Но зачем?


– Марина, не надо, – Семён потер переносицу. – Не надо строить фантастические гипотезы. У нас есть факт: древняя икона. Всё.


– Древняя, которая выглядит как новая, – парировала Марина. Её голос стал выше, в нём зазвенела истеричная нота. – Которая меняет состав воды вокруг себя. После которой мы перестаём спать. И видим одинаковые сны! Да, Семён, я тоже видела! Я видела воду и… и что-то большое. И знаю, что это видел не только я!


Конфликт. Он висел в воздухе, созревший, как нарыв. Всем нужно было выпустить пар, но страх был сильнее раздражения.


– Достаточно, – холодно сказал Семён. – Мы собрали данные. Завтра, если связь наладится, отправим отчёт и запросим инструкции. До тех пор – работаем по программе. Без самодеятельности.


Он встал и вышел, оставив половину супа в тарелке. Марина смотрела ему в спину, её губы были плотно сжаты. Витя уткнулся в свои руки, сложенные на столе. Алексей чувствовал, как напряжение в комнате сгущается до физической субстанции. Оно давило на виски, заставляя сердце биться неровно.


После обеда Витя отправился на палубу «поправить антенну». Алексей вызвался помочь – не из желания помочь, а чтобы вырваться из железного ящика лаборатории. На палубе ветра не было. Воздух стоял мёртвый, насыщенный запахом воды и ржавчины. Антенна, небольшой штырь на крыше рубки, была в полном порядке.


– Всё исправно, – пробормотал Витя, постукивая по основанию. – Приёмник тоже. Помехи идут не сверху. – Он повернулся к Алексею, и в его обычно пустом взгляде появилось что-то вроде растерянности. – Они идут снизу. Из воды. Как фоновый шум. Только… он не случайный. В нём есть паттерн.


– Какой паттерн? – спросил Алексей, чувствуя, как холодок пробегает по спине.


– Не знаю. Повторяющиеся импульсы. Очень длинные. Интервалы по… по 12 часов ровно. Как приливы. Но на Байкале нет приливов. – Витя замолчал, прислушиваясь к чему-то внутри себя. – И ещё. У меня… у меня в голове иногда отдаётся эхо. После того как смотрю на воду слишком долго. Как будто этот шум… он не только в эфире.


Он не стал развивать мысль. Не нужно было. Алексей и сам начинал чувствовать нечто похожее – тихий, низкочастотный гул на самой границе восприятия. Не звук, а вибрацию, которая отзывалась в костях. Он думал, что это от двигателя. Но двигатель «Пеленга» был выключен уже несколько часов.


Они стояли у леера, глядя на воду. Она была спокойной, но это не была гладь. Это была плёнка. Тонкая, натянутая, скрывающая под собой всё, что угодно. Алексей поймал себя на том, что ищет в тёмной глубине лицо Юрия. Или что-то ещё. Ожидание стало постоянным фоном.


– Что с твоим шрамом? – вдруг спросил Алексей.


Витя механически потёр предплечье. – Исчез. Совсем. Кожа как у младенца. Но… – Он замялся. – Но иногда, особенно ночью, когда тихо, мне кажется, что я чувствую его. Не боль. А… присутствие. Как будто шрам не зажил, а ушёл внутрь. И теперь сидит где-то под ребром. И пульсирует в такт этому гулу.


Он говорил тихо, без эмоций, констатируя факт, как неисправность в приборе. Это было страшнее любых криков.


Вечер наступил рано, будто день нехотя сдался под натиском темноты. Они снова собрались в камбузе, но на этот раз без консервов и виски. Ели кашу, молча, избегая смотреть друг на друга. Бессонница начинала проявлять свои истинные, не физиологические, а психологические последствия. Нервы были оголены. Любой звук – скрип стула, лязг ложки о миску – заставлял вздрагивать. Тиканье часов на стене (которые, как Алексей теперь был уверен, вчера не тикали) било по мозгам, как молоток.


Конфликт прорвался из-за ерунды. Марина попросила Семёна передать соль. Он не отреагировал, уставившись в стену. Она повторила громче.


– Семён! Соль!


Он вздрогнул, обернулся, и его лицо исказила гримаса раздражения. – Что? Чего ты орёшь?


– Я не ору. Я прошу соль. Ты что, оглох?


– Может, хватит командовать? – голос Семёна стал резким, ядовитым. – Я не твой ассистент. И вообще, если бы не твои истерики…


– Мои истерики? – Марина вскочила, опрокинув стул. Её глаза горели. – Это ты с первого дня ведёшь себя как главный жрец у этой… этой штуки! Не даёшь прикоснуться, не даёшь обсудить! Ты боишься! Боишься, что твоя драгоценная карьера рассыплется, если мы признаем, что тут происходит что-то не по учебнику!


– Здесь происходит научная работа! – закричал Семён, тоже поднимаясь. Его лицо покраснело. – А вы все сбесились! Видите сны, говорите про шрамы, про гулы! Вы хотите сжечь её на костре, как ведьму? Так сделайте это! Но сначала отойдите от науки!


– От науки? – Марина засмеялась, и этот смех был сухим, как треск ломающихся костей. – Какая наука, Семён? Та, что не может объяснить, почему мы не спим? Почему вода мёртвая? Почему у нас одни и те же кошмары? Это не наука! Это… это что-то другое! И ты в центре этого! Ты её нашел! Ты её поднял!


Алексей наблюдал, не двигаясь. Слова летали, как осколки стекла. Витя сжался в углу, пытаясь стать незаметным. Конфликт был не о соли. Он был о страхе. О бессилии. О том, что привычные рамки рухнули, и теперь они, как слепые котята, тыкались в стены новой, ужасной реальности, и винили в этом ближайшего, кого можно было достать.


– Молчи! – Семён ударил кулаком по столу. Пластиковая миска подпрыгнула, капля каши упала на клеенку. – Просто заткнись и делай свою работу! Или я доложу в институт о твоей некомпетентности!


– Доложи! – выкрикнула Марина. – Попробуй! Только кто тебе поверит? Ты, который третий день не спит и таращится на икону, как загипнотизированный! Может, она уже тебя купила? Может, ты уже не наш?


Тишина, последовавшая за этими словами, была оглушительной. Даже тиканье часов смолкло. Семён смотрел на Марину, и его гнев сменился чем-то более страшным – холодным, отстранённым презрением.


– Выйди, – тихо сказал он. – Выйди из этой комнаты.


Марина дрожала всем телом. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но слова не вышли. Она развернулась и выбежала, хлопнув дверью. Звук эхом прокатился по коридору.


Семён медленно опустился на стул. Он дышал тяжело, как человек, только что закончивший бег. Витя не двигался. Алексей смотрел на Семёна и видел не учёного, не руководителя, а загнанного зверя, окружённого со всех сторон невидимыми стенками.


– Нам нужно спать, – хрипло произнёс Алексей, нарушая тишину. – Насильно. Снотворное. Что угодно.


– У меня есть, – неожиданно сказал Витя. – Транквилизаторы. С прошлой экспедиции, когда с зубами прихватило. Две пластинки.


– Принеси, – приказал Семён, не глядя на него. – Всем. Сегодня все принимают и ложатся. Это приказ.


Это была последняя попытка сохранить контроль. Медикаментозный ритуал. Таблетка как заговор против реальности.


Вечером, перед тем как разойтись, они стояли в лаборатории, каждый с маленькой белой таблеткой на ладони. Икона лежала под своим чёрным покрывалом. Семён подошёл к ней и сдёрнул полиэтилен.


– Чтобы вы знали, на что тратите свои страхи, – сказал он, и его голос звучал устало.


Лик в свете ламп был всё таким же – вытянутым, нечеловеческим, с глазами-щелями, которые, казалось, следят за каждым движением. Золото не горело, оно впитывало свет, отдавая его обратно в виде тусклого, болотного свечения.


Алексей поднес таблетку ко рту, запил водой из стакана. Вкус был горьким, химическим. Он почувствовал, как прохладная жидкость стекает по пищеводу. Остальные сделали то же самое. Молча. Без тостов.


Они разошлись. Алексей лёг в койку, ожидая, когда химия сделает своё дело. Через иллюминатор в каюту падал лунный свет, но он был каким-то грязным, мутным, как будто луна светила сквозь толстое, пыльное стекло.


Сначала пришла тяжесть в конечностях. Потом – лёгкое головокружение. Но сон не приходил. Сознание оставалось на плаву, как кусок пенопласта в стоячей воде. Он лежал и слушал тишину. Ни скрипа, ни гула. Ни шорохов по обшивке.


И тогда он понял, что слышит другое.


Дыхание. Не своё. Чужое. Медленное, глубокое, влажное. Оно доносилось не из каюты. Оно доносилось отовсюду. Из стен. Из пола. Из самой сердцевины судна. Как будто «Пеленг» превратился в лёгкие какого-то огромного существа, и теперь он медленно, ритмично вдыхал и выдыхал.


Алексей попытался пошевелиться, но тело не слушалось. Таблетка парализовала двигательные функции, но не выключала сознание. Паника, острая и ясная, ударила в голову. Он был в ловушке. В ловушке собственного тела, на судне, которое дышало.


И вдруг – звук. Шаги в коридоре. Медленные, тяжёлые, шаркающие. Они приближались к его двери. Остановились. Тишина. Потом скрип ручки. Дверь открылась.


На пороге стоял Витя. Он был в одних трусах, его тело бледно светилось в лунном свете. Его глаза были широко открыты, но взгляд был пустым, стеклянным. Он смотрел прямо на Алексея, но не видел его.


– Не работает, – прошептал Витя. Его голос был хриплым, чужим. – Таблетки не работают. Она не даёт. Она хочет, чтобы мы видели.


Он сделал шаг вперёд, потом другой, прошёл через каюту, как сомнамбула, и уткнулся лицом в иллюминатор, упираясь ладонями в стёкла.


– Смотри, – прошептал он. – Она показывает.


Алексей, скованный параличом, мог только смотреть. Витя стоял, загораживая обзор. Но потом он медленно, как во сне, отошёл в сторону.


За стеклом, в чёрной воде, светилось что-то. Не отражение луны. Свет шёл из глубины. Мягкий, фосфоресцирующий, зеленовато-белый. И в этом свете плавало что-то. Много чего. Фигуры. Человеческие фигуры. Они медленно кружились в воде, как в танце, или как листья в водовороте. Их лица были спокойными, умиротворёнными. Глаза закрыты. Они были одеты в разное – современную одежду, робы, какие-то лохмотья, старинные кафтаны. И среди них Алексей увидел лицо Юрия. И лицо того утонувшего рыбака из своего сна. И ещё десятки незнакомых лиц. Все они плавали в этом светящемся облаке, соединённые тончайшими, светящимися нитями, которые тянулись вниз, в непроглядную черноту.


Это был не сон. Это было видение наяву, прорвавшееся сквозь химическую блокаду.


Витя стоял у иллюминатора, и по его щеке катилась слеза. Но на его лице была не печаль, а странная, голодная жалость.


– Они не одни, – прошептал он. – Они вместе. Им не страшно. Им не больно.


Потом он повернулся и вышел из каюты так же тихо, как и вошёл. Дверь закрылась.


Паралич постепенно отпускал. Алексей лежал, смотря в потолок, слушая это мерное, влажное дыхание судна. Он понимал, что таблетка не подействовала. Ни на кого. И что всё, что он видел, видели, наверное, и другие. Каждый своё. Самый сокровенный страх. Или самое тайное желание.


Он не спал. Не спал никто. Бессонница была не болезнью. Она была условием. Предварительным условием для того, что должно было произойти дальше. Чтобы стёрлась грань. Чтобы реальность окончательно треснула.


А утром, он знал, они снова соберутся за столом. Будут есть безвкусную кашу. И не посмотрят друг другу в глаза. Потому что говорить будет не о чему. Все видели. Все знали. И следующий шаг, шаг к воде, к тому, что светилось в глубине, становился вопросом времени. Не внешнего принуждения. А внутреннего согласия.


Озеро дышало за бортом. Судно дышало в такт ему. Они лежали в своих койках, с открытыми глазами, и их сознание, ясное и беззащитное, медленно вплеталось в общий, пульсирующий узор. Узел за узлом. Сон за сном.

## Глава 4: У кромки воды.


«Вода не отражает. Она показывает. То, что ты носишь в себе. То, что ты боишься увидеть.»


Тишина после ночи видений была тяжелой, как свинцовое покрывало, наброшенное на сознание. Она не приносила облегчения а лишь подчеркивала каждое биение сердца, каждый шелест собственного тела в скрипящей койке. Алексей открыл глаза и понял, что не спал. Опять. Не было привычного мгновения дезориентации, перехода из мира снов в мир яви. Был плавный, мучительный переход из одного вида бодрствования в другой, более изношенный. Воздух в каюте застоялся, стал густым и влажным, будто его выдохнуло какое-то большое, слизистое существо. Он лежал и слушал, как его собственный организм работает с неестественной четкостью: шум крови в ушах не шелестел, а булькал, будто по мелкой гальке перекатывались крошечные пузырьки; суставы при малейшем движении издавали не хруст, а тихий, влажный щелчок, как у ракообразного.


Когда он наконец поднялся, его тело не сопротивлялось. Оно подчинялось с пугающей, механической покорностью. Каждый мускул знал свое дело. Он чувствовал себя не человеком, а хорошо собранным автоматом, внутри которого что-то тихо и неустанно жужжало.


В камбузе уже собрались остальные. Картина была сюрреалистичной в своей обыденности. Витя, спиной ко всем, возился у электроплитки, нагревая воду для каши. Его движения были резкими, угловатыми, как у марионетки, чьи нитки натянули до предела. Он не просто помешивал – он бил ложкой по стенкам кастрюли, выбивая дробный, нервный ритм. Марина сидела за столом, укутанная в огромный свитер, хотя в помещении было душно и сперто. Она не курила, просто держала потухшую сигарету между пальцев и смотрела на нее так, будто пыталась силой воли заставить ее загореться. Ее глаза были красными не от бессонницы, а от чего-то иного, как будто она плакала без слез, и сосуды просто лопнули от внутреннего давления. Семён, отгородившись планшетом, делал вид, что изучает данные. Но его палец замер на одном месте сенсорного экрана, и по едва заметной дрожи в кончике пальца Алексей понял – он не читает. Он просто смотрит в одну точку, загипнотизированный собственным отражением в черном стекле.


Никто не поздоровался. Ритуал приветствия умер где-то между вчерашней ссорой и ночным параличом. Алексей сел на свое место, и скрип стула прозвучал неприлично громко, заставив всех вздрогнуть. Они ели кашу. Она была не безвкусной. Она была анти-вкусной. Каждая ложка отменяла само понятие еды, оставляя во рту ощущение мелкого, нейтрального мусора, который нужно проглотить из чувства долга перед телом, этим чужим механизмом. Алексей жевал медленно, чувствуя, как каждая крупинка разбухает и прилипает к слизистой, словно живая. Он наблюдал. Наблюдал, как тень от ручки чашки на столе лежала не под тем углом, будто источник света сместился за ночь. Наблюдал за пылинками в луче от лампы – они не падали, а медленно, как парашютисты в вакууме, вращались, опускаясь по спирали. Наблюдал за лицами. На них не было ни усталости, ни страха. Была полная отстраненность. Как будто главная часть их «я» – та, что чувствует, сопереживает, боится – осталась плавать в том светящемся облаке за иллюминатором, а здесь сидели лишь оболочки, управляемые базовыми инстинктами и остатками профессиональной памяти.


Это молчание было хуже крика. Оно было заполнено невысказанным ужасом, который густел, как кисель, затрудняя дыхание. Каждый ждал, что кто-то заговорит первым. Заговорит о ночном видении. О фигурах в воде. О Вите. О том, что таблетки не подействовали. Но слова не приходили. Они застревали где-то в горле, обволакиваемые той же липкой, невидимой слизью, что покрыла платформу.


Молчание разорвал звук с палубы. Не скрип и не удар волны. Это был шлепок. Влажный, тяжелый, окончательный. Звук, с каким большое, мокрое тело падает на металл. Звук, который не оставлял места для интерпретаций.


Все замерли. Ложки остановились на полпути ко ртам. Марина выпустила сигарету из пальцев, и та беззвучно упала на стол.


– Что это? – ее голос прозвучал хриплым шепотом, будто она давно не пользовалась им.


– Ничего, – автоматически буркнул Семён, но его глаза выдали панику. Он знал, что это не «ничего». На Байкале не было тюленей в этой бухте. Не было птиц, которые падали бы с такой тяжестью. Волн не было. Озеро лежало недвижимым, как лист полированного, черного обсидиана.


– Пойду, – сказал Витя, отложив ложку. Его движение было слишком резким. Он встал, и стул отъехал назад с визгом, режущим слух. Он вышел на палубу, и через открытую дверь ворвалась струя воздуха – не свежего, а спертого, холодного, пахнущего глубинной гнилью и мокрым камнем.


Алексей поднялся следом. Не думая. Ноги понесли его сами, повинуясь какому-то древнему, животному любопытству, смешанному с ужасом. Он вышел. Утренний свет был плоским, бестелесным, он не освещал, а лишь делал видимым, вытаскивая предметы из тьмы, но не давая им объема. Витя уже стоял у леера, вцепившись в него так, что, казалось, пальцы вот-вот продавят металл. Он не двигался, застыв в неестественной позе, будто его ударили током.


Алексей подошел и посмотрел туда, куда смотрел Витя. Вниз, на маленькую металлическую платформу для проб. Она была мокрой. Не просто влажной от росы или брызг. Она была насквозь пропитана водой, будто ее только что вытащили из пучины. И на ней…


Сначала мозг отказывался принимать информацию. Это была груда тряпья. Или выброшенная кукла. Или сброшенная шкура какого-то животного. Но постепенно, с неумолимой, жестокой четкостью, разрозненные детали сложились в целое. Человек. Мужчина. В черном, облегающем гидрокостюме. Он лежал на боку, свернувшись в позе эмбриона, одна рука была подложена под голову, другая беспомощно свисала с края платформы, пальцы почти касались воды. Лицо было обращено к ним. Глаза закрыты. Ресницы, слипшиеся от влаги, отбрасывали на бледные щеки крошечные, четкие тени. Вода стекала с него непрерывным потоком, собиралась в лужицы на рифленом металле и с тихим, гипнотизирующим плюхом капала обратно в озеро. Он не выглядел мертвым. Он выглядел… замороженным во времени. Совершенно целым. Совершенно узнаваемым. Для Вити.