Расскажи Мне Про Рай

Глава 1. Гроза

Молния рассекла небо над Листопадом так близко, что на мгновение всё вокруг стало черно-белым — как старая фотография. Гром пришёл вслед за ней с опозданием в три секунды, и это значило: удар был где-то в километре отсюда.

Ханиэль лежал в луже посреди грунтовой дороги, которая вела от холмов к городу. Дождь бил в лицо, но он не чувствовал холода — только странную пустоту между лопатками, там, где ещё недавно что-то было. Что-то важное.

Он попытался встать. Ноги подчинялись, руки слушались, но внутри — в глубине груди, где обычно пульсирует связь с Вышним — была тишина. Не мёртвая, нет. Скорее... отстранённая. Как будто кто-то повесил трубку.

Так вот оно как, подумал он. Падение.

Ещё одна молния. Ханиэль увидел отражение в луже — мокрые тёмные волосы, запавшие щёки, глаза цвета мокрой листвы. Человеческое лицо. Он провёл ладонью по подбородку, по шее, по груди. Кожа. Кости. Дыхание. Всё работало. Всё было... ограничено.

Он не помнил, как упал. Помнил только свет, который не был молнией, и голос, который не был громом. Потом — тяжесть. Потом — эта дорога, эта лужа, этот дождь.

Листопад. Ханиэль знал название — оно пришло вместе с пониманием языка, с инстинктом дыхания, с биением сердца. Маленький городок на севере, где три улицы, один мост через реку и столько клёнов, что осенью воздух пахнет вареньем. Сейчас был сентябрь, и листья только начинали желтеть.

Он поднялся. Одежда — простая, тёмная, не его — облепила тело. Он сжал кулаки, почувствовал ногтями ладони. Я здесь, сказал он себе. Значит, есть причина.

Это была первая мысль, которую он осознанно выбрал в этом теле. До этого были только инстинкты: дышать, не тонуть, искать укрытие.

Ханиэль пошёл вдоль дороги. Дождь стал реже, но упрямее — крупные, холодные капли, которые пробиваются сквозь воротник. Он прошёл мимо таблички «Листопад — 2 км», мимо заброшенной заправки, мимо поля, где гнилые тыквы напоминали о прошедшем августе.

Город встретил его тишиной. Не мёртвой — просто укрывшейся. Жалюзи были опущены, окна запотели, из труб поднимался дым. Люди прятались от грозы, и это было разумно. Ханиэль шёл по главной улице, которая называлась Клённой, и смотрел в окна, где мелькали тени.

Он чувствовал их — людей внутри. Чувствовал их тепло, их дыхание, их маленькие, неспешные жизни. Но не мог войти. Не потому что двери заперты. Потому что... он не знал, как быть среди них. Как занять место за столом, как принять чашку чая, как сказать «я промок» и получить в ответ «снимите пальто».

Он был ангелом. Он помнил это так же ясно, как помнил своё имя. Но память о небе была как память о запахе — ты знаешь, что это важно, но не можешь воспроизвести.

Ханиэль свернул на первый попавшийся переулок. Он был узким, мостовая здесь провалилась в каких-то местах, и лужи собирались чёрными зеркалами. Слева — кафе с вывеской «Тихий причал», но причала поблизости не было, только старый пруд за городом. Справа — мусорные баки, из которых торчали края картонных коробок.

И там, между баками и стеной, где кафе делало угол — сидела девочка.

Она была свёрнута калачиком, подобрав колени под подбородок. Промокшая кофта с капюшоном, джинсы, кроссовки без шнурков. Волосы — тёмные, прилипшие к лицу. Она смотрела на лужу перед собой, и в этой луже отражалось разорванное небо.

Ханиэль остановился. Он не планировал останавливаться. Он планировал идти — куда-нибудь, где сухо, где можно прийти в себя, где можно понять, зачем он здесь. Но тело остановилось, и он не приказал ему этого.

Девочка подняла глаза.

Они были серыми. Не голубыми, не карими — именно серыми, как небо перед снегом. И в них не было страха. Только усталость и что-то ещё — что-то, что Ханиэль не смог сразу назвать.

— Ты тоже не нашёл, куда пойти? — спросила она.

Голос был тихим, но ровным. Без дрожи, хотя она, должно быть, замёрзла. Ханиэль посмотрел на неё, потом на кафе за спиной, потом на небо, которое всё ещё рычало где-то за облаками.

— Я не знаю, куда мне нужно, — сказал он честно. — Впервые.

Девочка кивнула, как будто это было — само собой разумеется.

— Маша, — сказала она. — А ты?

— Ханиэль.

Она помолчала. Потом уголки её рта дрогнули — не улыбка, скорее реакция на что-то внутреннее.

— Звучит как ангельское имя, — сказала она. — Из тех, что в библиотеке у бабушки были. Михаил, Гавриил, Рафаил... Ханиэль. Я не помню такого.

— Его редко вспоминают, — сказал Ханиэль. — Я... присматриваю за теми, кто молится о радости.

Это вырвалось само. Он не планировал говорить правду. Но ложь застряла где-то между грудью и горлом, не желая выходить наружу.

Маша посмотрела на него внимательнее. Потом отвела глаза к луже.

— Радости, — повторила она. — Забавно. Я думала, ангелы присматривают за чем-нибудь посерьёзнее. Войнами, болезнями, смертью.

— За этим присматривают другие, — сказал Ханиэль. — У каждого своё.

Она кивнула. Это было справедливо.

Он не сел рядом с ней. Стоял, прислонившись к стене, и чувствовал, как кирпичи впитывают влагу сквозь его одежду. Молния снова вспыхнула — дальше, на севере. Гром был глухим, уставшим.

— Ты живёшь здесь? — спросил он.

Маша пожала плечами.

— Сейчас — да. Зимой попробую к югу. Там теплее.

— Ты... одна?

Она посмотрела на него с каким-то странным выражением — не обидой, скорее любопытством.

— Ты спрашиваешь, почему я на улице? В такой дождливый день?

— Да.

— Потому что здесь тихо, — сказала она. — В приюте шумно. Там все кричат, плачут, ждут. А здесь — только дождь. И иногда кот из кафе выходит, если я принесу ему что-нибудь.

Ханиэль кивнул. Он понимал. Тишина была важна. Тишина позволяла слышать.

— А ты? — спросила Маша. — Почему ты здесь? Ты не похож на тех, кто обычно бродит по переулкам.

— Я упал, — сказал Ханиэль. — И не могу вернуться.

Он сказал это просто, как факт. И только потом понял, что сказал вслух то, что должен был скрывать.

Но Маша не рассмеялась. Она посмотрела на небо, где тучи начинали редеть, показывая первые просветы серого света.

— Вернуться куда? — спросила она.

Ханиэль тоже посмотрел вверх. Впервые за этот день он попытался вспомнить — как это, быть там. Но вместо памяти пришло только ощущение. Тепло. Свет. Присутствие, которое не требовало объяснений.

— Туда, где нет дождя, — сказал он. — Но где есть смысл в нём.

Маша помолчала. Потом отодвинулась от стены, освобождая место рядом с собой.

— Садись, Ханиэль. Ты промокнешь до смерти. Расскажешь мне, откуда такое имя? Я люблю истории.

Он сел. Асфальт был холодным, лужа вплотную подступала к его ботинкам. Но странно — ему было... хорошо. Не тепло, нет. Но хорошо.

— Это долгая история, — сказал он.

— У меня есть время, — ответила Маша. — У меня только оно и есть.

И дождь стал тихим, почти неслышным, словно прислушиваясь.