# Здракомон

Алексей Небоходов

Как превратить благодарную девочку в хищника, а деревенский подвал в ад, из которого не выбирается никто. Пропадают женщины. Полиция ищет гастарбайтеров. Соседи несут пироги. А под кухней, где председатель пьёт чай, связанная учительница литературы слушает его голос и не может крикнуть. Роман Алексея Небоходова Здракомон книга, после которой вы не сможете пить чай в гостях. Те, кто дочитал, молчат. Не потому, что нечего сказать потому что страшно признать: даже если не поверите ваши кошмары поверят за вас.

## Глава 1. Сирота

Если бы вы когда-нибудь забрели в Здракомоново – даже не из любопытства, а, скажем, сбившись с маршрута, затерявшись на редких и немых дорогах, где вечерами сизый туман разливается по балкам и оврагам, а днём только редкий трактор сотрясает покой, – вы, пожалуй, ушли бы с облегчением. Потому что, застряв в этом месте хоть на неделю, вы рисковали бы не только дойти до крайней тоски, но и навсегда пропустить нечто такое, о чём никогда не расскажут по телевизору и ни за что не напишут в районной газете.

Всякая деревня в России хранит свои притчи и гадания, но Здракомоново существовало в зыбком пространстве между жизнью и сном, в тени того, что сами обитатели называли «здракомон». Что это за тварь – нечисть ли, дух ли утраченного или, напротив, ещё нерождённого – никто не знал. Просто в каждом поколении кто-нибудь обязательно встречал здракомона на краю поля или слышал его за рекой по ночам – то скулёж, то свист, то тихий глухой кашель, надсадный и тоскливый.

Легендой здракомон, впрочем, не был, он был чем-то вроде талисмана, местной гордости хотя бы потому, что его имя звучало пугающе инородно и при этом, по-деревенски, родственно. Дети пугали друг друга им в сенях и на чердаках, женщины знали: если в сумерках кто опрокинет ушат молока или прорвётся сквозняк – жди гостя. Мужики же клялись, что здракомон не ходит к трезвым, а значит, надёжно защищён от целого класса приключений.

Здракомоново притаилось на пологом холме, спасающем деревню от весенних разливов. С севера подступает лес – сначала редкий, потом – сплошной стеной.

На юг простираются поля колхоза «Красный Здракомон», выжившего благодаря председателю Новикову с его каменным упрямством. За ухоженной землёй серой лентой вьётся дорога на район.

Восток омывает Здрайка – узкая речушка с предательскими омутами, летом – место детских игр, зимой – ледяная дорога.

Запад отрезан оврагом, за которым ржавеют остовы техники Петрова, проигравшего свою войну с колхозом. В его заброшенных сараях детвора устроила тайную «республику».

После заката деревня тонет в темноте – всего четыре фонаря на всё Здракомоново. Когда начнут исчезать женщины, эта темнота станет осязаемой, как мокрое одеяло.

Большой мир доходит сюда искажённым эхом – мобильная связь прерывается, Интернет еле дышит, спутниковые тарелки, как странные грибы, ловят лишь обрывки внешней жизни.

Десять лет назад никто в Здракомонове не ожидал, что такое произойдёт. А осиротевшая Даша Мнюшкина запомнит именно эту ночь как грань между детством и тем, чем настанет после. В ту июльскую ночь двенадцатилетняя девочка стояла на мокрой траве перед собственным горящим домом и пыталась закричать, но не могла издать ни звука. Ночная рубашка, выстиранная накануне матерью, липла к телу от пота и росы, а грохот пламени, пожиравшего стены, заполнял всё вокруг.

Огонь бился в окнах, выплёскивался наружу, а искры взлетали в чёрное июльское небо, окрашивая его рыжим заревом. Крыша начала оседать с протяжным стоном перегоревших балок, а потом оглушительно треснула, выпустив в небо столб огня и оранжевых искр. Почерневшие стены трещали и рассыпались. От жара воздух вокруг Даши дрожал, обжигая лёгкие при каждом вдохе.

Совсем недавно мир был иным. Мать жарила картошку на старой сковороде, напевая что-то из репертуара Пугачёвой, отец читал за столом газету, хмурясь над новостями о повышении цен на бензин. Даша сидела в углу на маленьком табурете, вырезая из глянцевого журнала фотографию певицы – делала коллаж для школьного проекта. Обрезки бумаги падали на пол, складываясь в бессмысленную мозаику у босых ног.

– Дашка, иди руки мой, ужинать будем, – крикнула мать, перекрывая потрескивание масла на сковородке.

– Сейчас, мам, только вот это закончу, – ответила Даша, старательно вырезая Нюшу в блестящем концертном платье.

Отец отложил газету и потянулся, хрустнув плечами.

– Завтра Петров опять будет дорогу перекапывать, чтобы нас позлить, – сказал он, обращаясь больше к себе, чем к жене. – Устал я с ним воевать.

– Да ну его к лешему! – отмахнулась мать, ловко переворачивая картошку деревянной лопаткой. – У него своих проблем по горло, кредит-то не тянет.

Даша слушала вполуха. Петров, цены на бензин, процветающий колхоз с рекордным урожаем, от которого в карманах колхозников не прибавилось ни копейки, старая печка, зиявшая трещинами уже третий год. Родительские разговоры текли мимо, привычные и бесполезные.

– А слышали, Соколиха-то опять своего Мишку на чердаке заперла? – мать перешла на излюбленную тему деревенских сплетен. – За самогон-то…

– Да ладно тебе, – поморщился отец, – не при ребёнке же.

Мать фыркнула, но тему сменила, начав рассказывать про новый сорт помидоров, который пообещала принести соседка. Обычный вечер, обычные разговоры. Кто мог знать, что через несколько часов всё это исчезнет?

Даша заснула под бормотание родительских голосов из кухни. Уже в кровати, сквозь дрёму, слышала, как мать ворчит на отца за непотушенную папиросу, оставленную на крыльце. «Спалишь когда-нибудь дом, бестолочь!» – говорила она с привычной беззлобной ворчливостью. Отец что-то бурчал в ответ. Потом Даша провалилась в сон.

Проснулась она от удушающего кашля. Комната была полна дыма – едкого, ядовитого, жгущего глаза и горло. Сначала подумала, что отец опять растопил печь сырыми дровами, и дым пошёл в дом. Но когда попыталась встать, почувствовала жар, идущий от пола. Доски под босыми ногами были горячими – снизу уже подбиралось пламя.

– Мама! – крикнула Даша, но голос вышел слабым, задушенным дымом. – Папа!

Стена, отделявшая её комнату от родительской, светилась оранжевым. С потолка сыпалась мелкая труха. Девочка бросилась к двери, но ручка обожгла ладонь. Отшатнулась, сжав руку от боли. Из коридора доносился треск и гул – огонь уже занял всю переднюю часть дома. Окно. Единственный путь.

Девочка схватила с кровати подушку, замотала в неё руку и разбила стекло. Осколки разлетелись, один царапнул щёку, но она едва заметила. Выбила раму, перелезла через подоконник и спрыгнула на траву. Холодная роса обдала ноги, разгорячённые после раскалённого пола.

Обежав дом, Даша увидела, что крыльцо полыхает целиком. Оттуда доносились крики матери – отчаянные, страшные.

– Мама! Папа! – девочка рванулась к двери, но жар отбросил назад, опалив брови и ресницы.

– Дашенька! Беги за помощью! – донёсся голос матери и тут же перешёл в крик – нечеловеческий, невыносимый. Девочка зажала уши руками.

И вот она стоит на сырой от росы траве перед горящим домом, а внутри всё замерло, остановилось. Крики матери оборвались, и наступила тишина – если можно назвать тишиной гул огня, треск дерева и далёкие голоса просыпающихся соседей.

Деревня просыпалась. Сначала появились ближайшие соседи – старик Егорыч в накинутом на плечи ватнике и Клавдия Петровна Соколова в ночной рубашке и наскоро повязанном платке.

– Господи, спаси и помилуй! – причитала Клавдия Петровна. – Мнюшкины горят! Люди добрые, помогите!

Крики подняли остальную деревню. Люди выбегали из домов кто в чём – в ночных рубашках, трусах, накинутых фуфайках. Женщины крестились, мужики бросились тушить с вёдрами, выстраивая цепочку от ближайшего колодца. Но огонь уже охватил весь дом, и вода шипела, испаряясь на лету.

– Где родители? – спросил девочку подбежавший председатель Новиков, побагровевший от беспомощности.

Даша только молча покачала головой. Говорить не могла – горло перехватывало.

– Звонил кто в район? – рявкнул Новиков на толпу. – Пожарных вызвали?

– Я звонил, едут уже, – отозвался из темноты чей-то голос.

Девочка дрожала, глядя, как догорает всё, что недавно было её домом. С каждой секундой от строения оставалось всё меньше – крыша провалилась внутрь, стены оседали. Вместе с домом сгорели фотографии в старом альбоме, школьные тетрадки, платье, купленное к последнему дню рождения – всё, что составляло жизнь семьи Мнюшкиных.

Толпа вокруг росла. Деревенские собрались почти все – стояли кто в пижамах, кто в чём попало, молча глядя на огонь. Мужики продолжали таскать воду, хотя было ясно, что спасать нечего. Женщины переговаривались вполголоса:

– А родители Дашуткины-то где? Неужто внутри?

– Да чего уж там, не выбрались, видать…

– Господи, грех-то какой…

– А девчонка-то одна теперь…

Даша слышала голоса глухо, словно издалека. Тело сотрясалось от рыданий, но слёз не было – только сухие мучительные судороги и озноб, от которых перехватывало дыхание.

Из толпы вышел мужчина, которого она знала только по фамилии – Косилов, он работал в колхозной бухгалтерии. Высокий, широкоплечий, с серьёзным лицом и крупными руками. От него пахло табаком и потом, но после удушливого чада запах казался почти домашним.

Геннадий присел рядом с девочкой на корточки, чтобы глаза оказались на одном с ней уровне. Взгляд был внимательным, изучающим, хотя Даша не могла этого осознать.

– Ты как, малая? – спросил он негромко.

Девочка не ответила. Слова не шли – всё внутри сжалось и замерло. Геннадий положил руку ей на плечо, слегка сжав.

– Давай-ка сюда, – сказал он и обнял её.

Даша уткнулась лицом в его грудь и наконец разрыдалась – с громкими всхлипами и горячими слезами. Цеплялась за рубашку, выплёскивая весь ужас, горе и отчаяние. Геннадий гладил её по спине, бормоча что-то утешающее, а потом его рука медленно опустилась ниже, на бёдра. Пальцы слегка сжались, задержались дольше необходимого, с ненужным в этой ситуации вниманием. Но девочка, поглощённая горем, не заметила этого движения.

Какая-то из женщин – кажется, Клавдия Петровна – подошла и накинула ей на плечи старое шерстяное одеяло, пахнущее нафталином.

– Бедная, – причитала она, крестясь. – Сиротинушка теперь. К кому ж тебя определят-то?

Даша не слушала. Смотрела на огонь, который угасал, оставляя от дома обугленный остов. Где-то заревела сирена – пожарная машина наконец пробилась по разбитой дороге. Но было уже поздно. Спасать было уже некого.

Машина остановилась у догорающих развалин. Несколько человек в форме начали разматывать шланги. Но все понимали – тушить уже нечего.

– Отойдите все! – крикнул пожарный в высоких сапогах. – Может рухнуть в любой момент!

Толпа послушно отступила. Геннадий поднял Дашу на руки, хотя в свои двенадцать она была уже не такой лёгкой. Девочка обмякла, уткнувшись лицом в его плечо. Последнее, что она увидела, прежде чем закрыть глаза от усталости и горя, – искры, улетающие с дымом в чёрное небо.

Над Здракомоновым разгорался рассвет – ясный, безразличный, будто ничего не произошло. Природа не ведала жалости ни к погибшим в огне, ни к девочке, чья жизнь в эту ночь разделилась на «до» и «после». Даша не знала тогда, что эта ночь станет первым шагом к тому, кем она станет через десять лет. К женщине, которая будет выбирать глубокие ямы в лесу для своих страшных пакетов. К той, кого деревня будет бояться больше легендарного здракомона.

Утро после пожара выдалось безжалостным. Солнце освещало пепелище, где ещё накануне стоял дом Мнюшкиных, а теперь чернели остатки балок да торчали печные трубы. Даша сидела на лавке у дома Зинаиды Карповой, куда её привели на рассвете. Девочка смотрела прямо перед собой пустым взглядом, руки безвольно лежали на коленях. Ночная рубашка, перепачканная сажей и до сих пор пахнущая дымом, была прикрыта чужим старым платком, накинутым на плечи. Даша не чувствовала ни голода, ни жажды, ни даже собственного тела – только оцепенение.

Двор тёти Зины был аккуратно выметен, несмотря на ранний час. Вдоль забора тянулись кусты смородины, усыпанные тяжёлыми чёрными плодами. В другое время девочка непременно попросила бы разрешения нарвать горсть ягод, от которых язык и губы становились фиолетовыми. Теперь даже не видела их – взгляд скользил мимо, не цепляясь ни за что.

Скрипнула дверь, и на крыльцо вышла Зинаида Карпова – крепкая женщина лет шестидесяти с сильными руками и постоянно румяным лицом. Фартук в пятнах облегал широкую фигуру, седые волосы собраны в тугой пучок на затылке.

– А вот и мы, – проговорила тётя Зина, спускаясь с крыльца и осторожно неся перед собой глубокую тарелку с дымящимся содержимым.

От тарелки шёл густой запах куриного бульона с укропом. В другой руке женщина держала ломоть хлеба, толстый, отрезанный щедро – так кормят тяжело работающих мужиков или больных, которым нужно набираться сил.

– Ешь, детка, – тётя Зина решительно поставила еду на лавку рядом с Дашей и вложила в безвольную руку деревянную ложку. – Надо силы беречь. Впереди… – она запнулась, не договорив, и трижды перекрестилась, бормоча что-то про упокой душ.

Даша машинально сжала черенок ложки. Тело действовало отдельно от сознания, подчиняясь командам извне. Рука поднесла ложку к тарелке, зачерпнула прозрачный бульон с жёлтыми блёстками жира и кружочками моркови.

– Спасибо, – сказала девочка тихо, едва слышно.

– На здоровье, милая, на здоровье, – тётя Зина потрепала её по голове и тяжело присела рядом, отчего доски под ними просели. – Ты кушай, кушай. Сейчас Марья Степановна придёт, одёжку тебе принесёт. А от этого, – она кивнула на ночную рубашку, – избавимся. Нельзя в таком ходить, примета плохая.

Даша медленно глотала бульон, не чувствуя вкуса. Горло сжималось при каждом глотке, но она продолжала, как автомат: зачерпнуть, поднести, проглотить. Надо есть, чтобы жить. А зачем жить – этот вопрос даже не оформлялся в мысль, просто что-то внутри противилось каждому глотку, каждому вдоху.

Во дворе появился сухонький старик с всклокоченной белой бородой, в потёртой кепке и с ящиком инструментов. Тётя Зина окликнула его:

– Михалыч, ты прямо туда идёшь? К домику-то?

Старик остановился, опустил ящик на землю и выпрямился, с хрустом разгибая спину.

– Да, Зинаида, туда. Председатель велел к вечеру печь проверить да стёкла вставить, чтоб было куда девочку определить, – он посмотрел на Дашу и быстро отвёл взгляд. – Домик-то крепкий. Никулиха как померла, пять лет пустой стоит. Немного подлатаем – и жить можно.

Даша слушала этот разговор, смутно понимая, о чём речь. Какой-то дом. Для неё. Потому что её дома больше нет. И родителей нет. Ложка замерла на полпути ко рту, а потом с тихим звоном упала обратно, подняв мелкие золотистые брызги.

– Я с тобой пойду, посмотрю, чего там надо, – тётя Зина встала, отряхивая фартук. – Там, поди, пыли накопилось за пять-то лет… Даша, ты доедай, я мигом вернусь. Марья вот-вот придёт.

Девочка не ответила. Смотрела на ложку в остывшей жидкости и думала о том, как накануне мама стояла у плиты, помешивая картошку в сковороде точно такой же деревянной ложкой. Теперь той ложки нет. И мамы нет. И ничего нет.

Михалыч и тётя Зина ушли, тихо переговариваясь. Со стороны улицы доносились голоса – деревня продолжала жить своей жизнью, хотя и потрясённой. Пожар в Здракомоново случался не каждый год, а уж с такими жертвами – тем более. Наверняка только об этом и судачили возле колонки и магазина.

Солнце поднялось выше, начиная припекать. Даша пересела в тень яблони, машинально переставив тарелку с недоеденным бульоном. Есть не хотелось, но и обидеть тётю Зину – тоже. Эта женщина никогда не была ей особенно близка – просто одна из деревенских, которые здоровались с мамой, иногда угощали Дашу яблоками или конфетами. Теперь же тётя Зина вдруг стала самым близким человеком, и от этой мысли где-то внутри снова заныло тупой болью.

Через некоторое время во двор вошёл Михаил Новиков – председатель колхоза. Даша знала его, как и все в деревне. Подтянутый, жилистый, с прямой осанкой и негромким, но непререкаемым голосом. Говорили, что в девяностые, когда колхозы разваливались повсюду, именно его упрямство спасло Здракомоново от запустения. Сейчас он был в чистой рубашке с коротким рукавом. Выглядел непривычно торжественно и явно чувствовал себя неловко.

– Здравствуй, Дарья, – сказал он, останавливаясь в нескольких шагах от скамейки.

– Здравствуйте, – ответила Даша почти шёпотом.

Новиков потоптался на месте, расправил плечи и решительно сел рядом. Доски скрипнули, прогнулись, и девочка невольно качнулась к нему, едва не расплескав остатки бульона. Председатель осторожно положил руку на худенькое плечо – ладонь шершавая, тяжёлая, но прикосновение бережное.

– Не бойся, не бросим, – произнёс он, и голос его звучал непривычно мягко. – Всем миром поможем. Дом тебе выделили, сейчас приводят в порядок. Будешь жить в нём. Школу никто не отменял, учиться надо. Хозяйство… – он замялся, – ну, это потом решим. Главное, чтоб крыша над головой была.

Даша кивнула. Слова доходили до её сознания с трудом, но главное она поняла – в детдом не отправят. Это был её самый большой страх с того момента, как услышала шёпот деревенских женщин у пепелища.

– Спасибо, – снова произнесла она единственное слово, которое осталось.

– Ты ешь, ешь, – Новиков кивнул на еду. – Зинаида знатные бульоны варит, на весь колхоз известно.

Девочка послушно взяла ложку и зачерпнула бульон, который уже успел остыть. Всё это казалось сном. Или это прежняя жизнь была сном? Иногда ей хотелось ущипнуть себя, чтобы проснуться, но она не решалась – а вдруг проснётся, но всё останется таким, как есть?

– Папа! – звонкий голос разорвал тишину.

Во двор вбежала Лера Новикова – дочка председателя, ровесница Даши и одноклассница. Обычно шумная и бойкая, сейчас она двигалась скованно, прижимая к груди стопку книг и тетрадей. На плече висел пакет.

– Я всё принесла, – сказала Лера, останавливаясь перед отцом и Дашей. – Ольга Павловна передала учебники и форму, сказала, что к школе приготовит всё, что надо.

Лера была полной противоположностью Даши – круглолицая, с пышными каштановыми волосами, заплетёнными в две косы с яркими лентами. Цветастый сарафан и белая футболка выглядели празднично на фоне Дашиной перепачканной сажей ночной рубашки. Но обычно открытое, улыбчивое лицо было сейчас серьёзным и каким-то повзрослевшим.

– Молодец, доча, – Новиков одобрительно кивнул. – Положи пока на крыльцо, потом разберётесь.

– Да, пап, – Лера послушно отнесла вещи на крыльцо, вернулась и остановилась перед Дашей, не зная, что делать дальше.

Новиков откашлялся и поднялся с места.

– Ну, я пойду, работы много. Проверю, как там с домом дела, – он коснулся Дашиного плеча на прощание. – Держись. Люди помогут.

Зашагал к калитке, обернувшись у самого выхода:

– Лера, ты тут побудь с Дарьей. Потом домой приходи.

– Хорошо, пап.

Когда отец ушёл, Лера несмело присела рядом. Несколько минут они молчали. Даша смотрела на остывший бульон, Лера – на свои руки, теребя край сарафана.

– Можно я с тобой посижу? – наконец спросила она, хотя уже сидела рядом.

Даша кивнула, не поднимая глаз.

– Я очень испугалась, когда узнала, – продолжила Лера. – Папа ночью ушёл, а утром вернулся весь в копоти и сказал, что у Мнюшкиных пожар, и… – она осеклась, не решаясь произнести страшное вслух. – Я сразу к Ольге Павловне побежала, она школьную форму хранит, которую из города прислали. Сказала, что тебе понадобится. И учебники собрала.

Даша подняла глаза. Лера смотрела на неё с таким искренним участием, что где-то глубоко внутри что-то дрогнуло. Они не были близкими подругами – просто одноклассницы, иногда болтали на переменах, не больше. У Леры была своя компания – дочки бригадиров и учительницы, Даша от них держалась в стороне. Не потому, что не принимали – просто так сложилось.

– Ты теперь не думай, что одна осталась, – Лера решительно взяла Дашу за руку. – Мы теперь как сёстры будем, слышишь? Вместе справимся. Я буду с тобой уроки делать. И платьем поделюсь, у меня есть новое, тётя из города привезла. И вообще…

Она говорила быстро, горячо, торопясь высказать всё, что накопилось с утра. А Даша смотрела на их руки – свою, испачканную сажей, и Лерину, чистую, с аккуратно подстриженными ногтями и зелёным пластиковым колечком, из тех, что продавались в автомате возле клуба по пять рублей.

И вдруг её глаза, до этого сухие и неподвижные, начали наполняться влагой. Даша почувствовала тепло Лериной ладони и крепче сжала её. По щеке скатилась первая слеза – не от острой боли потери, а от внезапного понимания, что в этом новом, страшном мире без родителей она всё-таки не совсем одна.

– Мы справимся, – повторила Лера, и в её голосе было столько уверенности, что Даша на мгновение почти поверила.

Внутри рождалось незнакомое чувство – благодарность к этим людям, которые не бросили её в беде, и неясный, ещё бесформенный долг перед ними. Она должна будет отплатить за доброту. Должна быть благодарной. Это ощущение не имело ещё чётких очертаний, но уже тогда, в первое утро новой жизни, начало складываться, чтобы через годы стать чем-то совсем иным.

Ласковый июльский ветерок шевелил листья яблони над головами, солнечные пятна подрагивали на земле. Две девочки сидели рядом на лавке, держась за руки: одна – потерявшая всё, другая – готовая поделиться всем, что имела.

На следующий день в правлении колхоза было не протолкнуться – казалось, вся деревня втиснулась в прокуренный кабинет с облупленными стенами. В спёртом воздухе стоял запах пота, табака и чего-то пряного, домашнего. Вдоль стен, прижавшись друг к другу, стояли женщины в неярких ситцевых платках и ватных жилетках, у каждой во взгляде – смущение и решимость разом. Мужики держались у окон, шумно затягивались, выпуская дым наружу и искоса поглядывая на председателя.

Михаил Новиков сидел за покосившимся письменным столом, на котором, кроме засаленного календаря с видами черноморских пляжей, стояли три стакана с разнокалиберными ручками и карандашами, несколько стопок бумаг и массивная, ещё советская, печать. Он стучал коротким жёлтым карандашом по столешнице, требуя тишины, но добивался лишь того, что притихшие на секунду люди снова вспыхивали волной пересудов. Слово «детдом» висело над всеми, но никто не решался произнести его вслух, будто оно способно навлечь беду на кого-то ещё. Даже те, кто не отличался особой сентиментальностью, теряли обычную бодрость – что уж говорить про остальных.

Молчание нарушила Зинаида Карпова. Справившись с волнением, громко и чётко сказала:

– А не лучше ли её в дом Никулихи? Всё равно пустует пятый год, а Дашка вроде как девка хозяйственная, сама справится…

Комната отозвалась одобрительным гудением, кто-то буркнул: «Правильно, давно пора». Словно все прочие предложения теперь были не нужны, и дальнейшее – дело техники. За секунды возникло общее оживление: деревня принимала решение коллективом, как некогда выбирали бригадира на полевые работы.

Началось обсуждение: кто поможет с уборкой, кто с ремонтом, кому достанется первая ночёвка с осиротевшей девочкой. Составили расписание, вывели на ватмане фамилии в столбик: Карпова, потом Михалыч, потом Клавдия из соседнего дома, потом – по очереди, не обижая никого. Мужики сколотили бригаду – притащить матрас из сарая, заменить стёкла, починить печку. Вся эта забота была уже не только про сироту, но и про самих себя – чтобы никто не подумал, будто здракомоновцы способны бросить ребёнка.

Вечером, когда Дашу привели в новый дом, внутри пахло не только затхлостью, но и свежим хлебом, и чем-то сладким – Клавдия принесла банку варенья, Михалыч – связку сушёных груш, а Карпова – булку собственной выпечки, ещё тёплую. Поначалу девочка почти ничего не различала в полумраке, но стоило привыкнуть глазам – стало ясно: здесь всё чужое и своё одновременно. На стене – пожелтевшее фото, в углу – криво прибитая полка, под ногами скрипит пол. Но главное – здесь было тихо, никто не плакал и не кричал, и даже отзвук пожара остался где-то за пределами этих стен.

Первую ночь Даша провела почти без сна. Тётя Зина уложила её в старую кровать, укрыла двумя одеялами и легла на соседний топчан, чтобы девочка не осталась одна. Сначала молча лежали, потом Зинаида начала рассказывать про покойную Никулиху – какие у неё были пироги, как однажды спасла гуся из-под трактора, и как в молодости её чуть не увёз в город актёр из областного театра. Даша слушала краем уха, а в голове крутилось одно: теперь её дом здесь, всё остальное кончилось.

Под утро приснилось, будто идёт она через голое поле – ни травинки, только чёрная земля и огненный закат впереди. На краю поля стояла мама в длинной юбке, с распущенными волосами, и звала её по имени. Но стоило сделать шаг – мама исчезала. Дальше – только ветер и никого. Даша проснулась от этой пустоты, долго лежала с открытыми глазами, глядя в потолок. Рядом посапывала тётя Зина, иногда вздыхая во сне.

Так началась новая жизнь. По утрам Даша умывалась холодной водой у колонки, потом помогала Зинаиде с готовкой, а днём приходила Лера – приносила тетради, свежие новости и иногда конфеты, которые её мать доставала с продуктовой базы. Всё казалось ненастоящим – будто все эти люди играют роли в деревенском спектакле, а потом уйдут и оставят Дашу одну. Но дни шли, и никто не уходил.

Иногда заглядывали мужики – Михалыч с инструментами, тракторист Коля с яркими голубыми глазами, молодой агроном из райцентра, и даже сам председатель – проверить, как держится девочка. Все старались быть вежливыми и осторожными, но иногда в их взглядах мелькала какая-то неловкость – будто боялись остаться наедине с такой потерей.

Вечерами, после того как проведывающие расходились, Даша долго сидела у окна, глядя на чужой огород, на темнеющее небо, на редкие огоньки в домах. У неё не было больше ни семьи, ни настоящих воспоминаний – только обрывки снов и ощущение, что она теперь – часть деревни, которая приняла её и не отпускает.

И именно тогда, в эти длинные сумерки, в ней начало крепнуть ощущение, что за каждую ложку бульона, за каждый приветливый взгляд и ласковое слово надо будет когда-нибудь отплатить. Что благодарность – не просто чувство, а долг, не подлежащий прощению. Это давление выпрямляло спину сильнее, чем любые напутствия взрослых.

Шли дни, и стало ясно: никто не собирается возвращать прежнюю жизнь. Даже фамилия «Мнюшкина» звучала теперь отчуждённо. На людях Даша была тиха, старалась не попадаться на глаза, но если кто-то нуждался в помощи – она откликалась первой: мыла полы в клубе, полола грядки на общем участке или присматривала за малышами, пока матери были на ферме. Никто не просил об этом напрямую, но девочка чувствовала: она должна заслужить право остаться.

Так деревня постепенно приручала сироту, а сирота – деревню. От одиночества спасали не столько добрые люди, сколько сама идея, что она навсегда связана с этим местом и этими жизнями. А в глубине уже тогда зрело нечто особенное: жертвенность, злость и чёткая, почти взрослая решимость ни за что не оказаться лишней среди своих.

## Глава 2. Долг платежом красен

Вечер наступал неторопливо. Даша помешивала картошку на старой сковороде, слушая, как шипит масло и потрескивают плохо просушенные дрова в печи. За шесть лет жизни в доме покойной Никулихи она привыкла к его звукам и запахам – к скрипу половиц под босыми ногами, к сквозняку из щелей в оконной раме, к сырости, которая никогда не выветривалась полностью, сколько ни топи печь. Восемнадцать лет – не такой уж малый возраст, если каждый из последних шести прожит под тяжестью долга, который невозможно выплатить.

Небольшая комната, служившая одновременно и кухней, и столовой, и гостиной, вмещала всю её жизнь. Стол – подарок Михалыча на пятнадцатилетие. Занавески на окнах сшила Клавдия Петровна из обрезков ситца, оставшихся после пошива платьев для внучек. Чашки, стаканы, ложки – всё появлялось постепенно, приносилось разными людьми, которые говорили одни и те же слова: «Это тебе, Дашенька, пригодится». И она принимала, благодарила, запоминала – кто, что и когда.

Даже картошка на сковороде была не её. Три дня назад Зинаида Карповна принесла целое ведро: «Лишняя у меня, девонька, всё равно пропадёт». Даша взяла, хотя знала, что у тёти Зины своих запасов в обрез, особенно после того, как сын привёз из города больную жену и двоих детей.

За окном темнело. Августовское небо ещё светилось остатками заката, но в комнате уже ложились сумерки. Даша зажгла керосиновую лампу – старую, с потемневшим от копоти стеклом. Электричество в деревне было, но с перебоями, особенно по вечерам, когда подключали доильные аппараты на ферме. Поэтому лампа всегда стояла наготове, начищенная и заправленная.

Ужин был скромным – жареная картошка, кусок хлеба и стакан молока, принесённого утром Ниной Сергеевной за помощь с прополкой грядок. Ещё одна услуга, ещё один пункт в счёте, который она вела не на бумаге, а в памяти.

Сев за стол, Даша посмотрела в окно. Отсюда был виден кусок дороги, ведущей к центру деревни, и край клуба с облупившейся вывеской. По этой дороге шесть лет назад её, двенадцатилетнюю, привели в этот дом. По ней же она каждый день ходила в школу, стараясь не опаздывать и не давать поводов для разговоров. «Вот какая Мнюшкина ответственная, хоть и сирота», – говорили о ней. И она старалась, очень старалась соответствовать.

Вилка звякнула о тарелку, нарушив тишину. Даша подумала о завтрашнем дне. Предстояло помочь с уборкой в медпункте – Валентина Петровна неделю назад подвернула ногу, и Даша вызвалась подменить её. Потом нужно забежать к председателю – он просил занести документы, переписанные вчера при свете той же лампы. Ещё надо успеть к обеду в школу – директор предложил подработку – уборку классов после занятий. Деньги небольшие, но свои.

От мыслей отвлёк звук шагов на крыльце. Тяжёлых, уверенных – мужских. Даша замерла с вилкой в руке. Стук в дверь был коротким и деловитым.

– Войдите, открыто, – сказала она, поспешно вытирая руки о фартук.

Дверь открылась, и на пороге возник Михаил Новиков – председатель колхоза, человек, который шесть лет назад поддержал идею выделить осиротевшей девочке дом Никулихи. Он слегка ссутулился, входя в низкий дверной проём, – рослый, грузный, с залысинами и цепким взглядом, подмечавшим всё: от незакрытой форточки до недоеденной картошки на тарелке.

– Добрый вечер, Дарья, – сказал он, называя её по имени, что в деревне случалось редко. – Не помешаю?

– Что вы, Михаил Михайлович, проходите, – Даша встала и указала на стул напротив. – Ужинать будете? У меня картошка свежая…

– Нет-нет, спасибо, я после совещания, – он снял кепку и провёл рукой по редеющим волосам. – Ты ешь, не стесняйся. У меня к тебе разговор.

Даша послушно села, но аппетит пропал. Когда председатель приходил «с разговором», редко выходило что-то хорошее. Обычно просьбы, поручения или, чаще всего, напоминания о том, как повезло ей с помощью всей деревни.

Новиков тяжело опустился на стул, который заскрипел под его тяжестью. Положил на стол руки – большие, с выпуклыми венами и въевшейся в морщины грязью. Руки человека, привыкшего копаться в земле и возиться с техникой.

– Как ты живёшь? – спросил он, оглядывая комнату. – Зимой не холодно было?

– Нормально, Михаил Михайлович, – ответила Даша. – Дров много заготовила, хватило. Егорыч помог.

– Да, Егорыч молодец, – кивнул председатель. – Безотказный мужик. И ты молодец, Дарья. Глаз радуется, как тут у тебя всё содержится. Чистота, порядок.

Даша молча кивнула, чувствуя, что за похвалой последует что-то более серьёзное.

– Ты уже взрослая, – продолжил Новиков, постукивая пальцами по столу. – Восемнадцать – не шутка. Пора о будущем думать, о своём месте в жизни.

– Я думаю, Михаил Михайлович, – тихо сказала Даша. – Может, в район поехать, на курсы какие – на медсестру или…

– Это всё хорошо, – махнул рукой председатель, – но жизнь-то здесь, в деревне. Нам образованные люди тоже нужны.

Он помолчал, потом сказал без предисловий:

– Геннадий Косилов овдовел. Три дня назад жену похоронил. Сердце, говорят. Свекровь ещё жаловалась, что у невестки сердце слабое, но кто ж знал, что так рано…

Даша замерла. Всё тело обдало холодом. Геннадий Косилов – тот, кто первым обнял её в ночь пожара. Ему, наверное, около сорока. Работает в бухгалтерии колхоза, живёт на краю деревни в добротном доме. Вдовец теперь.

– Царство ей небесное, – пробормотала Даша, не зная, что ещё сказать.

– Да, царство небесное, – кивнул Новиков. – Только Геннадий теперь один. А мужику одному тяжело: дом большой, хозяйство – всё запустит.

Он замолчал и посмотрел на Дашу. Она почувствовала, как жар приливает к щекам.

– Человек хороший, основательный, – продолжил председатель, словно рассуждая вслух. – К тебе всегда по-хорошему относился. Помнишь, крышу тебе прошлым летом перекрывал? Печку зимой переставлял, когда дымить начала.

Даша помнила и крышу, и печку. Геннадий часто помогал по хозяйству – молча, деловито, не ожидая благодарности. Но она всегда замечала то взгляд, задержавшийся дольше нужного, то случайное прикосновение руки.

– Помню, конечно, – тихо сказала она. – Он добрый…

– Вот-вот, – ободрился Новиков. – Добрый, работящий. И дом у него – не чета твоей избушке. Зарплата стабильная, а не копейки в школе.

Намёк стал явным. У Даши перехватило горло: деревня ждала от неё отдачи за годы заботы. Но так скоро и так откровенно – она не ожидала.

– Михаил Михайлович, вы… – начала она, но замолчала.

– Я не заставляю, Дарья, – поднял он руки. – Просто говорю: пора встать на ноги по-настоящему. Сколько можно здесь прозябать? А у Геннадия всё готово.

Даша молчала, сжимая край фартука. Всё внутри сопротивлялось.

– Я не силой тебя выдавать хочу, – смягчился председатель, видя её смятение. – Но подумать стоит. Деревня тебя кормила, поила, одевала. И я в том числе. Кто шифер в дождь нашёл, кто к стоматологу возил, когда зуб болел? Учебники, дрова…

Каждое слово ложилось на плечи как напоминание о том, чего нельзя вернуть.

– Я всё помню, Михаил Михайлович, – сказала Даша. – Всё до последней мелочи.

– Вот и хорошо, что помнишь, – кивнул он. – Значит, понимаешь: пора самой что-то решать. – А вот Лерка, – он кивнул в сторону окна, будто дочь могла пройти мимо прямо сейчас, – каждый день спрашивает, когда ты к нам зайдёшь. Соскучилась.

Даша почувствовала укол вины. Лера – её ровесница, дочь председателя, с самого пожара они не расставались: вместе в школу, вместе с уроками, вместе на лавочке семечки лузгать. Вчера забежала на пять минут, принесла новую ленту для волос – голубую, с мелкими цветочками.

– Может, мне тоже попробовать поступить? – неуверенно предложила Даша, меняя тему. – Я хорошо училась, Ольга Павловна говорила…

– И куда ты поедешь? – прервал Новиков. – На какие деньги? Общежитие, еда, одежда… А здесь – дом, хозяйство, человек проверенный. И Лерка рядом, вы же как сёстры.

Он посмотрел в окно, где стемнело окончательно, и тихо добавил:

– Подумай, Дарья. Никто не заставляет, но от людской доброты отворачиваться нехорошо.

Эти негромкие слова ранили сильнее любых криков. Даша молча опустила плечи и кивнула. Председатель удовлетворённо хмыкнул, встал и надел кепку.

– Ну и ладно, – сказал он. – Подумай, я Геннадию скажу, что ты не против. Он, думаю, сам заглянет.

Даша поднялась, чтобы проводить его, ноги не слушались, и мысли путались.

– Спасибо, что зашли, Михаил Михайлович, – сказала она привычно.

– Да что уж там, – махнул он. – Своих не бросаем. Доедай и ложись спать. Утро вечера мудренее.

Он вышел, тяжело ступая по скрипящим половицам. Дверь захлопнулась, и Даша осталась одна. Медленно села, посмотрела на тарелку с остывшей картошкой. Есть не хотелось.

Взгляд скользнул по комнате: занавески Клавдии Петровны, стол Михалыча – каждая вещь напоминала о чьей-то заботе и привязывала к этому месту всё крепче.

Даша подошла к окну. В темноте мерцали огни деревенских домов. Среди них – дом Геннадия, большой, с крепким хозяйством. Дом, где совсем недавно жила другая женщина…

Она прижала ладонь к холодному стеклу. Годы жизни взаймы – за кров, за еду, за одежду. И вот пришло время платить.

Ветер ударил в раму, и старое окно задребезжало. Даша отпрянула, лампа мигнула, отбросив на стены дрожащие тени…

Магазин «Меркурий» стоял на главной дороге Здракомонова, собирая вокруг себя деревенскую жизнь. Даша подошла к выщербленной скамейке у входа и остановилась, поправляя выбившуюся из-под платка прядь. Августовский воздух медленно остывал, становился прозрачным и чистым. Она пришла за солью и спичками, но теперь, сжимая в кармане мятые рубли, медлила у входа, наблюдая за редкими прохожими.

Закатный свет падал на пыльное окно магазина, сквозь которое виднелись стеллажи с товаром и грузная фигура продавщицы Нины Павловны – главного источника деревенских новостей. Внутри, Даша знала, пахло хлебом, подсолнечным маслом и дешёвыми конфетами на развес. В углу стояла бочка с квашеной капустой, а на прилавке – трёхлитровая банка с мутноватым рассолом, в котором плавали солёные огурцы.

Деревянное крыльцо «Меркурия» скрипнуло под чьими-то тяжёлыми шагами. Даша повернула голову и замерла. В дверном проёме показался Геннадий Косилов.

Он вышел из магазина, зажав в руке пачку «Явы». Двигался неторопливо, но точно – каждый жест имел цель, ничего лишнего. Постоял на крыльце, осматривая улицу спокойным, оценивающим взглядом человека, привыкшего всё держать под контролем. Низкое солнце подсветило его фигуру сзади, очертив широкий, плотный силуэт.

Даша невольно отступила в тень клёна, растущего у забора. Отсюда можно было рассмотреть его, не боясь быть замеченной. После разговора с председателем она видела Геннадия иначе – не просто соседа, помогавшего с хозяйством, а… кого? Будущего мужа? От этой мысли внутри всё сжалось.

Геннадий достал сигарету, постучал фильтром о ладонь – привычный, отточенный жест – и сунул в уголок рта. Чиркнула спичка, на мгновение высветив лицо: крупный нос с правильной переносицей, глубоко посаженные глаза под тяжёлыми бровями, плотно сжатые губы. Морщины на лбу и у глаз выдавали возраст – под сорок. Он затянулся, выпустил дым и направился вниз по ступенькам.

Геннадий был крепко сложен – широкие плечи под выцветшей рубашкой, сильные руки с крупными кистями и коротко стриженными ногтями. Невысокий, но его присутствие всегда чувствовалось. Люди, встречаясь с ним, невольно расступались, женщины поправляли платки, мужчины распрямляли плечи.

Даша наблюдала, как он двигается – размеренно, спокойно, словно отмеряя каждый шаг. Геннадий никогда не суетился, даже когда спешил – просто делал всё быстрее, сохраняя ту же точность движений. В деревне говорили: «Косилов как пойдёт, так земля под ним утрамбовывается». Так он и шёл сейчас – тяжело ступая, оставляя чёткие следы в дорожной пыли.

У края крыльца он неожиданно поднял голову и посмотрел прямо туда, где стояла Даша. Взгляд – внимательный, изучающий – остановился на её лице. Щёки обожгло, но она не отвела глаз. Геннадий смотрел несколько секунд, не выдавая эмоций, а потом коротко кивнул и двинулся вдоль улицы.

В этом кивке не было ни фамильярности, ни заигрывания – простое признание присутствия, как кивают знакомым. Но Даша почувствовала, как сердце застучало чаще. Изменился ли этот взгляд после разговора с председателем? Знал ли Геннадий о предложении Новикова?

Она провожала его глазами. Широкая спина, ровная походка, дым сигареты, тающий в воздухе. На другой стороне улицы старухи на лавочке переглянулись, закивали друг другу. Геннадий свернул за угол и скрылся из виду.

Даша постояла ещё немного, а потом решительно вошла в магазин. Нина Павловна встретила привычным «Чего тебе, девка?», но смотрела по-особенному – пристально, будто что-то знала. Даша купила соль, спички и неожиданно для себя – пряники. Захотелось сладкого, чтобы перебить внезапную горечь во рту.

Геннадий появился у её калитки через два дня. Даша увидела его из окна – он стоял, опершись на штакетник, и осматривал покосившийся забор. На плече – брезентовая сумка с инструментами, в руках – несколько новых досок. Не стучался, не звал – просто принялся за работу, выдёргивая расшатавшиеся гвозди, заменяя сгнившие доски. Руки двигались ловко, сноровисто – он знал, что делает.

Даша вышла на крыльцо, вытирая руки о фартук.

– Здравствуйте, Геннадий Борисович, – сказала она негромко.

Он повернул голову, кивнул:

– Здорово, Дарья. Забор твой совсем развалился. Починю.

Не спросил разрешения, не объяснил, почему решил помочь именно сейчас. Просто констатировал факт. Даша не знала, что ответить, и молча стояла, наблюдая за его работой.

– Чайку бы, – сказал он через некоторое время, выпрямляясь и разминая спину.

Это не было просьбой – скорее, указанием. Даша кивнула и пошла в дом. Руки подрагивали, когда ставила чайник на плиту и доставала из шкафа жестяную банку с заваркой. Чай, сахар, печенье – всё расставила на столе аккуратно, как учила когда-то мать.

Геннадий вошёл, снял кепку, пригладил волосы. Огляделся по-хозяйски, но ничего не сказал про обстановку. Сел за стол, широко расставив колени, заняв собой почти всё пространство между столом и стеной. Подождал, пока Даша нальёт чай, отхлебнул, причмокнул одобрительно.

– Крышу тоже осмотреть надо, – сказал он, будто продолжая начатый разговор. – Зима скоро, а у тебя дыра над чердаком. Да и печка дымит – вижу по трубе.

Даша кивнула, обхватив чашку ладонями.

– Спасибо вам… Но не стоит беспокоиться.

– Какое беспокойство? – хмыкнул он. – Делов-то. Завтра приду с утра, глянем вместе.

Говорил так, будто всё уже решено – и, наверное, так оно и было.

С того дня Геннадий стал появляться у её дома регулярно. Приходил то с инструментами, то с продуктами. Принёс мешок картошки – «на зиму хватит», два кило сахара – «к чаю», банку тушёнки – «от простуды хорошо». Всё молча, деловито, без улыбок и лишних слов. Починил крышу, заменил прохудившиеся доски на крыльце, переложил дымоход.

Деревня наблюдала. Даша чувствовала взгляды, когда шла по улице – любопытные, одобрительные. Слышала обрывки разговоров, которые смолкали при её приближении. «Косилов-то к Мнюшкиной зачастил…», «Глянь, какой забор ей справил, крепкий…», «Вовремя Михалыч подсуетился, девке и так жизнь досталась…»

Встретив её у колодца, Клавдия Петровна сказала напрямую, обхватив за плечи:

– Повезло тебе, Дашка. Косилов – мужик надёжный, не пьёт, руки золотые. И дом хороший, и зарплата. А что вдовец – так это ничего, даже лучше – значит, в семейной жизни понимает, не то что молодые охламоны.

– Да мы не… – начала было Даша, но Клавдия Петровна только отмахнулась:

– Знаем мы это «не»! Вон, забор новый, крыша не течёт, продукты носит. Это что, по-твоему? Смотри, не упусти. В городе, небось, никто на тебя и не глянет, а тут – человек при деле, уважаемый.

Нина Павловна в магазине стала откладывать для неё товары получше – «Бери, девонька, свежее, только вчера привезли», а старики на лавочках одобрительно провожали её глазами. Деревня принимала решение за неё и радовалась этому решению.

Сама Даша пребывала в странном оцепенении. К Геннадию она не чувствовала ни отвращения, ни особой симпатии. Он был частью деревни, как колодец или магазин – просто был, неподвижный и неизменный. Иногда, глядя, как он работает во дворе, пыталась представить свою жизнь в его доме, под его крышей, в его постели. От последней мысли внутри всё замирало – не от страха, скорее, от неизвестности. Она никогда не была с мужчиной.

Лера заглянула через неделю, когда Геннадий уже обновил полдвора. Села на край стола, болтая ногами, и сказала без предисловий:

– Ты это, Дашка, не дури. Косилов – партия хоть куда. Отец говорит, его скоро главным бухгалтером сделают. А переведут в район – может, и в город потом. Вытащит он тебя отсюда.

– А тебя кто вытащит? – спросила Даша.

Лера махнула рукой:

– Я – другое дело. У меня папаша – председатель. Он мне и без мужика жизнь устроит. А ты… – она осеклась, но всё же договорила: – А у тебя никого нет, кроме деревни.

В этих словах не было злости или насмешки – только правда, от которой никуда не деться. У Даши никого нет, кроме деревни. И теперь деревня решила отдать её Геннадию Косилову.

В следующий приход Геннадий притащил целый мешок яблок. Выгрузил на стол, сказал:

– С моей яблони. Антоновка. На варенье хватит.

Даша посмотрела на яблоки – крупные, с желтовато-зелёными боками, пахнущие осенью и садом.

– Вы очень добры ко мне, – сказала она, не поднимая глаз.

– Ничего особенного, – буркнул он, поворачиваясь к выходу. А у самой двери остановился и добавил: – Завтра на рынок поеду, в район. Поедешь со мной? Тебе, небось, платье надо какое, сапоги на зиму. Помогу выбрать.

Он не ждал ответа – сказал и вышел. Но в словах уже была определённость, которой раньше не было. Поездка на рынок вдвоём – почти объявление о помолвке на всю деревню.

Даша стояла посреди кухни, смотрела на яблоки, рассыпанные по столу. Каждое – тугое, тяжёлое, с пятнышками на кожуре. Яблоки с его участка. С участка, который, может, скоро станет и её.

Она взяла одно, повертела в руках. Подумала о своём доме, о заборе, который теперь стоял ровно, о крыше, больше не протекающей, о печи, переставшей дымить. Всё это своими руками сделал Геннадий. Те же руки будут касаться её, если она согласится стать его женой.

Дом Геннадия стоял на краю деревни – бревенчатый пятистенок, крепче и просторнее любого жилья в Здракомонове. С русской печью на кухне, с отдельной гостиной, с банькой во дворе. В таком доме легко растить детей, принимать гостей, жить долго и сыто.

Деревня уже всё решила за неё. Повезло сиротке. Хороший мужик берёт. Будет ей опора.

Даша положила яблоко обратно на стол. Или решение уже принято? Может, она приняла его, когда не возразила председателю? Или когда впустила Геннадия в дом и налила ему чаю?

Она не знала, что чувствует к этому молчаливому человеку. Уважение – да. Благодарность – безусловно. Но любовь? Страх? Желание? Всё перемешалось, и разобраться не удавалось.

За окном темнело. А завтра – поездка на рынок с Геннадием. Ещё один шаг к неизбежному.

Даша принялась складывать яблоки в миску. Каждое ложилось с глухим стуком.

Комод был старым и тяжёлым, как всё в доме Никулихи. Потемневшее дерево, казалось, впитало в себя все тайны, все слёзы и редкие радости прежней хозяйки. Даша давно хотела переставить эту громоздкую вещь, но не решалась. Геннадий, заглянув в тот день проверить, как крыша держится после дождя, сразу заметил нерешительные взгляды, которые она бросала на комод, и предложил помочь.

– Давай-ка переставим, – сказал он, снимая куртку и закатывая рукава.

Комната была маленькой – несколько шагов от двери до окна. Кровать, комод, столик у окна – вот и вся обстановка. В такой тесноте каждое движение превращалось в неизбежное соприкосновение. Даша стояла, прижавшись к стене, не зная, что делать.

– Иди сюда, – Геннадий махнул рукой. – Вдвоём справимся. Ты за тот край возьмёшься.

Даша подошла. От него пахло табаком, чуть потом и чем-то ещё – терпким, мужским, чему она не знала названия. Он стоял слишком близко, его дыхание касалось её волос, когда он наклонялся, примериваясь к комоду.

– На счёт три поднимаем, – скомандовал Геннадий. – Раз, два, три!

Комод оказался неожиданно тяжёлым. Даша почувствовала, как напряглись мышцы в спине, как ноги едва удерживают тело. Геннадий, казалось, не испытывал усилия – держал ношу спокойно и твёрдо.

– Ещё чуть-чуть, – произнёс он ровно. – Давай к окну.

Они медленно передвигались по комнате. Тесное пространство заставляло их соприкасаться – то плечами, то бёдрами. Каждое такое касание отзывалось в Даше странным волнением, тревожным покалыванием по коже.

Геннадий руководил процессом спокойно, как человек, привыкший отдавать распоряжения.

– Правее… Теперь чуть назад… Стой, не торопись.

Даша следовала его указаниям, ощущая себя маленькой и неумелой рядом с его силой. Пот выступил на лбу, руки начали скользить по гладкой поверхности комода.

– Я сейчас уроню, – прошептала она.

– Не уронишь, – отрезал Геннадий. – Я держу.

И действительно – когда её пальцы почти соскользнули, именно он удержал комод от падения.

Наконец они поставили его у окна, как и хотела Даша. Она отступила к стене, переводя дыхание, чувствуя, как подрагивают от напряжения руки.

– Спасибо, – сказала она. – Я бы сама не справилась.

Геннадий не ответил. Он стоял совсем рядом, глядя на результат работы. В маленькой комнате его фигура, казалось, занимала всё свободное пространство.

А потом всё произошло быстро. Его рука легла на её поясницу – широкая, тяжёлая ладонь, обжигающая сквозь тонкую ткань платья. Даша замерла. Рука медленно скользнула ниже, остановилась на ягодицах. Пальцы слегка сжались – собственнически, привычно.

И вдруг память подбросила картинку из прошлого. Та же рука, то же прикосновение – у горящего дома, в ту роковую ночь. Тогда она не придала этому значения, слишком оглушённая горем. Но сейчас…

Даша инстинктивно подалась вперёд, пытаясь уйти от этой руки, но Геннадий удержал её. Его дыхание участилось – она слышала это совсем рядом. Что происходит? Что она должна сделать?

– Геннадий Борисович, – начала Даша, но не успела договорить.

Он резко развернул её к себе лицом. Его глаза, обычно спокойные и непроницаемые, смотрели на неё с жадным блеском, которого она раньше не видела.

– Хватит ходить вокруг да около, – произнёс он глухо, и Даша почувствовала, как по спине прошёл холод. – Пора уже по-настоящему познакомиться.

И, не дожидаясь ответа, толкнул её на кровать. Даша упала на спину – старые пружины матраса прогнулись и заскрипели. Всё происходило слишком быстро. Геннадий навис над ней, пахнущий табаком и потом. Руки уже скользили по её телу, бесцеремонно задирая подол платья.

Даша хотела что-то сказать, но горло перехватило, и вместо слов вышел только хрип. Она попыталась отползти назад, но спиной упёрлась в стену, а он прижимал её своим весом, не давая двинуться.

– Тихо, тихо, – бормотал Геннадий, сопя ей в шею. – Не дёргайся. Все так делают.

Его руки уже забрались под платье, нащупали резинку трусиков, потянули вниз. Даша почувствовала, как ткань скользит по ногам. В голове билось одно: что происходит? Должна ли она сопротивляться?

Ведь Геннадий – по сути, уже жених. Деревня решила, председатель благословил. Так, наверное, и должно быть? Так мужчины показывают желание? Никто не рассказывал ей, как бывает. В школе были сухие уроки по анатомии, но ничего о настоящей жизни. Мать не успела объяснить.

Его пальцы, шершавые и горячие, скользнули между ног, и Даша вздрогнула от этого прикосновения – слишком настойчивого, слишком чужого. Неправильного? Или так и нужно? Она не знала.

– Да расслабься ты, – выдохнул Геннадий ей в ухо, и она уловила запах водки. Когда он успел выпить? – Первый раз всегда страшно. Потом привыкнешь.

Эти слова – «потом привыкнешь» – отозвались в ней особенной болью. Что-то личное, что-то принадлежащее только ей – а его, личного, и так было мало – и вот оно разрушалось прямо сейчас. Но другая часть сознания – воспитанная в послушании и благодарности – твердила: ты должна быть хорошей, ты должна отплатить, ты ведь знала, к чему всё идёт.

Геннадий уже возился с ремнём. Навалившись на неё, расстёгивал пуговицы, спускал брюки. Матрас под ними скрипел. Даша лежала, глядя в потолок, где расплывалось жёлтое пятно от лампочки. Каждое его движение казалось бесконечно долгим и одновременно слишком быстрым, чтобы осознать.

Его пальцы вернулись, развели ей ноги. Когда Геннадий с силой вошёл в неё, тело сопротивлялось, и она не смогла сдержать тихий болезненный стон.

– Потерпи, – процедил он сквозь зубы. – Сейчас легче будет.

Боль была резкой и неожиданной. Даша вцепилась пальцами в простыню, закусила губу, чтобы не вскрикнуть. Тело Геннадия, горячее и давящее, прижимало её к кровати. Она чувствовала его внутри – чужеродное вторжение, от которого хотелось сжаться и исчезнуть, но деваться было некуда.

Он начал двигаться – резко, ритмично, с каждым толчком вжимая её в матрас. Даша закрыла глаза. Может, так и должно быть? Может, всем больно в первый раз? Должно стать лучше. Должно.

– Хорошая девочка, – бормотал Геннадий. – Хорошая…

Слова казались странными, неуместными. Даша не чувствовала себя ни хорошей, ни плохой – она почти не чувствовала себя в этот момент, наблюдая за происходящим будто со стороны.

Она попыталась сосредоточиться на чём-то другом – на звуках с улицы, на ощущении ткани под пальцами, на запахе старого дерева и сухих трав над кроватью. Но отвлечься от боли не удавалось.

Движения Геннадия становились быстрее и отрывистее. Дыхание перешло в хрипы, лицо покраснело, на лбу выступил пот. Он навалился на неё так, что стало трудно дышать. Что-то впивалось в спину – пуговица или складка простыни.

А потом он замер, издал глухой стон и обмяк, придавив её ещё сильнее. Несколько долгих секунд они лежали так: он – дыша ей в шею, она – глядя в потолок. Потом он откатился в сторону и начал поправлять одежду.

Даша лежала неподвижно, ощущая между ног влагу и пульсирующую боль. Ей хотелось свернуться и спрятаться, но Геннадий всё ещё был здесь, в её комнате, в её пространстве.

– Ну вот, – сказал он буднично, застёгивая ремень. – Не так уж и страшно, а?

Даша не ответила. Она медленно села, одёрнула платье, чувствуя, как внутри всё сжимается от боли и какого-то глухого стыда. Должна ли она стыдиться? Ведь так и положено между мужчиной и женщиной? Это любовь? Или просто расплата?

Геннадий окинул её взглядом – теперь уже будничным, спокойным.

– Я завтра зайду, крышу доделать надо, – сказал он, будто ничего не произошло. – А ты это… простынь замочи, запачкалась.

Даша посмотрела вниз. На простыне – кровь. Небольшое пятно, но яркое. Свидетельство того, что уже не изменить.

– Хорошо, – ответила она.

Геннадий кивнул, надел куртку. Напоследок задержал взгляд на комоде у окна.

– Хорошо комод поставили, – заметил он с удовлетворением. – Надо будет ещё тумбочку тебе сделать. Или у меня есть лишняя, можно принести.

И вышел. Его шаги простучали по коридору, скрипнула входная дверь, и Даша осталась одна.

Она долго сидела неподвижно, прислушиваясь к ощущениям в теле – к боли, к опустошённости, к влаге между ног. Потом медленно встала, поморщившись, и подошла к окну.

Темнело. В деревне зажигались редкие огни. Даша знала: завтра всё всем будет известно – не потому, что Геннадий расскажет, такие вещи не обсуждают открыто. Но все заметят перемену, проступившую близость. И будут кивать одобрительно: «Вот и хорошо, вот и славно». Мнюшкина пристроена.

Даша отошла от окна и медленно разделась. Аккуратно сложила платье, которое теперь казалось чужим. Налила в таз воды и начала осторожно обмываться, смывая следы чужого человека – его пот, его запах. Но ощущение чего-то непоправимо изменившегося смыть было невозможно.

«Так и должно быть, – повторяла она про себя. – Так и должно быть…»

Но что-то внутри – тихое, едва слышное – спрашивало: «А должно ли?»

## Глава 3. Легенда о Здракомоне

Свадьба была назначена на конец сентября, когда даже самые поздние яблоки в саду Геннадия налились тяжестью, а листья на берёзах начали желтеть по краям. Даша стояла перед треснутым зеркалом в доме Никулихи в последний раз – с завтрашнего дня у неё будет другой дом, другое зеркало и другая жизнь. Простое белое платье, купленное в районном универмаге, сидело мешковато, будто подбиралось не на неё. Повернувшись боком, Даша разгладила складки на юбке, пытаясь увидеть в отражении невесту, но видела лишь испуганную девушку с бледным лицом и потухшими глазами.

В дверь постучали. На пороге возникла Лера – нарядная, с высокой причёской и в новом голубом платье.

– Ну что, невеста, готова? – она оглядела Дашу и поправила выбившуюся прядь из наспех сделанной причёски. – Красивая. Как куколка!

Даша лишь склонила голову. Горло сжалось от непрошеных слёз. Рядом с яркой, уверенной Лерой она казалась себе выцветшей, незаметной.

– Машина уже подъехала. Отец прислал колхозный уазик, весь лентами обмотали, – Лера взяла подругу за руки. – Не трясись ты так. Всё будет хорошо. Косилов – мужик основательный.

«Основательный» – это слово преследовало Дашу все последние недели. Так называли Геннадия все вокруг, словно других достоинств у него и не было. Основательный дом, основательный характер, основательно стоит на ногах. И теперь она становилась частью этой основательности – встраивалась в чужой, давно заведённый уклад.

Они вышли на крыльцо. Сентябрьский воздух, напоённый запахом палой листвы и подмороженной травы, наполнял деревню. У калитки действительно стоял украшенный уазик, а возле него топтался колхозный водитель Николай с красным от волнения или водки лицом.

– Красавицы! – воскликнул он, открывая скрипучую дверь. – Такая невеста! Повезло Геннадию!

Даша молча забралась внутрь. На сиденьях лежали чистые полотенца – чтобы платье не запачкалось. Эта забота отозвалась в душе привычной благодарностью: деревня снова позаботилась о ней, сироте Мнюшкиной.

Клуб, где должна была проходить регистрация и празднование, находился в центре деревни – рукой подать от дома Никулихи. Но для Даши эта короткая дорога растянулась надолго, отделяя прошлое от будущего, девичество от замужества, одиночество от семейной жизни.

Машина остановилась возле клуба. Снаружи уже собрались люди – почти все жители Здракомонова. Женщины в нарядных платьях с начёсанными причёсками, мужики в костюмах, вытащенных из нафталина по особому случаю. Даша разглядела Зинаиду Карпову с огромным подносом, укрытым полотенцем – наверняка пироги. Рядом Клавдия Петровна с корзинкой – судя по позвякиванию, там стеклянные банки с соленьями. Председатель Новиков в строгом костюме, выбритый и торжественный, будто на отчётном собрании.

А в центре всего этого стоял Геннадий – в новом тёмном костюме, с зачёсанными назад волосами и неподвижным лицом. Увидев подъезжающую машину, выпрямился и расправил плечи.

– Ну, с Богом! – шепнула Лера, сжимая руку подруги.

Николай распахнул дверь машины, и Даша ступила на землю под взглядами всех собравшихся. В этот момент остро отозвалось отсутствие родителей – некому было подвести её к жениху, некому благословить, некому всплакнуть украдкой, глядя на повзрослевшую дочь.

Геннадий сделал три шага вперёд и протянул руку – большую, жёсткую, с короткими сильными пальцами. Даша вложила ладонь в эту руку, и пальцы крепко сомкнулись – не больно, но основательно. Как всё, что он делал.

Регистрация прошла по-деревенски просто: работница ЗАГСа из района – полная женщина с усталым лицом – достала потрёпанную книгу регистрации в выцветшей обложке, раскрыла на заложенной странице и, слегка запинаясь, прочитала с листа фразы о создании семьи и взаимных обязательствах. Даша и Геннадий обменялись кольцами: у неё – тонкое, простое, без затей, у него – широкое и массивное. Затем молодые по очереди расписались в книге регистрации перьевой ручкой, оставлявшей чернильные кляксы на пожелтевшей бумаге.

Гости захлопали и закричали «Горько!» Геннадий быстро коснулся губами Дашиных губ – сухо, без намёка на нежность.

Во дворе клуба выставили длинные столы под белыми скатертями. Водка лилась рекой в гранёные стаканы, женщины несли из домов салаты в эмалированных мисках, заливное на блюдах, пироги с капустой и мясом, домашние сыры и соленья. В углу двора стояли деревянные бочки, из которых доставали квашеную капусту и солёные огурцы прямо руками, накладывая на газеты вместо тарелок.

Молодожёны сели в центре. Даша смотрела на изобилие блюд и на гостей, но от волнения не смогла проглотить ни кусочка.

Первый тост произнёс председатель колхоза Михаил Новиков, поднявшись во весь свой внушительный рост с гранёным стаканом, полным до краёв, в руке:

– За молодых! За Геннадия Борисовича и его молодую жену! —загремел его голос над столами. – Чтобы жили душа в душу, чтобы дом – полная чаша, чтобы детишек побольше, да здоровых! Чтоб хозяйство крепло и достаток множился! Горько!

Гости дружно подхватили – и Геннадий снова коснулся губ жены, так же коротко и отстранённо.

Затем были тосты за родителей – при этих словах Даша потупилась, за любовь, за здоровье, за достаток. Выпивка и еда таяли со столов, женщины подносили добавку.

Сначала негромко играла переносная колонка со шлягерами, но ближе к вечеру появился диджей из райцентра, подключил ноутбук и завёл танцевальное – то, что крутили на всех сельских свадьбах последние пятнадцать лет.

Пожилые женщины подходили к Даше, обнимали, шептали советы по ведению хозяйства и по обращению с мужем, намекали на брачную ночь, отчего её щёки заливал румянец. Мужики хлопали Геннадия по плечу, подмигивали и негромко поздравляли – тот кивал с непроницаемым видом.

– Повезло тебе с Косиловым, – прошептала Клавдия Петровна, наклонившись к Даше так близко, что запах самогона и лука обжёг ноздри. – Почти не пьёт, работящий, а в постели, говорят, жеребец! Первая-то его всегда довольная ходила.

Даша натянуто улыбнулась, уткнувшись в тарелку с недоеденным студнем. Первая жена Геннадия никуда не делась – бабы на колодце и в очереди за хлебом будут сравнивать, примерять, судить.

Сквозь чад самокруток и вой гармони Даша выискивала Леру. Та кружилась в танце то с одним парнем, то с другим, но всякий раз, поймав взгляд подруги, подмигивала. И от этого становилось чуть легче.

Мужики вокруг Геннадия держались с почтением – даже пьяный в дымину Серёга-тракторист не позволял себе панибратства. Что-то было в осанке Геннадия – в том, как он держал стакан крепкими пальцами, как цедил слова сквозь зубы – что-то опасное, от чего даже самые отчаянные местные головорезы притихали.

– Геннадий Борисович, вот, возьмите, – рыжий парень в мятой рубашке протянул конверт. – От нашей семьи. Мать просила передать, сама прийти не смогла, нога болит.

– Спасибо, Витёк. Матери привет, – Геннадий взял конверт и сунул во внутренний карман пиджака, не раскрывая.

Жест уверенный, привычный. Геннадий знал себе цену и принимал подношения не благодаря, а снисходя. В Здракомонове все понимали негласную иерархию, и его место было наверху – неоспоримо.

Когда начало смеркаться и гости уже с трудом держались на ногах, Геннадий подошёл к Даше:

– Пора домой.

Не спросил, готова ли она, не хочет ли ещё задержаться. Просто сообщил. И Даша послушно встала, попрощалась со всеми, поблагодарила, обняла Леру и села в тот же уазик, который теперь вёз её не к Никулихе, а к Косилову – в их общий дом.

Ехали молча. Геннадий смотрел прямо перед собой, положив большие руки на колени. Дашу потряхивало на ухабах, и она крепко держалась за сиденье, чтобы не привалиться к плечу мужа.

Дом стоял на краю деревни – большой, добротный, с зелёной крышей и резными наличниками. Во дворе – ухоженный сад, баня, сарай. Настоящее хозяйство, не чета маленькому домишке, где она жила раньше.

Машина остановилась у калитки. Николай вышел открыть дверь.

– Ну, с новосельем, молодые! – сказал он, подмигивая Геннадию. – Совет да любовь!

Геннадий коротко кивнул и первым пошёл к дому. Даша последовала за ним, переступая через лужи – недавний дождь ещё не просох.

У порога Геннадий неожиданно остановился и повернулся к ней:

– Через порог положено нести. Традиция.

И, не дожидаясь ответа, подхватил её на руки. Даша вскрикнула от неожиданности, обхватив его за шею. Руки у Геннадия были сильными, уверенными. Он легко внёс её в дом и поставил посреди сеней.

– Вот. Теперь это и твой дом, – сказал, обводя рукой пространство.

Даша осмотрелась. Чистые, опрятные сени. Дальше – гостиная с большим столом, накрытым клеёнкой, диваном у стены и телевизором в углу. Кухня – с печью и газовой плитой. Через кухню – спальня, дверь приоткрыта, видна широкая кровать с толстым одеялом.

– Спасибо, – выговорила она едва слышно. – У вас… у нас очень хороший дом.

– Располагайся, – Геннадий снял пиджак и повесил на вешалку. – Вещи завтра перевезём.

Так началась новая жизнь Даши – жизнь хозяйки в чужом доме.

Первое утро она встретила рано. Геннадий ещё спал, раскинувшись на своей половине кровати, а она уже выскользнула из-под одеяла, стараясь не разбудить мужа. Ночь прошла так, как Даша и ожидала – Геннадий был настойчив, но не груб, брал своё, не спрашивая, чего хочет она. А чего она могла хотеть? У неё не было опыта, кроме тех нескольких раз с ним же перед свадьбой. Возможно, так у всех и происходит – быстро, без лишних слов и нежностей.

Бесшумно одевшись, вышла на кухню. Утро встретило холодом нетопленого дома и тишиной. Даша растопила печь, принесла воды из колодца, начала готовить яичницу с салом – такую, как любил Геннадий.

Дни потекли своим чередом. Подъём затемно, завтрак на столе к пробуждению мужа. Потом – проводить его на работу, прибрать, сходить в магазин, сварить обед, постирать, к вечеру – ужин. Она привыкала к новой кухне, к расположению вещей, к норову печи, которая разгоралась не так, как в её старом доме.

Изучала привычки и предпочтения мужа: что он любит есть, как складывает одежду, когда предпочитает ужинать. Геннадий был человеком порядка – всё у него происходило по заведённому укладу. Каждый вечер одно и то же: ужин, новости по телевизору, чай с печеньем и ранний отбой. По субботам – баня, по воскресеньям – обход хозяйства.

Даша готовила так, будто от этого зависела её жизнь. Борщ на настоящем бульоне с костями от Зинаиды Карповны, пельмени – сотня за раз, картошка с бараниной в горшочках. Единственной наградой был момент, когда Геннадий поднимал голову от газеты и принюхивался к запаху из печи.

Дом сиял чистотой. Полы подметались ежедневно, бельё кипятилось еженедельно, складывалось в шкаф ровно, уголок к уголку.

Геннадий возвращался с работы всегда в одно время. Снимал обувь, вешал верхнюю одежду, мыл руки. Никогда не здоровался. Ел молча, с аппетитом. Не хвалил, не ругал. Читал газету, смотрел телевизор. На вопросы отвечал односложно. Принимал её старания как должное.

– Как на работе? – спрашивала она, ставя перед ним тарелку.

– Нормально, – отвечал он, уткнувшись в газету.

– Колхоз кредит получил, говорят. На новый трактор, – пыталась она снова завести разговор.

– Ага.

И всё. Больше ни слова. Лицо ничего не выражало – доволен он или нет, устал или полон сил. Иногда Даша ловила на себе его взгляд – внимательный, изучающий, оценивающий. Но не более того.

По ночам, лёжа рядом с мужем в широкой кровати, Даша смотрела в потолок и думала о своей новой жизни. Была ли она счастлива? У неё был дом – тёплый, добротный. Муж – работящий, непьющий. Еда на столе, одежда в шкафу. Разве не об этом мечтают здешние девушки?

Когда Геннадий хотел её, это происходило всегда одинаково. Поворачивался, молча притягивал к себе, задирал ночную рубашку. Руки двигались по заученному маршруту – грудь, живот, бёдра. Ничего лишнего, ничего нового. А потом отворачивался и засыпал, не сказав ни слова.

Даша лежала, глядя в темноту. Тело ещё помнило прикосновения, но внутри ничего не отзывалось. Иногда хотелось другого – ласки, нежных слов, объятий. Но она гнала эти мысли. Разве Геннадий не хороший муж? Разве не заботится о ней по-своему?

Она вспоминала слова тёти Зины, сказанные накануне свадьбы: «Мужику от жены много не надо – чистый дом, вкусная еда и тёплая постель. Остальное – всё от лукавого».

И Даша старалась. Безропотно принимала его ласки, не показывая, что хочется иного. Не имея опыта других отношений, убеждала себя, что так и должно быть. Что это и есть семейное счастье – крыша над головой, полный желудок и надёжное плечо рядом.

Иногда, очень редко, она замечала в муже проблески чего-то другого. Как-то раз Геннадий принёс платок – простой, ситцевый, с мелкими цветочками. Положил на стол и вышел, не проронив ни слова. Или, когда она простудилась – привёз лекарства из районной аптеки и заставил выпить, стоя над ней, пока не осушила стакан. Возможно, это и была его забота – неброская, сдержанная, но настоящая.

Округа одобряла их брак. Женщины кивали в магазине, мужики приветственно поднимали руку. «Хороший мужик тебе достался», «Крепкая семья будет», «Детишек нарожаете – счастье будет полное». Даша улыбалась и соглашалась, пряча пустоту.

Когда-то, ещё до пожара, она мечтала об иной жизни – может быть, в городе, может быть, с любовью, с разговорами по душам. Теперь эти мечты казались глупыми и детскими. У неё была настоящая, взрослая жизнь – с обязанностями, с долгом, с благодарностью за то, что не оставили сиротой на произвол судьбы. Долг был выплачен. Она стала женой уважаемого человека, хозяйкой в крепком доме. Оставалось только жить – день за днём, год за годом. И не думать о том, что, возможно, где-то существует другая жизнь. Не для неё.

Иногда, на рассвете, когда Геннадий уже поднимался, а она ещё лежала, притворяясь спящей, Дашу охватывала смутная тоска по чему-то неизведанному. По жизни, которая могла бы сложиться иначе.

За две недели Даша изучила почти каждый угол своего нового дома. Знала, какая половица скрипит возле кухонного стола, в каком шкафу хранятся зимние одеяла, где стоят банки с заготовками. Каждая вещь лежала на своём месте, определённом ещё до её появления здесь. Но была в гостиной одна вещь, мимо которой Даша проходила быстро, стараясь не задерживаться, – чучело в дальнем углу. Заметила его в первый же день, но так и не решилась спросить, что это такое.

Сегодня, разбирая остатки вещей, привезённых от Никулихи, поймала себя на том, что снова украдкой косится на эту странную вещь. Торшер, стоявший рядом, бросал неровный круг света, в котором кружилась пыль. Даша оставила коробку на полу и, повинуясь внезапному порыву, подошла ближе.

Чучело стояло на резном деревянном постаменте. Высотой почти в метр, оно было закреплено на подставке так, будто изготовилось к прыжку. В застывшей позе чувствовалась настороженность и что-то первобытное, угрожающее.

Даша наклонилась, разглядывая его. Никогда прежде она не видела подобного создания – ни живьём, ни на картинках в учебниках. Неестественно вытянутое тело напоминало нечто среднее между угрём и доисторическим земноводным. Морда удлинённая, с развитыми челюстями. Пасть застыла в агрессивной гримасе, обнажая ряды игольчатых зубов, пожелтевших за десятилетия. Глаза – выпуклые, стеклянные, разные: один – молочно-белый, другой – неестественно жёлтый. Они казались неправдоподобно большими и были вставлены так, что существо смотрело прямо на неё, куда бы она ни отошла.

Поверхность чучела была пятнистой, серо-зелёной, кожистой, потрескавшейся от времени. Местами она облезла, обнажая подпорченное основание. Вдоль позвоночника тянулась чешуя, которая при определённом освещении отливала маслянистым блеском. Лапы – четыре коротких, но мускулистых конечности – заканчивались перепончатыми когтями, изогнутыми и острыми.

От существа исходило ощущение чуждости, будто оно принадлежало другой эпохе. Чучело выглядело не просто как неизвестное животное – в нём было что-то жуткое, из тех старых страшилок, которыми пугают детей долгими зимними вечерами.

Даша протянула руку, но не решилась дотронуться – пальцы замерли в нескольких сантиметрах от кожистой поверхности. Странная тревога удержала её. Отдёрнула руку и сделала шаг назад.

– Что ты там делаешь? – голос Геннадия за спиной заставил вздрогнуть.

Даша быстро обернулась. Муж стоял в дверном проёме, только что вернувшийся с работы. Лицо ничего не выражало, но в глазах мелькнуло что-то, похожее на раздражение. Или показалось?

– Я просто… смотрела, – ответила она, щёки обожгло жаром. – Интересно, что это за зверь.

Геннадий молча снял куртку, повесил на вешалку, прошёл в комнату. Движения размеренные, отработанные. Будто не слышал её вопроса или решил не отвечать. Даша подождала, но он так ничего и не сказал.

Вечер протекал, как обычно – ужин, телевизор, чай. Геннадий сидел в своём кресле с газетой. Даша убирала со стола, но внимание то и дело возвращалось к чучелу в углу. Теперь, когда она рассмотрела его вблизи, существо казалось ещё более чужеродным в этом простом доме.

Геннадий отложил газету и подкинул дров в печь. Жар расходился по комнате, но Дашу всё равно знобило – каждый раз, когда она бросала взгляд на чучело в углу.

Наконец она решилась. Села на краешек стула напротив кресла мужа, сложила руки на коленях – точно так же, как делала в детстве, когда боялась задать вопрос учительнице.

– Геннадий, – начала вполголоса, – можно спросить?

Он поднял голову от поленьев, которые устраивал в печи кочергой, но ничего не сказал. Даша восприняла молчание как разрешение.

– Что это за зверь там, в углу? – её голос понизился почти до шёпота. – Похож на что-то… со дна реки. Почему он здесь?

Геннадий выпрямился, положил кочергу на место. Руки были перепачканы золой, и он тщательно вытер их тряпкой, которая всегда лежала возле печи. Сел в кресло, сложил руки на коленях. Не отрывая взгляда от потрескивающих поленьев, ответил ровным голосом:

– Это здракомон. В нашей Здрайке когда-то водился, пока прадед не поймал и не убил. Сделал чучело. С тех пор и стоит.

Даша невольно обернулась. Пламя в печи вспыхнуло ярче, тени заплясали по стенам. На мгновение ей показалось, что разноцветные стеклянные глаза чучела блеснули, поймав отсвет огня.

– Здракомон? – переспросила она. – Как название деревни?

– Деревню назвали в его честь, – пояснил Геннадий всё тем же ровным голосом. – Или наоборот. Никто уже точно не помнит.

Даша поднялась и медленно подошла к чучелу. Обошла вокруг, разглядывая с разных сторон.

– А какие истории о нём рассказывают? – спросила она, стараясь, чтобы голос звучал просто с любопытством, а не испуганно. – Они до сих пор в Здрайке водятся?

Геннадий пожал плечами.

– Только старые легенды, – ответил после паузы. – Здракомоны жили в реке испокон веков. Выходили по ночам, крали скотину, иногда детей. Но это всё сказки.

Он на мгновение перевёл на неё тяжёлый взор – впервые за весь разговор.

– Не забивай себе голову. Это просто чучело. Память о прадеде.

Даша выдохнула, только сейчас заметив, что всё это время сдерживала дыхание. Пальцы слегка дрожали, и она спрятала руки в карманы фартука. Отвернулась от чучела, и комната снова стала обычной – потрескивающая печь, телевизор, пожелтевшие фотографии на стене.

Теперь, окинув взглядом комнату с новым вниманием, заметила и другие детали – гладкие стволы сосновых балок под потолком, плетёные корзины у порога, вязаные пледы на спинках кресел. Обычный сельский дом, тёплый и обжитой. Только угол с чучелом не вписывался, был как бы особняком.

– Пора спать, – сказал Геннадий, поднимаясь из кресла. – Завтра рано вставать.

Даша поднялась и пошла в спальню, ловя между лопатками неприятное покалывание чьего-то присутствия. На пороге не удержалась и обернулась – чучело стояло неподвижно, но разноцветные глаза будто поворачивались следом.

«Игра света», – сказала она себе.

Но той ночью, лёжа рядом с мерно дышащим мужем, долго не могла заснуть. Из гостиной доносился едва уловимый шорох – то ли дом оседал, то ли что-то скреблось, пытаясь выбраться из неподвижного плена. И перед тем, как провалиться в беспокойный сон, Даша подумала, что название деревни – Здракомоново – звучит теперь иначе, будто содержит в себе предупреждение.

Весна пришла в Здракомоново разом, в одну ночь. Ещё вчера тянулась серая промозглая слякоть, а наутро солнце ударило в окна с такой силой, что зима будто и не стояла. Даша помешивала суп у плиты, когда услышала знакомый стук в дверь – лёгкий, почти игривый.

Вытерла руки о фартук и поспешила открыть. На крыльце стояла Лера – раскрасневшаяся, с блестящими глазами, в лёгком платье, выглядящем совершенно не по погоде, но удивительно подходящем к её настроению.

– Привет, замужняя женщина! – воскликнула Лера, обнимая подругу. – Я к тебе с гостинцами!

Из-за спины достала маленькую баночку, наполненную чем-то тёмно-бордовым.

– Варенье из чёрной смородины. Сама делала, представляешь? Мать научила, говорит – пора уже, не маленькая.

Даша приняла баночку, и впервые за долгие недели улыбнулась по-настоящему – не той вежливой улыбкой, которую надевала перед односельчанами.

– Заходи скорее, – сказала, отступая в сторону. – Как раз чай собиралась ставить.

Лера влетела в дом, оглядываясь с нескрываемым любопытством. С её появлением пространство сразу ожило.

– Ого, да у вас тут хоромы! – присвистнула она, проходя на кухню. – А помнишь, как мы у Никулихи в сенях прятались, когда дождь начинался? Одна половица так скрипела, что мы боялись – провалимся.

Даша помнила. И сейчас, слушая беззаботную болтовню подруги, чувствовала, как что-то внутри отпускает – плечи расправились, спина выпрямилась, а голос, обычно приглушённый и осторожный, зазвучал увереннее.

– Садись, – указала на стул. – Сейчас чайник поставлю.

Лера уселась, положив локти на стол и подперев подбородок ладонями. Наблюдала, как Даша достаёт чашки – красивые, с золотой каймой, не те треснувшие кружки, из которых они пили чай у Никулихи.

– А муж-то где? На работе? – спросила Лера, крутя в руках чайную ложечку.

– Да, в правлении, – кивнула Даша. – До вечера не вернётся, отчёты какие-то.

– Вот и хорошо, – подмигнула Лера. – Нам, девчонкам, и без мужиков есть о чём поговорить. Знаешь, что в районе-то творится?

И, не дожидаясь ответа, начала выкладывать новости.

– Петровна из сельпо третий раз замуж собралась, представляешь? В шестьдесят-то лет! За приезжего какого-то, говорят, у него дом в райцентре и машина… А Зинка, та, что в библиотеке работает, с участковым нашим закрутила – прямо в читальном зале! Варька сама видела, зашла книжку сдать, а там такое…

Лера говорила быстро, живо, размахивая руками, то и дело откидывая с лица непослушные пряди. Даша слушала, изредка вставляя короткие реплики, но больше наслаждаясь самой атмосферой – тёплой, непринуждённой, почти забытой за месяцы замужества.

Чайник закипел. Даша разлила чай, поставила на стол вазочку с печеньем и баночку с вареньем. Открыла крышку – по кухне поплыл густой аромат смородины.

– Ух, даже от запаха язык немеет, – засмеялась Лера. – Ты попробуй, я там меньше сахара положила, как ты любишь.

Даша зачерпнула ложечкой тёмную массу, попробовала – варенье было в меру сладким, с приятной кислинкой, и сразу вспомнились летние дни у речки, когда они с Лерой обрывали кусты смородины, прячась от полуденной жары.

– Вкусно, – сказала она. – Спасибо, Лер.

– Да ладно тебе, – отмахнулась подруга. – Тоже мне, великое достижение – варенье сварить.

Отхлебнула чай, окинула Дашу поверх чашки взглядом с каким-то новым, пытливым выражением.

– А ты как? – спросила вдруг серьёзно. – Как вообще… замужем-то? Привыкла?

Даша уставилась в чашку, размешивая сахар. Ложечка постукивала о фарфоровые стенки.

– Нормально, – ответила, как всегда. – Геннадий – хороший хозяин. В доме всё есть, денег хватает. Работы, конечно, много, но справляюсь.

– Это понятно, – нетерпеливо перебила Лера. – Я не про хозяйство. Вы как… ну, сама понимаешь? Он к тебе хорошо относится? Не обижает?

Лицо Даши вспыхнуло. Разговоры о таких вещах были не приняты между ними, даже несмотря на годы дружбы.

– Всё нормально, – сказала твёрже. – Не пьёт, руку не поднимает. Остальное – обычные семейные дела.

Лера выглядела не вполне удовлетворённой таким простым ответом, но настаивать не стала. Переключилась на бывших одноклассников – кто уехал в город, кто остался, кто женился, кто ребёнка родил.

– А Светка-то, помнишь, из параллельного класса? Двойню родила! Представляешь? Сразу двоих! Теперь ходит по деревне королевой, все поздравляют, подарки несут…

При упоминании о детях Даша невольно напряглась. С Геннадием они об этом ещё не говорили, но каждый раз, когда она проходила мимо детской площадки возле магазина, женщины задерживали на её животе пристальное внимание чуть дольше необходимого. Вчера, набирая воду, отчётливо слышала, как Петровна шепнула Зинаиде: «Когда же Дашка забрюхатит? Полгода живут, а всё никак!»

Лера, заметив, как подруга изменилась в лице, осеклась.

– Прости, – произнесла она виновато. – Я не подумала…

– Всё в порядке, – Даша заставила себя улыбнуться. – Рано или поздно и у нас будут. Всему своё время.

Повисла неловкая пауза. Даша смотрела в окно, где ветер раскачивал ветки молодой яблони, посаженной ещё первой женой Геннадия. Лера крошила печенье, не зная, что сказать.

И тут внимание Даши переключилось на угол гостиной, видимый из кухни, – тот угол, где стояло чучело здракомона.

– Лер, – неожиданно для самой себя спросила Даша, – ты когда-нибудь слышала про здракомона?

Лера удивлённо подняла брови.

– Конечно. Здракомоново же – от него название. Наше лох-несское чудовище, только деревенское, – хихикнула она. – А почему ты спрашиваешь?

Даша замялась, не зная, стоит ли рассказывать. Но потом решилась – Лера всё-таки своя, коренная, здракомоновская.

– У Геннадия в гостиной чучело стоит, – проговорила она, понизив голос. – Здракомона. Говорит, прадед поймал.

Лера уставилась на неё с открытым ртом, забыв про чай и печенье.

– Серьёзно? У вас в доме стоит чучело здракомона? Настоящее?

Не дожидаясь ответа, Лера вскочила и решительно направилась в соседнюю комнату. Даша последовала за ней, наблюдая, как подруга замерла перед чучелом, склонив голову набок. Тусклый свет из окна падал на существо, подчёркивая его неестественно вытянутую морду и длинные когтистые лапы.

– Жуткий, – прошептала Лера, не решаясь прикоснуться. – Как будто крыса выросла не там, где нужно. И глаза… они словно следят за тобой.

С этими словами она протянула руку к чучелу, но в последний момент отдёрнула пальцы.

– Моя бабка рассказывала, что раньше они водились в нашей речке, в Здрайке. Что-то вроде речных чертей, только хуже.

Девушки вернулись на кухню, Лера снова уселась у стола и отпила чаю, явно готовясь к длинному рассказу.

– Бабка говорила, что они жили в речке испокон веков. Днём прятались в глубоких омутах, а ночью выходили на берег. Крали скотину, домашнюю птицу, а иногда, – тут она понизила голос, – и детей.

Даша вспомнила почти те же слова, сказанные Геннадием, и подалась вперёд, побуждая подругу продолжать.

– Но самое жуткое не это, – Лера наклонилась ближе. – Бабка говорила, что здракомоны были очень… как бы это сказать… похотливые. Могли принимать человеческий облик и приходить к женщинам по ночам. Представляешь? А потом у этих женщин рождались странные дети – с перепонками между пальцами и жёлтыми глазами.

Даша невольно покосилась на чучело в углу. Стеклянные зрачки давно мёртвого существа тускло блеснули в полумраке.

– А ещё, – продолжала Лера, явно наслаждаясь произведённым эффектом, – некоторые здракомоны попадали в плен к людям. Их ловили и держали в домах, приручали. Только ничем хорошим это не кончалось. В тех семьях, где жил здракомон, люди постепенно сходили с ума. Становились жестокими, злыми. Особенно мужчины. Начинали мучить животных, потом людей… Говорят, здракомон как-то влиял на разум, внушал дурное.

По спине Даши прошёл холод. Вспомнились повадки Геннадия – оценивающие, изучающие. Его властность без единого лишнего слова. То, как он брал её по ночам – бесцеремонно, почти грубо.

– Глупости какие, – сказала она, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. – Страшилки для детей.

– Ну да, – легко согласилась Лера. – Конечно, глупости. Но знаешь, что странно? По легенде, после того как последнего здракомона поймали, в Здрайке рыба перестала водиться. Года на три. Совпадение, думаешь?

Лера хитро прищурилась, но тут же рассмеялась, разбивая напряжение:

– Ладно, хватит страшилок. Лучше расскажи, что собираешься готовить на майские? Отец говорит, будет большое гулянье в колхозе, всех приглашают.

И разговор перетёк в привычное русло – рецепты, планы на праздники, обновки. Лера болтала без умолку, и постепенно мрачное впечатление от её рассказа рассеялось.

За чаем девушки просидели долго. Даша даже не заметила, как пролетело время, – впервые за месяцы не думала о том, что нужно приготовить ужин, накрахмалить рубашки, вымыть полы. Рядом с Лерой она становилась прежней – той, которая умела смеяться и мечтать, а не только исполнять чужие ожидания.

Лера спохватилась первой.

– Ой, мне пора! Отец будет ворчать, я обещала помочь с дровами…

Заторопилась к выходу, на ходу накидывая куртку. Даша вышла на крыльцо проводить подругу. Весеннее солнце уже клонилось к закату, окрашивая крыши в нежно-розовый цвет.

– Я ещё зайду, – пообещала Лера, обнимая подругу на прощание. – На той неделе, может быть. Или ты к нам приходи, тётя Клава всё спрашивает, как ты.

– Хорошо, – отозвалась Даша. – Спасибо, что заглянула.

– Да ладно тебе, – махнула рукой Лера. – Подумаешь, событие – к подруге в гости зайти.

Сбежала с крыльца и быстро пошла по дорожке к калитке. У самого выхода обернулась, помахала:

– Пока, Дашка! Держись там!

И скрылась за забором.

Даша стояла на крыльце, обхватив себя руками за плечи, хотя вечер был тёплым. Смотрела вслед, испытывая и благодарность за этот визит, и одновременно горечь оттого, что он закончился.

С уходом Леры дом снова погрузился в тишину. Даша вернулась на кухню, собрала чашки, вымыла, расставила по местам. Баночку с вареньем убрала на верхнюю полку – подальше от повседневных продуктов. Маленький секрет, напоминание о дружбе.

Когда Геннадий вернулся, ужин уже стоял на столе, а Даша выглядела как обычно – тихая, с опущенными ресницами. Он не спросил, как прошёл день, а она не рассказала о визите Леры. Не потому, что боялась, а потому, что этот яркий кусок дня принадлежал только ей.

Вечер тянулся заведённым порядком. Даша отвечала, когда спрашивали, и молчала, когда не спрашивали.

Ночью, лёжа рядом с мужем, не могла уснуть. Геннадий давно спал, иногда похрапывая, а она смотрела в потолок и думала о здракомонах, о чучеле в углу гостиной.

Было ли правдой то, что рассказала Лера? Могло ли это существо как-то влиять на людей, живущих с ним под одной крышей? Или это просто сказки – способ объяснить жестокость, которая иногда просыпается в людях безо всякой причины?

Даша повернулась на бок, глядя на спящего мужа. В тусклом свете луны, проникающем сквозь занавески, лицо его казалось чужим – заострившиеся черты, глубокие тени под глазами, плотно сжатые губы. Был ли Геннадий всегда таким – замкнутым, требовательным, холодным? Или что-то менялось?

Из гостиной донёсся какой-то невнятный звук – то ли шорох, то ли потрескивание, и Даша невольно вздрогнула.

«Глупости, – сказала она себе. – Чучело не может ожить. Просто старый дом и старые стены всегда шумят по ночам».

Но сон не шёл. Даша лежала с открытыми глазами, вздрагивая от каждого скрипа половиц. И только когда первые лучи солнца тронули оконное стекло, она провалилась в беспокойную дрёму, полную странных видений – о речных существах с человеческими лицами, о женщинах, рождающих детей с перепончатыми пальцами, о мужчинах, которые постепенно превращаются во что-то нечеловеческое, древнее.

## Глава 4. Стечение обстоятельств

Январь пришёл с крепкими морозами и глухой тишиной утопающей в снегу деревни. Тот день в доме Косиловых начинался, как обычно: Даша растапливала печь, готовила завтрак, накрывала на стол – порядок, отточенный до мелочей за год брака. Геннадий сидел за столом, просматривая бухгалтерские отчёты, принесённые накануне из правления колхоза. На кухне было промозгло – холод проникал через щели в старых оконных рамах, и Даша куталась в шерстяной платок, подаренный Лерой на Новый год.

– Подбрось ещё полено, – сказал Геннадий, не поднимая головы.

Даша молча подчинилась – открыла дверцу печи и протянула руки к огню. На мгновение задержала ладони над пламенем, грея их. За окном белела снежная равнина. Сугробы подступали к самому крыльцу, и дорога в деревню превратилась в узкую тропинку, протоптанную редкими прохожими.

– Чаю налить? – спросила, добавив дров и закрывая дверцу печи.

– Налей, – кивнул Геннадий, перекладывая бумаги.

Даша поставила перед ним стакан в металлическом подстаканнике – таком, какие бывают в поездах дальнего следования. Это была его привычка – пить чай только из таких стаканов. У первой жены тоже, наверное, был такой же набор, думала иногда Даша, но никогда не спрашивала.

Геннадий потянулся к чайнику – наливал всегда по-своему: сначала – добавить заварки до половины, потом – ровно две ложки сахара, размешать три раза, затем долить кипятком доверху. Даша наблюдала за уверенными движениями мужа, отмечая, как уголок его рта слегка подёргивается – верный признак того, что отчёты не устраивают.

А потом всё произошло в несколько секунд. Рука застыла в воздухе, стакан выскользнул из пальцев и с резким звоном разбился об пол. Горячий чай плеснул во все стороны. Геннадий дёрнулся, лицо исказилось от боли, и он тяжело рухнул, опрокинув стул.

Даша замерла.

– Геннадий! – голос прозвучал неестественно высоко. – Что с тобой?!

Кинулась к нему, наступив на осколки. Стекло впилось в ступню, но Даша не обратила внимания. Муж лежал на полу – глаза открыты, полны ужаса. Он смотрел на неё, но лицо оставалось неподвижным, только правый угол рта бессильно опустился.

– Ты меня слышишь? – она схватила его за плечи, пытаясь усадить. – Скажи что-нибудь!

Губы Геннадия шевельнулись, но вырвался только нечленораздельный хрип. Взгляд лихорадочно метался – в нём бился страх и непонимание.

Даша похолодела. Поняла: он не может двигаться. Совсем. Руки и ноги лежали в неестественном положении, безвольно и чужо.

Она выхватила мобильный из кармана фартука. Пальцы тряслись так сильно, что телефон выскользнул, ударился о край стола и упал на пол. Экран вспыхнул – непрочитанное сообщение от Леры. Схватила снова, разблокировала и нашла контакт Валентины.

– Валентина Петровна! – закричала, едва услышав голос на том конце. – Бегите сюда! Геннадий упал… не двигается… Господи, тут кровь, осколки, чай по всему полу…

Голос разносился по пустой кухне. Геннадий лежал недвижно – лишь зрачки перебегали вслед за каждым её движением.

– Сейчас буду, – коротко ответила Валентина. – Положи что-нибудь под голову и больше не трогай.

Даша подмостила под голову мужа маленькую подушечку, сама села рядом, осторожно взяла за руку. Пальцы были тёплыми и обмякшими. Но во взгляде было столько осознания, что ей стало трудно дышать.

– Всё будет хорошо, – прошептала, сама не веря. – Скоро приедет врач. Держись.

Геннадий моргнул – единственный доступный ему ответ. В его глазах стояла мольба, но о чём – Даша не могла разобрать.

Валентина появилась быстро – запыхавшаяся, с растрёпанными тёмными волосами, в наспех накинутой куртке поверх свитера. Потёртый медицинский саквояж болтался на плече.

– Так, посмотрим, – деловито сказала она, опускаясь на колени рядом с Геннадием. – Здравствуйте, Геннадий Борисович. Слышите меня?

Моргнул.

– Отлично. Говорить можете?

Попытка произнести слово снова закончилась хрипом. Валентина нахмурилась, достала фонарик и посветила ему в глаза, наблюдая за реакцией зрачков.

– Когда это случилось? – спросила, не оборачиваясь.

– Минут пятнадцать назад. Он просто… упал.

– Голова болела? Жаловался на что-нибудь?

– Нет, ничего.

Валентина измерила давление, послушала сердце, проверила реакцию конечностей. С каждым действием лицо становилось мрачнее.

Кивнула и достала мобильный – старый, с треснувшим экраном.

– Это Валентина, фельдшер из Здракомонова, – сказала, отойдя в угол. – Улица Зелёная, дом восемь. Да, с синими ставнями, за колодцем. Инсульт, похоже, обширный. Мужчина, тридцать семь лет… Полная потеря двигательной функции… Речь тоже… Сознание ясное… Давление сто восемьдесят на сто десять… Хорошо, ждём.

Повесила трубку и повернулась к Даше:

– Бригаду выслали, но из-за снегопада приедут не скоро. Нужно подготовить к транспортировке. Документы где?

Даша растерянно оглянулась, пытаясь собраться с мыслями:

– В шкафу, в спальне… Я сейчас.

– И паспорт, и полис, и СНИЛС, – бросила вслед Валентина. – И тёплые вещи собери, в больнице пригодятся.

Дальнейшее слилось для Даши в непрерывную череду действий. Собирала документы, складывала одежду в старую спортивную сумку, звонила председателю Новикову, чтобы сообщить о случившемся. Валентина тем временем сидела рядом с Геннадием, проверяла давление и негромко с ним разговаривала.

Наконец вдалеке послышалась сирена. Даша выбежала на крыльцо, не набросив платка. Мороз перехватил дыхание. Над дорогой кружили редкие снежинки, оседая на ресницах. Машина скорой медленно пробиралась по узкой деревенской улице, увязая в колее. Проблесковые маячки бросали на белое пространство синие отблески.

Двери распахнулись, и на дорогу спрыгнули двое в форме. Сноровисто достали носилки и направились к дому.

– Где больной? – спросил первый, коренастый, с красным от холода лицом.

– На кухне, – Даша посторонилась, пропуская их.

Прошли внутрь, стряхивая снег с сапог. Движения чёткие, выверенные, но лица уставшие – добирались издалека.

– Инсульт? – спросил старший, опускаясь на корточки рядом с Геннадием.

– Похоже, – кивнула Валентина. – Гемипарез, афазия, сознание ясное. Верхнее – под двести, нижнее – сто десять, пульс – восемьдесят.

Они обменялись короткими фразами, незнакомыми Даше медицинскими терминами. Работали быстро, без суеты – измеряли показатели, ставили капельницу, готовили всё к транспортировке.

– Ничего не предвещало? – спросил у Даши второй из прибывших – молодой, почти мальчишка, записывая что-то в карту. – Головные боли, слабость, онемение?

– Нет, – покачала она головой. – Всё было как обычно.

– Хронические заболевания?

– Нет… то есть я не знаю. Он никогда не жаловался.

Молодой кивнул, не удивившись. В деревне мужчины к врачам не ходят – терпят до последнего.

– Забираем в районную, – распорядился старший, закончив с капельницей. – Поедете с нами?

– Да, – Даша схватила собранную сумку.

Аккуратно переложили Геннадия на носилки. Говорить он не мог, но провожал глазами каждое движение. Может, думал о доме, о хозяйстве, о том, что некому будет всем заниматься.

– Я справлюсь, – тихо сказала Даша, наклонившись к нему. – Не волнуйся.

Когда открыли настежь двери, холодный воздух хлынул в дом. Носилки вынесли на улицу. Даша оглядела кухню – разбитый стакан, пятно чая на полу, опрокинутый стул. Ей предстояло вернуться сюда одной. Но сейчас думать об этом было нельзя.

Она набросила пальто, нашарила ключи и вышла, заперев дверь. Цепи на колёсах скорой лязгнули, когда каталку задвинули внутрь. Геннадий лежал пластом, лицо странно асимметричное – правый угол рта опущен.

Даша села рядом и сжала его запястье. Машина тронулась.

Дорога до районной больницы тянулась долго. Даша сидела на узкой скамейке, не отпуская руку Геннадия, и смотрела, как за окном проплывают белые поля. Фельдшеры проверяли показатели, вводили лекарства, переговаривались короткими фразами.

Наконец за окнами автомобиля замелькали заснеженные улицы райцентра. Машина остановилась у приёмного покоя местной больницы – серого трёхэтажного здания с облупившейся штукатуркой. Каталку вытащили наружу и покатили ко входу. Даша поспешила следом.

Больница оглушила её: резкий свет, запах лекарств и антисептика, люди в белых халатах, спешащие мимо. Флуоресцентные лампы гудели на потолке. Всё было чужое.

Геннадия увезли в смотровую, а Дашу оставили в коридоре – на жёстком пластиковом стуле у двери. Пальто её было влажным от растаявшего снега, капли стекали на линолеум. Никто не обращал на неё внимания – медсёстры пробегали мимо, пациенты сидели вдоль стен с такими же потерянными лицами.

Даша сидела, вцепившись в сумку, и смотрела на дверь, за которой исчез Геннадий. Что там делают? Почему так долго? Почему никто ничего не говорит?

Наконец дверь открылась, и оттуда вышел врач – высокий, худощавый, в очках, с профессиональной полуулыбкой. Огляделся и направился к Даше.

– Вы жена Геннадия Борисовича? – спросил, присаживаясь рядом.

– Да. Что с ним?

Врач снял очки и стал протирать их краем халата – жест, который давал время собраться с мыслями.

– Ишемический инсульт, обширный, с поражением ствола головного мозга, – сказал он наконец, надев очки. – Закупорка сосуда, питающего мозг. Часть нервных клеток погибла из-за недостатка кислорода. Пострадала область, отвечающая за двигательную активность.

Он говорил медленно, подбирая слова, но Даша с трудом понимала.

– Он поправится? – спросила она, вкладывая в этот вопрос всё.

Врач помолчал, глядя на неё с профессиональной отстранённостью.

– Трудно сказать… – начал он и замолчал. Сглотнул. – Но, вероятнее всего, Геннадий Борисович больше никогда не сможет двигаться самостоятельно. Ни руками, ни ногами. Сознание сохранено. Речь, возможно, вернётся.

Даша смотрела на него, не в силах осознать услышанное. Разве может такое быть? Только не с Геннадием – сильным, крепким, основательным.

– Но ведь есть лекарства, реабилитация, – начала она, цепляясь за последнее. – Может, не сейчас, но потом…

– Шансы есть, – врач снова снял очки и потёр переносицу, на которой оставался красный след от оправы. – Но я должен быть с вами честен: их очень мало. Повреждения обширные. Геннадию Борисовичу потребуется постоянный уход. Скорее всего, до конца жизни.

Он сказал это просто, без нажима.

– Постоянный уход… – повторила Даша.

– Да. Кормление, гигиенические процедуры, регулярная смена положения тела, физиотерапия для поддержания тонуса мышц, – врач говорил всё быстрее, стремясь закончить. – Потребуются специальные средства – противопролежневый матрас, подгузники для взрослых, специальная посуда…

Даша слушала, но слова доходили глухо, словно издалека. Подгузники. Еда с ложечки. Пролежни. Слова из чужой жизни, не имеющие отношения к их дому.

– Сколько ему лет? – спросил врач.

– Тридцать семь.

– А вам?

– Девятнадцать.

Врач посмотрел на неё долгим взглядом – с сочувствием и неловкостью.

– Уход за таким больным – это очень тяжело. Физически и морально, – сказал он наконец. – Особенно в деревне, где нет водопровода, канализации… Может быть, есть родственники, которые могли бы помочь?

– Нет, – покачала головой Даша. – У него никого нет. Только я.

Врач кивнул. Достал из кармана халата стопку бумаг и протянул ей.

– Здесь инструкции по уходу за лежачим больным, – сказал он. – Почитайте внимательно. Проведём с вами обучающее занятие перед выпиской. И вот список лекарств и средств ухода.

Даша взяла бумаги. Пальцы не слушались.

– Когда его выпишут? – спросила она.

– Не раньше, чем через две недели. Сейчас главное – стабилизировать состояние.

Врач поднялся, собираясь уходить, но остановился.

– Есть ещё вариант, – сказал он, понизив голос. – Интернат для инвалидов в Петровском. Там принимают и молодых пациентов с такими повреждениями.

– Нет, – твёрдо ответила Даша. – Я справлюсь сама.

Врач кивнул, не споря. Это была не его жизнь. Он ушёл, оставив Дашу одну – с ворохом бумаг на коленях и новой реальностью.

Девятнадцать лет. Муж-инвалид. Дом без водопровода. Даша закрыла глаза. Ей предстояло вернуться в дом Косиловых – убрать разбитый стакан, оттереть липкое чайное пятно, растопить остывшую печь. А потом ждать. Ждать возвращения Геннадия, который больше никогда не встанет с постели, не починит крышу, не принесёт дров. Теперь всё это ложилось на неё.

Где-то в глубине коридора зашелестел громкоговоритель. Кто-то плакал за одной из дверей. Медсестра пробежала мимо, бросив на Дашу короткий взгляд. Больница жила своей жизнью.

Даша сидела на жёстком стуле, разглядывая натёкшую лужицу на полу, и пыталась представить то, что ждёт её впереди, – жизнь, в которой ей предстояло стать руками и ногами для человека, который больше никогда не сможет обнять её или встать с постели. И где-то глубоко, в самых тёмных закоулках сознания, шевельнулась мысль, которую она тут же задавила, но которая уже никогда не оставит её: а что, если бы он не выжил?

Даша вернулась домой на следующий день – одна, с пачкой инструкций и рецептов в кармане пальто. Дом встретил промёрзшей тишиной: осколки разбитого стакана так и лежали на полу кухни, опрокинутый стул никто не поднял, чайное пятно высохло на линолеуме, как коричневый след прежней жизни. Геннадия должны были выписать через две недели, и за это время Даше предстояло подготовить дом к тому, что раньше существовало для неё только в страшных историях чужой беды, – к жизни с подгузниками для взрослого мужчины, с кормлением с ложечки, с протиранием обездвиженного тела.

Первым делом она взялась за уборку. Подмела осколки, подняла стул, отмыла пол. Растопила печь, запустив в дом тепло. А когда всё вокруг было прибрано, поняла: это была самая простая часть. Настоящие трудности ждали впереди.

Спальню пришлось переоборудовать. В глубинке никто не слышал про функциональные кровати и специальные матрасы. Но деревня уже знала о беде – и не осталась в стороне. На второй день к дому подъехала машина председателя Новикова. Из кабины выпрыгнул Николай, а следом – двое колхозных плотников с инструментами.

– Здравствуй, Дарья, – Николай неловко переминался с ноги на ногу. – Мы тут… это… кровать для Геннадия Борисовича сделать. Чтоб, значит, с бортиками. И чтобы поднимать можно было.

Они провозились весь день. Стучали, пилили, сверлили. К вечеру в спальне стояла новая кровать – широкая, крепкая, с приподнятым изголовьем, с бортиками, чтобы больной не упал, и с планкой над головой, чтобы можно было подтянуться.

– От всего колхоза, – просто сказал Николай на прощание.

В тот же вечер пришёл Михалыч – старый плотник. Молча осмотрел дверные проёмы, покачал головой и вернулся на следующий день с инструментами. Расширил дверь в кухню, чтобы прошло инвалидное кресло, которое обещали привезти из района.

Валентина появилась через день после возвращения Даши. Пришла собранная, с тяжёлым баулом через плечо, окинула приготовления цепким прищуром и кивнула.

– Значит, так, девонька, – сказала она, доставая из баула свёртки. – Учиться будем. Первый месяц будет тяжело. Но потом привыкнешь, руки сами всё делать начнут.

И началось обучение. Валентина показывала на принесённом муляже, как правильно переворачивать лежачего больного. Как подкладывать судно. Как протирать тело, не повреждая кожу. Как менять подгузник взрослому мужчине, сохраняя его достоинство. Как кормить, чтобы не поперхнулся. Как делать уколы, если понадобится.

Даша всё запоминала – так же, как когда-то в школе запоминала стихи и правила. Только теперь ставкой была не оценка, а жизнь мужа. Руки тряслись, когда она в первый раз пыталась воткнуть иглу в ватный валик, но Валентина не позволяла останавливаться.

– Страшно сейчас – не страшно будет потом, – говорила она, направляя Дашину руку. – Ты справишься. Не ты первая, не ты последняя.

Геннадия привезли домой через две недели. Снег скрипел под колёсами председательского уазика, оставлявшего глубокие колеи в сугробах. Даша смотрела через заиндевевшее стекло, как приближается дом. Новиков крутил баранку, матерясь сквозь зубы на каждой выбоине. Машина подпрыгивала на ухабах, и Геннадий, сидящий между Дашей и Валентиной, бессильно качался – голова падала то на одно плечо, то на другое.

У крыльца ждали мужики из колхоза. Они подхватили Геннадия – кто за плечи, кто за ноги – и понесли в дом на самодельных носилках. Даша шла следом, до боли сжимая пальцы.

Когда его опустили на новую кровать, простыни натянулись под тяжестью тела. Геннадий не шевелился, только глаза перебегали – от мужиков к Валентине, от Валентины к Даше.

Фельдшерица выложила на стол пакеты с лекарствами – разноцветные коробочки и флаконы. Новиков переминался у порога, постукивая ключами по ладони, потом буркнул: «Ну, если что…» – и первым вышел. Остальные потянулись за ним. Дверь закрылась. И наступила тишина.

Даша стояла посреди комнаты, не зная, куда деть руки. Наконец подошла к кровати, села на самый край. Взяла ладонь мужа – вялую, с синеватыми ногтями.

– Ну, вот мы и дома, – сказала она, стараясь, чтобы голос звучал бодро.

Геннадий смотрел в потолок. Пальцы дрогнули на одеяле. Потом он повернул голову – медленно, с видимым усилием – и посмотрел прямо на неё. Губы шевельнулись раз, другой, и наконец из горла вырвался хриплый, но отчётливый звук:

– Даша…

Она вздрогнула. Это было первое слово после инсульта. Не хрип – слово.

Так началась их новая жизнь, потекли непривычно трудные дни. Даша вставала до рассвета, чтобы успеть растопить печь и согреть воду. Первое переворачивание – со спины на бок, подложить валики для фиксации, проверить, нет ли покраснений на коже. Потом умывание и лекарства. Каждую таблетку приходилось измельчать в порошок и разводить водой – Геннадий не мог проглотить ничего твёрдого. Затем кормление: жидкая овсянка с ложечки, каждую каплю нужно аккуратно донести до рта, следить, чтобы не поперхнулся. После – утренние гигиенические процедуры, самая трудная часть. Снять подгузник, обтереть влажной губкой, подмыть, обработать кожу кремом, надеть чистый.

К середине утра Даша была измотана. Но день только начинался. Массаж, чтобы мышцы не атрофировались. Переворачивание – каждые два часа. Еда – по пять-шесть раз в день. Снова лекарства. Снова гигиена. И всё это в доме без горячей воды, без канализации, с туалетом на улице.

Руки Даши, некогда мягкие, покрылись трещинами от постоянного мытья и контакта с моющими средствами. Кожа на ладонях загрубела. Под глазами залегли тёмные круги – ночью приходилось вставать, чтобы перевернуть мужа и сменить бельё, если случалась «авария».

Но тяжелее физического изнеможения было чувство безысходности. Со временем она ко многому приноровилась, движения её стали отточенными, выверенными, но пустыми. Даша уже не видела перед собой мужа – только тело, за которым нужно ухаживать. И лишь иногда, ловя на себе его взгляд – осмысленный, внимательный, вздрагивала, вспоминая, что этот неподвижный человек – всё ещё её муж.

Геннадий заговорил на третьей неделе. Даша меняла наволочку, когда услышала его голос – сиплый, но разборчивый:

– Подушку выше.

Она замерла с наволочкой в руках. Он уставился на неё – в глазах читалось нетерпение.

– Выше, я сказал.

Даша подняла подушку, а внутри похолодело – это был его прежний тон, властный и требовательный. Не тон беспомощного человека. Тон хозяина.

Валентина приходила три раза в неделю. Делала уколы, которые Даша ещё боялась ставить сама, проверяла состояние Геннадия, давала указания. В её присутствии Даша чувствовала себя увереннее – быстрые, точные движения фельдшерицы внушали надежду.

– Хорошо у тебя получается, – сказала как-то Валентина, наблюдая, как Даша меняет повязку на пролежне, который всё-таки появился у больного на пятке. – Прямо медсестра. В больнице так не у всех выходит.

Это была высшая похвала от скупой на комплименты Валентины, и Даша почувствовала прилив гордости.

Деревня поддерживала. Каждый день кто-нибудь стучался в дверь – то с кастрюлей горячего супа, то с домашним пирогом, то с банкой солёных огурцов. Соседи кололи дрова и складывали у сарая, не спрашивая разрешения. Мужики натоптали широкую тропу от дома до колодца и принесли новые вёдра – крепкие, с удобными ручками. Витька, племянник Клавдии Петровны, наладил проводку, которая раньше постоянно барахлила.

Но больше всех Даша ждала Леру. Подруга появлялась почти каждый день – забегала ненадолго, но всегда с чем-нибудь: то с конфетами, то с журналом, то с флакончиком духов.

– Держись, подруга, – говорила Лера, сидя за кухонным столом и болтая ногой. – Ты же у нас сильная.

Рядом с ней Даша оживала. Могла пожаловаться, поплакать, даже посмеяться – с Лерой это казалось возможным.

– Может, тебе помощницу какую нанять? – предложила однажды Лера. – У Зинкиной дочки девчонка без работы сидит. Могла бы приходить на пару часов, помогать с уборкой хотя бы.

– На какие деньги? – грустно усмехнулась Даша. – Колхоз платит больничные, но этого только на лекарства хватает.

Лера не нашлась, что ответить. Только сжала её руку своей – тёплой, с накрашенными ногтями, – и Даша остро почувствовала разницу между ними. Лере было девятнадцать, как и ей, но для Леры жизнь только начиналась – с мечтами о городе, о работе, о любви. А Даша в свои девятнадцать уже перешагнула этот возраст, попав в другую, зрелую и тяжёлую жизнь, без права на молодость.

Геннадий теперь говорил чаще. Каждое слово давалось ему с усилием, губы дрожали, лоб покрывался испариной, но он настойчиво выталкивал звуки. «Подушку», «одеяло», «форточку». Имя её произносил по-новому – «Да-ша» – с паузой посередине, преодолевая сопротивление непослушного горла, и от этого звука Дашу каждый раз пробирала дрожь.

Однажды он задержал её одними глазами, когда она собиралась унести на кухню грязные тарелки после еды, и с натугой выдавил:

– Ты… устала.

Даша замерла. Впервые за всё это время он заметил её состояние, а не только свою беспомощность. Она присела на край кровати.

– Немножко, – призналась она. – Но это ничего. Я справляюсь.

Геннадий долго смотрел на неё.

– Хоро… шая, – с трудом произнёс он.

И Даша неожиданно для себя расплакалась – беззвучно, горькими слезами, которые копились все эти недели. От бессилия, от безысходности, от жалости к нему и к себе. От осознания, что прежней жизни уже не будет, а новую она ещё не научилась принимать.

Геннадий не сводил с неё глаз, и в них стояло что-то похожее на сожаление. Но что на самом деле происходило в его голове, Даша не знала. Может, он ненавидел свою беспомощность. Может, жалел её. Может, думал о том, как всё могло бы быть иначе.

К концу второго месяца Даша освоилась со своей новой жизнью настолько, что могла делать всё необходимое почти механически. Руки помнили последовательность действий, тело привыкло к нагрузке. Она научилась экономить силы, распределять время, организовывать пространство так, чтобы нужные вещи всегда были под рукой.

Тело Геннадия, каждый день обрабатываемое мазями и растираемое, оставалось чистым и ухоженным. Регулярные занятия для разработки суставов, которым Дашу научила Валентина, не давали мышцам полностью атрофироваться. Он даже немного прибавил в весе – Даша готовила питательные супы и протёртые каши, добавляя сливочное масло и мёд.

Но взгляд его по-прежнему часто был направлен в потолок – долгий, немигающий. Что видел там Геннадий? О чём думал? Даша пыталась разговорить его, рассказывала деревенские новости, читала вслух газеты, которые приносил председатель, но редко получала отклик.

– Валентина сказала, что с весной может стать лучше, – говорила Даша, протирая его влажной губкой. – Тепло придёт, сможем тебя на крыльцо выносить. Свежий воздух полезен.

Геннадий поворачивал голову к окну, за которым март уже боролся с февральскими сугробами, и что-то менялось в его лице – проблеск интереса, отзвук прошедшей жизни, игравшей когда-то в этом сильном мужчине.

И Даша позволяла себе на миг поверить, что не всё потеряно, что со временем станет легче. А потом вспоминала слова врача: «Скорее всего, до конца жизни». И эта жизнь – его, навсегда обездвиженного, и её, вечной сиделки, – тянулась вперёд, одинаковая, без обещания перемен.

Но каждое утро она всё равно вставала до рассвета, разжигала печь и грела воду. Потому что выбора не было. Потому что обещала. Потому что где-то внутри неё всё ещё жила девочка, которую деревня спасла от сиротства, и эта девочка твёрдо знала: долг платежом красен.

Начало третьего месяца отметилось первой оттепелью. За окнами дома Косиловых снег начал проседать, темнеть по краям, а с крыши свесились тонкие сосульки. Рутина ухода за мужем превратилась в целый мир со своими законами и ритуалами, постоянным распорядком. Но в устоявшейся системе начали появляться сбои – мелкие, едва заметные, но неотвратимые.

– Подушка слишком высокая, – сказал Геннадий однажды утром, когда Даша, как обычно, закончила кормить его протёртой овсянкой.

Голос его окреп за эти месяцы, хотя сохранял хрипотцу, а слова порой разделялись неестественными паузами. Но смысл фразы был ясен и твёрд.

Даша тут же подошла и поправила подушку, стараясь уложить её так, чтобы шея мужа не напрягалась. Геннадий наблюдал за её движениями внимательным, неожиданно пристальным для парализованного человека взглядом.

– Теперь ниже, – произнёс он, когда она закончила. – Эта… неудобная.

Даша снова поправила подушку, подкладывая руку под его голову. Волосы Геннадия, отросшие за время болезни, щекотали ей запястье.

– Так лучше? – спросила она.

– Нет… выше.

Она подняла подушку, пытаясь вспомнить, как та лежала до всех перекладываний.

– Хорошо, – кивнул наконец Геннадий, хотя подушка вернулась в исходное положение. – А теперь… воды.

Даша поднесла к его губам чашку с носиком, из которой удобно пить лежачему. Он сделал несколько глотков, потом поморщился:

– Холодная. Хочу… тёплую.

– Конечно, – ответила Даша, забирая чашку. – Сейчас подогрею.

На кухне чайник уже остыл. Она подогрела воду, не доводя до кипения, – тёплую, но не горячую, как любил Геннадий. Вернулась, снова поднесла чашку.

– Слишком… горячая, – произнёс он после первого глотка.

Даша добавила холодной воды. Попробовала сама – чуть теплее комнатной, как должно быть.

– Попробуй теперь, – сказала она, поднося чашку.

– Теперь… холодная, – сказал он с едва заметным раздражением, слышным только в том, как выделил первое слово.

Она молча вернулась на кухню. Опустошила чашку, налила свежую порцию тёплой воды. Подумала и налила сразу две – с разной температурой. Одну – чуть теплую, другую – горячее.

Когда вернулась, Геннадий следил за ней глазами. Зрачки метнулись к двум чашкам в её руках. Потом переместились на лицо.

– Умная, – произнёс он с чем-то, похожим на одобрение, и принял воду из первой чашки. – Эта… нормальная.

Даша почувствовала облегчение, что угодила, и вместе с ним – глухое беспокойство, которому пока не могла найти объяснения. «Это просто требования больного человека, – сказала она себе. – Он в постоянном дискомфорте, поэтому придирается к мелочам. Его можно понять».

– Свет… слишком яркий, – заметил Геннадий, когда солнце сдвинулось и лучи легли на стену напротив кровати. – Задёрни.

Даша встала и задёрнула шторы, хотя раньше он, наоборот, просил больше света – говорил, что устал от больничной полутьмы.

– Лучше?

– Теперь темно. Чуть-чуть… приоткрой.

Она приоткрыла штору ровно настолько, чтобы в комнате стало светлее, но солнце не падало прямо на кровать. Геннадий долго смотрел на узкую полоску света, а потом произнёс:

– Сойдёт.

Слово – обычное для его лексикона, но сейчас оно прозвучало иначе – со снисходительностью, точно он делал ей одолжение.

День шёл, и запросы Геннадия становились всё более трудновыполнимыми и похожими на капризы. Вода – определённой температуры, свет – под определённым углом, подушка – конкретной высоты, одеяло – натянуто до груди, но не выше, и обязательно заправлено под матрас так, чтобы не давило на ноги.

Всё это он произносил размеренным, спокойным голосом, которым когда-то говорил на деревенских собраниях. Речевые затруднения только придавали словам значимость – каждое было весомо и выверено.

Уложив Геннадия вечером и выполнив очередные требования к положению подушки, одеяла, качеству питья, Даша почувствовала усталость глубже обычной. Что-то происходило, что-то менялось в муже, но она не могла определить, что именно.

– Он больной, он страдает, ему можно, – прошептала она себе, выходя из спальни и прикрывая дверь.

Эта фраза стала её опорой. Она повторяла её, когда терпение истощалось, когда руки тряслись от усталости, когда хотелось бросить всё и закричать. Геннадий был болен, он страдал, ему можно было многое простить.

Но в спальне, глядя в потолок спокойными, внимательными глазами, Геннадий Косилов не страдал. По крайней мере, не так, как представляла себе Даша.

В его голове происходило совсем другое. Геннадий был в ярости. Кипящей, всепоглощающей ярости, которую не мог выплеснуть. Тело стало тюрьмой – разум остался прежним: острым, живым и абсолютно беспомощным.

Он скрипел бы зубами, если бы мог! Бил бы кулаками по стене, разбивал бы предметы! Но вместо этого мог только смотреть, просить, командовать слабым, дрожащим голосом. И наблюдать, как эта девочка – нет, уже женщина – суетится вокруг, пытаясь угодить.

Даша. Маленькая сиротка Даша Мнюшкина. Теперь – его жена, его сиделка, его единственная связь с миром.

Геннадий помнил тот вечер, когда впервые увидел её – двенадцатилетнюю у горящего дома. Тогда все видели в ней только ребёнка в беде: худенькую, испуганную девочку в ночной рубашке, покрытой сажей, с глазами, полными ужаса. Ребёнка, которого нужно спасти, утешить, защитить.

Но Геннадий увидел другое. Он увидел возможность.

Где другие замечали трагедию, он разглядел ценный ресурс. Девочка была одна, беззащитна, полностью зависима от доброты деревни. Идеальная ситуация. Геннадий тогда вернулся домой к жене, которая тихо вязала в кресле, и, целуя её в лоб, уже представлял другое лицо. В его мыслях жены уже не существовало. Местные девки были себе на уме, горожанки не рвались в деревню, а ему нужен был особый тип – та, что будет благодарна за любую кроху внимания, что примет его условия без пререканий, что будет вечно чувствовать себя должницей.

И вот теперь она принадлежала ему – полностью, безраздельно. Ирония заключалась в том, что именно теперь, когда он наконец получил её в полное владение, собственное тело его предало. Но разум остался прежним. Острым. Расчётливым.

Всю жизнь Геннадий собирал чужие секреты и слабости – не из злобы, а потому что информация давала силу, а сила была единственным, что по-настоящему имело для него значение. Знать, чем дышит председатель, какие грешки скрывает учительница, с кем крутит роман жена бригадира – всё это складывалось в картину, дающую преимущество. А с преимуществом приходила власть – тихая, незаметная для других, но вполне осязаемая для него.

Даже сейчас, прикованный к постели, он продолжал собирать сведения. Наблюдал. Отмечал. Запоминал. Как вздрагивает Даша, когда он произносит её имя определённым тоном. Как меняется её дыхание, когда он выражает недовольство. Какие морщинки появляются между бровей, когда она пытается угадать его желания. Все эти детали были бесценным сырьём, которое можно переплавить в настоящую власть.

Тело было сломано, но воля оставалась несгибаемой.

И теперь, когда прошло уже два месяца, пришло время начинать по-настоящему. Проверять, насколько далеко он может зайти. Использовать единственное оставшееся оружие – психологическое давление.

Сегодня он сделал первые шаги. Подушка – то слишком высокая, то слишком низкая. Вода – то горячая, то холодная. Свет – то яркий, то недостаточный. Мелочи. Придирки. Но важно было не то, что он просил, а то, как Даша реагировала. Торопилась исполнить, извинялась, пыталась угадать, что ему нужно. Прекрасно. Уже хорошо дрессированная.

Но что, если попросить большего? Что, если проверить, где проходит черта, через которую она не захочет переступить? Сколько раз нужно заставить её перестелить постель, прежде чем она начнёт проявлять раздражение? Сколько раз можно заставить её повторять одно и то же действие, прежде чем её терпение истощится?

Это было почти научное исследование – методичное, выверенное. Он был дрессировщиком, а она – животным, чью волю он собирался сломить. И дрессировщик в нём наслаждался процессом. Видел в этом вызов, игру, которую нельзя проиграть.

Той ночью Геннадий лежал затаившись, прислушиваясь к дыханию Даши рядом. Она спала на самом краю кровати, свернувшись, точно боялась задеть его даже во сне. Лунный свет прорезал щель между шторами, ложась полосой на её сжатые плечи. Губы Геннадия растянулись в едва заметной улыбке – почти неразличимой на асимметричном лице, но определённо присутствующей.

Из угла гостиной, сквозь приоткрытую дверь, за ним наблюдало чучело здракомона – иссушенное временем существо с серо-зелёной потрескавшейся кожей, игольчатыми зубами и выпуклыми стеклянными глазами – одним молочно-белым, другим неестественно жёлтым. В лунном свете, проникавшем сквозь шторы, казалось, что на морде существа появилась похожая улыбка – точно оно одобряло происходящее.

А жёлтый глаз его в эту ночь отблёскивал ярче обычного – слишком ярко для стеклянной бусины.

## Глава 5. Переступить черту

Июньский вечер опускался на Здракомоново, в спальню Косиловых он входил через приоткрытое окно, принося с собой запах сирени и отдалённое гудение трактора на колхозном поле.

Даша внесла в комнату таз с тёплой водой для вечерних процедур. За пять месяцев ухода за парализованным мужем её руки огрубели, плечи чуть опустились от постоянной усталости, но движения приобрели уверенность опытной сиделки. Она знала каждый сантиметр его тела – не как жена, а как человек, изучивший все опасные места, где могут образоваться пролежни.

В комнате стоял знакомый дух – смесь дезинфекции, лекарств и чего-то ещё, неуловимого, что можно было бы назвать дыханием болезни. К нему примешивался сладковатый аромат сирени, буйно цветущей под окном. Даша нарезала несколько веток утром и поставила в банку с водой на подоконнике – попытка внести в замкнутое пространство хоть какое-то напоминание о жизни снаружи.

Геннадий лежал на кровати, как обычно – с прямой спиной и руками поверх одеяла. Тело его заметно изменилось за время болезни: мускулы, когда-то крепкие от физического труда, обмякли. Но глаза остались прежними – живыми, внимательными, оценивающими. Иногда Даша ловила себя на мысли, что именно его взгляд пугает её больше всего, потому что вся прежняя сила – жестов, слов, поступков – теперь сосредоточилась в этих зрачках и стала только острее.

– Ты сегодня поздно, – произнёс он, когда она поставила таз на стул рядом с кроватью. Речь его заметно улучшилась – слова больше не разделялись паузами, хотя правый уголок рта по-прежнему оставался опущенным, придавая лицу заметную асимметрию.

– Тётя Клава забежала, принесла молока и свежего хлеба, – ответила Даша, доставая из кармана фартука губку и мыло. – Я тебе завтра оладий напеку.

Геннадий не ответил, только проследил за движением её рук, разворачивающих полотенце.

За эти месяцы многое изменилось между ними. Случайные капризы превратились в систему тонкого контроля. Геннадий никогда не кричал, не требовал невозможного – просто выражал желания, которые становились всё конкретнее, всё труднее для исполнения. Вода – ровно определённой температуры. Еда – строгой консистенции. Постель перестилалась по три-четыре раза, пока складки не ложились так, как ему хотелось. А если Даша проявляла нетерпение или усталость, он смотрел на неё долго и говорил одно и то же:

– Тебе тяжело? Можно в Петровское, в интернат. Там о таких, как я, заботятся специально обученные люди.

И Дашу сразу накрывали стыд и вина. Разве могла она даже думать о том, чтобы отправить мужа в казённое заведение, где за ним будут ходить чужие? Нет, это её долг, её обязанность.

– Я сейчас тебя помою, – сказала она, откидывая одеяло. – Вода хорошая, тёплая.

Начала с лица – аккуратно провела влажной губкой по лбу, вискам, щекам, избегая прямого взгляда в глаза. Потом шея, плечи, грудь. Всё это давно стало рутиной, отточенной до автоматизма. Тело Геннадия было для неё рабочим материалом, объектом ухода, а не чем-то, что способно вызвать чувства.

Когда дошла до живота, он вдруг сказал:

– Ниже.

Даша машинально передвинула губку к бёдрам, думая, что там, наверное, что-то требует внимания.

– Нет, – голос прозвучал иначе, с новой интонацией, которую она не сразу распознала. – Сними с меня штаны. Полностью.

Даша замерла. Губка в руке выдавила излишек воды на простыню, оставив маленькое тёмное пятно.

– Я… не понимаю, – сказала она. – Что-то случилось?

– Сними с меня штаны, – повторил Геннадий, и теперь она услышала в его голосе знакомые нотки, звучавшие в этой спальне когда-то до болезни, когда он хотел близости.

Даша похолодела. Этого не было уже много месяцев. С самого инсульта никаких супружеских отношений – врач объяснил, что у многих пациентов после таких поражений мозга пропадает либидо, да и физические возможности ограничены. Геннадий ни разу не проявлял интереса к этой теме, и Даша, признаться, испытывала от этого облегчение.

Но теперь…

– Я хочу тебя, – сказал он прямо, глядя ей в глаза. – Разве я не имею права? Я всё ещё твой муж.

Даша сглотнула, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Конечно, он прав. Муж. У него есть потребности. И если он чувствует…

– Хорошо, – вполголоса ответила она, откладывая губку. – Сейчас.

Руки чуть дрожали, когда она стягивала с него пижамные штаны, стараясь действовать так же методично, как при обычных процедурах – не думать, не чувствовать, просто выполнять необходимые действия. Геннадий был возбуждён – она увидела это сразу и на миг остолбенела, не зная, что делать дальше.

– Прикоснись ко мне, – сказал он тем же тоном, которым обычно просил поправить подушку или подать воды.

Даша обхватила его член рукой, стараясь не смотреть. За окном пели вечерние птицы, ветерок колыхал занавеску, принося в комнату сиреневую сладость, которая смешивалась с чем-то тяжёлым, телесным.

– Не так, – поморщился Геннадий. – Медленнее. И смотри на меня.

Даша подняла взгляд. Лицо мужа было непроницаемым, только в глазах светилось что-то странное – не страсть, не нежность, а, скорее, удовлетворение. Или торжество. Определить точнее она не могла, но от этого её пробрало ознобом.

– Вот так, – кивнул он. – Теперь правильно.

Он не мог двигаться, не мог до неё дотронуться, но каким-то образом контролировал всё происходящее. Каждое его слово подчиняло, направляло, не оставляя пространства для сопротивления.

– Теперь быстрее… Нет, не так… Сильнее… Да, вот так…

Даша пыталась отключиться, сосредоточившись на трещинах на стене – паутинка разломов, расходящаяся от угла в сторону. Или на наволочке – когда-то белой, а теперь пожелтевшей от времени, с выцветшим узором из мелких цветочков. Считала эти цветочки: один, два, три…

– Возьми в рот, – сказал вдруг Геннадий, и сознание Даши резко вернулось в реальность.

– Что? – переспросила она, думая, что ослышалась.

– Возьми в рот, – повторил он так же буднично, как просил поправить штору или подать газету. – Я хочу почувствовать твой язык.

Даша окаменела, чувствуя, как внутри всё сжимается от отвращения. Раньше, до болезни, он никогда не просил об этом. Их близость всегда была простой, традиционной, без изысков. А сейчас это казалось таким неуместным, таким…

– Что-то не так? – голос Геннадия стал холоднее. – Я думал, жена должна заботиться о муже. Особенно, когда он… в таком положении.

Знакомая удушливая тяжесть снова навалилась на неё. Он прав, она обещала быть рядом. Она обещала быть с ним в горе и радости, в болезни и здравии. И если у него появилась такая потребность, разве может она отказать?

Даша наклонилась. Больничная клеёнка, подложенная под Геннадия, отдавала резиной, к которой примешивалось что-то первобытное, животное. Она закрыла глаза, стараясь не думать о том, что делает. Послушание, впитанное вместе с благодарностью, направляло движения, но что-то глубинное рвалось наружу: остановись, беги. Реальность прорывалась сквозь онемение сознания – солоноватый и чуть горький от лекарств вкус кожи, тяжесть на языке, затруднённое дыхание. Пальцы сжимались и разжимались у колен, мяли ткань платья.

– Посмотри на меня, – приказал Геннадий, и она подняла взгляд, не прерывая движений.

Глаза их встретились, и на мгновение Даше показалось, что на его лице вместо удовольствия то же выражение, что и раньше, когда она ласкала его рукой: победа. От этого внутри всё заледенело, но тело продолжало подчиняться.

– Глубже, – скомандовал он, и она послушалась, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. – Ещё… да, вот так…

За окном смеркалось. Сирень в сумерках превратилась в тёмные пятна на фоне ещё светлого неба. Где-то далеко затих трактор, и теперь слышны были только стрекот кузнечиков, уханье совы, шелест листьев.

И посреди этой тишины – хриплое дыхание Геннадия, становившееся всё чаще.

– Сейчас, – выдохнул он. – Не останавливайся… да…

Тело напряглось – двигаться он не мог, но какие-то внутренние мышцы ещё повиновались. Даша почувствовала, как рот наполняется горечью. Попыталась отстраниться, но Геннадий резко выдохнул:

– Не смей!

И она замерла – два слова удержали её надёжнее любых рук. Затылок ощутил давление, которого на самом деле не было, но которое подчиняло так, будто неподвижная рука всё же легла на её голову.

– Проглоти, – сказал Геннадий, и это прозвучало приказом, не допускающим возражений.

Она подчинилась. Едкая жидкость обожгла нёбо, вызвав мгновенную борьбу между покорностью жены и отвращением женщины. Покорная жена хотела быть хорошей, послушной, благодарной – а женщина внутри содрогалась от унижения, от того, во что превратилась её жизнь. Тошнота поднялась изнутри и сдавила горло спазмом.

Даша вскочила, не заботясь о том, как это выглядит, и бросилась вон из комнаты – через кухню, через сени, на крыльцо, дальше – к грядкам, где только что взошла молодая морковь.

Рвота обожгла пищевод кислотой, выплескиваясь на морковную ботву. Даша стояла, согнувшись над грядкой, упираясь ослабевшими руками в колени, чувствуя, как горячие слёзы катятся по щекам и капают с подбородка. Волосы свесились, прилипли к влажному лбу. Рот наполнился металлическим привкусом, а кислый, резкий дух рвоты перебивал даже запах свежей зелени.

Когда приступ прошёл, она осталась стоять в той же позе, тяжело дыша. Ноги дрожали. Она вытерла губы тыльной стороной ладони и медленно выпрямилась.

Вечер перешёл в сумерки. Небо на западе ещё алело, но здесь, в саду, уже сгущались тени. Сиреневый запах, принесённый ветерком, казался теперь удушающим. Даша знала, что этот аромат, когда-то любимый, навсегда будет связан с этим вечером.

Она медленно побрела обратно, еле переставляя ноги. В голове стояла гулкая тишина, только где-то на краю сознания билась мысль о необходимости вернуться и завершить процедуры, потому что её крест никуда не делся, даже после того, что случилось в спальне. На крыльце она остановилась, глубоко вдохнула, собирая остатки самообладания, и толкнула дверь. Геннадий ждёт – неподвижный, беспомощный, но с глазами, полными новой, пугающей силы.

Войдя, первым делом прополоскала рот водой из кувшина на кухонном столе. Холодная вода смыла привкус желчи. Вытерла губы полотенцем, поправила сбившийся фартук – процедуры не закончены, лекарства на ночь не выданы, надо идти.

Геннадий лежал в той же позе, в какой она его оставила. Даша молча натянула на него пижамные штаны, стараясь не прикасаться лишний раз, и взяла со стула полотенце, чтобы закончить обмывание. Руки двигались сами, мысли не шевелились. Муж провожал каждое её движение с бесстрастным любопытством.

– Стошнило? – спросил он спокойно.

– Да, – ответила Даша, не поднимая взгляда.

– Чувствительная, – губы дёрнулись в подобии улыбки. – Никогда раньше не делала этого?

Она покачала головой. Стыд и унижение расходились по телу тяжёлой, отравляющей теплотой.

– Надо привыкать, – сказал Геннадий тем же размеренным, деловитым тоном. – Мне понравилось. Будем повторять.

От этих слов что-то внутри Даши сжалось и затвердело. Она не ответила, просто взяла со столика пузырёк с лекарством, отмерила нужное количество капель в ложку и поднесла к губам мужа. Руки работали сами, выполняя заученные действия, и для этого не нужно было ни думать, ни чувствовать.

В ту ночь Даша не спала. Лежала у самого края кровати, прислушиваясь к ровному дыханию мужа, и смотрела в темноту. Перед внутренним взором проносились картины – сиротство, жизнь в доме Никулихи, свадьба с мужчиной вдвое старше, а теперь – это. Неужели так будет всегда? Но что она могла сделать, куда идти? Всем, что у неё было, она обязана деревне и человеку, лежащему рядом.

Утро наступило раньше, чем хотелось. Даша встала до рассвета, как обычно, – напоила Геннадия, дала лекарства, умыла, накормила жидкой кашей. Механические действия успокаивали: пока делаешь – не думаешь. Он молчал, наблюдал и ни на секунду не выпускал её из виду.

– Ты какая-то деревянная, – сказал он наконец, когда она закончила вытирать ему лицо. – Как робот. Где твои чувства?

Даша остановилась с полотенцем в руках.

– Чего ты хочешь от меня? – едва слышно спросила она.

– Чувств, – голос стал мягче, но глаза остались жёсткими. – Эмоций. Страсти. А не этой механики.

– Я ухаживаю за тобой лучше, чем любая сиделка в больнице, – попыталась возразить она.

– Ты – моя жена, – отрезал Геннадий. – А не сиделка. И я хочу, чтобы ты была женой со всем, что это подразумевает.

После вчерашнего эти слова звучали как угроза. Даша отвернулась, собирая грязное бельё.

– Я стараюсь, – сказала она, направляясь к двери.

– Недостаточно, – голос мужа догнал её уже у выхода из комнаты. – Ты лишена воображения и отдаёшься без души.

Эти слова кружили в её голове весь день – пока стирала, готовила обед, убирала дом, высаживала рассаду на огороде. Что он имел в виду? Чего ещё хотел? Вчерашний вечер снова и снова вставал перед глазами, и Дашу передёргивало.

К вечеру, когда она принесла ужин – протёртый суп с фрикадельками, – Геннадий был необычно молчалив. Ел медленно, с паузами, внимательно изучая её лицо между глотками.

– Я долго размышлял, – сказал он, когда она забирала пустую тарелку. – О нас. О моём состоянии. О твоих потребностях.

Даша насторожилась – когда он заговаривал о её потребностях, обычно следовали новые требования.

– У тебя есть потребности, – продолжил он, не дожидаясь реакции. – Молодая женщина… У тебя должна быть полноценная жизнь. Я не могу тебе этого дать, не полностью.

Она стояла с тарелкой в руках, не понимая, к чему он ведёт, но ощущая подступающую тревогу.

– Приведи мужика, – сказал Геннадий прямо, глядя ей в глаза. – И займись с ним сексом при мне.

Тарелка выскользнула из её ослабевших пальцев и чудом не разбилась, упав на край кровати. Даша смотрела на мужа, не веря услышанному.

– Что? – только и смогла выдавить она.

– Ты слышала, – он говорил спокойно, будто предлагал купить новые занавески. – Приведи мужчину, любого, кто тебе нравится, и займись с ним сексом здесь, в спальне. Я хочу видеть.

– Нет, – Даша покачала головой, отступая к двери. – Нет, это неправильно.

– Почему? – Геннадий приподнял брови. – Ты молодая, у тебя есть потребности. Я даю тебе разрешение.

– Я не хочу, – твёрдо сказала она. – Я твоя жена и не буду с другими.

– Но я прошу, – голос стал ниже, глубже. – Как муж. Сделай это для меня.

– Нет, – повторила Даша, и в этот раз голос дрогнул.

Геннадий долго смотрел на неё, не мигая, – без злости, без раздражения, только с отстранённым, аналитическим вниманием.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Иди. Но мы ещё вернёмся к этому разговору.

Ночью Даша не могла уснуть. Перед глазами невольно возникала дикая картина: вот она, с ней – некий безликий мужчина, а Геннадий наблюдает, и глаза его светятся в темноте. Временами она отключалась и тут же просыпалась в липком поту, обнаруживая рядом мужа – неподвижного, с открытыми глазами, не спящего, просто лежащего в темноте и ждущего.

Утром, помогая ему с гигиеной, Даша чувствовала на себе его неотрывное внимание, но он молчал. И после завтрака молчал, и в обед. Молчание было хуже слов – оно наполняло её страхами и ожиданиями, потому что она знала: он не просто молчит, он ждёт, выбирает момент.

Момент настал вечером, когда она меняла постельное бельё – обыденная процедура: перекатить больного на один бок, сменить половину простыни, перекатить на другой, закончить. Геннадий позволял себя перемещать покорно, не возражая.

– Ты подумала о моей просьбе? – спросил он, когда она расправляла наволочку.

– Я не буду этого делать, – ответила Даша глухо.

– Почему? – в его голосе появились нотки разочарования. – Ты ведь моя жена, а разве не обязанность жены – заботиться о нуждах мужа?

– Но не так, – она сжала край наволочки. – Это неприлично.

– Неприлично? – он усмехнулся. – Между мужем и женой не бывает неприличного. Я болен, Даша. Я парализован. Я не могу дать тебе то, что мужчина должен давать жене. Но я могу видеть, и я хочу видеть тебя счастливой, удовлетворённой.

Он помолчал, давая словам время проникнуть в её сознание.

– Вспомни, как я взял тебя в жёны, – продолжил он. – Никто другой не хотел. Сирота без образования, без приданого. А я дал тебе дом, положение, уважение. И что прошу взамен? Такую малость.

Пальцы не слушались Дашу, когда она заправляла наволочку. Без него она осталась бы у Никулихи или уехала в город – в неизвестность и, быть может, куда худшую судьбу.

– Я… – голос её пресёкся на полуслове.

Даша сжала наволочку: внутри боролись отвращение и покорность, страх потерять себя и страх потерять его.

– Подумай ещё, – сказал он мягко. – Не отвечай сразу.

Она думала всю ночь и весь следующий день. Просьба Геннадия работала медленно, но верно – благодарность, верность, обещание человеку, давшему ей всё. К вечеру он напомнил: забор построил, крышу починил – теперь её очередь заботиться о нём.

Даша молчала, ела через силу, глаза блестели от усталости. Мысли не отпускали: лучше бы он ударил её – синяк заживёт, а слова отравляли изнутри и выхода не имели.

На четвёртый день он сменил тактику:

– Ты верующая, давала клятву: «в болезни и в здравии». Разве я не болен?

Даша смяла газету, которую только что расправила. Геннадий каждый день добавлял новый довод в копилку её вины: молодость, деревня, пожар, спасение. За прошедшие дни она похудела, осунулась, пальцы подёргивались даже во сне.

На шестой день – новый приём:

– Если тяжело, отправь меня в интернат. Там обо мне позаботятся.

– Нет, я справлюсь, – вырвалось у неё.

– Но ты не справляешься, – мягко возразил он. – Тогда заботься обо всех моих нуждах, и о душевных тоже.

Эта мысль преследовала Дашу весь день: деревня шептала бы «бросила мужа», «неблагодарная». Принося ужин, она нервно крутила прядь волос, наматывая до боли.

– Ты так и будешь мучить себя и меня? – спросил он.

– Я не хочу, – прошептала она.

– Но мучаешь – отказом. Я живой человек, Даша. Ты – всё, что у меня осталось.

Голос её иссяк, а вслед за ним и уверенность. Вдруг он прав? Вдруг это действительно её крест – выполнить любую его просьбу?

На седьмой день зашёл председатель Новиков и похвалил:

– Вся деревня гордится тобой – такая молодая, а ответственная.

Когда он ушёл, Геннадий негромко добавил:

– А если бы они знали, что ты отказываешь мне в единственной просьбе? Деревня спасла тебя – дом дала, одежду, учебники. Как ты отплатишь за добро?

Даша закрыла глаза: сеть, сотканная из благодарности и обязательств, держала крепко, и выбраться из неё было невозможно.

– Подумай о своём долге перед всеми, – почти ласково сказал он. – И обо мне.

Даша думала. Весь день перебирала вещи в шкафу, передвигала их с места на место, не замечая, что делает. Ночью лежала с открытыми глазами, глядя в темноту. Что-то внутри неё медленно сдавалось – сопротивление уходило не сразу, а по частям, и к утру на его месте осталась только тишина.

Она встала раньше обычного, чувствуя нездешнее хладнокровие принятого решения. Приготовила завтрак, накормила Геннадия, выполнила все утренние процедуры, а потом села на край кровати и посмотрела ему в глаза – впервые за много дней прямо, без страха.

– Я сделаю, что ты просишь, – сказала она бесцветно.

Он не улыбнулся, не выразил ни радости, ни удовлетворения, а только кивнул, получив ожидаемый ответ.

Даша опустила взгляд, разглаживая складку на одеяле. Хотела что-то сказать, поставить условие, но слова не шли. Гортань перехватило, и вместо слов из губ вырвался только слабый выдох.

Геннадий смотрел на неё не мигая, с невозмутимой, уверенной терпеливостью.

– Хорошо, – прошептала она наконец.

Даша встала, чувствуя непривычную невесомость – что-то в ней осталось сидеть на краю кровати, а тело поднялось и двигалось уже отдельно, глядя на происходящее со стороны. Руки перестали дрожать, наступило оцепенение, которое она приняла за смирение.

– Кого ты выберешь? – спросил Геннадий, когда она уже стояла в дверях.

Даша обернулась. Зрачки мужа поблёскивали, уголки губ едва заметно приподнялись.

– Мне всё равно, – сказала она, и голос прозвучал так ровно, что она сама удивилась. – Кого скажешь.

Дверь спальни закрылась с тихим щелчком. На кухне было непривычно тихо. Даша прислонилась лбом к холодному оконному стеклу. За окном бабка Зинаида тащила ведро от колодца, наклонившись вбок под его тяжестью. Петрович с сыном прибивали новую доску к забору, стук молотка разносился по всей улице, по которой мальчишки с криками гонялись за мячом, поднимая клубы пыли… Даша смотрела на них, и пальцы больше не теребили край фартука – руки просто висели вдоль тела, безвольные и чужие.

Она шла по пыльной улице, щурясь от яркого июньского солнца. Пот стекал между лопаток, блузка липла к спине. Бутылка водки оттягивала руку – дешёвая, с серой этикеткой, из тех, что стоят на нижней полке в «Меркурии». Нина Павловна пробила покупку, не поднимая глаз, и только когда протягивала сдачу, задержала взгляд на секунду дольше обычного. Вопросов не задавала – зачем? Деревня и так всё знала: у Геннадия Косилова инсульт, молодая жена ухаживает. А водка нужна для дела, и дело ждало в покосившейся избе Ёкиных на самом краю деревни.

Дорога становилась хуже по мере удаления от центра – асфальт давно кончился, тропинка превратилась в растрескавшуюся от жары глину с редкими пучками пожелтевшей травы. Пыль поднималась от каждого шага, оседая на икрах. Даша шла не замедляясь, хотя солнце палило нещадно. Внутри всё выгорело, и это безразличие несло её вперёд, к цели, которую назначил муж.

Дом Ёкиных показался за поворотом – серый, покосившийся, с провалившейся местами крышей. Полуразвалившийся забор едва держался на подгнивших столбах, во дворе громоздились ржавые останки какой-то сельхозтехники, заросшие лопухами и крапивой. Вся деревня знала о братьях Ёкиных – горьких пьяницах, бывших работниках колхоза, скатившихся на самое дно. Старший, Антон, когда-то считался неплохим плотником, но теперь руки у него тряслись так, что он едва мог удержать стакан. Младший, Тимофей, бывший учитель математики, спился окончательно, сохранив лишь проблески прежней интеллигентности.

– Кому нужны мужики, которые только водку жрать умеют? – говорила тётка Зина на посиделках у колодца. – От них ни пользы, ни радости, только срам один.

Даша поднялась на скрипучее крыльцо и постучала. Никто не ответил. Постучала сильнее. Изнутри донеслись шаркающие шаги, дверь приоткрылась, выпуская волну спёртого воздуха – перегар, немытое тело, затхлость.

В проёме показалось опухшее лицо Антона Ёкина. Красные прожилки на щеках и носу, мутные глаза, с трудом сфокусировавшиеся на посетительнице.

– Чё надо? – прохрипел он, придерживаясь за косяк.

– Здравствуйте, – сказала Даша, стараясь говорить ровно. – Можно поговорить?

Антон прищурился, пытаясь вспомнить, кто перед ним.

– А, Косилова, – наконец выдавил он. – Мужу твоему чего от меня надо? Ремонт какой? Так я не в состоянии…

– Нет, это не муж просил, – Даша достала из пакета бутылку. – Вот, принесла вам.

Глаза Антона мгновенно прояснились, руки дрогнули.

– С чего это вдруг? – спросил он с подозрением, но взгляд уже не отрывался от бутылки.

– Мне нужна помощь, – Даша понизила голос, хотя рядом никого не было. – Особого рода. Я заплачу.

– Какая помощь? – Антон недоверчиво переступил с ноги на ногу. – Я же не работник теперь, ты видишь…

Даша сделала глубокий вдох и заставила себя произнести:

– Дома. С мужем. Он хочет смотреть, как я с другим мужчиной. С вами.

Антон отшатнулся. Бутылка замерла в руках.

– Ты чего несёшь-то? – он нервно хохотнул. – Совсем сдурела?

– Послушайте, – Даша говорила вполголоса, отчётливо выговаривая каждое слово. – Он лежит, не двигается. Просто хочет посмотреть… Это единственное, что ему осталось. Понимаете?

– Не-не-не, – Антон замотал головой. – Я на такое не подписывался.

– Я ещё одну бутылку принесу. Завтра. И послезавтра тоже.

Антон облизнул губы, взгляд заметался между бутылкой и лицом Даши.

– Две, – сказал он наконец. – Завтра две бутылки. И деньги.

– Хорошо, – кивнула Даша. – Две бутылки и деньги.

Антон сорвал зубами крышку «бескозырку», выплюнул под ноги и приложился к горлышку. Кадык дёрнулся несколько раз, на подбородок потекла струйка. Оторвавшись, вытер рот рукавом.

– Эх, хорошо пошла… Ну что, пошли, что ли? – произнёс он, явно оживившись после принятого.

Даша кивнула. Путь обратно показался вдвое короче. Шли молча – она впереди, он следом, прихлёбывая из бутылки. К дому Косиловых выпил почти половину.

Даша открыла дверь, пропустила его внутрь. В сенях Антон стянул грязные ботинки, провёл рукой по всклокоченным волосам.

– Там, – Даша кивнула в сторону спальни. – Он ждёт.

В спальне было полутемно – настольная лампа с плотным абажуром давала тусклый свет, занавески задёрнуты, хотя солнце ещё не село. Воздух был тяжёлым от запаха лекарств и спёртой, застоявшейся теплоты.

Геннадий лежал на кровати, повернув голову к двери. Неподвижное тело под одеялом сливалось с постелью, только голова и плечи выдавались над поверхностью. Зрачки блестели в полумраке – цепкие, неотступные.

– Здравствуй, Антон, – сказал он ровным голосом. – Выпил уже, как я вижу.

Антон переминался с ноги на ногу, не зная, куда себя деть. Бутылку он оставил в сенях, но запах водки тянулся за ним следом.

– Ну да, – промямлил он. – Жена твоя принесла…

– Я знаю, – голос Геннадия был сухим, деловитым. – Даша, передвинь меня ближе к стене и подушку поправь.

Она подошла молча и начала осторожно, но уверенно перемещать неподвижное тело. Сначала приподняла верхнюю часть туловища, потом ноги, сдвинула на полметра вправо. Подоткнула одеяло, поправила подушку так, чтобы муж мог видеть всю кровать.

– Ты, – Геннадий посмотрел на Антона, – раздевайся и ложись с ней. Только вымой руки сначала.

Антон кивнул, всё ещё не вполне осознавая происходящее, и вышел. Послышался звук льющейся воды. Даша стояла посреди комнаты, сложив руки на животе, глядя в одну точку на полу.

– Раздевайся, – сказал Геннадий. – Полностью.

Даша начала расстёгивать блузку – медленно, отстранённо, будто это делал кто-то другой. Пуговица за пуговицей. Блузка соскользнула с плеч. Затем юбка. Нижнее бельё – простое, хлопковое, давно утратившее белизну. Вещи она складывала аккуратной стопкой на стуле, как делала всегда.

Когда Антон вернулся, Даша уже лежала на кровати, укрывшись простынёй. Геннадий наблюдал, повернув голову.

– Ты тоже раздевайся, – сказал он Антону. – И ложись.

Антон, отхлебнувший ещё немного из своей бутылки и уже достаточно пьяный, чтобы не задумываться о странности ситуации, начал раздеваться. Засаленная рубаха, растянутый свитер, брюки с вытянутыми коленями – всё полетело комом на пол. Тело его оказалось неожиданно жилистым – работа в поле и на ферме, пусть и нечастая, поддерживала мышцы.

Он забрался на кровать неуклюже, чуть не упав. Матрас прогнулся под его весом. Простыня соскользнула, обнажая Дашино тело – бледное, с выступающими рёбрами и ключицами.

– Ну, давай что ли… – пробормотал Антон, нависая над ней.

Даша лежала неподвижно, глядя в потолок. Запах водки от его дыхания, резкий дух немытого тела, который не устранило быстрое мытьё рук. Внутри неё не было ни страха, ни отвращения – только пустота, и всё происходящее казалось далёким, чужим.

Руки Антона, шершавые и загрубевшие, неловко блуждали по её телу, не зная, с чего начать. Склонился, поцеловал в шею – влажно, оставляя след слюны. Небритый подбородок царапал кожу. Потом грубо сжал грудь, выкручивая сосок.

Геннадий издал тихий звук – что-то среднее между выдохом и стоном. Даша уловила это и поняла: мужу нравится грубость, нравится видеть её боль. Антон, не заметив реакции хозяина, на мгновение ослабил хватку, но затем, встретившись взглядом с Геннадием, сжал снова – сильнее.

Он склонился ниже, провёл руками по бёдрам, животу, нащупывая путь между ног. Пальцы были грубыми, движения неточными, но Даша не сопротивлялась, раздвинула ноги, позволяя ему продолжить. Прикосновение ощущалось издалека, тело не откликалось. Она просто ждала, когда всё закончится.

Антон приподнялся, направляя себя в неё. Первое движение было резким, болезненным. Даша стиснула зубы, но не издала ни звука. Второе, третье. Он начал двигаться – сначала медленно, потом быстрее, задыхаясь и пыхтя.

Даша смотрела мимо его плеча – прямо в глаза мужа. Геннадий не отрывал взгляда, впитывая каждую деталь. Губы были слегка приоткрыты, в глазах – отблески лампы и что-то ещё, внутреннее, жадное.

Антон ускорил темп, дыхание стало прерывистым. Пот капал с его лба на лицо и грудь Даши. Одна капля попала в глаз, она моргнула, но не стала вытирать.

– Да… Да… – бормотал Антон. – Хорошо-то как…

Даша обхватила его бёдра ногами, принимая до основания – не потому, что хотела, а потому, что где-то в сознании зашевелилась мысль: если он закончит быстрее, всё прекратится быстрее. Она даже начала двигаться в такт, не чувствуя ничего, только имитируя.

И тут взгляд, блуждающий по комнате, наткнулся чучело здракомона, глядящее на неё через открытые двери из угла гостиной. В круговерти забот последних месяцев Даша о нём почти забыла. В полумраке его глаза светились – янтарным, нечеловеческим светом. Оскаленная пасть, казалось, растягивалась в ухмылке.

Даша почувствовала, как что-то происходит с её лицом. Губы сами собой растянулись в улыбке – точно такой же, как у чудовища в соседней комнате. Не улыбке удовольствия или радости, а жуткой, недоброй гримасе понимания. Здракомон словно передал ей что-то, и она приняла.

Антон громко застонал и дёрнулся всем телом. Движения стали беспорядочными, сбивчивыми, а потом он обмяк, тяжело навалившись на неё сверху. Дыхание стало ровнее, глаза закрылись. Потное лицо прижалось к её шее, щетина царапала кожу. Он не двигался, будто забыл, что лежит на другом человеке. Геннадий смотрел на них молча, с тем же выражением ледяного интереса.

– Извиняюсь, – пробормотал наконец Антон, не поднимая головы. – Давно у меня не было… Совсем отвык.

Даша лежала неподвижно, чувствуя, как его семя вытекает из неё, пачкая простыню. Странная улыбка всё ещё держалась на её губах. Повернула голову и встретилась взглядом с мужем.

– Оденься и уходи, – сказал Геннадий.

Антон кивнул, неловко поднялся с кровати, начал натягивать одежду, путаясь в рукавах и штанинах. Даша не двигалась – лежала так, как он её оставил – обнажённая, с раздвинутыми ногами.

Когда дверь за Антоном закрылась, в спальне повисла тишина – только их дыхание, ровное у неё, чуть хриплое у Геннадия.

– Даже этого не можешь сделать правильно, – сказал он наконец.

Даша повернула голову, глядя вопросительно. Недобрая ухмылка исчезла.

– Ты была как бревно, – продолжил он буднично, без злобы и раздражения. – Никакой страсти, никакого желания. Он должен был поверить, что ты хочешь его.

– Я не хотела, – отозвалась она негромко.

– Это не имеет значения, – отрезал Геннадий. – Важно, чтобы он так думал. В следующий раз постарайся.

В следующий раз. Значит, это не единичный случай, не прихоть. Будет следующий раз, и следующий… Теперь это будет частью её жизни.

Даша медленно встала с кровати, чувствуя, как по внутренней стороне бёдер течёт липкая влага. Не глядя на мужа, прошла к окну, слегка отодвинула штору. На улице стемнело. Деревья стояли тёмными силуэтами на фоне густо-синего неба, кроны сливались в сплошную чёрную массу. Где-то в деревне залаяла собака, ей отозвалась другая.

В стекле отразилось её лицо – бледное, с тёмными кругами под глазами и окаменевшим выражением. А за спиной – кровать с неподвижным телом мужа, ещё дальше – тёмный прямоугольник дверного проёма в гостиную, в глубине которой светятся блестящие глаза чучела здракомона.

Теперь властное присутствие Геннадия устанавливало для неё новые правила: что бы она ни сделала, этого никогда не будет достаточно, какую бы черту ни переступила – за ней окажется ещё одна.

И Даша вдруг осознала: она уже переступила черту, из-за которой нет возврата. Сегодня она не просто выполнила требование мужа – она сделала что-то с собой, с тем человеком, которым была раньше. Внутри осталась пустота, и в этой пустоте уже зарождалось что-то новое, тёмное и безжалостное.

За окном ветер шевелил тяжёлые кроны, и ветка скребла по стеклу. Даша смотрела на своё отражение и не узнавала себя.

## Глава 6. Та ли девка на селе?

Колокольчик над дверью магазина «Меркурий» звякнул, впуская порыв холодного воздуха и запах прелой листвы. Даша переступила порог, стряхивая с сапог рыжую грязь. Разговор у кассы оборвался на полуслове. Три женщины – Петровна, Зинаида и Клавдия – сгрудились плотнее, их локти соприкоснулись, образуя живую баррикаду из потёртых пуховиков и шерстяных платков. «…Совсем стыд потеряла…» – донеслось до Даши сквозь шорох дождя по жестяному козырьку.

Она размотала отсыревший шарф. По щеке скатилась капля – то ли дождевая, то ли пот. В магазине пахло антоновкой, сваленной горкой в деревянном ящике, и свежими грибами, которые кто-то принёс на продажу. Запахи осени. Запахи увядания.

Даша нащупала в кармане мятые рубли – больничные выплаты Геннадия, полученные вчера. Председатель Новиков протянул конверт, отводя глаза, словно боялся увидеть в её чертах что-то неположенное. Пальцы Даши, красные от холода, сжались вокруг денег.

На прилавке стояла банка с солёными рыжиками. Рядом – ведро с мочёными яблоками, от которых исходил кисловатый дух брожения. Даша взяла корзинку, на дне которой желтел одинокий кленовый лист, и пошла вдоль стеллажей.

– За хлебом, Дарья? – окликнула её Нина Павловна. – Свежий, только привезли. Последний в этом развозе, тебе повезло.

Даша кивнула, не поднимая глаз. Нина Павловна, со щеками, красными от жара печки, положила буханку на прилавок. Запах хлеба парил в прохладном воздухе.

– Муж-то как? – спросила она, пробивая покупку. – К зиме-то полегчает, думаешь?

Вопрос повис в воздухе, как туман над остывающей рекой. Женщины у кассы замерли, прислушиваясь, хотя делали вид, что перебирают вязаные варежки на прилавке.

– Без изменений, – ответила Даша, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

– Ну, ты держись, девонька, – Нина Павловна понизила голос до фальшивого шёпота, прекрасно слышного во всём магазине. – Тяжело тебе, понимаем. Молодая ещё, а такой крест… Вон, бабы говорят…

Она осеклась под неотступным взглядом Даши. В лице молодой женщины появилось что-то новое – не страх и не стыд, а что-то холодное, почти жёсткое.

– Что говорят? – спросила Даша негромко.

Нина Павловна заморгала часто-часто, пальцы забарабанили по кассовому аппарату.

– Да так, ничего особенного. Сочувствуют тебе, конечно. Трудно с лежачим-то…

Даша положила хлеб в корзину и направилась к полке с крупами. Нужно было купить гречку – Геннадий любил кашу на завтрак, протёртую до однородной массы, чтобы легче глотать. Протянула руку к упаковке, а перед глазами на миг возник Антон Ёкин – потное лицо, запах перегара, тяжесть чужого тела. А потом – Геннадий, наблюдающий из угла комнаты.

Она тряхнула головой, отгоняя видение, и повернулась к стеллажу с консервами. За спиной женщины снова зашептались:

– …Антон Ёкин вчера в правлении хвастался… Пьяный в стельку…

– …Бедный Геннадий… Калека, а она…

– …Всегда тихоней казалась, а поди ж ты…

Даша замерла, кровь прилила к лицу. Значит, вот как это произошло. Антон, напившись на полученные от неё деньги, растрепал всё по деревне. Возможно, приукрасив, извратив. Интересно, упомянул ли он, что Геннадий сам всё это устроил? Вряд ли. Деревне нужны простые истории – неверная молодая жена и беспомощный муж-инвалид.

– Дарья, тебе сыра отрезать? – позвала Нина Павловна. – Вчера из района привезли, неплохой.

Даша подошла к молочной витрине. Сыр был бледно-жёлтым, с редкими дырочками, покрытый тонкой плёнкой. Кивнула:

– Граммов двести, пожалуйста.

Нина Павловна взяла нож, отрезала кусок, взвесила. Ладони, касающиеся сыра, двигались осторожно, брезгливо. Даша обратила внимание на это. Заметила, как продавщица положила сыр на лист бумаги, а не протянула напрямую, как делала обычно.

– Ещё что-нибудь? – спросила Нина Павловна, отворачиваясь.

– Молоко, если есть.

– Есть, конечно, – кивнула продавщица на ряд белых пластиковых бутылок. – Литровое, полуторалитровое. Какое брать будешь?

Даша указала на литровую бутылку, не произнося ни слова. Продавщица достала её и поставила на прилавок, стараясь не коснуться Дашиных рук.

Даша положила молоко в корзину и, повернувшись к кассе, вдруг наткнулась на пристальный взгляд Зинаиды – старушки, которая когда-то учила её вязать носки. В выцветших глазах старой женщины не было злобы, только какая-то глубокая печаль, словно она наблюдала медленное увядание любимого цветка.

– Зачем же ты так, дочка? – вполголоса спросила Зинаида. – С Ёкиным-то… Ведь Геннадий тебя из грязи вытащил, приютил, когда ты никому не нужна была.

Даша почувствовала, как что-то обрывается внутри – последняя ниточка, связывающая её с прошлым. Она молча выложила продукты на прилавок. Нина Павловна так же без единого слова пробила их, назвала сумму. Даша отсчитала деньги, сложила покупки в старую холщовую сумку и вышла, не оглядываясь.

Снаружи моросил холодный дождь, срывая с деревьев последние рыжие листья. Лужи у крыльца покрылись радужной плёнкой и пузырились под каплями. У Дома культуры, прячась под навесом, собрались мужики – обсуждали затянувшийся ремонт крыши. Среди них Даша заметила Николая – того, что делал для Геннадия специальную кровать после инсульта. Он курил, стряхивая пепел на мокрый асфальт, где тот превращался в серую кашицу. Увидев Дашу, замолчал, толкнул локтем соседа. Разговоры стихли. Мужчины провожали её долгими, изучающими взглядами, в которых читалось не столько осуждение, сколько какое-то странное, почти сочувственное понимание.

«Они считают, что знают, – подумала Даша, перешагивая через лужу, в которой плавал кленовый лист. – Но не знают ничего».

Дорога домой казалась длиннее обычного. Сумка оттягивала руку, ноги скользили по раскисшей глине. Даша думала о том, как быстро распространяются новости в деревне, где все знают друг друга с пелёнок. О том, как в глазах этих людей она превратилась из «бедняжки Мнюшкиной, сироты, за лежачим мужем ухаживающей», в «эту бесстыдницу, что с алкашом путается, пока муж парализованный лежит».

Геннадий ждал её в спальне – лежал, как всегда, с прямой спиной, ладони поверх одеяла. За прошедшие месяцы лицо его осунулось, скулы заострились, но глаза оставались живыми, цепкими, словно впитывающими каждую деталь окружающего мира. Он следил за ней, пока она раскладывала продукты, готовила ужин, меняла постельное бельё.

– В деревне уже знают, – сказал он, когда она поднесла к его губам ложку с жидкой кашей.

Это был не вопрос, а утверждение. Даша кивнула, не отрывая взгляда от мутной жижи в ложке.

– Антон рассказал? – голос Геннадия звучал ровно, без эмоций.

– Да. В правлении, кажется. Пьяный был.

Геннадий принял ещё одну ложку, медленно проглотил.