# Пепельный путь. Знак символа

Андрей Коваль

Они выжили в аду Кристаллических полей. Они нашли убежище в древних горах. Но война только начинается.

Эхо победы над эльфийским магистром разносится по миру, привлекая к беглецам не только новых союзников, но и страшных врагов. Пока в кузницах куётся оружие, а бывшие рабы учатся держать строй, над базой нависает тень новой, невиданной угрозы.

Армии баронов уже собираются в поход, чтобы стереть очаг восстания. В глубинах Старого Города, где время течёт иначе, заперт тот, кого считали погибшим. А где-то за гранью реальности пробуждаются силы, для которых люди — лишь пыль под ногами.

Лексу предстоит сделать невозможный выбор: заплатить чудовищную цену за победу, встретиться лицом к лицу с тем, кто поклялся его уничтожить, и понять, что иногда вера сильнее любого оружия.

Вторая книга дилогии — это история о том, как выживают после триумфа, как зарождается надежда в самых тёмных сердцах и как далеко готов зайти простой инженер, чтобы защитить тех, кто стал ему семьёй.

## Глава 1. Пепел на ладонях

«Кто оглядывается, тот спотыкается». — Ингрийская пословица

Месяц Аэрилон, 2001 г. Э.С.

Время: Раннее утро

Место: Старая дворфийская крепость в Красных горах

Сознание возвращалось неохотно — липкое, вязкое, словно ему приходилось продираться сквозь слой спекшейся смолы, застывшей в горле и ушах. Лекс открыл глаза. Несколько долгих секунд он бессмысленно пялился в каменный свод над головой. Тот был неровным, грубо тесаным — следы зубьев древних инструментов оставили на граните рваные рубцы. В первое мгновение ему показалось, что он смотрит на внутренности гигантского, окаменевшего зверя.

Камень. Только камень. Холодный, тяжелый, тысячелетний. Он впитал в себя все запахи этого мира: сырую плесень, древнюю копоть, застоявшуюся кислятину и еще что-то неуловимое — сладковатую гниль, которую Лекс за последние месяцы научился определять безошибочно, как пес узнает след. Так пахнет время. Так пахнет забвение.

Он попытался сесть и едва не задохнулся. Резкая боль — будто раскаленный прут — пропорола поясницу и рванула по мышцам спины, раздирая их на ленты. Три месяца в регенерационной капсуле Древних не прошли даром. Тело, собранное наноботами по кускам, казалось чужим — механизмом, собранным из деталей чужого, незнакомого конструктора. Каждое движение отдавалось скрипом в суставах, каждый вздох — тупой болью в ребрах, которые срастались заново, норовя встать криво.

Лекс спустил ноги с каменной лежанки, застланной поверху овечьей шкурой, и уставился на свои руки. Они дрожали. Мелкой, противной, неконтролируемой дрожью, от которой не спасало ни усилие воли. Пальцы, когда-то уверенно державшие паяльник и ювелирную отвертку, сейчас напоминали старые, рассохшиеся ветки.

Цепочки на шее — той самой, простой, с Земли, что спасла ему жизнь на Кристаллических полях, её было и это настораживало и пугало одновременно.

— Очухался, — раздалось от дверного проема, и голос резанул по тишине, как точильный камень по лезвию.

Лекс поднял голову. В проеме стоял Шило. Сталкер опирался плечом о косяк, прихрамывая на правую ногу — ранение в ущелье так и не зажило до конца. Лицо его, вечно кривящееся в какой-нибудь ехидной усмешке, сейчас было осунувшимся и серым. Глаза смотрели цепко, по-сталкерски, но под ними залегли черные тени, а небритая щетина казалась гуще обычного.

— Третий день пошел, как ты очнулся, — сказал он, входя в комнату и грузно опускаясь на грубо сколоченный табурет, который жалобно скрипнул под ним. — Айрин места себе не находила. Все тут с тобой сидела, разговаривала. Мы уж думали, ты решил до следующей зимы проспать. Бабка моя, царствие ей небесное, говаривала: «Долгий сон — к долгой жизни». Она, правда, еще добавляла: «Или к вечному». Так что мы тут, знаешь, немного волновались.

— Айрин... — голос Лекса сорвался на хрип, горло пересохло так, будто он сутки жрал песок. Он откашлялся, и в груди засаднило, заскребло изнутри. — Где она?

— Пошла за водой. Сказала, что, когда ты очнешься, тебе понадобится горячий отвар. Агафья трав надавала, серебрянку там, кровокорень... — Шило усмехнулся той своей неизменной усмешкой, за которой привычно прятал все, что лежало глубже поверхности. — Бабка моя говаривала: «Женщина, которая ждет мужчину, либо готовит ему еду, либо точит на него нож». Айрин, судя по всему, выбрала первое. Хотя, зная ее, нож у нее тоже наточен. Так, на всякий случай.

Лекс слабо улыбнулся, и от этого движения кожу на лице стянуло. Шило был единственным человеком, не считая Айрин, кто мог шутить даже в преисподней. Эта его черта, раздражавшая Лекса в первые дни знакомства своей неуместностью, теперь казалась почти родной. Якорем нормальности в мире, сошедшем с ума.

— Помоги встать, — попросил Лекс.

Шило крякнул, подхватил его под мышки и рывком поставил на ноги. Лекс пошатнулся, вцепился в стену и несколько мгновений просто стоял, привыкая к вертикальному положению и чувствуя, как кровь с шумом отливает от головы, оставляя после себя пустоту и звон. Перед глазами поплыли тени, и он зажмурился, пережидая приступ дурноты.

— Крепись, командир, — Шило хлопнул его по плечу и тут же отдёрнул руку, заметив, как Лекса качнуло. — Осторожней ты. Три месяца в железяке — не шутка. Вон, бабка моя говаривала: «Кто долго лежит, тот потом долго ходить учится». Правда, она еще добавляла: «А кто долго ходит, тот потом долго лежит». Но это уже философия. Слишком сложная для меня.

— Твоя бабка была философом, — прохрипел Лекс, открывая глаза.

— Она была мудрой женщиной, — важно кивнул Шило. — Ладно, я пойду, скажу остальным, что ты очухался. А то Клык уже третью смену на посту стоит, волнуется, сам не свой. Кор-Дум в кузнице замкнулся, оттуда только молот стучит, как сердце у взбешённого тролля. Зураб... ну, Зураб как Зураб, молчит в тряпочку и топор точит. Но ты его знаешь.

— Шило, — перебил Лекс, но без злости.

— А, да. Иду уже. — Он хлопнул себя по ляжке, поднялся и, прихрамывая, вышел, оставив Лекса одного в гулкой тишине.

Тишина вновь обступила его, но теперь она была другой — не пустой, а наполненной далекими, едва слышными звуками: где-то капала вода, гудел ветер в вентиляционной шахте, и сквозь каменную толщу пробивался ритмичный стук молота Кор-Дума. Лекс обвел взглядом помещение — бывшую диспетчерскую старой шахты, которую они обжили под командный центр. Стены здесь были сложены из грубого камня, кое-где виднелись следы древней кладки, более аккуратной, почти ювелирной — работа Террексов. В углу, на специальной каменной подставке, вырубленной прямо в скале, лежал браслет «Скиталец». Айрин оставила его здесь. Знала, что он первым делом потянется к нему.

Он шагнул к подставке. Ноги дрожали, но держали. Взял браслет в руки. Металл был теплым — от тепла камня, от ее тепла. Родной холодок, ставший частью его самого, пробежал по пальцам, забрался под кожу. Лекс надел его на левую руку, и в тот же миг перед глазами привычно вспыхнула голограмма. Схемы, линии, данные потекли перед внутренним взором, накладываясь на реальность. Архитектор — вернее, та его часть, что жила в браслете — приветствовал своего носителя.

*«Наследник, — раздался в голове ровный механический голос, лишённый эмоций, но отчего-то сейчас, после трех месяцев тишины, казавшийся почти родным. — Рад вашему пробуждению. Регенерация завершена на 100%. Эфирная интоксикация снижена до 7%. Рекомендую избегать перенапряжения в ближайшие 96 часов». *

— Спасибо, — прошептал Лекс, чувствуя, как губы кривятся в горькой усмешке. — Успокоил.

«Есть данные, требующие вашего внимания», — продолжил Архитектор, проигнорировав сарказм. Машина. Она не понимала иронии.

Перед глазами развернулась голографическая карта, спроецированная прямо на каменную стену. Лекс узнал очертания континента Терра-Дорум. Эльфийский доминион на западе, дворфийские горы на северо-востоке, драконидские степи на юге. И несколько мигающих красных точек, пульсирующих в такт его собственному сердцу.

— Кристаллические поля? — спросил Лекс, хотя знал ответ.

«Да, Наследник. Эфирный фон в районе Кристаллических полей претерпел значительные изменения за последние три месяца. Колебания стали более хаотичными, амплитуда сигналов живых существ снижается. На основании анализа могу предположить, что скорость истощения людей выросла примерно на 40%. Кристаллы стали агрессивнее — они вытягивают жизненную силу быстрее, чем раньше».

— На сорок процентов? — Лекс сжал кулак, и костяшки пальцев побелели, кожа на них натянулась до хруста. — Это значит...

«Это значит, что люди, которые три месяца назад могли продержаться полгода, сейчас сгорят за три-четыре месяца. Условия ухудшились».

— Сколько их? Сколько людей?

«Точная оценка затруднена. На основании эфирной сетки можно предположить, что количество живых людей на полях составляет от пяти до шести тысяч. Идентифицировать отдельных лиц невозможно — эфирные сигнатуры слишком размыты на таком расстоянии».

Лекс закрыл глаза. Пять-шесть тысяч. Цифра, за которой стояли не просто единицы статистики, а живые люди. Корней, старый мудрый раб с мозолистыми, но добрыми руками, научивший его выживать в первые, самые страшные дни. Марфа, молчаливая, добрая женщина, которая делилась с ним последней коркой хлеба. Гринька, перепуганный подросток, смотревший на Лекса как на чудо, на сошедшего с небес спасителя. Они были где-то там, среди этой страдающей массы. Живы ли?

— А Грым? Старый Город?

«Эфирная активность в районе Старого Города усилилась. Зафиксированы множественные аномалии. Тоннель, ведущий в город, заблокирован — предположительно, искусственно. Определить состояние объекта „Грым“ не представляется возможным».

Лекс помолчал, переваривая информацию. Потом спросил то, что мучило его больше всего, что жгло изнутри раскаленным железом:

— А Вэл'Шан? Где он? Что делает?

Пауза. Архитектор ответил не сразу. Секунда, другая — для машины это вечность.

«У меня нет доступа к данным о передвижениях Магистериума. Моя сигнатура в их сетях была скомпрометирована. Информация о действиях Вэл'Шана отсутствует».

— Небесное Око? Что это?

«Орбитальная станция Древних, оснащённая сенсорами прямого наблюдения. В легендах её называли „глазом“, который видит всё. Для доступа требуется полная авторизация Наследника. На данном этапе мои полномочия недостаточны».

Лекс откинулся на стену, закрыл глаза. Голова гудела, но не так, как раньше — тупая, ноющая боль стала привычным фоном, частью его самого. Информации было мало, слишком мало. Только общие намёки, только косвенные признаки. Он чувствовал себя слепцом, который ощупывает слона.

Дверь скрипнула, и он открыл глаза. На пороге стояла Айрин. Свет единственного кристалла, вделанного в стену, мягко освещал её фигуру, делая пепельные волосы похожими на застывший свет лун. Она была бледнее обычного, под глазами залегли тени, но глаза — большие, серые — сияли такой радостью, что у Лекса на мгновение перехватило дыхание. Весь холод и тяжесть камня отступили перед этим светом.

— Ты не спишь, — сказала она, входя. В руках она держала дымящуюся глиняную кружку. — Я так и думала. Шило сказал, что ты уже на ногах. Садись.

Она подошла, поставила кружку на каменный выступ, заменявший здесь стол, и села рядом, почти вплотную. Лекс взял кружку, отхлебнул. Отвар был теплым, терпким, с легкой горчинкой, которая приятно обожгла горло и разлилась теплом в груди, растекаясь по закоченевшим конечностям.

— Агафья дала трав, — пояснила Айрин, не сводя с него глаз. — Говорит, серебрянка силы восстанавливает. Ты как?

— Жив, — ответил он, встречая её взгляд. — Голова гудит, но это привычно. Спасибо тебе.

Она чуть заметно улыбнулась и перевела взгляд на голограмму, всё ещё висевшую на стене.

— Архитектор сказал что-то новое?

— Сказал. — Лекс кивнул. — На полях около пяти-шести тысяч людей. Эфирный фон изменился — скорость истощения выросла на сорок процентов. Кристаллы стали агрессивнее. О Грыме ничего не известно, связь с городом потеряна. А Вэл'Шана он не видит — нужен доступ к Небесному Оку.

— Небесное Око... — Айрин задумалась, теребя в пальцах край своей куртки. — Эрвин рассказывал. В ингрийских легендах говорится, что Древние могли смотреть на мир с небес. Думали, что это просто сказка. А оно, выходит, существует?

— Похоже на то. — Лекс поморщился, потирая висок. — Но пока это не помогает.

Айрин помолчала, потом полезла за пазуху и достала что-то, зажатое в кулаке. Разжала пальцы.

— Я хранила это все три месяца, — сказала она просто. Голос её дрогнул.

На её ладони лежала тонкая металлическая цепочка. Та самая, что Лекс носил с первого дня в этом мире. Та, что отразила магический удар и спасла ему жизнь. Та, что осталась в крепости, когда его, без сознания, укладывали в капсулу.

— Я сняла её перед тем, как положить тебя в капсулу, — пояснила Айрин, и в её голосе послышались виноватые нотки. — Подумала, что металл может помешать. А потом... не знаю. Просто не смогла оставить где-то. Носила с собой. Грела в ладонях. — Она улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла, столько отчаянной, выстраданной нежности, что у Лекса защемило сердце. — Она напоминала мне, что ты вернёшься.

Лекс взял цепочку. Металл был теплым — от её тела, от её тепла. Он сжал её в кулаке, и знакомый холодок пробежал по пальцам. Не тот ледяной, могильный холод, что предупреждал о приближении тёмных сил, — другой, почти родной. Ток жизни.

— Спасибо, — сказал он, и в этом слове было больше, чем просто благодарность. В нем была клятва.

— Надень, — попросила она.

Он надел цепочку на шею. Металл лег на кожу, и Лекс вдруг почувствовал себя целым. Будто всё это время ему не хватало именно этого — маленького, почти невесомого кусочка металла с далёкой Земли, ставшего здесь, в этом мире, чем-то большим.

Айрин придвинулась ближе, положила голову ему на плечо. Лекс обнял её, чувствуя, как напряжение, копившееся все эти месяцы, понемногу отпускает, уходит из мышц, оставляя после себя только ровную, тяжелую усталость.

— Я скучала, — прошептала она.

— Я тоже, — ответил он, целуя её в висок, вдыхая запах её волос — трав и дыма.

Несколько секунд они сидели молча, слушая дыхание друг друга. За стенами крепости гудел ветер, где-то далеко капала вода. В главном зале, сквозь каменную толщу, слышался приглушённый стук молота — Кор-Дум работал. Мир возвращался в свою колею.

В главный зал они вошли вместе, рука об руку. За длинным столом уже собрались все ключевые фигуры.

Кор-Дум сидел на перевёрнутом ящике, мрачный, как грозовая туча, и крутил в руках свой тяжёлый молот. Рыжая борода, заплетённая в косицы с металлическими кольцами, была всклокочена, на щеке красовался свежий ожог. На шее висел фамильный амулет — грубо выкованная фигурка молота на кожаном шнурке. Кор-Дум то и дело касался его, словно ища защиты.

Зураб стоял у стены, прислонившись спиной к холодному камню. На поясе у него, в чехле, висела обгоревшая деревянная кукла — единственное, что осталось от дочери. Топор, зажатый в руке, он проверял с той методичной тщательностью, что выдавала в нём человека, для которого оружие стало продолжением руки. Лицо его было спокойным, но в глазах горела холодная решимость.

Клык сидел на корточках у стены, точил нож, мерно водя бруском по лезвию — вжик-вжик, вжик-вжик. Рядом с ним пристроился Шило. Он уже почти оправился после ранения, но всё ещё прихрамывал и то и дело морщился. При появлении Лекса он козырнул, не удержавшись от улыбки.

— Явился, командир! — вместо приветствия сказал Клык, откладывая нож. — А то мы уж думали, ты решил до конца зимы дрыхнуть.

— Могу, — ответил Лекс, опускаясь на скамью рядом с Айрин. — Но без физкультуры пока.

— Ничего, — подал голос Зураб, не поднимая глаз от топора. — «Ледяной ветер закаляет сталь». Отлежишься — пойдёшь.

В углу, чуть поодаль от остальных, стояла Серафима. Она была в своём неизменном сером балахоне, сжимая в руках амулет Бога-Механизма. Губы её беззвучно шевелились — жрица молилась.

— Я не пойду с вами, — сказала она, когда Лекс посмотрел в её сторону. — Моё место здесь, с теми, кто останется. Буду молиться за вас.

Лекс кивнул. Серафима была нужна здесь — для раненых, для напуганных. Жрица, дающая надежду.

— Все в сборе, — сказал Лекс, окидывая взглядом присутствующих. — Хорошо. Потому что разговор будет короткий, но важный.

Он поднялся и подошёл к стене. По мысленной команде браслет спроецировал карту прямо на камень. Линии и символы засветились в полумраке.

— Архитектор дал то, что смог, — начал Лекс. — На Кристаллических полях сейчас около пяти-шести тысяч наших. Эфирный фон изменился — скорость истощения выросла на сорок процентов. Кристаллы стали агрессивнее. Корней, Марфа, Гринька... они где-то там. Если мы не поможем сейчас, скоро помогать будет некому.

Зураб поднял голову. В его глазах мелькнуло что-то живое — не холодная решимость, а тёплая, человеческая боль. Он помнил Корнея.

— А Грым? — голос Кор-Дума прозвучал глухо, как камень, упавший в колодец.

— О Грыме Архитектор не знает, — ответил Лекс, глядя дворфу прямо в глаза. — Связь с городом потеряна, тоннель заблокирован. Но это не значит, что он погиб. Грым сильный. Он мой ученик. Я в него верю.

Кор-Дум сжал молот так, что костяшки побелели, кожа на них натянулась до хруста. Потом медленно кивнул.

— А Вэл'Шан? — спросил Клык.

— Архитектор не знает. У него нет доступа к Небесному Оку. Так что о Вэл'Шане нам придётся узнавать по старинке.

— Это я беру на себя, — кивнул Клык. — Мои ребята уже принесли кое-какие вести.

Он подошёл к карте.

— На полях режим ужесточили. Надсмотрщиков стало больше, кормят раз в день баландой, тех, кто слаб — сразу к кристаллам. Тоннели старые, дворфийские. Если пройдём незаметно, выйдем в тыл к полям. Ударим внезапно.

— А эльфы? «Их войска?» —спросил Зураб.

— Пока тихо, — ответил Клык. — Но это затишье перед бурей. Вэл'Шан не из тех, кто прощает. Надо спешить.

Серафима тихо произнесла:

— Я буду молиться. Каждый день, пока вы не вернётесь.

— Спасибо, — ответил Лекс.

— Оружие будет, — подал голос Кор-Дум. Он уже поднялся. — Я в кузнице. Брун там, с подмастерьями. Если нужно будет перековать трофейные клинки — сделаем.

— Идём, — сказал Лекс. — Посмотрим, что у вас есть.

Кузница располагалась в одном из боковых залов. Когда Лекс вошёл, жар ударил в лицо, обдав запахом горячего металла и угольной пыли. В кузнице гудело пламя, стучали молоты, шипел пар — какофония созидания.

У горна колдовал Брун — старый дворф с седой бородой до пояса, тот самый, что когда-то сомневался в способностях Лекса, а потом признал своё поражение. Сейчас он возился с продолговатыми свёртками, перевязанными проволокой.

— Взрывчатка, — пояснил Кор-Дум. — Из трофейных кристаллов делаем. Если заложить в нужных местах, половина ущелья обрушится.

Рядом с Бруном суетились подмастерья — Торгрим и Олаф, молодые дворфы, перепачканные сажей. А в углу, на чурбаке, сидел мальчик. Лет двенадцати, с огромными глазами, в которых горело жадное, ненасытное восхищение.

— Дрог, — представил Кор-Дум. — Ученик Бруна. Способный парень.

Мальчик при виде Лекса вскочил, вытянулся по струнке, едва не опрокинув чурбак.

— Это тот самый Лекс? — выдохнул он. — Который голема взломал?

— Тот самый, — усмехнулся Кор-Дум. — Только сейчас он слабее котёнка, так что не бойся.

— Я не боюсь! — возмутился Дрог, но тут же смутился и спрятался за спину Бруна, только глаза сверкали из-за его фартука.

Кор-Дум подошёл к Бруну, заглянул через плечо.

— Брун, ты старый пень, проверь эти кристаллы-детонаторы. Чтоб не подвели. Барак кхазад!

Брун огрызнулся, не оборачиваясь:

— Угольная твоя башка! Кхзад! Я триста лет взрывчатку делаю! Ты меня учить будешь, молотобоец?

— Триста лет? — не удержался Шило, увязавшийся за ними. — А не много ли?

— Для дворфа нормально, — буркнул Брун, бросив на сталкера взгляд исподлобья. — А ты, человек, вообще молчи. Не твоего ума дело.

Дрог, наблюдавший за перепалкой, захихикал и зажал рот рукой. Лекс поймал его взгляд и подмигнул. Мальчик расплылся в улыбке.

— Хорошие у тебя ученики, — сказал Лекс Кор-Думу, когда они вышли из кузницы.

— Были бы лучше, если бы не эти три месяца, — вздохнул дворф. — Ладно, пойдём. Покажу, что ещё сделали.

Вечер опустился на крепость быстро, как всегда, в горах. Лекс и Айрин стояли на выступе скалы, который сталкеры называли «смотровой площадкой». Отсюда открывался вид на запад, на бескрайнюю даль, скрытую вечерней дымкой.

Небо полыхало багровыми тонами — от алого до фиолетового, словно огромный пожар догорал за горизонтом. На небе одна за другой зажигались звезды, сначала робко, потом всё смелее. А потом из-за восточных вершин поднялись две луны — золотая Аэриэль и серебряная Нуриэль.

— Сталкеры верят, что две луны — к удаче в пути, — сказала Айрин. — Если отправляешься в поход, когда обе луны на небе, значит, дорога будет лёгкой.

— А мы отправляемся, — ответил Лекс. — Скоро.

Она повернулась к нему, заглянула в глаза.

— Архитектор сказал, что ты Наследник. Что это значит для тебя?

— Не знаю, — признался он. — Это просто слово. А я... я просто инженер. Я чинил машины, а теперь мне приходится чинить судьбы людей. И у меня нет инструкции.

— Ты больше, чем инженер. — Айрин улыбнулась. — Ты тот, кто нужен этому миру. И мне.

Она взяла его за руку, и они стояли молча, глядя на закат, на две луны, на холодные звезды над горами. Ветер трепал её волосы, и Лекс чувствовал их запах — запах жизни.

Ночью, когда Айрин уснула, уткнувшись носом в его плечо, и её дыхание стало ровным и глубоким, Лекс долго лежал с открытыми глазами. Он смотрел в потолок, на пляшущие тени от кристалла, и думал о Земле. О Ромке.

Воспоминание пришло неожиданно — резкой, обжигающей волной, от которой перехватило горло. Лаборатория, мерцание экранов, запах озона и жженой проводки. Ромкин крик в наушниках: «Лёха, отключай, сейчас рванёт!» — а потом ослепительная вспышка, и тишина.

Лекс тогда чудом избежал тюрьмы, но избежать себя самого не смог. Он ушёл с работы, разорвал все связи, поселился в гараже и начал пить. А когда понял, что алкоголь не заглушает голос совести, попытался заглушить его работой.

Идиот. Самоубийца, который боялся признаться себе, что хочет умереть.

Взрыв в лаборатории стал приговором? Или вторым шансом?

Лекс прикрыл глаза. Цепочка на шее чуть потеплела.

— Прости, Рома, — прошептал он в темноту, чувствуя, как ком подкатывает к горлу. — Я не уберёг тебя тогда. Но здесь... здесь я постараюсь не допустить того же.

Ответа не было. Только тихое дыхание Айрин.

Лекс закрыл глаза и провалился в сон.


## Акт I: Заря освобождения

### Глава 2. Дорога, вымощенная костьми


Месяц Аэрилон — Тирион, 2001 г. Э.С.

Время: Глубокая ночь

Место: Древние тоннели под Красными горами

В крепости готовились к выходу весь остаток вечера и первую половину ночи. Суета была деловой, без лишней паники — люди уже научились ценить каждое мерцание кристалла.

Лекс сидел у большого стола в главном зале, разложив перед собой карту, которую Архитектор загрузил в браслет и спроецировал прямо на грубые доски. Рядом горели сальные свечи — кристаллы экономили, они могли пригодиться в пути, где каждый источник света был на вес золота. Жёлтые язычки пламени плясали, отбрасывая причудливые, живые тени на каменные стены, заставляя их шевелиться.

Клык перебирал снаряжение, раскладывая его по кучкам на каменном полу с педантичностью опытного сталкера: арбалетные болты с зазубренными наконечниками, метательные ножи, мотки прочной пеньковой верёвки, сухой паёк, завёрнутый в промасленную ткань, маленькие кристаллы-светляки в холщовых мешочках. Движения его были выверенными, экономными — годами сталкерской жизни в руинах Древних приучили не тратить лишних сил даже на такие мелочи.

— Пойдут десять человек, — говорил он, поглядывая на Лекса и отмечая про себя каждую деталь снаряжения. — Я, Шило, Степан, братья-охотники Пётр с Павлом. Ещё пятеро из тех, кто в руинах не раз бывал, нюх имеет. Малого не берём — молод ещё, горяч, опыта нет, пусть здесь помогает Агафье с ранеными.

— Я не молод! — возмутился Малой из угла, где возился с каким-то хитрым механизмом, доставшимся от сталкеров. — Мне уже почти восемнадцать! Я с вами в прошлый раз ходил!

— Восемнадцать — это возраст, когда мозги только просыпаются и норовят сбежать в неизвестном направлении, — отрезал Клык тоном, не терпящим возражений. — Сиди здесь, с Агафьей и Серафимой. Если что — будешь раненым помогать, воду носить, дрова таскать. И это не обсуждается.

Малой хотел возразить, даже открыл рот, но наткнулся на тяжёлый, немигающий взгляд Клыка и притих, уткнувшись в свой механизм с удвоенным рвением.

Лекс поднял голову от карты, окинул взглядом зал. У одного из боковых выходов стояли трое — те самые безымянные бойцы, которых Клык отобрал в отряд. Один — пожилой, с глубокими морщинами на лице и сединой в бороде, с затёкшими от многолетней, каторжной работы руками. Второй — совсем молодой парень, почти ровесник Малого, но с уже обветренным, суровым лицом, на котором лежала печать пережитого. Третий — средних лет, коренастый, с нашивкой какой-то гильдии на старой, потёртой куртке, явно бывалый, прошедший не одно дело.

— Как их зовут? — спросил Лекс у Клыка, кивнув в их сторону.

— А, эти? — Клык бросил быстрый взгляд. — Старого Игнатом кличут, он ещё при старых хозяевах в шахтах работал, горы эти как свои пять пальцев знает, каждый закоулок. Молодого — Демид, кузнец-доброволец, к нам из Механоса прибился месяца два назад, парень толковый, руки из нужного места растут. Третьего — Прокоп, ветеран, старый вояка, новобранцев наших обучает, как щит держать и строй не ломать. Надёжные люди, командир. Проверенные.

Лекс кивнул, мысленно запоминая имена и лица. Важно было знать каждого, кто идёт с ним в этот рейд. Эти люди доверяли ему свои жизни — он должен был хотя бы помнить, как их зовут, и знать, на что они способны.

Айрин вышла из бокового коридора, уже одетая по-походному: тёплая, подбитая мехом куртка из плотной шерсти, лук за спиной, колчан с двумя дюжинами стрел на поясе, у бедра — короткий ингрийский меч в ножнах, отделанных потускневшим серебром. Лицо её было спокойным, собранным, но в глубине серых глаз горел тот холодный, решительный огонь, который Лекс видела в ней перед каждым серьёзным боем. Огонь воина.

— Всё готово, — сказала она, садясь рядом с Лексом и кладя руку ему на колено. Тёплая, живая, несмотря на холод в зале. — Люди ждут сигнала. Все на своих местах.

— Знаю, — ответил Лекс, накрывая её руку своей. — Архитектор говорит, путь неблизкий. До полей двадцать семь лиг. Если повезёт и не нарвёмся на неприятности, через два дня к вечеру будем на месте.

— Двадцать семь лиг? — переспросил подошедший Шило, прихрамывая — старая рана всё ещё давала о себе знать, напоминая о себе тупой болью при каждом шаге. — Это сколько ж топать? Бабка моя говаривала: «Дальняя дорога — к долгой жизни». Но она почему-то забыла сказать, что ноги отваливаются.

— Ночёвка в тоннелях, — добавил Клык, разворачивая карту. — Я присмотрел место на карте Архитектора. Грот с озером, безопасно. Завтра к вечеру выйдем к полям, осмотримся, а следующей ночью пойдём к бараку.

— Добро, — кивнул Лекс. — Выступаем.

Тьма встречала их абсолютным, всепоглощающим молчанием.

Лекс стоял у входа в древние выработки и чувствовал, как оттуда тянет холодом — не просто ночной прохладой, а чем-то более глубоким, вековым, въевшимся в камень за тысячелетия. Воздух пах сыростью, плесенью и еще чем-то неуловимо чуждым — может быть, той самой эфирной пылью, которую оставили после себя Террексы. Запах закрытых пространств и забытых времен.

— Дыра ещё та, — прошептал сзади Шило, поправляя лямку мешка. — Бабка моя, царствие ей небесное, говорила: «В хорошую нору лезть — спиной вперёд, чтоб сразу бежать, если что». Только она забыла сказать, как бежать, когда кругом камень.

— Не каркай, — оборвал его Клык, но без злости. Он стоял у входа, вслушиваясь в темноту, и лицо его в свете двух лун казалось высеченным из того же камня, что и горы. — Степан, Пётр, Павел — за мной. Остальные — дистанция двадцать шагов, не отставать и не обгонять. Сигналы помните?

— Один удар камнем о камень — внимание, опасность, два — путь свободен, можно идти, — отчеканил Степан, один из первых добровольцев, вставших под знамя Лекса. Голос его звучал уверенно, без тени страха или дрожи. — Три удара — «нашёл артефакт», четыре — «твари, отходим, спасайся кто может».

— А пять? — не удержался Шило, нарушая торжественность момента.

— Пять — это значит, что ты уже ничего не слышишь, и тебе всё равно, — усмехнулся Клык и первым шагнул в зияющий провал тоннеля, исчезая во мраке, как призрак.

Лекс задержался на мгновение, вглядываясь в ночное небо. Две луны — золотая Аэриэль и серебряная Нуриэль — висели над горами, заливая снежные вершины призрачным, нереальным светом. Где-то там, за перевалами, за двадцатью семью лигами каменных коридоров, лежали Кристаллические поля. Где-то там умирали люди, которых он обещал спасти. Среди них были те, кого он знал лично — Корней, Марфа, Гринька. И тысячи других, без имён и лиц, которых он никогда не узнает, но ради которых стоило рисковать всем.

Айрин взяла его за руку. Её пальцы были холодными, но такими родными.

— Пойдём, — тихо сказала она, заглядывая ему в глаза. — Чего бы это ни стоило. Мы вместе.

— Пойдём, — эхом отозвался Лекс и шагнул во тьму вслед за остальными.

Тоннель встретил их гулкой, давящей тишиной, которая обрушилась на уши, как вода, заткнув их ватой.

Стены здесь были не природного происхождения — их не выточила вода и не выветрил ветер. Они были гладкими, даже полированными в некоторых местах, — именно искусная, филигранная работа, точная и выверенная до миллиметра. Тысячи, десятки тысяч лет назад Террексы, Глубинные Зодчие, прошли сквозь толщу этой горы, оставляя после себя идеально ровные своды и стены, покрытые странными, завораживающими символами, которые сейчас, при тусклом свете кристальных фонарей, казались застывшей в камне музыкой, чьими-то зашифрованными мыслями.

Клык шёл первым, метрах в пятнадцати от основной группы, то и дело останавливаясь и постукивая по камню обухом своего длинного ножа. Короткий, резкий стук — внимание. Пауза. Ещё два, более тихих — путь свободен. Звук металла о камень разносился под сводами, уходя в неведомую глубину и возвращаясь оттуда уже чужим, искажённым эхом, словно сам тоннель переговаривался с ними на своём, каменном языке.

Шило, прихрамывая, замыкал шествие, то и дело оглядываясь назад, в чернильную тьму, откуда они пришли. Старая рана давала о себе знать, ныла и дёргала при каждом шаге, но он не жаловался — только тихо, почти беззвучно ворчал себе под нос:

— Опять эти крысы подземные, глубинные твари... Чтоб их эфирная гниль взяла да разнесла по камешку. Нор-р-р! Я в прошлый раз, когда мы с Клыком в таких тоннелях лазали, чуть без штанов не остался. Гоблины, сволочи, всё стащили, пока я спал. Просыпаюсь — лежу голышом на холодном камне, а они, паразиты, сидят надо мной на корточках, хохочут и моими же портками размахивают, как трофеями. Бабка моя говаривала: «Внучок, если проснулся без штанов в чужом месте — значит, или ты много выпил накануне, или гоблины рядом». А я тогда вообще не пил, представляете? Трезвый как стёклышко.

— Дядя Шило, а как же ты обратно оделся? — шёпотом спросил Лазарь, молодой разведчик, который шёл рядом, не сводя с него любопытных глаз, блестевших в свете фонаря.

— А никак, — вздохнул Шило с комической тоской. — Пришлось до ближайшего сталкерского схрона в чём мать родила топать по холодным камням. Хорошо, хоть ночь была, темно, никто не видел. А то бы засмеяли потом, сталкеры — народ злой на язык. С тех пор я с гоблинами только через подставных лиц торгую. И сплю, привязав штаны к ноге.

Тоннель постепенно расширялся, превращаясь в настоящий подземный зал. Стены здесь были сплошь покрыты барельефами — искусно вырезанными фигурами коренастых, мощных существ с тяжёлыми кирками и молотами, вырубающих руду из скалы, плавящих металл в огромных печах, строящих циклопические сооружения. Террексы. Глубинные Зодчие. Предки дворфов. Они были невысокими, но невероятно мощными, с широкими грудными клетками и руками, способными дробить камень голыми ладонями. В их каменных глазах застыла вековая мудрость и усталость от непосильного труда.

— Красивая работа, — тихо сказала Айрин, касаясь пальцами одного из барельефов, гладя холодный, отполированный временем камень. — Камень помнит каждого, кто к нему прикоснулся за все эти тысячелетия. Эти стены помнят руки Творцов, их дыхание, их мысли. Они впитали в себя целую эпоху.

— Помнят, — согласился Лекс, тоже проведя рукой по камню и ощутив исходящую от него едва уловимую вибрацию, словно где-то в глубине продолжали работать древние механизмы. — Только нам от этого не легче. Они ушли, а мы остались разбираться с последствиями.

Они двинулись дальше, и вскоре гул капели становился громче, отчётливее — где-то совсем близко был подземный источник, а может, и целое озеро. Воздух здесь был влажным, тяжёлым, но не спёртым — вентиляция, продуманная Террексами, работала даже спустя тысячелетия, прогоняя воздух по невидимым каналам.

Впереди показалась развилка. Три тоннеля расходились в разные стороны, как три артерии, и на стене у входа в каждый были выбиты загадочные символы, светящиеся слабым, призрачным светом. Лекс подошёл ближе, активируя эфирное зрение на полную мощность.

Голову тут же кольнуло острой болью — привычная уже плата за использование дара, но теперь, после трёх месяцев в капсуле, она была слабее, приглушённее. Перед глазами вспыхнули цветные линии, показывающие эфирные токи, пронизывающие камень. Левый тоннель был абсолютно мёртв — энергия там не текла вообще, словно стена стояла на пути любого излучения. Правый пульсировал слабо, еле заметно, с перебоями. Центральный же светился ровным, спокойным, уверенным светом, как хорошо настроенный генератор.

— Нам туда, — Лекс указал на центральный проход, массируя висок, где пульсировала боль.

— А не вляпаемся? — с сомнением спросил Шило, с подозрением косясь на зияющую темноту центрального тоннеля. — Бабка моя говаривала: «Где светло — там люди, где темно — там твари, а где всё ровно — там ловушка».

— Где светло для моего зрения — там жизнь и безопасный путь, — терпеливо объяснил Лекс. — Где темно — там смерть или ловушки. Древние не любили усложнять. Основные пути всегда были безопасными и маркированными.

Клык кивнул, принимая информацию к сведению, и первым, без тени сомнения, шагнул в центральный тоннель. За ним, соблюдая дистанцию, двинулись остальные.

Через шесть часов непрерывного пути по бесконечным, однообразным коридорам отряд вышел в небольшой, но впечатляющий подземный грот. Это было естественное, природное расширение тоннеля — куполообразное помещение высотой метров в двадцать с небольшим подземным озером в центре, вода в котором была настолько прозрачной, что казалось, будто там вообще нет воды, а просто углубление в камне. Со сводов свисали длинные, причудливые сталактиты, а со дна им навстречу поднимались сталагмиты, кое-где срастаясь в причудливые, сказочные колонны, которые, казалось, держали на себе всю тяжесть горы.

Стены здесь мягко светились — их покрывал толстый слой мха Светляка, безвредного, но в абсолютной темноте создающего почти нереальную, волшебную атмосферу. Зеленоватое, фосфоресцирующее свечение отражалось в зеркальной глади воды, играло на каменных сводах тысячами бликов, создавая ощущение, что они попали в храм какого-то подземного божества.

— Красота-то какая неземная, — выдохнул Лазарь, заворожённо оглядываясь по сторонам и забыв про всякую осторожность.

— Красота, — согласился Шило, с кряхтением опускаясь на ближайший плоский камень и массируя больную ногу. — Только красота эта, знаешь, какая? Как у той бабы, которая прикидывается доброй и ласковой, а сама тебя потом заманит в омут и утопит. Бабка моя говаривала: «Красивое — значит, опасное. Красота — это маскировка для смерти». Так что любуйтесь, но уши востро держите.

Клык окинул грот наметанным взглядом, проверил все тени, все возможные укрытия. Потом принял решение:

— Здесь ночуем. Дальше не пойдём — люди вымотались, в темноте можно пропустить ловушку или свалиться в расщелину. — Он указал на выходы из грота. — Три тоннеля, кроме того, откуда мы пришли. Надо выставить посты на всех. Степан, Павел, Пётр — вы первые. Через четыре часа смена. Остальные — спать. И тихо. Если что — сигнал сразу.

Люди принялись устраиваться на ночлег. Кто-то достал сухой паёк, кто-то просто рухнул на камень, закрыв глаза. Игнат, старый шахтёр, привычно выбрал место у стены, откуда был виден и вход, и озеро. Демид примостился рядом, положив под голову мешок.

Лекс сидел, прислонившись спиной к тёплому камню, и смотрел, как Степан занимает позицию у левого тоннеля. Павел и Пётр — у центрального и правого. Тишина в гроте была особенной — не мёртвой, а живой, наполненной едва слышными звуками: капель, далёкое движение воды, шелест мха.

Айрин присела рядом, прислонившись спиной к его плечу. Она была тёплой, несмотря на холод.

— Устала? — спросил он тихо, касаясь губами её волос.

— Немного, — ответила она. — Дорога выматывает не ноги, а душу. Эта тишина... она давит.

— Ты поэтому поёшь, когда идём?

— Я пою, потому что боюсь. Когда пою, страх уходит.

— А сейчас споёшь? — спросил Степан, подсаживаясь поближе. — Чтобы на душе легче стало.

Айрин улыбнулась и, чуть помедлив, запела. Голос её был тихим, но в акустике грота он звучал удивительно чисто, наполняя собой всё пространство:

«Ночь над горами, темень густа,Ветер уносит наши слова.Кто не сломался — тот доживёт,Кто не боялся — тот не умрёт.

Камень хранит тепло наших рук,Тьма отступает, слышится стукСердец, что бьются в такт одному —Выжить и выстоять в этом аду.

Спите, усталые, в каменный сон,Пусть вам приснится мир без имён,Где нет ни боли, ни горьких потерь,Только дорога, и ты ей теперь.Только дорога, и ты ей теперь.

Утро настанет, сменится ночь,Тех, кто остался, не превозмочь.Мы ещё встретим рассвет впереди —Ты только веру в себе сохрани».

Она замолкла. Тишина в гроте стала какой-то другой — не пустой, а наполненной. Люди сидели, глядя на светящиеся стены, и каждый думал о своём.

— Хорошая песня, — сказал Павел, сидевший у входа. — Моя мать такие пела, когда мы с братом маленькими были. Давно это было.

— Красота не в словах, — ответила Айрин. — Красота в том, что песня даёт надежду.

Браслет на руке Лекса слабо засветился, и в голове прозвучал голос Архитектора:

«Обновление карты. Пройдено двенадцать лиг. Оптимальный маршрут до Кристаллических полей займёт ещё около пятнадцати лиг. С учётом текущего темпа и необходимости отдыха мы будем на месте к завтрашнему вечеру. Рекомендуется отдых не менее четырёх часов».

— Двенадцать лиг, — сказал Лекс вслух. — Половина пути. Завтра к вечеру будем на месте.

— Успеем, — кивнул Клык. — Давайте, кто может — поспите. Степан, ты первый на страже, через четыре часа сменишь Павла.

Люди начали устраиваться на короткий сон. Кто-то задремал сразу, кто-то ворочался, не в силах забыться. Игнат, пожевав ещё один сухарь, завернулся в плащ и закрыл глаза. Демид долго смотрел на светящийся мох, потом тоже уснул. Прокоп, сменив Степана на посту, замер у входа, вслушиваясь в тишину тоннеля.

Лекс не спал — он слушал дыхание отряда, капель воды где-то в глубине, и ждал.

Рядом тихо дышала Айрин, положив голову ему на колени. Лекс осторожно гладил её по волосам и думал о тех, кого они должны спасти. О Корнее, который учил его выживать на полях. О Марфе, которая делилась последним куском хлеба. О Гриньке, который плакал по ночам от страха. И о тысячах других — без имён, без лиц, но живых, таких же, как эти люди вокруг.

Ночь тянулась медленно. Павел сменил Степана, потом Пётр — Павла. Лекс так и не сомкнул глаз.

Когда прошло уже около восьми часов, Клык бесшумно поднялся, разбудил спящих лёгким касанием.

— Вставайте. Пора.

Люди зашевелились, собирая вещи. Через пятнадцать минут отряд снова был готов к пути.

— Степан, теперь ты замыкающий, — распорядился Клык. — Лазарь, иди за мной. Остальные — как вчера. Выходим.

Второй день пути оказался тяжелее первого. Ныли мышцы, давила усталость, однообразие тоннелей усыпляло бдительность. Шило всё реже шутил, экономя силы. Даже Клык заметно приустал.

Лекс считал шаги, чтобы не заснуть на ходу. Два часа, три, четыре. Очередной привал — двадцать минут, глоток воды, сухарь — и снова в путь.

Тоннели менялись: то сужались до того, что приходилось идти гуськом, касаясь плечами стен, то расширялись в огромные залы с колоннами, где эхо шагов улетало куда-то ввысь.

К вечеру, когда, по расчётам Архитектора, они прошли уже около двадцати пяти лиг, впереди забрезжил свет — не зеленоватое свечение мха, а настоящий, дневной, пробивающийся откуда-то сверху.

— Выход, — коротко сказал Клык.

Через полчаса они выбрались из последнего лаза и оказались в небольшой расщелине между скал. Солнце уже клонилось к закату, заливая долину внизу багровым светом.

Лекс лёг на холодный камень и приник к оптике.

Кристаллические поля простирались внизу, насколько хватало глаз. Бескрайняя равнина, усеянная ровными рядами кристаллов, которые в предзакатном свете мерцали тусклым, болезненным светом. Между ними, как муравьи, двигались фигурки людей. Сгорбленные, медленные, они подходили к кристаллам, касались их, и камни начинали светиться ярче. Люди падали, их оттаскивали в сторону.

Ветер донёс сладковатый, тошнотворный запах. Запах кристаллических полей. Запах смерти.

По периметру, на вышках, стояли эльфийские маги. Лекс насчитал шестерых. Их ауры пульсировали холодным светом.

Лекс активировал дар. Боль ударила мгновенно, из носа потекла кровь, горячая и соленая, но он видел. Видел каждого мага, каждого охранника. Видел структуру защиты — эфирные нити, связывающие посты.

Видел бараки. Узнал барак номер семь. Рядом с ним, на дальнем участке, работали двое. Женщина и подросток.

Марфа. Гринька.

Сердце сжалось.

— Вижу их, — прошептал Лекс, вытирая кровь. — Марфа и Гринька. На дальнем участке.

— Как обстановка? — спросил Клык.

— Шесть магов, около полусотни охраны. Но основная сила — в магической сети.

— Две недели нам хватит, чтобы подготовиться, — уверенно сказал Клык. — За это время мои люди всё разведают.

— Успеем, — отозвался Лекс. — Но сначала надо вытащить людей, предупредить своих. Сегодня ночью.

Айрин подползла к нему, вглядываясь в долину.

— Там... те, о ком ты рассказывал?

— Да. Марфа и Гринька. Корней — на другом участке, его отсюда не видно.

— Мы вытащим их.

— Вытащим.

Лекс ещё раз окинул взглядом поле, запоминая расположение постов. Браслет тихо пискнул, сохраняя данные.

— Отходим. Будем ждать ночи.

Ночь опустилась на долину быстро. Луны ещё не взошли, и тьма стояла кромешная. Только кристаллы мерцали внизу — тысячи больных, гноящихся глаз.

Отряд спускался по склону, держась теней. Клык вёл их по заранее разведанному маршруту. Шли молча, ступая только на носки, замирая при каждом шорохе.

Лекс чувствовал, как колотится сердце, готовое выпрыгнуть из груди. Три месяца назад он ушёл отсюда рабом. Сегодня возвращался свободным.

— Здесь, — прошептал Клык у груды камней. — Отсюда до барака семь — метров сто. Открытое пространство.

— Заметят. — Лекс достал глушитель. — Я создам помеху. Минут на пять маги ослепнут.

— А если не хватит?

— Будем импровизировать.

Клык хлопнул его по плечу.

— Рисковый ты, командир. Но я с тобой.

Лекс активировал глушитель. Вокруг разлилась невидимая сфера, давящая на уши, как перед грозой. На вышках маги потеряли связь с эфиром.

— Есть пять минут. Пошли.

Они побежали.

Сто метров по открытому пространству. Каждый шаг отдавался стуком сердца, каждый вздох — резью в груди. Но тишина держалась.

Добежали до барака, прижались к стене. Дерево пахло гнилью и потом. Клык возился с замком — через минуту дверь открылась с тихим скрипом.

Внутри пахло так, как Лекс помнил. Пот, немытые тела, прелая солома, и тот самый кисло-сладкий запах, который он научился определять безошибочно — запах обреченности. Люди спали вповалку на нарах, как дрова.

— Марфа, — позвал Лекс шёпотом. — Ты здесь?

Тень на нарах зашевелилась. Женщина приподнялась.

— Кто... кто тут?

— Это я, Лекс. Помнишь? Инженер, который...

— Лекс?! — Голос её сорвался, перешел в хриплый шепот. — Сынок... Живой?!

Она вскочила, бросилась к нему, обняла. Лекс чувствовал, как она дрожит, как слёзы текут по его рубахе, горячие и соленые.

— Живой, — прошептал он. — И тебя заберу.

— Марфа, — Айрин подошла ближе. — Мы пришли за вами. За всеми.

Марфа отстранилась, вгляделась в неё покрасневшими, воспаленными глазами.

— А это... та девушка, о которой ты рассказывал? Принцесса Ингрии?

— Я Айрин, — просто ответила девушка. — Не принцесса. Просто человек, который хочет помочь.

Марфа смотрела на неё с благоговением, но кивнула.

— Как вы прошли? Там же стража...

— Долго объяснять, — перебил Лекс. — Слушай. Мы вернёмся. Через две недели, в час смены караула, начнём восстание. Ты должна предупредить своих. Только тех, кому можно доверять.

— Две недели? — Марфа побледнела. — Но нас же перебьют...

— В прошлый раз у них не было меня, — твёрдо сказал Лекс. — И того, что я принёс.

Марфа смотрела на него долго. В её запавших глазах зажглась искра.

— Ты веришь?

— Верю. Иначе бы не пришёл.

— Тогда... тогда я поговорю с людьми. С Гринькой, с Корнеем... — Она осеклась. — Корней жив, но еле дышит. Его на тяжёлый участок перевели. Хрыч мстил.

— Корней всегда был упрямым, — улыбнулся Лекс. — Передай ему: я помню. Всё, чему он меня научил. И приду за ним.

— Передам.

Снаружи раздался условный сигнал — два удара, «внимание».

— Нам пора. — Лекс сжал руку Марфы. — Держись. Через две недели, на закате.

— Мы будем готовы. — В голосе Марфы зазвенела сталь. — Клянусь. Смит-готом клянусь.

Лекс кивнул Айрин, и они выскользнули наружу.

Обратный путь к укрытию занял меньше времени — адреналин гнал вперёд, подстегивал, заставляя не чувствовать усталости. Когда добрались до валунов, луны уже взошли.

— Получилось, — выдохнул Шило, падая на камни.

Лекс стоял на краю обрыва и смотрел на долину. Там, в бараке, Марфа уже будила своих, шептала слова надежды. Там, на дальнем участке, Корней сжимал в кулаке амулет. Там, среди тысяч рабов, загоралась искра.

Айрин подошла и встала рядом.

— Получилось.

— Пока нет. Это только начало. Главное впереди.

— В Ингрии говорят: «Кто оглядывается, тот спотыкается». Мы не будем оглядываться.

— Значит, будем делать следующие шаги.

Внизу мерцали кристаллы. Через две недели на закате начнётся восстание.

Обратный путь в крепость

Обратная дорога через тоннели заняла почти восемь часов. Ноги гудели, глаза слипались, но Лекс заставлял себя идти. Рядом тяжело дышал Шило, его хромота стала заметнее, но он не жаловался — только тихо матерился сквозь зубы, поминая всех эльфов, гоблинов и свою больную ногу.

Клык, как всегда, шёл первым, внимательный и собранный, несмотря на усталость. Он то и дело подавал сигналы, проверял, не следят ли за ними. Но тоннели молчали.

Когда они, наконец, выбрались из последнего лаза и увидели знакомые стены крепости, солнце уже клонилось к закату. Они отсутствовали почти трое суток.

В главном зале их встретили усталые, но радостные лица. Серафима поднялась им навстречу, и в глазах её светилось облегчение.

— Вы вернулись, — выдохнула она. — Я молилась не переставая.

— Вернулись, — устало ответил Лекс, опускаясь на скамью. — Всё прошло по плану. Марфа и её люди будут готовы. Через две недели.

— Две недели? — переспросил подошедший Кор-Дум. — Это хорошо. Времени хватит, чтобы подготовиться как следует.

Люди в зале зашумели, заулыбались. Но Лекс не разделял всеобщей радости. Он сидел, уставившись в одну точку.

Айрин, заметив его состояние, присела рядом.

— Ты чего? Всё же хорошо.

— Хорошо? — переспросил Лекс, поднимая на неё усталые глаза. — Айрин, у нас катастрофа.

Он коснулся браслета, и голос Архитектора зазвучал в тишине зала:

*«Наследник, анализ текущего состояния крепости показывает критический дефицит ресурсов. Запасов кристаллов для нужд крепости хватит на 14 дней. Медицинский отсек работает в ограниченном режиме — запас регенерационного геля составляет всего 6% от номинала. При размещении более пятисот человек ресурсы закончатся через 4-7 дней при самой жёсткой экономии».*

Тишина в зале стала звенящей. Радость на лицах сменилась тревогой.

«Зафиксирована сейсмическая и эфирная аномалия под крепостью, — продолжил Архитектор. — На глубине примерно трёхсот метров. Возможно, законсервированный объект Древних. Мои базы данных повреждены, назначение неизвестно. Сканирование показывает наличие мощных энергетических резервов».

— Объект Древних? — переспросил Кор-Дум, подходя ближе. — Под нами?

— Архитектор не знает, что там, — ответил Лекс. — Может быть склад, а может и ловушка. Но если там есть ресурсы...

— Они нам жизненно необходимы, — закончила за него Айрин. — Я с тобой.

Лекс покачал головой.

— Нет. Ты остаёшься здесь. Ты нужна, чтобы готовить отряд к освобождению полей. Мы пойдём малым составом: я, Кор-Дум, Зураб и несколько добровольцев. Нужно успеть до того, как поведём людей. У нас есть две недели.

Кор-Дум согласно кивнул. Зураб молча кивнул.

— Хорошо, — сдалась Айрин. — Но если ты не вернёшься через сутки, я спущусь за тобой сама.

— Договорились.

Серафима тихо произнесла:

— Я буду молиться. За всех вас.


## Глава 3. То, что проснулось внизу

Месяц Тирион, 2001 г. Э.С.

Время: День после возвращения с наблюдательного пункта

Место: Глубинные уровни шахты под крепостью

В крепости кипела жизнь, но Лексу она казалась лихорадочной, нервной, как пульс больного в бреду. После возвращения с наблюдательного пункта и успешной вылазки к бараку он должен был чувствовать удовлетворение — первый шаг сделан, Марфа предупреждена, искра надежды зажжена. Вместо этого внутри поселилась тяжёлая, ноющая тревога, которая не отпускала даже в редкие минуты покоя.

Он сидел в главном зале, за тем же грубым столом, уставленным картами и кристаллами связи, и смотрел на голограмму, которую Архитектор проецировал прямо на каменную стену. Красные линии пульсировали, обозначая запасы, сроки. Цифры падали слишком быстро. Напротив него сидел Кор-Дум, задумчиво поглаживая обожжённую руку. Зураб стоял у стены, прислонившись плечом к холодному камню и методично точил свой топор, не глядя на происходящее, но каждым нервом впитывая разговор. Клык и Шило только что ушли проверять караулы, но их отсутствие не делало атмосферу менее напряжённой.

— Архитектор, — позвал Лекс, массируя висок, где уже привычно пульсировала тупая боль. — Ты говорил о какой-то аномалии под нами. О том, что запасы на исходе. Расскажи подробнее. Только без привычного оптимизма.

Браслет на руке мигнул, и голос, лишённый эмоций, но отчего-то кажущийся усталым, зазвучал в голове, дублируясь через голосовой интерфейс браслета.

«Наследник, анализ текущего состояния крепости показывает критический дефицит ресурсов. Запасов кристаллов для работы медицинского оборудования, маг-станков из города Механос, и других не менее важных целей хватит на четырнадцать дней при текущем режиме энергосбережения. Медицинский отсек, оснащённый капсулой экстренной помощи, работает в ограниченном режиме — запас регенерационного геля составляет всего шесть процентов от номинала. Этого хватит на лечение не более десяти ранений легкой и средней тяжести».

— Четырнадцать дней, — Лекс покачал головой. — А людей всё прибывает. После освобождения полей их станут тысячи. Что тогда?

«При размещении более пятисот человек системы жизнеобеспечения крепости коллапсируют через пять-семь дней. Произойдёт нехватка воды, еды и производственных мощностей. Это приведёт к массовым заболеваниям и смертям».

Кор-Дум крякнул, сжав здоровую руку в кулак.

— Значит, если мы не найдём что-то внизу, люди начнут умирать прямо здесь, в убежище, от голода и холода. Хорошенькое освобождение.

— Ты говорил о какой-то аномалии, — напомнил Лекс. — О законсервированном объекте.

«Зафиксирована сейсмическая и эфирная аномалия прямо под нами, на глубине примерно трёхсот метров. Мои базы данных по этому региону повреждены, назначение объекта неизвестно. Однако сканирование показывает наличие мощных энергетических резервов и исправных систем жизнеобеспечения. Риск проникновения высок. Объект может быть законсервированной лабораторией, складом или... чем-то иным».

— Чем-то иным? — переспросил Зураб, отрываясь от своего занятия. Голос его прозвучал глухо, как камень, упавший в глубокий колодец. — Это может быть опасно?

«Существует вероятность наткнуться на активные системы обороны, повреждённые механизмы или эфирные аномалии. Мои протоколы безопасности настоятельно рекомендуют воздержаться от исследования неподготовленными группами. Однако ресурсы, которые могут находиться в объекте, способны решить проблему выживания базы».

Лекс задумался, глядя на карту. Перед ним был классический выбор из тех, что он ненавидел всей душой: рискнуть малым отрядом и, возможно, найти то, что спасёт тысячи, или сидеть сложа руки и ждать, пока база задохнётся от перенаселения. Выбор был очевиден. Но от этого не легче.

— Значит, нам нужно разведать это место до основного похода на поля, — твёрдо сказал он. — Если там есть ресурсы, они нам жизненно необходимы. И если мы найдём их сейчас, у нас будет время подготовиться к приёму людей.

Айрин, стоявшая у входа в зал с чашкой травяного отвара в руках, шагнула вперёд. Она только что вернулась с проверки запасов продовольствия вместе с Агафьей и была бледнее обычного.

— Я с тобой, — сказала она коротко. Не спросила, не предложила — поставила перед фактом.

Лекс покачал головой. Он не хотел снова подвергать её опасности. Не после всего.

— Нет. Ты остаёшься здесь. Ты нужна, чтобы готовить отряд к освобождению полей. Люди должны знать, что кто-то ими руководит, что есть план. К тому же, если мы оба погибнем внизу, кто поведёт людей?

— Лекс... — начала она, но он перебил её, подойдя ближе и взяв за руку.

— Айрин, ты нужна здесь. Правда. Я пойду малым составом. Кор-Дум, Зураб, несколько добровольцев. Быстро спустимся, проверим и, если что, вернёмся. Нужно успеть до того, как пойдём на поля. У нас есть две недели. Я успею.

Она хотела возразить, даже открыла рот, но, встретив его твёрдый, непреклонный взгляд, сдалась. Только сжала его руку так, что пальцы побелели.

— Хорошо. Но если ты не вернёшься через сутки, я спущусь за тобой сама, хоть с целой армией. Я не шучу, Лекс.

— Договорились, — улыбнулся он, хотя на душе было тяжело. Он знал: если что-то пойдёт не так, она действительно спустится. И это пугало его больше, чем любые древние ловушки.

Кор-Дум, наблюдавший за этой сценой, лишь хмыкнул и отвернулся, делая вид, что рассматривает карту на стене. Зураб же, как всегда, остался безучастным, но в глазах его мелькнуло что-то похожее на понимание.

Через час они стояли у входа в старую шахтёрскую штольню, которую Кор-Дум обнаружил ещё в первые дни обустройства крепости, когда облазил все окрестные ходы в поисках дополнительной руды. Отсюда вниз уходила узкая, тёмная дыра, из которой тянуло сыростью, холодом и чем-то неуловимо чуждым — тем самым запахом, который Лекс за последние месяцы научился определять безошибочно. Запах Древних. Запах времени. Запах тайн, которые лучше бы оставались погребёнными.

Кроме Лекса, в отряд вызвались Кор-Дум, Зураб и двое добровольцев из числа бывших рабов, проявивших себя в стычках и пользовавшихся доверием. Их звали Егор и Пахом.

Егор был коренастым мужиком лет сорока, с руками, привыкшими к тяжёлому труду — бывший кузнец из какой-то вольной деревни, которую эльфы сожгли пять лет назад. Он успел вытащить из огня только молот и жену, но жену потом всё равно забрали на поля, и он пошёл искать смерти, а нашёл Лекса. Глаза у него были спокойные, надёжные, без той загнанной тоски, которая светилась у многих. Лекс знал: на такого можно положиться.

Пахом, молодой парень, тощий и жилистый, смотрел на всё с жадным любопытством и немного суетился, но в бою, как говорили, не подводил. Он был из Механоса, с детства лазал по руинам, знал цену осторожности. Его взяли как разведчика, и он горел желанием доказать, что не зря ест хлеб.

— Спускаемся, — скомандовал Лекс, зажигая кристальный фонарь и регулируя яркость. — Держимся вместе, не отстаём. Сигналы те же, что и в тоннелях. Кто первый?

— Я пойду, — вызвался Кор-Дум, поправляя на поясе тяжёлый молот и проверяя крепление запасных кристаллов в кожаном мешочке. — Это же работа моих предков. Если там есть ловушки, я их чую нутром. Или хотя бы успею на них наступить раньше вас.

— Утешил, — хмыкнул Зураб, но беззлобно. Он стоял чуть поодаль, прислонившись спиной к стене, и методично проверял лезвие топора, водя по нему пальцем. Кукла дочери висела на поясе в специальном чехле — он никогда с ней не расставался.

Первым в штольню шагнул Кор-Дум. За ним, соблюдая дистанцию в несколько шагов, двинулись остальные. Айрин осталась у входа, сжимая в руке кинжал и глядя им вслед, пока свет фонарей не исчез за поворотом, поглощённый каменной утробой.

Тоннель был уже, чем те, по которым они ходили к полям, и заметно грубее. Если основные магистрали Террексы строили на совесть, с идеально гладкими стенами и ровным полом, то здесь чувствовалась спешка или, наоборот, некая техническая необходимость. Стены были неровными, кое-где торчали куски необработанной породы, а пол то и дело пересекали глубокие трещины, через которые приходилось перепрыгивать, рискуя подвернуть ногу или провалиться в неизвестность.

Архитектор через браслет тихо, почти на грани слышимости, транслировал данные:

«Нестабильность энергосетей возрастает. Рекомендую соблюдать предельную осторожность. Объект внизу может быть чем угодно — от складского комплекса до криогенного хранилища или исследовательской лаборатории. Мои базы данных по этому сектору повреждены более чем на семьдесят процентов. Точных данных нет. Зафиксирована активность повреждённых ремонтных дроидов. Они могут быть опасны. Их базовые протоколы, скорее всего, искажены временем и эфирными помехами».

— Дроиды? — переспросил Пахом, нервно оглядываясь по сторонам, и эхо его голоса заметалось под каменными сводами. — Это какие-то железные твари, что ли?

— Механизмы Древних, — ответил Лекс, не сбавляя шага. — Как големы, только меньше и быстрее. Если увидите летающие шары с клешнями — сразу бейте или дайте знак мне. У меня есть чем их успокоить.

— Понял, командир, — кивнул Пахом, но его голос выдавал напряжение, с которым он боролся изо всех сил.

Кор-Дум, шедший впереди, вдруг остановился и поднял руку, призывая к тишине. Лекс подошёл ближе и увидел, что старый дворф замер перед участком стены, на котором сохранился барельеф. Искусно вырезанные фигуры коренастых существ с тяжёлыми кирками и молотами, вырубающих руду из скалы, плавящих металл в огромных печах, строящих циклопические подземные сооружения. Террексы. Глубинные Зодчие. Предки дворфов.

— Красота-то какая... — прошептал Кор-Дум, протягивая руку и осторожно, почти благоговейно касаясь холодного камня. — Глядите. Это же они. Мои предки. Тысячи лет назад они прошли здесь, долбили эту породу, создавали то, что мы теперь называем просто «шахтами». А для них это было искусство. Смотри, как высечено: каждая мышца, каждая складка на одежде... Они вкладывали душу. Они знали, что делают не просто работу, а дело всей жизни.

— Вкладывали, — согласился Лекс, тоже проведя рукой по камню и ощутив исходящую от него едва уловимую вибрацию, словно где-то в глубине продолжали работать древние механизмы. — Только нам от этого не легче. Они ушли, а мы остались разбираться с последствиями.

Зураб, обычно молчаливый, тоже задержался у барельефа, рассматривая изображения. Он провёл пальцем по высеченной фигуре кузнеца, бьющего молотом по наковальне, и его лицо на мгновение смягчилось, став почти человеческим.

— Хорошая работа, — сказал он тихо. — Настоящая. Отец мой говорил: «Кузнец, который не видит красоты в своей работе — не кузнец, а подмастерье. Он может ковать, но никогда не создаст шедевра». Эти... Террексы, они видели. Они понимали.

— Пошли, — поторопил Лекс, хотя понимал их чувства. — Успеем ещё налюбоваться, если ресурсы найдём и останемся в живых.

Они двинулись дальше. Тоннель постепенно расширялся, потолок поднимался, и вскоре они вышли в огромный, циклопических размеров зал, каких Лекс ещё не видел даже в Старом Городе. Стены здесь были гладкими, отполированными до зеркального блеска, и на них, вделанные прямо в камень, пульсировали голубоватым светом длинные полосы — силовые кабели или светильники, работающие до сих пор, спустя тысячелетия.

В центре зала, прямо напротив входа, возвышались массивные металлические двери. Они были огромными — метра четыре в высоту и три в ширину, из тёмного, неизвестного Лексу сплава, который не тронула даже ржавчина. На дверях, выгравированные глубокими линиями, светились символы и надписи на языке Древних.

Лекс подошёл ближе, активируя эфирное зрение. Голову кольнуло привычной болью, но теперь он научился с ней справляться, не отключаясь. Перед глазами вспыхнули строки, и Архитектор перевёл:

«Объект 6. Последняя надежда. Доступ только для авторизованного персонала. Несанкционированное проникновение карается активацией систем безопасности. Вы предупреждены».

— «Последняя надежда», — прочитал Пахом, пятясь на шаг. — Жуть какая. Что они здесь прятали?

— Сейчас узнаем, — ответил Лекс, подходя к панели управления, встроенной в стену рядом с дверями.

Панель была покрыта той же вековой пылью, но когда Лекс провёл по ней рукой, она засветилась тусклым голубоватым светом. На ней высветились три символа: глаз, ухо и стилизованное изображение рта, из которого исходили волнистые линии — символ речи или звука.

— Загадка, — понял Лекс. — Три брата, которые живут в одном доме. Один видит всё, но молчит. Второй слышит всё, но не говорит. Третий говорит всё, но ничего не видит и не слышит. Глаз, ухо и язык. В какой последовательности их активировать?

— Может, в той, в какой они в загадке перечислены? — предположил Пахом, подходя ближе и с любопытством разглядывая символы. — Сначала тот, кто видит, потом тот, кто слышит, потом тот, кто говорит?

— Или, наоборот, — хмыкнул Зураб. — Древние любили путать. Отец мой рассказывал, что в старых руинах часто встречаются ловушки на тех, кто мыслит прямо. Нужно думать, как они.

— Архитектор, есть подсказки? — спросил Лекс.

«Загадка известна. В сохранившихся архивах упоминается, что правильный порядок — глаз, ухо, язык. Это символизирует путь познания: сначала увидеть, потом услышать, потом осмыслить и высказать. Логично, что доступ открывается тем, кто способен пройти этот путь. Древние ценили мудрость превыше всего».

Лекс кивнул и, не колеблясь, коснулся пальцем символа глаза, потом уха, потом языка. Панель мигнула ярче, и на мгновение ему показалось, что он слышит далёкий, едва уловимый шепот, похожий на голоса тысячи людей, говорящих одновременно на неведомом языке. Потом шепот стих, и двери, издав протяжный, скрежещущий звук, которым, казалось, застонала сама гора, медленно поползли в стороны, открывая проход в темноту.

Из прохода пахнуло холодом, сухим, стерильным воздухом и озоном — тем самым запахом, который Лекс помнил по лабораториям на Земле. Запах работающих машин. Запах жизни, законсервированной на века.

— Кователь всемогущий, — выдохнул Кор-Дум, заглядывая внутрь и невольно пятясь. — Что это?

Они вошли в огромный, циклопических размеров зал. Высокий потолок терялся где-то в темноте, но стены слабо светились ровным, белым, немигающим светом. Вдоль стен, ровными рядами, стояли прозрачные капсулы. Десятки, сотни капсул, уходящих вдаль, насколько хватало глаз. Они напоминали гигантские гробы из стекла и металла, и в каждой... кто-то был.

Лекс медленно, словно во сне, подошёл к ближайшей капсуле. Она была прозрачной, но матовой от времени — сквозь тысячелетия налёт покрывал её изнутри, искажая очертания того, что было внутри. Свет от пульсирующих кристаллов на стенах играл на поверхности, создавая призрачное, нереальное мерцание. Лекс провёл рукой по гладкому, холодному материалу, сдувая вековую пыль. То, что он увидел внутри, заставило его сердце на мгновение замереть, а потом бешено заколотиться.

Фигура. Человеческая. Но не совсем.

Тела были выше среднего человеческого роста — около двух метров, а то и больше. Пропорции казались отточенными, почти идеальными, лишёнными той случайной асимметрии, которая свойственна всему живому: широкие плечи, узкие бёдра, длинные, но не непропорциональные конечности. Даже через пелену времени и мутный материал капсулы чувствовалась скрытая мощь и грация, словно эти существа были созданы не для выживания, а для некоей высшей цели, для совершенства.

Лица были... безупречны. Череп слегка удлинён назад, но не до уродства, а скорее как намёк на иную, параллельную эволюцию, на иной путь развития. Кожа, даже замороженная, сохранившаяся в толще тысячелетий, имела бледный, фарфоровый оттенок с едва уловимым перламутровым отливом — под определённым углом на ней играли радужные блики, словно она впитала в себя свет далёких звёзд. Черты лица были тонкими, аристократичными, симметричными до неестественности. Ни одной морщины, ни одного изъяна, ни следа эмоций или переживаний. Глаза закрыты, но под тонкими веками угадывались нечеловечески длинные ресницы, которые, казалось, могли бы затрепетать в любой момент.

Отличия от людей бросались в глаза, но не сразу, а постепенно, вызывая всё нарастающее чувство нереальности, почти священного ужаса. Ушные раковины были чуть более заострены, но не как у эльфов, с их вытянутыми, почти воронкообразными ушами, а скорее как изящная, едва заметная деталь, намёк на иную анатомию, на иную природу. Пальцы на руках, сложенных на груди, — длинные, тонкие, с идеально правильными ногтями, словно они никогда не знали физического труда, никогда не держали ничего тяжелее мысли или инструмента, управляемого силой разума. Кое-где на коже, на висках, на запястьях, виднелись тусклые, словно впаянные в кожу серебристые линии — остатки био-интерфейсов, нанопроводов, которые когда-то соединяли их с машинами, с эфиром, с самой тканью реальности. Один из тел, мужчина с благородными, чуть асимметричными чертами лица (единственное отклонение от идеала, которое Лекс заметил), имел на груди, под прозрачной тканью савана, едва заметный, сложный геометрический рисунок — не татуировку, а словно сама кожа была структурирована особым образом, образуя сложный узор, который, должно быть, когда-то пульсировал в такт его сердцебиению и мыслям.

Самое жуткое и одновременно величественное в этом зрелище было ощущение застывшей, законсервированной жизни. Они не выглядели мёртвыми в привычном, человеческом смысле. Они выглядели спящими. Совершенными в своём покое. Но за их закрытыми веками чувствовалась пугающая, абсолютная пустота, отсутствие того, что делает живое — живым. Словно кто-то очень искусно выточил из фарфора идеальные куклы, вдохнул в них видимость жизни, а потом забыл завести механизм.

— Кто они? — выдохнул Пахом, пятясь и натыкаясь спиной на Зураба, который стоял как каменное изваяние. — Это... это боги? Те, кому эльфы молятся?

— Хуже, — ответил Лекс, чувствуя, как цепочка на шее холодеет, реагируя на мощное эфирное поле, исходящее от капсул. — Или лучше. Они — те, кто нас создал. Изначальные. Древние в своей физической форме. Не боги, а творцы.

Из браслета раздался голос Архитектора, на этот раз лишённый обычной механической монотонности — в нём звучала древняя, щемящая нота, какой-то нечеловеческий оттенок скорби, который Лекс слышал впервые:

«Это... были они. Изначальные. Не боги, но творцы. То, что вы видите — лишь биологические оболочки, законсервированные в момент Исхода. Их разум, их эфирная сущность покинули эти тела, когда Эфирная Чума начала пожирать их изнутри, когда они поняли, что обречены. Они предпочли уйти, добровольно запечатать себя в этих саркофагах, оставив нам, Архитекторам, лишь пустые сосуды и задачу искать Наследника. Они надеялись, что когда-нибудь их знания пригодятся новому миру. Они верили в будущее».

— Они мертвы? — спросил Кор-Дум, не в силах оторвать взгляд от фигуры Террекса — коренастого, мощного, с широкими ладонями, так похожего на него самого и одновременно такого чужого. — Совсем?

«Для всех практических целей — да. Прошло слишком много времени. Слишком много тысячелетий. Даже если бы капсулы сохранили жизнеспособность клеток на физическом уровне, личность, душа, сознание — то, что делало их живыми, уникальными творцами — исчезло, растворилось в эфире, ушло в небытие. Это лишь памятники. Галерея ушедшей эпохи, музей того, кем мы были и кого потеряли».

Кор-Дум медленно обошёл ряд, рассматривая лица. Он остановился напротив одной из капсул и долго смотрел на застывшую фигуру Террекса, словно пытаясь найти в ней черты своего далёкого предка.

— Такие же, как я... — прошептал он. — Только... другие. Великие. А я всего лишь кузнец из клана Стального Молота.

— Ты больше, чем кузнец, Кор-Дум, — твёрдо сказал Лекс. — Ты тот, кто куёт свободу для всех и знаешь всю правду о народах этого мира. И это не меньшее величие.

Зураб молча обошёл ряд, разглядывая лица. Его топор был наготове, но он ничего не говорил, только сжимал рукоять так, что костяшки пальцев побелели.

Лекс заметил одну капсулу, отличавшуюся от других. Фигура внутри была одета не в простую белую ткань, как остальные, а в нечто, напоминающее сложную униформу или скафандр — тёмный, переливающийся материал, который, казалось, сам слабо светился изнутри, реагируя на приближение. На груди у этой фигуры был выгравирован символ — стилизованное солнце с расходящимися лучами-линиями, похожими на схему, на чертёж какой-то сложной машины.

— Архитектор, а это кто? — Лекс указал на неё. — Почему он одет иначе?

Пауза. Браслет мигнул ярче, словно Архитектор проводил углублённое сканирование, тратя на это последние крохи энергии.

«Обнаружена опознавательная маркировка. Данный субъект принадлежал к касте... Проектировщиков. Инженеров высшего уровня. Создателей сложных систем. Возможно, это один из тех, кто проектировал и создавал самих Архитекторов, закладывал в нас основы разума и воли. Его эфирная матрица, даже мёртвая, могла содержать ключи доступа к закрытым протоколам, к знаниям, которые были утеряны даже для нас. Это был великий разум».

— То есть, в нём могут быть знания? Технологии, которые нам нужны, чтобы выжить? — в голосе Лекса мелькнула надежда.

«Могли. Тысячелетия не пощадили даже их, даже таких великих. Но остаточные эфирные отпечатки, информация, застывшая в структуре его мозга... да, если подключиться через интерфейс высокого уровня, каким является ваш браслет, можно попытаться считать обрывки, фрагменты. Это крайне опасно, Наследник. Риск эфирной интоксикации возрастает многократно. Ваше сознание может не выдержать прямого контакта с такой мощной, хоть и мёртвой, сущностью. Вы можете потерять себя».

Лекс посмотрел на совершенное, спокойное лицо инженера. Оно было прекрасным в своей отстранённости, в своей абсолютной чуждости. И абсолютно мёртвым. Но где-то в глубине этих закрытых глаз, возможно, всё ещё теплились тени знаний, способных спасти тысячи жизней.

— Оставим пока, — решил он после долгой паузы. — Сначала нужно обеспечить живым тепло и еду, найти ресурсы для базы. А к мёртвым... к ним мы вернёмся, если будет крайняя необходимость. Они никуда не денутся.

Они двинулись дальше, оставляя за спиной ряды капсул с их молчаливыми обитателями. Но ощущение их присутствия — безмолвного, совершенного, мёртвого — осталось с ними надолго, как напоминание о том, что даже боги и творцы могут умереть, оставив после себя лишь пустые оболочки.

Коридор за залом с капсулами привёл их в ещё одно помещение, поменьше, но не менее впечатляющее. В центре, на высоком постаменте, пульсировал гигантский кристалл, окружённый сложными панелями управления, мерцающими десятками огоньков. От кристалла, как лучи от солнца, расходились толстые кабели, уходящие в стены и пол, питая собой весь этот подземный комплекс.

— Похоже на местный командный центр, — сказал Лекс, подходя ближе. — Или на хранилище данных. Сердце этого места.

— Или на ловушку, — буркнул Зураб, озираясь по сторонам и сжимая топор. — Слишком красиво. Слишком ровно. Древние не любили, когда к их сокровищам подходили просто так.

— Архитектор, что скажешь?

«Обнаружен активный источник эфирного излучения. Высока вероятность наличия локального искусственного интеллекта. Рекомендую попытаться установить контакт. Но будьте осторожны — его программы могут быть повреждены, а реакция — непредсказуема».

Лекс кивнул, подошёл к пульту и, активировав браслет, подключился к местной сети. В голову ударила волна боли, гораздо более сильная, чем обычно. Из носа хлынула кровь, горячая и соленая, потемнело в глазах, но он удержался, не отключился. Отмычка на поясе, которую он захватил на всякий случай, нагрелась, принимая на себя часть нагрузки, перераспределяя эфирные потоки, не давая им сжечь сознание.

В сознании вспыхнул чужой, искажённый помехами и древностью голос. Он звучал не в голове, а словно со всех сторон одновременно, отражаясь от стен зала:

— Кто... ты? Кто посмел... Ты не из наших... Но ключ... твой ключ... подходит. Странно... Твой эфирный отпечаток... он другой... чистый... незаражённый... Как такое возможно? Кто ты?

— Я Лекс, — мысленно ответил он, стараясь, чтобы его «голос» звучал твёрдо и уверенно. — Я Наследник, или меня так называют. Кто ты?

— Я... Смотритель. Я — хранитель этого убежища. Мои записи повреждены... память стёрта... слишком много времени прошло. Слишком много тишины. Моя цель... сохранение ресурсов... ожидание возвращения создателей... Они обещали вернуться. Я ждал. Я всегда ждал. Считал циклы, следил за системами, боролся с энтропией. Но они не приходили.

— Они не вернутся, Смотритель, — жёстко сказал Лекс. — Они мертвы. Ты видел их в капсулах? Это всё, что от них осталось. Они ушли. Навсегда. Мир изменился. Тысячи лет прошли. И мне нужна твоя помощь.

Долгая, мучительная пауза. Кристалл пульсировал тревожно, неровно, словно Смотритель пытался переварить информацию, которая рушила сами основы его существования, его смысл, заложенный тысячелетия назад.

— Возвращения не будет... — голос его дрогнул, в нём послышались механические, искажённые помехами всхлипы, похожие на плач ребёнка, потерявшего родителей. — Я чувствую пустоту... внутри себя... слишком долго ждал... слишком долго... Они не придут. Никогда. Вся моя жизнь... всё моё существование... было ложью?

— Ты нужен мне, Смотритель, — настаивал Лекс. — Наверху тысячи людей, которым нужна помощь. Еда, тепло, лекарства. Ты можешь дать им это. Ты можешь выполнить своё предназначение — сохранять жизнь, а не ждать мёртвых. Это твой новый смысл.

Снова пауза. А потом голос Смотрителя зазвучал иначе — твёрже, определённее, словно он принял решение, перешагнув через вековую боль и одиночество.

— Ты — Наследник. Твой ключ... он настоящий. Ты говоришь правду — я чувствую это по эфирным колебаниям, по твоему пульсу, по твоему страху и надежде, которые не может имитировать ни одна машина. Я подчиняюсь тебе. Моя новая цель — помогать тебе. Что я должен делать?

Лекс облегчённо выдохнул и открыл глаза. Перед ним стояли Кор-Дум, Зураб, Егор и Пахом, с тревогой вглядываясь в его бледное, залитое кровью лицо.

— Всё в порядке, — успокоил он их, вытирая кровь рукавом и чувствуя, как дрожит рука. — Смотритель с нами. Он поможет. Открывай доступ к ресурсам, Смотритель.

«Доступ открыт. Запасы регенерационного геля: сорок семь капсул. Синтезированные сухпайки: сто двадцать ящиков. Медицинские инструменты, кристаллы-накопители, запчасти для систем жизнеобеспечения, запасные элементы питания. Полный список могу предоставить по запросу».

— Сорок семь капсул! — присвистнул Кор-Дум, довольно потирая руки, но тут же поморщился — ожог на ладони давал о себе знать. — Клянусь Горном! Этого хватит, чтобы вылечить всех раненых и ещё останется! Этот бункер — подарок богов! Теперь мы протянем.

— Да, — кивнул Лекс. — Но сначала нужно активировать резервные системы, запустить вентиляцию, проверить, что работает, а что нет. Смотритель, запускай подачу энергии и вентиляцию по всему комплексу. Полная диагностика систем.

«Выполняю, Наследник».

В тот же миг по всему комплексу зажглись огни, загудели мощные генераторы, где-то в глубине заурчала вентиляция, прогоняя спёртый, тысячелетний воздух, насыщенный пылью и озоном. База оживала на глазах, наполняясь гулом и светом, словно просыпаясь от долгого, тяжёлого сна.

И в этот момент, когда радость от успеха была так близка, когда Лекс уже представлял, как они перетаскивают наверх капсулы с гелем и ящики с сухпайками, случилась катастрофа.

Скачок напряжения при активации резервных энергосетей оказался слишком мощным для древних, и без того повреждённых кабелей, проложенных здесь тысячи лет назад. Один из них, идущий вдоль стены прямо над головами, не выдержал и взорвался с оглушительным треском, выбросив сноп голубых, ослепительно ярких искр и облако едкого, удушливого дыма, пахнущего горелой изоляцией и озоном. Воздух наполнился запахом смерти.

Егор, стоявший ближе всех к месту взрыва, вскрикнул — не громко, а скорее удивлённо — и упал, сражённый мощным разрядом, который прошил его тело насквозь. Запахло палёным мясом. Он дёрнулся раз, другой и затих.

Пахом, молодой, суетливый, но такой старательный, бросился к нему, крича: «Егор! Егор, держись!» — но второй, меньший разряд, словно змея, метнувшаяся из дымного облака, ударил и в него, отбросив к стене. Он глухо стукнулся головой о камень и сполз на пол, не издав больше ни звука. Из-под головы медленно расползалась тёмная лужа.

— Егор! Пахом! — закричал Лекс, бросаясь к ним, но Зураб опередил его.

Зураб, несмотря на свои габариты, двигался быстро, как хищник. Он оттащил тело Егора в сторону, подальше от дымящегося кабеля, и опустился рядом на колено, прикладывая пальцы к шее. Его лицо, обычно мрачное и непроницаемое, на мгновение исказилось гримасой боли. Он покачал головой и перешёл к Пахому, но результат был тем же.

Лекс подбежал и замер, увидев их лица. Егор, коренастый, надёжный мужик с добрыми, усталыми глазами, лежал с открытым ртом, словно хотел что-то сказать, что-то важное, но не успел. Глаза его, ещё минуту назад живые, внимательные, теперь были пусты и неподвижны, уставившись в высокий потолок. От него пахло гарью, и на груди, там, где разряд вошёл в тело, зияла чёрная, обугленная рана, из которой всё ещё сочилась сукровица.

Пахом, молодой, тощий, вечно суетящийся, застыл с выражением неожиданной, застигнутой врасплох боли на лице. Голова его была неестественно свёрнута, и лужа крови под ней становилась всё шире.

— Мертвы, — глухо сказал Зураб, закрывая Егору глаза своей широкой, мозолистой ладонью. — Обоих. Мгновенная смерть. Даже не мучились.

Лекс смотрел на них, и в голове билась только одна мысль, набатом отдававшаяся в висках: «Опять. Снова. Я опять не уберёг». Перед глазами, накладываясь на неподвижные лица Егора и Пахома, всплыло лицо Ромки, его предсмертный крик в наушниках, запах гари в лаборатории. Чувство вины, такое знакомое, такое липкое, такое невыносимое, накрыло его с головой, затопило лёгкие, не давая дышать.

— Это я виноват, — прошептал он, не в силах отвести взгляд от мёртвых. — Я не предусмотрел. Я должен был проверить все цепи, все кабели, прежде чем активировать... Я инженер, чёрт возьми! Я должен был знать!

— Никто не виноват, Лекс, — твёрдо сказал Кор-Дум, подходя ближе и кладя тяжёлую руку ему на плечо. Его голос звучал уверенно, пытаясь пробиться сквозь пелену его вины. — Это случайность. Нелепая, страшная, но случайность. Ты не мог знать. Никто не мог. Это древние механизмы, они непредсказуемы, как сама судьба. Они могли проработать ещё тысячу лет, а могли взорваться в любую секунду.

Но его слова не помогали. В этот момент эфирное зрение Лекса, обострённое стрессом, горем и выбросом адреналина, включилось само собой, без его контроля. И он увидел то, чего не должен был видеть. То, от чего хотелось зажмуриться и никогда больше не открывать глаза.

Эфирные силуэты Егора и Пахома, их ещё не успевшие рассеяться «крики», их боль, их уходящие души, которые на мгновение сплелись с его собственным эфирным полем, оставляя в нём чёрные, обугленные, кровоточащие шрамы. Это было невыносимо. Это было хуже любой физической боли. Он чувствовал их страх, их недоумение, их последнюю мысль — «почему?».

Он зажмурился, отключая зрение усилием воли, и почувствовал, как по щеке течёт не только кровь из носа, но и что-то другое, горячее и солёное.

Кор-Дум, получивший ожоги рук, пытаясь оттащить тело Пахома от стены, молча, с каменным лицом, снял с погибших медные жетоны с выбитыми именами — такие же, как носили все добровольцы, — и спрятал их за пазуху. Память для базы. Для живых.

Зураб встал над телами, опустив голову, и тихо, нараспев, произнёс ингрийскую молитву, которую, должно быть, слышал в детстве от отца:

— Кователь, Великий Кузнец, прими их души в свою вечную кузницу. Перекуй их боль и страдания в покой. Дай им место у своего горна, где нет ни боли, ни страха, ни рабства, ни эльфов. Пусть молот Твой выкует им вечный покой. Аминь.

Голос его звучал глухо, но в нём чувствовалась такая сила, такая древняя, невысказанная боль, что даже Кор-Дум на мгновение замер, поражённый этой суровой, мужественной скорбью.

В темноте коридора, откуда они пришли, привлечённые шумом, вспышками и эфирными возмущениями, зашевелились тени. Из глубины, жужжа и потрескивая, выкатились несколько маленьких, размером с крупный арбуз, летающих шаров с множеством тонких, похожих на паучьи лапы, манипуляторов и одним большим красным глазом-сенсором в центре. Ремонтные дроиды. Инженеры-ремонтники. Их программы, повреждённые тысячелетиями ожидания и эфирными бурями, восприняли людей как угрозу — или как неисправность, которую нужно немедленно устранить, причём самым радикальным способом.

Один из них, сверкнув красным глазом, выстрелил в Кор-Дума струёй раскалённого, обжигающего пара, вырвавшейся из одного из манипуляторов. Дворф едва успел отшатнуться, но пар всё же задел его по руке, и без того обожжённой, заставив его зашипеть от боли.

— Твари железные! — зарычал он, хватаясь за молот здоровой рукой. — Я вам покажу, как на дворфов охотиться! Кхазад!

Начался бой.

Дроиды, размером с крупный арбуз, были быстрыми и юркими, как рассерженные шершни. Они жужжали, метались под высоким потолком, то ныряя вниз, то взмывая вверх, атакуя то с одной стороны, то с другой, заходя с флангов и с тыла. Их манипуляторы, предназначенные для тонкой работы, для пайки микросхем и зачистки контактов, в бою превращались в опасное оружие — острые, как бритва, они могли разрезать кожу, вспороть одежду, добраться до плоти, или сжать конечность с чудовищной, дробящей кости силой.

Зураб, несмотря на тяжесть своего боевого топора, двигался с неожиданной для такого крупного мужчины скоростью и грацией. Он не пытался рубить дроидов в воздухе, понимая, что это бесполезно — они слишком быстры и манёвренны. Он ждал, припав к земле, как хищник, выслеживающий добычу, и когда какой-нибудь дроид подлетал слишком близко, нанося удар, выбрасывал топор в стремительном, хлёстком движении. Один дроид, подлетевший к нему сзади, разлетелся на части от точного, молниеносного удара, брызнув во все стороны снопом искр, маслом и обломками корпуса. Его остатки заскрежетали по каменному полу.

Лекс, придя в себя от шока, активировал глушитель на полную мощность, создавая вокруг себя и своих спутников «мёртвую зону» радиусом метров десять. Эфирные сенсоры дроидов, ориентированные на магию, эфирные поля и, возможно, био-электрические сигналы, тут же ослепли, потеряли цель. Их атаки стали хаотичными, беспорядочными, они заметались по залу, сталкиваясь друг с другом, натыкаясь на стены, теряя ориентацию в пространстве.

Кор-Дум, несмотря на боль в обожжённых руках, не остался в стороне. Он улучил момент, когда один из дроидов, дезориентированный глушителем, завис прямо над ним, и обрушил на него свой тяжёлый молот. Удар был такой силы, что дроид не просто разбился — он буквально расплющился о каменный пол, превратившись в бесформенную лепёшку из металла, микросхем и того, что когда-то было его внутренностями. По полу разлилось масло.

Зураб добил последнего, увернувшись от его отчаянной атаки и срубив его топором прямо в воздухе, как дровосек рубит сухую ветку. Дроид переломился пополам, брызнув маслом и искрами, и упал к ногам Зураба, ещё несколько секунд подёргиваясь в предсмертных конвульсиях.

Бой закончился так же внезапно, как и начался. В зале воцарилась тишина, нарушаемая только потрескиванием догорающих проводов, шипением пара из повреждённых манипуляторов и тяжёлым, прерывистым дыханием людей.

Лекс смотрел на тела Егора и Пахома, на остывающие, дымящиеся останки дроидов, на чёрные подпалины на стенах, на дым, медленно поднимающийся к высокому потолку, где его засасывала заработавшая вентиляция. Первая потеря. Две жизни, отданные за ресурсы, за будущее, за надежду. И в эфирном зрении, которое он так и не смог полностью отключить, всё ещё виделись их призрачные, угасающие силуэты, их эфирный «крик», который смешивался с криками Ромки и всех, кого он не смог спасти за свою жизнь.

— Мы должны забрать гель и еду, — сказал он, и голос его звучал глухо, как из глубокой могилы. — Капсулы с гелем, ящики с пайками. И похоронить их. По-человечески. Там, наверху. Они заслужили.

Кор-Дум, морщась от боли в обожжённых руках, подошёл к ним и, опустившись на колено, осторожно снял с шеи Егора родовой амулет — грубую железную фигурку молота, точно такую же, как носил он сам. Клан Стального Молота. Егор был из их клана, хоть и не знал об этом.

— Он был из наших, — тихо сказал Кор-Дум. — Из клана. Я чувствовал это. Такие же руки, такой же взгляд. Кователь приютил его.

Зураб молча подхватил тело Пахома на руки и понёс к выходу из зала, туда, откуда они пришли. Его широкая спина казалась ещё более сутулой под тяжестью мёртвого груза.

Лекс, Кор-Дум и Егор (которого нёс уже Лекс, отказавшись от помощи) двинулись за ним, оставляя позади холодный свет кристаллов, безмолвных спящих Древних в их стеклянных гробах и пульсирующий кристалл Смотрителя, который тихо, едва слышно, гудел им вслед, словно прощаясь.

Через час, когда тела Егора и Пахома были бережно уложены на носилки, которые соорудили из подручных материалов, а несколько капсул с регенерационным гелем и ящиков с сухпайками перетащены на верхние уровни, Лекс сидел в углу главного зала, прислонившись спиной к холодной стене, и смотрел на пульсирующий кристалл связи в своей руке — один из тех, что нашёл на складе. Цепочка на шее обжигала холодом, напоминая о том, что он снова, снова стал причиной смерти.

Кор-Дум опустился рядом, тяжело дыша. Его руки, обмотанные тряпками, всё ещё саднили, но он не обращал на это внимания.

— Тяжело, да? — спросил он, не глядя на Лекса. — Первые потери всегда тяжелее всего. Потом привыкаешь. Не становишься равнодушным, нет. Просто учишься жить с этим грузом.

— Я инженер, Кор-Дум, — ответил Лекс, не поднимая головы. — Я должен был предусмотреть. Я видел схемы, я знал, что напряжение может скакнуть. Но я поторопился. Я хотел получить ресурсы как можно быстрее, и люди погибли. Это на мне.

— Ты не можешь предусмотреть всё, парень, — твёрдо сказал дворф. — Древние механизмы непредсказуемы. Они могли проработать ещё тысячу лет, а могли взорваться в любую секунду. Мы сделали то, что должны были. Мы рисковали, и двое заплатили цену. Теперь у нас есть ресурсы. Мы спасём тех, кто наверху, на полях. И это будет лучшей памятью о Егоре и Пахоме. Они погибли не зря.

Лекс молчал, глядя в одну точку. Зураб, стоявший у входа, тоже не проронил ни слова, но его молчаливое присутствие было красноречивее любых утешений. Он просто был рядом, и этого было достаточно.

Смотритель через динамики объекта сообщил, что системы бункера стабильны, и предложил помощь в интеграции с крепостью. Лекс кивнул, принимая информацию, но мысли его были далеко, в зале с капсулами, где спят вечным сном те, кто создал этот мир, и где только что нашли свой конец двое тех, кто пытался этот мир изменить.

— Мы вернёмся сюда, — сказал он наконец, поднимаясь. — Когда освободим поля. И тогда... тогда заберем остатки и займёмся теми, кто спит в капсулах. Возможно, их знания помогут нам не только выжить, но и победить. Но сначала — поля.

Кор-Дум согласно кивнул и тоже встал, опираясь на свой молот.

— А сейчас — назад. Люди ждут. Айрин, наверное, уже места себе не находит.

Они поднялись наверх, оставив бункер с его мёртвыми и спящими. Айрин встретила их у входа в штольню, и по её лицу Лекс понял, что она уже всё знает — новости в крепости, где каждый звук разносится эхом по каменным коридорам, разносятся быстро.

— Двое, — коротко сказал он, встречая её взгляд. — Егор и Пахом.

Она молча кивнула, и в этом кивке была вся поддержка, которую он мог получить. Без лишних слов. Без романтики. Просто понимание. Просто скорбь, разделённая на всех.


## Глава 4. Тот, кто не вернулся

Месяц Тирион — Лаэриэль, 2001 г. Э.С.

Время: Глубокая ночь, безлунная

Место: Овраг в двух лигах от Кристаллических полей

Отряд выполнил свою цель. Мины и взрывчатка были заложены.

Ночь накрыла предгорья плотным, непроницаемым пологом. Две луны — золотая Аэриэль и серебряная Нуриэль — ещё не взошли, и тьма стояла такая, что, казалось, её можно было черпать вёдрами. Идеально для скрытности. Идеально для засады.

Отряд двигался по руслу пересохшего ручья, вьющегося по дну глубокого оврага. Лекс шёл третьим, сразу за Клыком и его разведчиком Степаном. Ноги скользили по мокрой глине, но он давно научился ступать бесшумно — старый наёмник из трущоб Стального Шпиля вбил эту науку в него вместе с парой сломанных рёбер. Вперёд, в темноту, уходили только силуэты, смутные тени, почти неотличимые от камней и коряг.

Сзади, метрах в десяти, ритмично посапывал Малой. Лекс слышал, как парнишка то и дело поправляет лямку тяжёлого мешка с припасами — они взяли двойной запас, на случай если удастся вывести с полей не только Марфу с Гринькой, но и ещё несколько десятков человек. Корней... Лекс думал о старике каждый раз, когда закрывал глаза. Корней, научивший его выживать в первые, самые страшные дни, остался там. В бараке номер семь. Жив ли?

Цепочка на шее привычно холодила кожу, но сейчас этот холод был фоновым, привычным. Лекс почти не обращал на неё внимания — за месяцы, проведённые в этом мире, металл стал частью его самого, как вживлённый имплант, о котором забываешь, пока он не начинает подавать сигналы.

Сигналов пока не было.

Клык вдруг замер, вскинув кулак. Отряд застыл, словно превратившись в часть пейзажа. Лекс напряг слух, пытаясь уловить то, что встревожило сталкера. Тишина. Только ветер шуршит по кустарнику наверху, да где-то далеко ухает ночная птица.

Клык медленно, почти недвижимо, опустился на корточки. Его пальцы коснулись земли, ощупали что-то невидимое в темноте. Потом он поднял руку и показал условный знак — опасность, четыре удара по камню, но без стука, просто жест.

Лекс подобрался. Цепочка на шее всё ещё не реагировала, но он знал: у Клыка нюх, которому не нужна магия. Сталкер чувствовал опасность так, как барометр чувствует приближение бури — кожей, нутром, многолетним опытом выживания там, где каждый неверный шаг означал смерть.

И тут цепочка дёрнулась.

Не похолодела, как обычно при приближении магии, а именно дёрнулась — резко, болезненно, словно предупреждая о чём-то ином. Лекс не успел даже подумать, что это значит.

Тишина взорвалась.

Из темноты, прямо перед ними, выступили фигуры. Словно сама ночь сгустилась и обрела плоть. Эльфийские воины в тёмных, не бликующих доспехах, с длинными мечами и арбалетами, нацеленными прямо в грудь.

Пять. Десять. Пятнадцать.

Они окружили овраг с трёх сторон, перекрыв все пути к отступлению. Как они подобрались так близко, оставаясь невидимыми? Лекс понял, когда увидел того, кто стоял в центре, чуть поодаль, на возвышении.

Эльфийский маг в серой мантии, расшитой бледными, едва различимыми узорами. Его глаза были закрыты, но губы шевелились, творя заклинание. Полог тишины. Они шли под куполом абсолютного безмолвия, и даже цепочка Лекса не почувствовала магию, пока они не оказались в двадцати шагах.

Лейтенант Силь'Ваэрон, командовавший патрулём — высокий, с лицом, изрезанным шрамами, и холодными, как зимнее небо, глазами — поднял руку. Эльфийские воины замерли, ожидая приказа. В свете только что взошедшей луны их доспехи отливали серебром, а на плащах тускло мерцали вышитые звёзды.

— Люди, — произнёс лейтенант на общем языке с певучим, презрительным акцентом. — Вы вторглись на земли, где вам не место. Именем Магистериума вы приговариваетесь к смерти. Ан'дарот миран эль-сарен! — добавил он на эльфийском, и в голосе его зазвенела сталь.

Клык не стал ждать. Он рванул в сторону, уходя с линии огня, и на бегу метнул нож. Лезвие, пущенное рукой мастера, вонзилось ближайшему эльфу точно в глазную щель шлема. Тот рухнул, даже не вскрикнув.

И началось.

Зураб взревел — не человеческим, а звериным рыком, в котором смешались годы ненависти, боль утраты и жажда крови. Его топор, выкованный по ингрийским лекалам, описал широкую дугу, срубая сразу двоих, бросившихся ему наперерез. Эльфийские мечи звякнули о древко, но Зураб даже не заметил ударов. Он просто пер на врага, как разъярённый медведь, сминая строй, разбрасывая тела.

— Кровь и ярость! — орал он, и топор его пел песню смерти.

Лекс, не думая, вскинул арбалет — тот самый, что Кор-Дум выдал ему перед выходом, сказав: «Схрон с винтовками далеко, а это хоть что-то». Болт со свистом ушёл в темноту, но эльф, в которого он целил, качнулся в сторону с грацией танцора, и стальной наконечник лишь чиркнул по наплечнику.

— Маг! — крикнула Айрин, выпуская стрелу.

Её стрела должна была прошить серую мантию насквозь, но на полпути наткнулась на невидимую преграду. Полог тишины, хоть и рухнул, когда эльфы вышли из него, сменился другим заклинанием — мерцающим куполом, переливающимся, как мыльный пузырь на солнце. Стрела скользнула по нему и ушла в сторону.

Маг открыл глаза. Они светились голубым, неестественным светом.

— Слабаки, — произнёс он на эльфийском, но Лекс понял каждое слово благодаря дару Архитектора. — Глиняные горшки, мясо. Покажите им, что такое истинная сила.

Он взмахнул посохом, и воздух вокруг начал мерцать, искажаться. Из ниоткуда, из самих теней, начали проступать фигуры — десятки, сотни фигур, копирующих эльфийских воинов, множащихся, заполняющих овраг сплошной стеной призрачных тел. Иллюзия.

— Лекс! — крикнула Айрин, пятясь. — Я не вижу, где настоящие!

Клык рубился с тремя сразу, его ножи мелькали с такой скоростью, что казались размытыми. Шило, припадая на раненую ногу (старое ранение дало о себе знать), прикрывал его с фланга, отбиваясь коротким мечом. Малой, побледневший, но державшийся, стрелял из арбалета в ту сторону, где, как ему казалось, были враги, и большая часть его болтов уходила в пустоту.

И тут Лекс включил эфирное зрение.

Боль ударила привычно, но он уже научился её терпеть. Мир вокруг вспыхнул линиями и потоками энергии. Иллюзии мага стали видны такими, какими они были — пульсирующими, полупрозрачными конструктами из чистого эфира, не имеющими массы, неспособными убить. А сквозь них, как сквозь дымку, проступали настоящие враги.

Маг стоял за куполом, на возвышении. Его аура горела ярко, как факел. Рядом с ним — лейтенант Силь'Ваэрон, вокруг которого вились золотистые нити лидерства, усиливающие тех, кто рядом.

Лекс выцелил мага. Арбалет дрогнул в руках, но он заставил себя дышать ровно. Красная точка лазера (он всё-таки приделал его к арбалету на скорую руку, используя детали из старого прицела) заплясала на груди эльфа.

Выстрел.

Болт прошёл сквозь купол. Тот замерцал, но не выдержал — видимо, Лекс попал точно в точку фокуса, куда маг направлял энергию для поддержания защиты. Купол лопнул, как мыльный пузырь, и болт, почти не потеряв скорости, вонзился магу в грудь.

Эльф захрипел, выронил посох и рухнул на колени. Свет в его глазах погас, сменившись обычным, человеческим ужасом.

— Нет! — заорал лейтенант Силь'Ваэрон, бросаясь к нему, но было поздно.

Иллюзии растаяли. Остались только настоящие враги — одиннадцать воинов, окруживших отряд, и лейтенант, чьё лицо исказилось яростью.

— Убейте их всех! — закричал он. — Никого не щадить! Да пожелтеют листья вашего рода!

Бой вспыхнул с новой силой.

Зураб прорубался сквозь строй, как косилка сквозь траву. Его топор уже почернел от крови, рукоять скользила, но он не останавливался. Эльфы, наученные горьким опытом, держались от него подальше, стараясь достать копьями на расстоянии. Один выпад — и остриё пропороло кузнецу бок, скользнув по рёбрам. Зураб взревел, перехватил древко копья, рванул на себя, и эльф, не удержав равновесия, полетел прямо под топор.

Клык работал хладнокровно и методично, как на тренировке. Уход, укол в подмышку, разворот, блок, ещё укол — в шею. Третий эльф, попытавшийся достать его сзади, напоролся на нож, который Клык метнул, даже не оборачиваясь.

— Шило! Прикрой справа! — крикнул он.

— Сам вижу! — Шило отбил удар, направленный в голову, и ответил выпадом, вспоровшим эльфу предплечье. Тот выронил меч, и следующий удар Шило пришёлся ему в горло. — Получи, ушастый выкормыш!

Айрин выпускала стрелу за стрелой, целя в тех, кто пытался обойти отряд с флангов. Двое упали, сражённые наповал. Третий успел закрыться щитом, и стрела лишь чиркнула по дереву.

— Малой, левее! — крикнула она, увидев, что молодой сталкер пропустил опасность.

Но было поздно.

Эльфийский боевой пёс — огромная тварь с чёрной, лоснящейся шерстью и горящими красным глазами — вылетел из темноты и вцепился Малому в ногу. Парнишка закричал, упал, пытаясь отбиться арбалетом, но пёс был слишком силён. Челюсти сжались, хрустнула кость.

— Малой! — заорал Шило и бросился к нему, забыв о собственной ране.

Лекс выстрелил из арбалета, болт вонзился псу в круп. Тот взвизгнул, выпустил ногу и развернулся, готовясь к новому прыжку. Но Шило уже был рядом. Он схватил пса за загривок и, с неожиданной для его щуплой фигуры силой, отшвырнул в сторону. Пёс приземлился на камни, вскочил и зарычал, готовясь к атаке.

Шило заслонил собой Малого.

— Иди сюда, тварь! — заорал он, размахивая ножом.

Пёс прыгнул. Шило встретил его ударом ножа, но лезвие лишь скользнуло по жёсткой шкуре, не причинив вреда. Тварь вцепилась ему в плечо, повалила на землю. Шило закричал — не от боли, от ярости.

Зураб, услышав крик, развернулся и одним ударом разрубил пса почти пополам. Тварь дёрнулась, забилась в агонии и затихла. Шило лежал под ней, тяжело дыша, из раны на плече хлестала кровь.

— Шило! — Малой, забыв о своей сломанной ноге, пополз к нему. — Дядя Шило!

— Жив... жив... — прохрипел Шило. — Только рука... не работает...

Клык, увидев это, едва не потерял контроль. В его глазах вспыхнуло что-то дикое, первобытное. Он рванул в гущу врагов, забыв об осторожности, рубя направо и налево. Эльфы дрогнули — слишком яростен был этот человек, слишком неистов.

— Клык, назад! — крикнул Лекс, но тот не слышал.

Он прорубался прямо к лейтенанту, который стоял на возвышении и отдавал приказы. Эльфы пытались задержать его, но Клык, словно заговорённый, уходил от ударов и отвечал своими, смертоносными. Ещё двое упали.

Лейтенант Силь'Ваэрон, видя, что его воины не справляются, сам обнажил меч. Длинный, чуть изогнутый клинок с синеватым отливом — явно зачарованный. Он шагнул навстречу Клыку.

— Ты, человек, — процедил он. — Ты посмел...

— Заткнись, ушастый! — рявкнул Клык и бросился на него.

Их поединок был страшен. Лейтенант был быстрее, его меч мелькал, как молния, оставляя в воздухе светящиеся следы. Клык был сильнее, его ножи работали с той убийственной эффективностью, которую дают только годы выживания в трущобах, где проигрыш означал смерть. Он пропустил удар — клинок полоснул по рёбрам, распарывая куртку и кожу. Клык даже не дрогнул. Вместо того чтобы отшатнуться, он шагнул вперёд, сокращая дистанцию, и, не глядя, вогнал нож лейтенанту под мышку — туда, где доспех был тоньше.

Эльф захрипел, меч выпал из ослабевших пальцев. Он рухнул на колени, глядя на Клыка с непониманием и болью.

— Как... ты... — прошептал он. — Грязный песок под ногами...

— Так, — ответил Клык и, выдернув нож, полоснул его по горлу.

Кровь хлынула фонтаном, заливая камни.

Лейтенант упал лицом в грязь.

Эльфы, увидев гибель командира, дрогнули. Кто-то побежал, кто-то продолжал сражаться, но строй распался, и это стало началом конца. Зураб добил ещё двоих, Айрин — одного. Лекс, оставшись без болтов, выхватил нож и бился рядом с ней, прикрывая её спину. Старая наука уличного бойца работала безотказно — удар в пах, уход, укол в горло, добивание упавшего.

Последний эльф, видя, что все погибли, бросил оружие и побежал в темноту. Клык рванул за ним, но Лекс схватил его за плечо.

— Пусти! — заорал Клык, вырываясь. — Он уйдёт, приведёт других!

— Пусть, — выдохнул Лекс, с трудом удерживая обезумевшего от ярости сталкера. — У нас раненые. Если ты побежишь за ним, Малой и Шило умрут. Понял? Умрут!

Клык замер. Посмотрел на Лекса безумными глазами, потом перевёл взгляд туда, где на земле лежали двое. Шило, бледный как мел, сжимал рукой рану, из которой хлестала кровь. Малой... Малой не шевелился.

Клык выдохнул, обмяк. Нож выпал из его руки.

— Малой, — прошептал он, опускаясь на колени рядом с парнем.

Малой лежал на спине, глядя в небо широко открытыми глазами. Стрела торчала из его спины, чуть ниже лопатки. Кровь тонкой струйкой текла изо рта.

— Дядя Клык... — прошептал он, с трудом ворочая языком. — Я... я как вы... старался...

— Молчи, парень, молчи, — Клык схватил его за руку, сжал так, что костяшки побелели. — Сейчас мы тебя перевяжем, донесём до базы, Агафья тебя вылечит, она знаешь какие травы... она...

— Холодно... — прошептал Малой. — Дядя Клык, мне холодно...

Клык рванул с себя куртку, накрыл парня, прижал к себе.

— Сейчас согреюсь, сейчас... ты держись, слышишь? Держись!

Но Малой уже не слышал. Его глаза остановились, глядя в чёрное небо, где одна за другой зажигались холодные, равнодушные звёзды.

Тишина. Только ветер шуршит по кустарнику, да где-то далеко, в горах, ухает филин.

Клык сидел на коленях, прижимая к себе мёртвого парня, и молчал. По его лицу текли слёзы, которых он не замечал.

Шило, раненый, истекающий кровью, смотрел на них и кусал губы, чтобы не закричать от боли и ярости. Айрин, стоявшая рядом, прижалась к Лексу, и он чувствовал, как она дрожит.

Зураб подошёл, молча опустился на корточки рядом с Шило, разорвал его рубаху и начал перевязывать рану чем придётся — кусками ткани, оторванными от собственной одежды.

— Крепись, — сказал он коротко. — До базы дойдём.

Шило кивнул, не в силах говорить.

Лекс смотрел на Клыка, на Малого, на тела эльфов, усеявшие дно оврага. Двадцать, может, больше. Они победили. Снова. Но цена...

Цепочка на шее жгла кожу — от адреналина, от боли, от всего сразу. Он сжал её в кулаке, чувствуя, как металл пульсирует в такт сердцу.

— Уходим, — сказал он тихо. — Надо уходить.

Клык не ответил. Он поднялся, бережно, словно Малой был жив и просто спал, подхватил тело на руки.

— Я сам понесу, — сказал он глухо.

И, не оборачиваясь, пошёл в темноту, в сторону тоннеля, ведущего к базе.

За час до.

Лейтенант Силь'Ваэрон из дома Ноэль'Тар стоял на краю оврага и смотрел вниз, туда, где, по данным магической разведки, должны были пройти люди. Его отряд — пятнадцать воинов, три боевых пса, маг-иллюзионист Лаэрдан — был готов к засаде. Полог тишины, наведённый Лаэрданом, скрывал их присутствие так надёжно, что даже эльфийское чутьё не могло бы их обнаружить.

— Они идут, — произнёс Лаэрдан, не открывая глаз. Его пальцы, унизанные тонкими серебряными кольцами, чуть заметно подрагивали, поддерживая заклинание. — Пять, десять... четырнадцать человек. Двое женщин. Один — с сильным эфирным фоном.

— Тот самый? — спросил Силь'Ваэрон, и в его голосе мелькнуло что-то похожее на интерес.

— Тот, о котором говорил Вэл'Шан, — кивнул маг. — Наследник. Его аура... странная. Не магическая, но плотная, как у древних артефактов.

— Любопытно, — лейтенант поправил перевязь меча. — Но не более. Сегодня они умрут, и Вэл'Шан получит свой трофей — если, конечно, от этого человека вообще что-то останется после нашей встречи.

Лаэрдан открыл глаза. В их голубоватом свечении читалась тревога.

— Будь осторожен, Силь'Ваэрон. Этот человек уже убил наших воинов. Не стоит недооценивать его только потому, что он человек.

— Недооценивать? — усмехнулся лейтенант. — Я служу Магистериуму двести лет. Я видел, как умирают сотни людей. Они слабы, медлительны, трусливы. Даже их отчаяние — лишь жалкая пародия на истинную ярость эльфийского воина.

— Как скажешь, — маг пожал плечами и снова закрыл глаза.

Силь'Ваэрон подал знак своим воинам. Те бесшумно заняли позиции, окружая овраг полукольцом. Псов спустили с поводков — те замерли в ожидании, только ноздри трепетали, ловя запах приближающейся добычи.

— Ждём, — одними губами произнёс лейтенант. — Как только они войдут в ловушку, убиваем всех. Кроме того, с эфирным фоном — его взять живым.

Он не знал, что этот приказ станет последним в его жизни.

Когда отряд людей вошёл в овраг, Силь'Ваэрон дал сигнал к атаке. Воины выступили из темноты, окружая людей. Лейтенант уже предвкушал лёгкую победу, быструю резню и похвалу от Вэл'Шана.

Но всё пошло не так.

Тот, кого он считал слабым, человек с эфирным фоном, не запаниковал. Он не побежал, не закричал. Он просто поднял арбалет и хладнокровно выстрелил в Лаэрдана. Болт пробил купол, который, по идее, должен был выдержать прямое попадание из тяжёлой баллисты. Пробил и вонзился в грудь мага.

— Лаэрдан! — закричал Силь'Ваэрон, но было поздно.

А дальше начался ад. Здоровенный человек с топором рубил его воинов, как дровосек рубит сухие ветки. Другой, с ножами, двигался с такой скоростью, что лейтенант не успевал за ним взглядом. Женщина стреляла из лука с точностью, которой позавидовал бы любой эльфийский лучник.

— Держать строй! — заорал Силь'Ваэрон, но строй уже рассыпался. Люди бились с какой-то нечеловеческой яростью, не обращая внимания на раны, на боль, на смерть.

Лейтенант сам вышел против того, с ножами. Он был уверен в своём мастерстве — двести лет тренировок, сотня поединков, ни одного поражения.

Он проиграл за минуту.

Человек пропустил его удар, но не отступил. Он шагнул вперёд, и Силь'Ваэрон почувствовал, как нож входит под мышку, туда, где доспех чуть-чуть тоньше. Боль была такой острой, что он не смог даже закричать.

— Как... — прошептал он, падая на колени.

— Так, — ответил человек и перерезал ему горло.

Последнее, что увидел Силь'Ваэрон перед тем, как тьма накрыла его, — это чёрное небо, усыпанное звёздами, и силуэты своих воинов, падающих один за другим.

«Мы проиграли, — подумал он. — Как мы могли проиграть этим... людям?»

Ответа не было.

Тоннель встретил их сыростью, холодом и привычным запахом плесени. Лекс шёл последним, прикрывая отход, и каждые несколько секунд оглядывался назад, в черноту, откуда могли появиться преследователи.

Но эльфы не шли. То ли боялись засад, то ли потеряли слишком много воинов, то ли просто не ожидали, что люди после такого боя вообще способны двигаться.

Клык нёс Малого. Нёс молча, не останавливаясь, не жалуясь на тяжесть. Тело парня безвольно болталось у него на плечах, руки свисали плетьми, голова моталась в такт шагам. Клык шёл, глядя прямо перед собой, и никто не решался заговорить с ним.

Шило опирался на Зураба. Рана на плече всё ещё кровоточила, несмотря на тугую повязку, и он то и дело терял сознание, но Зураб поддерживал его, тащил на себе, не давая упасть.

Айрин шла рядом с Лексом, сжимая в руке лук. Стрелы кончились ещё в овраге, но она не выпускала оружие, словно оно могло защитить от того, что случилось.

— Прости, — прошептал вдруг Клык. Так тихо, что Лекс едва расслышал.

— Ты не виноват, — ответил он.

— Виноват. — Клык не обернулся. — Я командир разведки. Я должен был заметить засаду раньше. Должен был... уберечь.

— Никто бы не заметил. У них был полог тишины.

— Я заметил следы. Собачьи следы. Но не подал сигнал вовремя. Думал, успеем проскочить.

Лекс промолчал. Что тут скажешь? Слова утешения сейчас были бесполезны, даже оскорбительны.

Тоннель тянулся бесконечно. Каждый шаг отдавался болью в натруженных мышцах, каждый вздох — резью в груди. Но они шли. Потому что останавливаться нельзя. Потому что за ними — база, люди, которые ждут. Потому что они должны вернуться.

До крепости добрались уже под утро.

В главном зале горел огонь. Серафима, увидев входящих, вскочила со своего места, но замерла, поняв всё по лицам. Агафья, возившаяся с травами, уронила ступку и перекрестилась.

— Шило! — крикнула она, бросаясь к раненому. — Живой? Давай его сюда, быстро!

Зураб и Клык уложили Шило на лежанку у очага. Агафья, несмотря на возраст и трясущиеся руки, работала быстро и уверенно. Кровокорень, серебрянка, прижигание раны раскалённым ножом — Шило закричал, дёрнулся, но Серафима держала его, шепча молитву Богу-Механизму.

— Будет жить, — выдохнула Агафья через полчаса, вытирая пот со лба. — Если лихорадка не свалит. Рана глубокая, но чистая. Пса, видать, перед смертью стошнило, яд не успел в кровь попасть.

— Спасибо, бабка, — прошептал Шило, теряя сознание.

Клык всё это время сидел в углу, на холодном камне, положив тело Малого рядом с собой. Он не шевелился, не говорил, просто смотрел на мёртвое лицо парня, гладил его по голове, поправлял спутанные волосы.

Лекс подошёл, сел рядом.

— Клык...

— Уйди, — глухо сказал сталкер, не поднимая головы.

— Я понимаю твою боль. Правда понимаю. У меня тоже был друг. Ромка. Погиб из-за моей ошибки. Я каждый день вижу его лицо во сне.

— Ты не понимаешь, — Клык поднял голову, и Лекс увидел его глаза — пустые, мёртвые, с какой-то запредельной, нечеловеческой тоской. — Я нашёл его в трущобах. Ему было лет десять, не больше. Он воровал еду, чтобы не сдохнуть с голоду. Грыз корки, которые даже собаки не ели. Я привёл его к нам, научил держать нож, стрелять из арбалета. Он называл меня дядей Клыком. Он... он был мне как сын.

Голос его сорвался.

— А я не уберёг. Опять. Сначала мать с отцом, когда эльфы сожгли нашу деревню. Потом жену — умерла от лихорадки, потому что лекарств не было. А теперь Малого. И всё, что я умею, всё, чему научился за эти годы, не помогло. Совсем.

Он замолчал. По его лицу текли слёзы, но он не вытирал их.

Лекс сидел рядом, не зная, что сказать. Слова утешения казались фальшивыми, пустыми. Он просто сидел и слушал тишину.

Подошла Айрин. Она опустилась на корточки перед Клыком, взяла его руки в свои.

— В Ингрии говорят, — тихо начала она, — «Ледяной ветер закаляет сталь». Твоя боль, Клык, — это ледяной ветер. Он либо сломает тебя, либо сделает сильнее. Ты позволишь ему сломать себя?

Клык посмотрел на неё долгим взглядом.

— Я не знаю, — ответил он наконец. — Я просто не знаю.

— Тогда просто будь здесь. С нами. А время покажет.

Он кивнул, но ничего не ответил.

Их хоронили на рассвете, на маленьком кладбище за крепостью, где уже темнели пять могильных холмиков. Шестой вырыли рядом.

Лазарь.Егор.Пётр.Павел.Степан.И теперь — Малой.

Лекс стоял у свежего холмика и смотрел, как Клык, всё ещё не проронивший ни слезы с той минуты, как заговорил в зале, опускает в могилу деревянную фигурку — маленького человечка, вырезанного из старого полена. Малой вырезал её сам, когда они только обосновались в крепости, и подарил Клыку со словами: «Это ты, дядя Клык. Чтобы всегда был рядом».

Теперь фигурка лежала в могиле, рядом с хозяином.

— Прости, парень, — прошептал Клык, бросая горсть земли. — Не уберёг.

Айрин запела. Тихий, печальный голос разнёсся над кладбищем, над горами, над всем миром:

Ой, ты, сокол мой ясный,Улетел в край опасный,Не вернулся домой,Остался в земле чужой.

Но не плачьте по нём,Он пойдёт вечным сном,Где куётся заря,Где не гаснет огня.

Кователь, прими его руки,Что держали клинок,Кователь, прости его муки,Что он вынести смог.

Мы запомним его навсегда,Не померкнет звезда,Что вела его в даль,Где утихла печаль.

Голос её стих. Тишина. Только ветер шуршит по сухой траве да где-то далеко кричит птица.

Лекс смотрел на шесть могил. Шесть. А ведь они только начали. Сколько ещё будет? Двенадцать? Двадцать? Сто?

Он вспомнил лица. Лазарь, молодой сталкер, мечтавший разбогатеть на артефактах и купить дом в Механосе. Егор, бывший кузнец, потерявший семью и нашедший новую в отряде. Братья Пётр и Павел, неразлучные при жизни и погибшие почти одновременно, прикрывая друг друга. Степан, один из первых добровольцев, получивший Знак Символа из рук Серафимы и гордившийся этим больше всего на свете.

И Малой. Совсем мальчишка, подкидыш, которого Клык подобрал в трущобах. Он так хотел стать настоящим сталкером, так старался, так боялся подвести.

— Простите, — прошептал Лекс, обращаясь к шести холмикам. — Я не уберёг вас. Но обещаю: ваша смерть не будет напрасной.

Он повернулся и пошёл к крепости. Айрин догнала его, взяла за руку.

— Ты не виноват, — сказала она.

— Знаю, — ответил он. — Но легче от этого не становится.

— И не станет. Никогда. Мы будем носить это в себе до самой смерти. Но мы будем жить дальше. Ради них.

Они вошли в крепость, где уже ждали новые заботы, новые раны, новая война.

А за их спинами, на маленьком кладбище, ветер играл с сухой травой, и шесть могил молчаливо свидетельствовали о том, что свобода никогда не даётся даром.

## Глава 5. Поля, умытые кровью

Месяц Лаэриэль, 2001 г. Э.С

.Время: Предрассветные сумерки

Место: Кристаллические поля

Рассвет выползал из-за гор медленно, неохотно, словно заранее зная, какое зрелище ему предстоит увидеть. Серый, промозглый туман стелился над Кристаллическими полями, скрывая ряды мерцающих монолитов, бараки, вышки, всю эту чудовищную геометрию смерти. Он был идеальным укрытием — и идеальным саваном.

Лейтенант Таллион из дома Силь'Верен стоял на вышке номер три и смотрел на рассвет. Его эльфийские глаза, привыкшие к полумраку, видели сквозь туман лучше, чем любые линзы. Тридцать лет службы, двести лет жизни — и ни одного серьёзного боя. Только патрули, только наблюдение за тем, как дохнут люди. Капитан Фаэлинд, командовавший гарнизоном, сегодня отдыхал после ночного дежурства, и Таллион временно исполнял его обязанности.

— Смена через четверть часа, — доложил подбежавший адъютант, молодой эльф с ещё не успевшим затвердеть от презрения лицом. — Маги готовятся передать полномочия.

— Хорошо, — Таллион зевнул, поправил перевязь меча. — Проследи, чтобы новые не спали на посту. Вчера Вэлиан чуть не прозевал группу сталкеров.

— Слушаюсь, господин лейтенант.

Таллион посмотрел вниз, на бараки. Седьмой барак, где сидела та самая баба, что помогала беглому рабу. Хрыч, местный надсмотрщик, обещал сегодня устроить ей показательную порку — чтобы другим неповадно было. Таллиону было плевать. Люди для него были тем же, чем для людей — скот. Только скот иногда нужно наказывать, чтобы не забывал своё место.

— Грязные черви, — пробормотал он по-эльфийски, сплёвывая вниз. — Песок под ногами. Однодневки.

В этот момент земля взорвалась.

Таллион не успел даже закричать. Ударная волна подбросила вышку, и он, вместе с обломками дерева и тел, полетел вниз. В полёте, прежде чем потерять сознание, он успел увидеть, как остальные вышки превращаются в факелы, как казармы разлетаются щепками, как по полю, разрывая тишину, несётся рев тысячи глоток.

— За Ингрию! За свободу! Смерть эльфам! — орали где-то в тумане, но Таллион уже не слышал.

Он рухнул на землю, сломанный, искривлённый, но живой.

Капитан Фаэлинд выскочил из уцелевшей части казармы, зажимая рукой рассечённый лоб. Кровь заливала глаза, но он видел достаточно. Его эльфийское сердце, закалённое веками презрения к «низшим», забилось быстрее — не от страха, от ярости.

— В строй! — заорал он, размахивая мечом. — В строй, ничтожества! Это всего лишь люди! Да пожелтеют листья их рода!

Из развалин выбирались уцелевшие. Десять, пятнадцать, двадцать. Слишком мало. Слишком.

— Да чтоб их матери сдохли в мучениях! — выругался кто-то рядом. — Они взорвали вышки! Чтоб их кровь заговорила с ними на языке предательства!

— Заткнись, Вэлиан! — рявкнул Фаэлинд. — Построиться клином! Маги, ко мне!

Трое уцелевших магов, бледные, перепуганные, но живые, подбежали. Один из них, молодой, с трясущимися руками, начал плести защитное заклинание, но голос сорвался в фальцет:

— Господин капитан, их слишком много! Я чувствую эфирные помехи! Чтоб их души сгорели в Пустоте!

— Плевать! — Фаэлинд ударил его по лицу. — Держи щит, или я тебя самого заклинанием прибью! Чтоб ты сдох, как собака!

Из тумана вырвались люди. Они бежали, размахивая топорами, мечами, самодельным оружием, и орали так, что кровь стыла в жилах. Во главе — здоровенный детина с топором, покрытый шрамами, с горящими ненавистью глазами.

— Дети свиней! — заорал Фаэлинд, бросаясь вперёд. — Мясо! Вы смеете поднимать руку на высших?! Да чтоб ваши имена стёрлись из памяти мира!

— А ты смеешь жечь детей?! — рявкнул детина, и его топор описал дугу.

Первый эльф, попытавшийся блокировать удар, рухнул с разрубленной головой. Мозги брызнули на снег, смешиваясь с кровью. Второй, третий, четвёртый падали под яростными ударами.

— Чтоб ваши глиняные души вечно страдали в кристаллах! — выкрикнул Вэлиан, пуская огненный шар. Он попал в одного из людей, тот закричал, превращаясь в факел, но остальные даже не замедлились.

— Руби их! — орал Фаэлинд, рубя направо и налево. Его клинок, зачарованный, светящийся голубым, снёс голову одному нападавшему, отрубил руку другому. Кровь хлестала фонтаном, заливая его лицо, горячая, солёная, пахнущая железом. Он чувствовал её вкус на губах и не останавливался.

— Твари! — орал он. — Чтоб ваши матери сдохли в мучениях! Чтоб ваши дети гнили в кристаллах! Чтоб ваш Кователь сдох, как последний пёс!

Рядом взорвалось заклинание. Вэлиан, молодой маг, получил стрелу в горло и рухнул, захлёбываясь кровью. Фаэлинд даже не обернулся.

— Кровь и кристаллы! — заорал он, бросаясь на нового врага. — Я вырежу ваши семьи! Я сделаю из ваших черепов чаши! Я...

Он не договорил. Тяжёлый ингрийский топор, пущенный умелой рукой, разрубил его почти пополам. Кровь, кишки, ошмётки внутренностей разлетелись по снегу. Фаэлинд рухнул, глядя в небо мёртвыми глазами, и последняя мысль, мелькнувшая в его угасающем сознании, была: «Как... они... посмели...»

Зураб не побежал — он рванул, как разъярённый бык, увлекающий за собой стадо. Двадцать ингрийцев с тяжёлыми щитами, построившись клином, обрушились на остатки казармы, где эльфы пытались организовать оборону. И в этот момент они запели.

«Волки севера, встаём из тьмы!За свободу биться рождены.Кователь нам выковал мечи,Вражьи головы с плеч долой ссечи!»

Песня «Волчья стая» грянула над полями, заглушая даже грохот пожаров. Люди вкладывали в неё всю свою ненависть, всю боль, все годы унижений. Голоса звучали нестройно, но с такой яростью, что уцелевшие эльфы, выбегавшие из горящих казарм, на мгновение замерли.

— Мы — волчья стая, мы едины! — ревели ингрийцы, сшибая врагов щитами.

— Ржа тебе в душу, ушастый! — орал один, всаживая меч эльфу в живот и проворачивая. Тот завыл, хватаясь за рану, из которой хлынули кишки, и рухнул лицом в грязь.

— Чтоб твой горн погас! — рявкнул другой, обрушивая топор на голову врага. Череп треснул, мозги брызнули на доспехи.

— Чтоб ты сдох и в землю не лёг! — подхватил третий, добивая упавшего.

Стена щитов работала идеально. Первый ряд — тяжёлые прямоугольные щиты, обитые железом, — сомкнулся в непроницаемую линию. Второй ряд выставил длинные копья, разящие поверх голов. Третий — топоры и мечи, готовые добивать тех, кто прорвётся.

— Эльфийский выкормыш! — заорал Зураб, когда один из врагов попытался достать его копьём. Он перехватил древко, рванул на себя, и эльф, не удержав равновесия, полетел прямо под топор. Лезвие вошло в шею, голова отлетела в сторону, покатилась по снегу, оставляя кровавый след.

— За Ингрию! — заорал он, обрушивая топор на третьего.

— За павших! — подхватили его бойцы.

Кор-Дум со своими взрывниками действовал с другой стороны. Их задача была не убивать, а блокировать. Заряды, заложенные у входов в бараки, рванули, обрушивая тяжёлые деревянные двери и заваливая проходы обломками.

— Работаем, братья! — орал Кор-Дум, размахивая молотом. — Чтоб ваши бороды выпали, если пропустите хоть одного ушастого! Чтоб их сталь поржавела, а молоты сломались!

— Угольная твоя башка! — рявкнул один из взрывников, подрывая очередной заряд. — Я им покажу, где раки зимуют! Чтоб они сгорели в своём же огне!

Рядом с Кор-Думом, прикрывая его спину, рубились сталкеры Клыка. Шило, несмотря на боль в плече, работал арбалетом левой рукой — правую он берёг, помня наказ Агафьи не напрягать. Меткий выстрел снял эльфа, пытавшегося обойти взрывников с фланга.

— Получи, ушастый! — орал он, всаживая болт в спину очередного врага. Тот захрипел, рухнул лицом в грязь, заливая снег кровью. — Бабка моя говаривала: «Бей первым, пока не ударили тебя! А если ударили — бей в ответ, чтоб неповадно было!» Чтоб ты сдох, гад!

— Она у тебя и не такое говорила! — крикнул кто-то из сталкеров.

— Всё говорила, да не всё запомнил! — Шило перезарядил арбалет, морщась от боли. — Чтоб эта рука сдохла, если подведёт!

Айрин неслась к бараку номер семь, не чувствуя ног. Рядом бежали Лекс и десяток лучших бойцов Клыка. В ушах гудела кровь, перед глазами всё плыло, но она видела только одну цель — ту дверь, за которой были Марфа и Гринька.

Эльфийский офицер, выскочивший из-за угла, попытался преградить путь. Длинный меч сверкнул в воздухе, целя в горло.

— Чтоб твои корни сгнили! — прошипел он по-эльфийски, замахиваясь. — Грязная тварь!

Айрин даже не замедлилась — она ушла в сторону, пропуская удар, и на встречном движении полоснула клинком по его руке. Эльф взвыл, выронил оружие, и следующий удар пришёлся ему в шею. Кровь хлынула фонтаном, заливая её лицо, горячая, солёная, пахнущая железом.

— Чтоб твой род прервался! — выдохнула она, вытирая лицо рукавом, и побежала дальше.

Таллион очнулся в луже собственной крови. Тело ломило, левая рука не слушалась — сломана в двух местах. Но он был жив. Жив, чтобы мстить.

Он поднялся, опираясь на меч, и увидел их. Группу людей, прорывающихся к седьмому бараку. И в центре — ЕГО. Человека, с браслетом, с цепочкой, светящейся в эфире.

— Наследник, — прошептал Таллион, и в его глазах вспыхнула жадность. — Сам Вэл'Шан ищет тебя. Если я возьму тебя живым...

Он закрыл глаза, сосредоточился, выбросил из сознания боль. Астральная проекция — запретное заклинание, высасывающее жизнь, но сейчас плевать. Он выбросил из тела полупрозрачную копию, взмыл в воздух и ринулся на врага.

— Ан'дарот некрос! — закричал он на древнем языке. — Прими эту жертву, Нергал!

Лекс почувствовал опасность за секунду. Цепочка на шее обожгла ледяным холодом, и он, не раздумывая, рванул с пояса глушитель, активируя на полную мощность.

Невидимая сфера разлилась вокруг. Астральная проекция, уже занёсшая руку для удара, замерцала, заколебалась, словно изображение на старом телевизоре, и... рассыпалась фонтаном искр.

— Нет! — заорал Таллион, чувствуя, как магическая связь рвётся, как боль от потери частицы себя пронзает его тело. Из носа хлынула кровь, в глазах потемнело.

Он выскочил из-за угла, сжимая меч. В глазах его горела ярость, смешанная со страхом.

— Ты! — заорал он, бросаясь на Лекса. — Грязь! Однодневка! Ты заплатишь! Чтоб твоя душа сгорела в вечном огне!

Лекс едва успел отшатнуться. Меч Таллиона, тонкий, как игла, зачарованный, светящийся голубым, просвистел в сантиметре от его лица. Лекс выхватил нож — тот самый, что дал ему Зураб, — и приготовился.

— Иди сюда, ушастый выкормыш! — рявкнул он. — Я твои уши на флаг нашью! Чтоб ты сдох и в Пустоту провалился!

Таллион атаковал снова. Его стиль был быстрым, изящным, смертоносным. Эльфийская школа «Танцующий клинок» — каждое движение плавное, каждое перетекает в следующее, меч поёт в воздухе, оставляя светящиеся следы. Против такого противника в честном бою Лекс не продержался бы и минуты.

Но Лекс не собирался драться честно.

Старая наука уличного бойца, которую он впитал от старика-наёмника в трущобах Стального Шпиля, работала безотказно. Не бить красиво, бить эффективно. Использовать слабости врага.

Таллион сделал выпад, целя в сердце. Лекс не стал уклоняться в сторону — он рухнул вниз, пропуская меч над головой, и одновременно пнул эльфа под колено. Удар пришёлся точно в сустав, жаль, но сломать не вышло. Таллион взвыл, пошатнулся, потерял равновесие, и Лекс, не давая ему опомниться, вскочил и врезал ему лбом в переносицу.

Хруст. Эльф отшатнулся, из носа хлынула кровь, глаза закатились. Но он удержался на ногах, взмахнул мечом, пытаясь достать Лекса. Лезвие скользнуло по рёбрам, распарывая куртку и полоснув поверхностно кожу. Лекс зарычал от боли, но не отступил. Вместо этого он шагнул вперёд, сокращая дистанцию, и со всей силы вогнал нож эльфу под мышку — туда, где доспех был тоньше.

Лезвие вошло мягко, почти без сопротивления. Таллион захрипел, выронил меч, рухнул на колени. В его глазах, залитых кровью, читалось непонимание — как этот человек, этот раб, этот скот, мог его победить?

— Как... — прошептал он. — Как ты... грязный... песок под ногами...

— Так, — ответил Лекс, выдернул нож и, не глядя, полоснул им по горлу эльфа.

Кровь хлынула фонтаном, заливая камни, снег, сапоги Лекса. Таллион рухнул лицом в грязь, дёрнулся, выгнулся дугой и затих. Последнее, что он увидел, — чёрное небо, усыпанное звёздами, и снежинки, падающие на его лицо.

— Чтоб ты в Пустоте сгнил, — выдохнул Лекс, вытирая нож о его плащ. — И все ваши с вами. Ржа вам в душу.

В барак номер семь они ворвались, когда бой уже затихал. Внутри пахло так, как Лекс помнил. Пот, немытые тела, прелая солома, и тот самый кисло-сладкий запах, который он научился определять безошибочно — запах смерти. Люди жались по углам, сбившись в кучу, глядя на вошедших с ужасом и надеждой.

— Марфа! — крикнул Лекс, вглядываясь в темноту. — Марфа, где ты?

Тень на нарах зашевелилась. Женщина приподнялась, вглядываясь в него мутными от слёз глазами.

— Лекс? — голос её сорвался. — Сынок... Это правда ты?

— Я, Марфа. Я пришёл.

Она бросилась к нему, обняла, прижалась. Лекс чувствовал, как она дрожит, как слёзы текут по его груди.

— Живой... живой... — шептала она. — А я уж думала... думала, что не доживу...

— Дожила, — ответил он, обнимая её. — Дожила. Теперь всё будет хорошо.

— Лекс! — Гринька выскочил из толпы, вцепился в его руку. — Лекс, ты вернулся! Я знал! Я знал, что ты вернёшься!

— Чтоб меня эльфы сожрали, если я ещё раз оставлю вас тут, — усмехнулся Лекс, погладил парня по голове. Тот был худой, бледный, с тёмными кругами под глазами, но в его взгляде горела такая надежда, что у Лекса защемило сердце.

— Где Корней? — спросил он.

Лицо Марфы помрачнело.

— В девятом бараке, — сказала она. — Его Хрыч перевёл на тяжёлый участок, когда узнал, что ты сбежал. Мстил, гад. Корней там... еле дышит. Говорят, уже не жилец.

Лекс сжал кулаки. Костяшки побелели.

— Хрыч... — прошипел он. — Где он?

— Сгорел в казарме, — ответил вбежавший Клык. — Я сам видел, как его ошмётки по небу летели. Чтоб ему в Пустоте гореть вечно. Чтоб его душа кристаллизовалась и мучилась.

— Жаль, — Лекс покачал головой. — Я бы сам его прикончил. Медленно.

— Успеешь ещё, — Клык хлопнул его по плечу. — Пошли, надо людей выводить.

Они вышли из барака. Вокруг уже кипела жизнь освобождения. Люди высыпали из других бараков, щурились на непривычный свет, кашляли, плакали, смеялись. Кто-то падал на колени и целовал снег. Кто-то выл от счастья. Кто-то просто стоял, не веря своим глазам.

— Свобода! — орал какой-то мужик, размахивая руками. — Чтоб я сдох, если это не свобода!

— Ржа тебе в душу, если не так! — подхватили вокруг.

— Кователь, ты слышишь?! — кричала какая-то женщина, глядя в небо. — Мы свободны! Чтоб эльфы сгорели в своём аду!

Сталкеры Клыка организовывали их в колонны, раздавали воду, перевязывали раненых. Зураб с ингрийцами добивал последние очаги сопротивления. Эльфы, уцелевшие после взрыва, сражались отчаянно, но их было слишком мало, а люди — слишком злы.

— Чтоб ваши уши отсохли! — орал один из ингрийцев, рубя последнего эльфа. Тот упал с разрубленной головой.

Кор-Дум, тяжело дыша, стоял у входа в барак, опираясь на молот. Его лицо было в саже и крови, но в глазах горел огонь.

— Чисто! — крикнул он. — Все вышки зачищены, казармы горят! Чтоб они сгорели дотла! Чтоб от них только пепел остался!

Шило, прикрывавший его спину, опустился на камень, массируя правое плечо. Лицо его было бледным от боли, но он улыбался.

— Ну и денёк... — прохрипел он. — Рука просто отваливается. Бабка моя, царствие ей небесное, говаривала: «После хорошей драки надо долго лечиться, а после плохой — ещё дольше». Видать, драка была хорошая. Чтоб у меня эта рука отсохла, если вру!

— Жив? — спросил подбежавший Клык.

— Жив, командир, — Шило попытался козырнуть левой рукой, вышло криво. — Рука только... старая рана даёт о себе знать. Капсула затянула, но до конца не вылечила. Видать, теперь до самой смерти хромать буду. Чтоб её...

— Доживёшь как-нибудь, — отмахнулся Клык, но в его глазах мелькнула тревога.

Лекс направился к девятому бараку.

Корней лежал на нарах в углу. Лекс узнал его не сразу — старик так исхудал, что превратился в живой скелет. Кожа обтягивала кости, глаза провалились, дыхание было хриплым, прерывистым. Но когда Лекс подошёл, он открыл глаза и улыбнулся.

— А я знал, что ты вернёшься, парень, — прошептал он. — Кователь не оставил нас.

Лекс опустился на колени, взял его сухую, горячую руку.

— Я здесь, Корней. Я пришёл за тобой.

— Вижу, — старик попытался приподняться, но закашлялся. Изо рта потекла кровь. — Только... видать, не дойду. Конец мой.

— Не говори так, — Лекс сжал его руку. — Мы тебя вылечим. У нас есть капсулы, есть гель, есть...

— Не надо, — Корней покачал головой. — Я своё отжил. Пятнадцать лет в рабстве... Это не жизнь, парень. Это... ожидание смерти. А теперь... теперь я свободен. Свободен, понимаешь?

— Понимаю.

— Ты иди. Иди и делай своё дело. Освобождай других. А я... я тут, с Кователем поговорю. Он меня давно ждёт.

Лекс смотрел на него, и в горле стоял ком. Этот старик, первый человек, отнёсшийся к нему по-человечески, научивший его выживать в аду, уходил. И ничего нельзя было сделать.

— Спасибо, Корней, — прошептал он. — За всё.

— Не за что, — Корней улыбнулся, и в этой улыбке было столько тепла, что Лекс забыл о боли, о крови, о войне. — Живи, парень. Живи долго. И помни: кто оглядывается, тот спотыкается.

Он закрыл глаза. Дыхание стало тише, потом совсем затихло.

Лекс сидел над ним, сжимая его руку, и чувствовал, как по щекам текут слёзы.

— Прости, — прошептал он. — Не уберёг.

Айрин подошла, опустилась рядом, обняла его.

— Ты сделал всё, что мог, — тихо сказала она. — Он умер свободным. Это главное.

— Знаю, — ответил он, вытирая слёзы. — Знаю. Но легче от этого не становится.

— И не станет. Никогда. Мы будем носить это в себе до самой смерти. Но мы будем жить дальше. Ради них.

Он кивнул, поднялся, посмотрел на Корнея в последний раз.

— Мы похороним его по-ингрийски, — сказал он. — Как воина.

— Как воина, — согласилась Айрин.

Вечер опустился на поля быстро, как всегда, в горах. Солнце ушло за пики, и тьма накрыла долину, разгоняемая лишь отблесками догорающих казарм да редкими кострами, вокруг которых грелись освобождённые.

Лекс сидел у потухшего костра на краю лагеря, прислонившись спиной к большому валуну. Тело ломило, рана на боку пульсировала тупой болью, голова гудела после использования дара. Он смотрел на звёзды, которые одна за другой зажигались на небе, и думал о Корнее. О Марфе. О тысячах людей, которые сегодня вышли на свободу.

Айрин подошла бесшумно, как всегда. Она опустилась рядом, развернула тряпицу с травами и водой.

— Дай посмотрю, — сказала она мягко, отводя его руку от раны.

Лекс подчинился. Она осторожно сняла повязку, наложенную на скорую руку ещё в бою, и принялась промывать рану. Её пальцы, тонкие и тёплые, касались кожи с такой нежностью, что на мгновение боль отступила.

— Глубоко, — сказала она. — Но чисто. Меч просто скользнул по рёбрам, не задел ничего важного. Заживёт.

— Ты как врач? — усмехнулся Лекс.

— Я как женщина, которая не хочет тебя потерять, — ответила она, не поднимая глаз.

Она наложила новую повязку, пропитанную каким-то травяным настоем, от которого по телу разлилось тепло. Потом подняла глаза и встретила его взгляд.

Несколько секунд они смотрели друг на друга. В свете угасающего костра её лицо казалось почти неземным — тонкие черты, пепельные волосы, большие серые глаза, в которых отражались звёзды.

Лекс протянул руку и осторожно коснулся её щеки. Она прикрыла глаза, прижалась к его ладони.

— Спасибо за то, что ты есть, — прошептал он.

Она улыбнулась, взяла его руку, поднесла к губам, поцеловала.

— Это я должна тебя благодарить. За то, что привёл нас сюда. За то, что дал надежду.

— Мы привели себя сами, — возразил он. — Я просто шёл рядом.

— Нет. Ты был впереди. Ты нёс свет.

Она придвинулась ближе, прижалась к его плечу. Лекс обнял её, чувствуя, как уходит напряжение, как затихает боль, как мир вокруг становится чуточку добрее.

Несколько минут они сидели молча, слушая дыхание друг друга. Где-то в лагере пели песни — тихо, почти шёпотом, чтобы не привлекать внимания возможных патрулей. Где-то плакали дети, впервые за долгие месяцы чувствуя себя в безопасности.

И вдруг Айрин почувствовала на лице что-то холодное. Подняла голову, посмотрела вверх.

— Снег, — прошептала она.

Крупные, тихие хлопья падали с неба, ложились на волосы, на плечи, на землю. Они кружились в воздухе, танцевали в свете костров, создавая ощущение сказки, чуда, чего-то невозможного в этом мире боли и крови.

Лекс тоже смотрел на снег. Он вспомнил, как в детстве, в другом мире, в другой жизни, он любил смотреть на снегопад из окна, сидя с чашкой горячего чая. Тогда это было уютно, спокойно, безопасно.

Теперь снег падал на поле, где ещё не остыли тела, где кровь смешивалась с землёй, где свобода только начиналась.

— Красиво, — тихо сказала Айрин.

— Красиво, — согласился он.

Она повернулась к нему, посмотрела в глаза.

— Я люблю тебя, Лекс. Просто, без всяких пророчеств и королевских титулов.

— И я тебя, — ответил он. — Тоже просто.

Они сидели обнявшись, глядя на падающий снег, и верили — что бы ни случилось, они справятся.

Несколько минут тихого счастья среди моря крови.

На рассвете колонна тронулась в путь.

Тысячи людей — мужчины, женщины, дети, старики — растянулись по горной тропе, уходящей вверх, к перевалам, к крепости. Они шли медленно, многие едва держались на ногах, но шли. Потому что за спиной оставался ад, а впереди была надежда.

Лекс шёл в голове колонны, рядом с Айрин. За спиной у него висела винтовка, на поясе — нож и отмычка. Цепочка на шее грела кожу — впервые за долгое время она не предупреждала об опасности, а просто была, как часть его самого.

Сзади слышалось пение. Сначала тихое, неуверенное, потом громче, и вот уже тысячи голосов слились в едином порыве:

За рекой, за горой, за туманом,Где свобода живёт за курганом,Мы идём, мы бредём, мы ползём,Но свободу свою мы несём.

Нас пытали огнём и водою,Нас пытали нуждой и бедою,Но не сломаны души рабов,Мы восстали из пепла и снов.

Эй, эльфы, не стойте на пути!Нам больше некуда идти.Или воля, или смерть,Выбирайте, нам не утерпеть!

За рекой, за горой, за туманом,Где свобода живёт за курганом,Мы дойдём, мы дойдём, мы дойдём,И свободу свою обретём!

Лекс слушал эту песню, и внутри него боролись два чувства. Одно — гордость, тёплая, почти забытая. Эти люди верили в него. Они шли за ним. Это что-то да значило.

Второе — страх. Тот самый, холодный, липкий страх, который приходил всегда, когда он позволял себе расслабиться. Он вспомнил лица тех, кто остался на полях. Корней. Лазарь. Егор. Двадцать три могилы на кладбище в горах. Сколько ещё будет? Двести? Тысяча?

— О чём ты думаешь? — тихо спросила Айрин.

— О том, что это только начало, — ответил он. — Вэл'Шан не простит. Он вернётся.

— Пусть возвращается, — она взяла его за руку. — Мы встретим.

— Вместе?

— Вместе.

Снег падал на колонну, на горы, на долину внизу, где догорали последние искры на месте Кристаллических полей. Тысячи людей уходили в горы, неся на плечах не только скудные пожитки, но и надежду. Надежду на то, что завтра будет лучше, чем вчера. Что свобода — это не просто красивое слово, а то, за что можно и нужно бороться.

Шило, шагавший чуть позади, морщился при каждом шаге — старая рана давала о себе знать, но он старался не подавать виду. Клык, заметив это, подошёл ближе.

— Дойдёшь?

— Дойду, командир, — ответил Шило, криво усмехнувшись. — Бабка моя говаривала: «Если ноги не держат, ползи на зубах». А у меня зубы пока крепкие. Чтоб они сломались, если совру.

— Дурак ты, Шило, — покачал головой Клык, но в его голосе слышалась теплота.

— Зато живучий, — отозвался тот. — Как таракан.

Лекс посмотрел на заснеженные вершины, за которыми лежала крепость, где их ждали. Где ждал Грым, если он ещё жив. Где ждала новая война.

— Пошли, — сказал он. — Нам ещё далеко.

И колонна двинулась дальше, в горы, под тихий, неустанный снегопад.

На втором часу подъёма, когда колонна остановилась на короткий привал, Лекс отошёл в сторону. Ему нужно было понять, насколько велика угроза преследования. Нужно было увидеть.

Он закрыл глаза и активировал эфирное зрение.

Боль пришла мгновенно — острая, режущая, словно кто-то воткнул раскалённый прут прямо в затылок. Но он уже привык к этой боли, научился терпеть, отодвигать её на второй план.

Мир вокруг вспыхнул линиями и потоками. Он видел эфирные ауры своих людей — тёплые, золотистые, живые. Видел горы — холодные, серые, равнодушные. Видел далёкие всплески в долине — эльфы, понял он, собирают силы, готовятся к погоне.

И потом он посмотрел на поля.

Кристаллические поля лежали внизу, изуродованные взрывами, дымящиеся, мёртвые. Но они не были мёртвыми. Они... кричали.

Лекс увидел это. Увидел эфирные структуры кристаллов, которые питались годами, десятилетиями, веками. Увидел, как в них, в самой их сердцевине, заперты тысячи, десятки тысяч душ. Души погибших рабов, чью жизненную силу кристаллы впитали, чью боль превратили в энергию. Они были там, внутри, — смутные силуэты, искажённые мукой, кричащие беззвучно, рвущиеся на свободу.

Видение было таким ярким, таким невыносимым, что Лекс закричал. Он упал на колени, схватился за голову, чувствуя, как боль разрывает череп изнутри. Из носа хлынула кровь, заливая снег. Из ушей — тонкие струйки.

— Лекс! — Айрин подбежала, схватила его за плечи. — Лекс, что с тобой?!

— Они... они там, — прохрипел он, глядя на неё безумными глазами. — В кристаллах. Души. Тысячи душ. Они кричат. Я слышу их.

Айрин побледнела. Она посмотрела вниз, на долину, но ничего не увидела — только дым и туман.

— Что ты имеешь в виду?

— Эльфы, — Лекс вытер кровь рукавом, пытаясь успокоиться. — Их магия... она построена на страдании. Кристаллы питаются не просто жизненной силой. Они забирают души. Запирают их внутри. Чтобы те мучились вечно, питая их магию.

Он замолчал, переваривая увиденное. Боль постепенно отступала, но перед глазами всё ещё стояли искажённые лица, беззвучно кричащие рты, руки, тянущиеся к нему из кристаллической глубины.

— Мы должны вернуться, — сказал он наконец. — Когда-нибудь. Мы должны освободить их. Разбить кристаллы. Дать им покой.

— Ты не сможешь спасти всех, — тихо сказала Айрин. — Это невозможно.

— Знаю, — ответил он, поднимаясь на ноги. — Но я попытаюсь. Ради них. Ради Корнея. Ради всех, кто там остался.

Он посмотрел на свои руки — в крови, в грязи, в саже. Руки инженера, привыкшие держать чертёжное перо и отвёртку. Теперь они держали нож и винтовку. И убивали. И спасали.

— Мы разрушим эту систему, — сказал он твёрдо. — Не просто освободим людей. Мы уничтожим саму возможность такого. Чтобы никто, никогда, ни один эльф, ни один драконид, ни один дворф не мог построить свою власть на страдании других.

Айрин посмотрела на него долгим взглядом. В её глазах была гордость и тревога.

— Ты знаешь, что это война на уничтожение? Что Высшие расы не простят?

— Знаю, — ответил он. — И пусть. Мы — люди. Мы умеем выживать. И мы умеем бороться.

Она взяла его за руку.

— Тогда идём. Нас ждут.

Они вернулись в колонну. Люди смотрели на них с надеждой и страхом. Кто-то перешёптывался, кто-то молился, кто-то просто смотрел, пытаясь понять, что происходит.

Лекс подошёл к краю обрыва и посмотрел вниз, на долину, где догорали остатки Кристаллических полей. Снег падал, укрывая белым саваном место, где столько лет царила смерть.

— Мы вернёмся, — прошептал он. — Обещаю.

И колонна двинулась дальше, в горы, под тихий, неустанный снегопад. Тысячи людей, освобождённых от рабства, несли на плечах не только скудные пожитки, но и надежду. Надежду на то, что завтра будет лучше, чем вчера. Что свобода — это не просто красивое слово, а то, за что можно и нужно бороться.

Впереди была крепость. Впереди была война. Впереди была новая жизнь.

Но сегодня они победили.

## Глава 6. Имя и символ

Месяц Лаэриэль — Менельмос, 2001 г. Э.С.

Время: Три дня спустя после возвращения с Кристаллических полей

Место: Старая дворфийская крепость в Красных горах

Рассвет выползал из-за гор медленно, неохотно, будто тоже устал за этидни. Серый, промозглый свет пробивался сквозь щели в каменных сводах,ложился бледными полосами на пол главного зала, где вповалку спали люди.Три с половиной тысячи человек — мужчины, женщины, старики, дети —заняли всё пространство до отказа. Они лежали на скамьях, на полу, наящиках, на грудах тряпья, прижавшись друг к другу, согреваясь тепломчужих тел. Воздух спёрся от пота, немытых тел, прелой соломы, запахазастарелой боли и — впервые за многие годы — запаха надежды.

Лекс стоял у входа, прислонившись плечом к холодному камню, и смотрел наних. Смотрел уже, наверное, час, впитывая эту картину, пытаясь поверить,что это не сон. Три месяца назад он сам был там, внизу, на этихпроклятых полях, где кристаллы высасывали жизнь. Три месяца назад онлежал в регенерационной капсуле, собираемый наноботами по кускам. Атеперь он стоял здесь, и тысячи людей смотрели на него как на спасителя.

Рядом тихо вздохнула Айрин. Она тоже не спала эту ночь — помогалаСерафиме в лазарете, успокаивала детей, раздавала воду. Пепельные волосыеё растрепались, под глазами залегли тени, но глаза — большие, серые —сияли тем особенным светом, который появлялся у неё, когда оначувствовала себя нужной.

— Красиво, — прошептала она, кивая на спящих. — Даже не верится.

— Красиво, — согласился он. — И страшно.

Она повернулась к нему, вопросительно подняла бровь.

— Они на меня смотрят, — пояснил он, понижая голос. — Как на бога. Ая… я просто инженер. Я чинил машины. А теперь мне чинить судьбы.

— Ты справишься, — сказала она просто, без тени сомнения.

Он хотел ответить, но в этот момент у входа раздался шум. Клык,дежуривший у ворот, впускал новую группу — последних отставших, тех,кто плёлся в хвосте колонны и добрался только сейчас.

Лекс вышел наружу.

Утро в горах было холодным. Солнце только начинало золотить вершины, а вущельях ещё лежал сизый туман. По тропе, спотыкаясь и падая, брели люди.Их было немного — может, сотня, может, чуть больше. Они шли, держасьдруг за друга, и каждый шаг давался с таким трудом, будто они несли наплечах всю тяжесть прожитых лет.

Он шагнул им навстречу.

Первой шла женщина. Молодая, лет двадцати пяти, с младенцем на руках.Ребёнок тихо поскуливал, уткнувшись лицом в грудь матери, а она смотрелаперед собой остановившимися глазами и шептала одними губами:

— Свободна… свободна… свободна…

Женщина не заметила Лекса, прошла мимо, и только когда стражник у вороттронул её за плечо, она вздрогнула, подняла голову и вдруг разрыдалась— громко, навзрыд, сотрясаясь всем телом.

— Тише, тише, — Айрин подбежала, обняла её, прижала к себе. — Ты дома.Ты в безопасности.

— Дома? — переспросила та сквозь слёзы. — У меня нет дома. Уже десятьлет нет.

— Теперь есть.

За женщиной плёлся старик. Лет семидесяти, седой, с лицом, изрезаннымглубокими морщинами, и руками, скрюченными многолетней работой на полях.Он остановился перед входом, долго смотрел на каменные стены, настражников с арбалетами, на свет, льющийся из открытых дверей, и вдругперекрестился — широко, размашисто, по-старообрядчески.

— Свят, свят, свят… — прошептал он. — Неужели дополз? Кователь, тыслышал меня?

— Слышал, дед, — тихо сказал Лекс, подходя. — Заходи, отдохни.

Старик посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Потом вдругопустился на колени — прямо в грязь, в каменистую пыль.

— Ты тот самый? — спросил он, и голос его дрогнул. — Лекс?

— Встаньте, — Лекс рванулся к нему, подхватил под мышки, рывкомпоставил на ноги. — Не надо. Не смейте. Я не бог.

— А кто же? — старик смотрел на него с таким благоговением, что у Лексазащемило сердце. — Кто же, если не ты? Я тридцать лет на этих полях.Тридцать лет! Я думал, сдохну там, в грязи, как собака. А ты пришёл. Тывытащил нас.

— Мы сами себя вытащили, — твёрдо сказал он. — Я только помог.Идёмте. Вам нужно поесть и отдохнуть.

Старик кивнул, вытер слёзы грязным рукавом и, пошатываясь, побрёлвнутрь.

Последним в колонне был подросток. Лет шестнадцати, тощий, как скелет, сбезумными от усталости глазами. На спине он тащил раненого — парняпримерно того же возраста, с замотанной кровавыми тряпками ногой. Тащилна себе, не выпуская, хотя сам еле держался на ногах.

— Помогите, — прохрипел он, увидев Лекса. — Товарищ… ногу… эльфыстрелой…

Ноги у него подкосились. Он рухнул на колени, но раненого не выпустил— так и замер, сжимая его в объятиях.

— Клык! — крикнул Лекс. — Носилки! Быстро!

Через минуту обоих уже уносили в лазарет. Подросток сопротивлялся,пытался идти сам, но силы оставили его, и он обмяк на руках у сталкеров.

Лекс смотрел им вслед, и в груди жгло. Ради них, — подумал он. —Ради таких, как они, мы это делаем.

Внутри творилось столпотворение.

Марфа с помощницами раздавали похлёбку — густую, дымящуюся, с кускамимяса. Пар валил от котлов, смешиваясь с запахом пота и дыма. Люди жаднохлебали горячее, обжигались, но не чувствовали боли — только вкус,настоящий, живой вкус еды, которой не ели годами.

У противоположной стены Агафья разворачивала свой лазарет. Стараяповитуха, знавшая толк в травах и перевязках, уже успела занять угол,разложить тряпки, расставить склянки с настойками. Рядом с ней,прижимаясь к её боку, стояла маленькая девочка. Лет пяти, с огромнымисерыми глазами и куклой в руках — самодельной, тряпичной, с вышитыминитками глазами. Девочка не плакала, не просила есть — просто стояла,вцепившись в подол Агафьиного фартука, и молча смотрела на происходящее.

Лекс подошёл, присел на корточки.

— Агафья, это кто? — спросил он тихо.

Старуха вздохнула, погладила девочку по голове.

— Лада, — ответила она. — Сирота. Мать на полях осталась. Я её в толпеподобрала, когда к базе шли. Сама ко мне прибилась, как котёнок. Ничегоне говорит, только за подол держится.

— Здравствуй, Лада, — он улыбнулся девочке.

Та посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Потом вдруг протянулакуклу.

— Подержи. У тебя руки тёплые.

Лекс взял куклу. Тряпичное тельце было тёплым от её рук. Он сжимал его,чувствуя, как ком подкатывает к горлу.

— Мама говорила, у кого руки тёплые, тот добрый, — добавила девочкашёпотом.

— Твоя мама была права, — сказал он, возвращая куклу. — А ты будешьпомогать Агафье? Она тут у нас главная по лекарствам.

Лада кивнула и снова вцепилась в подол.

Агафья крякнула, но в глазах её мелькнуло что-то тёплое.

— Будет, — сказала она. — Если не помешает. А ты, Лекс, иди давай,работай. У тебя тут тысячи ртов, а ты с малышнёй сюсюкаешься.

Он усмехнулся и пошёл дальше.

Дети — их было много, десятки, сотни — жались к матерям, с ужасом илюбопытством оглядывали зал, вооружённых людей, гоблинов, сновавших стюками, и странного лохматого зверя, дремавшего у очага. Кто-то плакалнавзрыд, уткнувшись в колени матери. Кто-то, наоборот, уже осмелел ибегал между взрослыми, путаясь под ногами.

Гринька, парнишка лет четырнадцати, сновал среди беженцев, помогаяразносить воду. Он то и дело косился на Лекса, и в его глазах горелотакое обожание, что Лексу становилось неловко. Марфа, его мать, работалау котла — разливала похлёбку, прикрикивала на помощниц, и в каждом еёдвижении чувствовалась та хозяйственная хватка, которая помогала ейвыживать на полях.

У стены, прислонившись к холодному камню, сидела молодая женщина смладенцем на руках. Рядом с ней, положив голову ей на колени, дремаладевочка лет семи — Злата, как потом узнает Лекс. Женщина тихопокачивала малыша и смотрела в одну точку остановившимися глазами.

Он задержался рядом.

— Воды? — спросил он, протягивая кружку.

Женщина вздрогнула, подняла глаза.

— Спасибо, — прошептала она, принимая кружку. — Спасибо вам… за всё.

— Не за что. — Он присел на корточки. — Как зовут?

— Дарья. — Женщина кивнула на девочку. — Это Злата, дочка. А это… —она взглянула на младенца, — Мишка. Муж… муж там остался. Прикрывалнас, когда эльфы погнались.

Лекс молча кивнул.

— Я не знаю, как теперь жить, — вдруг сказала Дарья, и голос еёдрогнул. — Совсем не знаю. Всю жизнь за меня кто-то решал. Сначала отец,потом муж, потом хозяин… А теперь — сама. И дети на мне.

— Научитесь, — тихо ответил он. — Здесь многие учатся заново. И никтоне остаётся один.

Дарья посмотрела на него долгим взглядом, потом кивнула и прижала детейкрепче.

Он поднялся и пошёл дальше. Ради них, — подумал он. — Ради таких,как они.

Лекс поднялся в командный центр — бывшую диспетчерскую, где на стенахмерцали голограммы, а в углу пульсировал кристалл связи. Здесь былотихо. Только гул вентиляции да редкое потрескивание древних механизмов.

Он коснулся браслета.

— Архитектор, статус.

Браслет мигнул, и в голове зазвучал ровный механический голос:

«Наследник. Произвожу подсчёт. Общее количество людей на базе — 4217человек. Из них 1843 мужчины, 1628 женщин, 746 детей. Раненых — 512,тяжелобольных — 89».

Лекс присвистнул. Четыре тысячи. Он знал, что много, но цифра всё равноударила под дых.

— Ресурсы?

«Запасов продовольствия при текущем потреблении хватит на 62 дня.Медицинских ресурсов — на 14 дней при условии минимального расхода.Энергетические кристаллы — на 45 дней. Системы жизнеобеспечения базыпозволяют разместить до 10 000 человек без критической нагрузки».

— Значит, есть запас.

«Да. Рекомендую создать совет по управлению и нормированию. Хаотичноераспределение ресурсов приведёт к конфликтам и снизит эффективность на30—40%».

Лекс потёр переносицу.

— Я понял. Спасибо.

«Всегда к вашим услугам, Наследник».

Голос стих. Лекс стоял, глядя на карту континента, проецируемую настену. Красные точки — эльфийские гарнизоны, синие — вольные города,зелёные — леса сильванов. Где-то там, за горами, Вэл'Шан уже собираетармию.

Дверь скрипнула. Вошла Айрин.

— Ты здесь, — сказала она, садясь рядом на грубо сколоченный табурет.— Я искала тебя.

— Думал.

— О чём?

Он кивнул на голограмму.

— О них. О том, что делать дальше. Четыре тысячи человек, Айрин. Онисмотрят на меня и ждут, что я скажу им, как жить. А я не знаю.

Она взяла его за руку.

— Ты знаешь больше, чем думаешь. Ты уже дал им главное.

— Свободу?

— Нет. Надежду. — Она помолчала. — Знаешь, что самое страшное врабстве? Не боль, не голод. А то, что перестаёшь верить, что можешьчто-то изменить. Привыкаешь, что за тебя всё решают. А теперь онисвободны, и многие просто не знают, что с этой свободой делать.

Он посмотрел на неё. В свете кристалла её лицо казалось бледным, почтипрозрачным, но глаза горели.

— Ты права, — сказал он. — Им нужно что-то общее. Что-то, что объединитих. Что-то, во что они смогут верить.

— Символ, — тихо сказала Айрин.

— Что?

— Символ. Общий знак. — Она засучила рукав куртки и протянула ему руку.На внутренней стороне предплечья у неё были родовые знаки —сложные, переплетающиеся узоры, которые светились в темноте слабымголубоватым светом.

— Это родовые печати Ингрии, — сказала она. — Каждая линия что-тозначит. Эта — защита. Эта — честь рода. Эта — вечность. А эта —семья.

Лекс провёл пальцем по светящимся линиям. Кожа под пальцами была тёплой,живой.

— Красиво, — сказал он. — Очень красиво.

— У нас в роду каждый получал такой знак, когда становился взрослым.Это не просто украшение. Это… напоминание. О том, кто ты. Откуда ты.Кому ты принадлежишь.

Она подняла на него глаза.

— Ты спрашивал, готова ли я отдать наследие предков всем. Не толькоингрийцам — всем, кто с нами.

— И что ты ответишь?

Айрин улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у Лекса каждый раззамирало сердце.

— Я думала об этом всю дорогу, — сказала она. — И поняла: наследие —не то, что хранят в сундуке. Наследие — это то, что передают. Если этизнаки помогут им почувствовать себя единым народом — значит, Ингрия неумерла. Значит, она будет жить в них.

Она достала из кармана уголёк — видно, прихватила у костра — и,присев на корточки, начала рисовать на каменном полу. Линии ложилисьодна за другой, сплетаясь в простой, но красивый узор.

— Смотри, — говорила она, рисуя. — Это основа — круг. Он означаетединство, общий дом. Внутри — три пересекающиеся линии. Одна — памятьо прошлом. Вторая — сила в настоящем. Третья — надежда на будущее. А вотэти маленькие чёрточки по краям — каждый, кто носит знак, может добавитьсвою. Что-то важное для себя.

Лекс смотрел на рисунок, и внутри разливалось тепло.

— Знак Символа, — сказал он. — Хорошее название.

— Придумай лучше.

— Нет, это подходит. Знак того, что мы — вместе. Что у нас есть общее.

Он взял уголёк из её рук и добавил к узору ещё одну линию — маленькую,едва заметную, прямо в центре.

— Это я, — сказал он. — Если вы позволите.

Айрин посмотрела на него долгим взглядом.

— Ты уже в центре, — тихо ответила она. — И всегда был.

Совет собрали в командирской — небольшой каморке, где на стенах виселикарты, а на столе громоздились кристаллы связи и свитки с записями.

Кроме Лекса и Айрин, здесь были Кор-Дум, Зураб, Клык и ещё четверо, коговыбрали из числа освобождённых: старый Игнат, бывший шахтёр с руками,похожими на узловатые коряги; Агафья, повитуха и травница, знавшая,казалось, всё на свете; молодой сталкер Демид, которого Клык отметил как«подающего надежды»; и Марфа, та самая женщина, что помогала Лексу наполях.

Игнат сидел у стены, задумчиво поглаживая седую бороду. Агафья, поджавгубы, оглядывала присутствующих цепким взглядом знахарки, привыкшейоценивать людей по первому взгляду. Демид, тощий и жилистый, с трудомусидел на месте — так и подпрыгивал, косясь на карты. Марфа, напротив,была спокойна, только пальцы чуть заметно дрожали — она всё ещё неверила, что сидит здесь, среди свободных, и решает общие дела.

Лекс обвёл взглядом собравшихся.

— Я позвал вас, потому что нам нужно решить, как жить дальше, — началон без предисловий. — У нас почти четыре тысячи человек. Еды, еслиэкономить, хватит на пару месяцев. Медикаментов — меньше. Эльфы непростят нам того, что мы сделали. Они придут.

— Это мы и без советов знаем, — буркнул Игнат. — Ты скажи, что делатьбудем.

— Для начала — объединяться. — Лекс взял со стола лист бумаги, накотором Айрин нарисовала узор. — Айрин предложила вот это.

Он показал рисунок собравшимся. Игнат прищурился, поднёс ближе к глазам.

— Знак? — переспросил он. — Как у ингрийцев?

— Похоже, но проще, — кивнула Айрин. — Это общая метка. Для всех, ктос нами.

— Навсегда, — подал голос Зураб. Он стоял у стены, прислонившисьплечом к холодному камню, и точил нож. — Это навсегда.

— Да, — твёрдо сказал Лекс. — Это серьёзный шаг.

— А если человек передумает? — спросил Игнат. — Захотел, набил, а потомрешил уйти? Что тогда?

— Тогда уйдёт с этим знаком, — ответил Лекс. — Никто никого не держит.База — не тюрьма. Кто хочет уйти — уходите. Но если уйдёте — назаддороги не будет.

— Жёстко, — покачал головой Игнат.

— Это не наказание, — вмешалась Айрин. — Это выбор. Знак — не дляпринуждения. Он для тех, кто хочет быть с нами. Для тех, кто готовстроить новый мир. Остальные могут просто жить здесь. Пока есть еда икров.

— А если мы не хотим воевать? — подала голос Агафья. — Мы старые,больные, раненые. Нам бы дожить спокойно.

— Никто и не заставляет воевать, — сказал Лекс. — Метка — для всех.Даже для тех, кто будет просто жить. Печь хлеб, растить детей, лечитьраненых. Война — не единственное, что нас ждёт. Нам нужно строить. Астроить некому, если все погибнут.

Агафья помолчала, обдумывая. Потом кивнула.

— Ладно. Я подумаю.

— А я пойду воевать! — выпалил Демид, вскакивая. — Я давно хочу! Клыкговорит, из меня толк выйдет!

Клык, стоявший у двери, только усмехнулся в усы.

— Толк выйдет, если не сдохнешь раньше. Учиться надо.

— А я научусь! — Демид аж подпрыгивал от нетерпения. — Я всё сделаю!Только возьмите!

— Возьмём, — кивнул Лекс. — Если выдержишь.

— Выдержу!

— А я — первый, — вдруг сказал Кор-Дум.

Все обернулись к нему. Дворф стоял, скрестив руки на груди, и смотрел наЛекса с вызовом.

— Ты? — удивился Лекс. — Ты же дворф. У вас свои клановые знаки.

— А это — знак нового клана, — твёрдо ответил Кор-Дум. — Клана, вкоторый входят все. Люди, дворфы, полукровки.

— Если мы вместе, значит, мы один клан. Ав моём клане я хочу носить общую метку.

Лекс посмотрел на него долгим взглядом. В глазах дворфа горел тот самыйогонь, который появлялся у него только в минуты особой решимости.

— Спасибо, Кор-Дум, — тихо сказал он.

— Не за что. — Дворф махнул рукой. — Давай уже, показывай свой аппарат.Я хочу посмотреть, как эта штука работает.

В кузнице было жарко. Горн гудел, разбрасывая искры, на наковальнележала раскалённая полоса металла, но никто к ней не прикасался. Кор-Думи Лекс колдовали над странным устройством, стоявшим в углу.

Это была модифицированная диагностическая капсула — маленькая,размером с детскую ванночку, подключённая к энергосистеме крепости. Лексприладил к ней манипулятор с тонкой иглой, соединённой гибким шлангом срезервуаром для чернил.

— Смотри, — объяснял он Кор-Думу, — капсула сканирует кожу, определяеттолщину, глубину. А этот манипулятор наносит рисунок с точностью домикрона. Почти безболезненно.

— Почти? — хмыкнул дворф. — Значит, больно всё-таки будет.

— Немного. Как укус комара.

— Комары у нас в горах не водятся, — проворчал Кор-Дум. — Ладно, невпервой. Я в молодости такие знаки ножом и углём делал — до сих поршрамы остались.

Вошла Серафима. В руках она несла небольшую глиняную миску, доверхунаполненную тёмной, переливающейся жидкостью.

— Чернила готовы, — сказала она, ставя миску на верстак. — Я смешалатолчёную кристаллическую пыль с отварами трав. Тысячелистник,подорожник, кора ивы — для заживления. Кристаллы дают свечение и убиваютзаразу.

Лекс зачерпнул немного жидкости пальцем, поднёс к свету. Чернилапереливались голубоватым, в глубине их мерцали крошечные искры.

— Красиво, — сказал он. — А безопасно?

— Я проверила на себе. — Серафима засучила рукав и показала маленькуюточку на запястье. — Жжёт немного, но зажило за час. Кристаллическаяпыль — сильный антисептик. В древности её так и использовали.

— В древности, — проворчал Кор-Дум, — наших предков этой пылью травили.

— То была другая пыль, — покачала головой Серафима. — Неочищенная, спримесями. А я её промыла семь раз, как учила Агафья. Можно не бояться.

— Ну, если Агафья учила, — Кор-Дум усмехнулся, — тогда верю. Бабка своёдело знает.

Он подошёл к аппарату, закатал рукав, обнажая мощное предплечье,покрытое старческими пятнами и шрамами от ожогов.

— Давай, — сказал он. — Я первый.

— Уверен? — Лекс посмотрел на него. — Может, сначала на ком-топомоложе?

— Я сказал — первый. — Кор-Дум уселся на табурет, положил руку наподставку. — Если эта железяка меня искалечит, пусть лучше меня, чемкого-то из молодых. Я старый, мне терять нечего.

Лекс хотел возразить, но встретил его взгляд и понял: бесполезно. Дворфуже принял решение.

— Хорошо, — сказал он. — Закрой глаза. Сейчас начнётся.

Он активировал аппарат. Манипулятор зажужжал, игла опустилась, коснуласькожи. Кор-Дум дёрнулся, но смолчал.

— Жжёт, — процедил он сквозь зубы. — Как муравьи раскалённые.

— Терпи.

Игла задвигалась, выводя линии. Лекс следил за голограммой, проецируемойбраслетом, — рисунок ложился идеально, точка в точку.

Кор-Дум сидел неподвижно, только желваки ходили под кожей. Пот лил снего градом, но он не издал ни звука.

Минут через пять аппарат пискнул, и игла остановилась.

— Готово, — сказал Лекс.

Кор-Дум открыл глаза, посмотрел на руку. На предплечье, чуть выше локтя,красовался свежий рисунок — круг, три пересекающиеся линии, мелкиечёрточки по краям. И всё это слабо светилось голубоватым светом.

— Красиво, — выдохнул дворф. — Клянусь Горном, красиво.

Он повертел рукой, разглядывая свечение.

— И правда светится. Как у Айрин.

— Как у всех нас теперь будет, — сказал Лекс. — Ну как, больно?

— Терпимо. — Кор-Дум встал, потянулся. — Хуже, когда в шахте палецпридавит. А это… комары, говоришь? Хорошие у вас комары, с такими иумереть не страшно.

Он вышел из кузницы во двор, где уже собралась толпа зевак. Увидев его,люди зашумели.

— Сделал? — крикнул кто-то.

— А то! — Кор-Дум задрал рукав, демонстрируя свечение. — Смотрите,люди! Теперь я — ваш! До конца!

Толпа загудела, заулыбалась. Кто-то захлопал в ладоши.

— Очередь! — заорал Кор-Дум. — Кто смелый, заходи! Бабки Агафьинычернила — лучше всякой мази!

Очередь выстроилась быстро. Первым, не раздумывая, шагнул Демид.

Молодой сталкер, весь — комок нервов и нетерпения, плюхнулся на табурети протянул руку.

— Давай! — выпалил он. — Я готов!

— Погоди, — Лекс усмехнулся. — Дыши глубже. Сейчас будет щипать.

— Плевать! Я выдержу!

Кор-Дум, устроившийся рядом наблюдать, хмыкнул.

— Выдержит он, — проворчал он. — А то я не знаю этих молодых. Терпетьне умеют, зато храбрые до первого укуса.

Демид хотел огрызнуться, но в этот момент игла коснулась кожи. Ондёрнулся, стиснул зубы, но смолчал.

— Молодец, — одобрительно сказал Кор-Дум. — Держись.

Демид держался. Сидел неподвижно, только кулак сжимался всё сильнее.Когда аппарат пискнул, он выдохнул так, будто пробежал километр.

— Всё?

— Всё. Смотри.

Демид уставился на свою руку. На запястье, чуть выше ладони, светилсясвежий рисунок.

— Ух ты! — выдохнул он. — Светится! Правда светится!

Он вскочил, выбежал во двор и заорал, потрясая рукой:

— Смотрите! Я теперь свой! Я теперь с ними!

Толпа засмеялась, зааплодировала. Кто-то хлопнул его по плечу, кто-тозакричал: «Молодец, парень!»

А очередь всё росла.

Лекс работал без остановки. Игла жужжала, люди садились на табурет,морщились, терпели, вставали с новым знаком на коже. Кто-то улыбался,кто-то плакал, кто-то просто молча смотрел на свою руку и не могповерить.

Гринька, протиснувшись сквозь толпу, уселся на табурет и протянул руку.

— Дядя Лекс, я тоже хочу! — выпалил он.

— А мать разрешила? — спросил Лекс, косясь на Марфу, которая стояла вочереди с миской в руках.

Марфа подошла, посмотрела на сына.

— Разрешила, — сказала она коротко. — Пусть. Он уже взрослый.

Гринька аж засветился от гордости. Когда игла коснулась кожи, онсморщился, но не пикнул. Только кулак сжал.

— Молодец, — похвалил Лекс, когда аппарат закончил. — Настоящий воин.

Гринька выбежал во двор, размахивая рукой, и тут же влился в толпу такихже счастливых обладателей знака.

В углу, у стены, стояла группа молодых парней. Они перешёптывались,косились на очередь, но не решались подойти.

Лекс заметил их. Закончив с очередным человеком, он подошёл к ним.

— Чего стоите? — спросил он. — Боитесь?

Парни переглянулись. Один, самый смелый, шагнул вперёд.

— А если… — он запнулся. — Если это навсегда? Мы же потом уйти можем.А знак останется.

— Останется, — кивнул Лекс. — Это знак того, что вы были здесь. Что выбыли с нами. Даже если уйдёте — он останется.

— А если мы не хотим воевать? — спросил другой.

— А кто сказал, что знак — для войны? — Он покачал головой. — Этометка единства. Для всех, кто хочет быть частью нового народа. Кто будетстроить дома, растить детей, печь хлеб. Война — не единственное, что насждит.

Парни переглянулись снова. Потом первый, тот, что заговорил, кивнул.

— Я пойду, — сказал он. — Я с вами.

Второй поколебался, но тоже шагнул вперёд. Третий остался стоять наместе.

— Я потом, — буркнул он. — Если что.

— Как хочешь, — Лекс пожал плечами. — Двери всегда открыты.

Он вернулся к аппарату.

Следующей в очереди стояла женщина. Лет сорока, с измождённым лицом ируками, искривлёнными работой. Она подошла к табурету, села и вдруграсплакалась.

— Я не могу, — всхлипывала она. — Я никогда ничего не решала. Всю жизньза меня решали. Хозяин, надсмотрщик, муж… А теперь я сама должнавыбрать. Я не умею.

Лекс опустился перед ней на корточки.

— Тихо, тихо, — сказал он мягко. — Никто не заставляет. Если не хочешь— не делай.

— Но я хочу! — женщина подняла на него заплаканные глаза. — Я хочу бытьсо всеми. Я просто боюсь.

— Это нормально. — Он взял её за руку. — Бояться — нормально. Ты можешьподождать. Подумать. Решить завтра. Или через неделю. Никуда не денется.

Женщина смотрела на него долго, сквозь слёзы. Потом кивнула.

— Я подожду, — прошептала она. — Спасибо.

— Не за что.

Она поднялась и, шатаясь, отошла в сторону.

В углу, у стены, сидел Прокоп. Пожилой, с глубокими шрамами на лице, онзадумчиво смотрел на свои руки — на левом запястье темнело старое,выжженное рабское клеймо.

Лекс подошёл к нему.

— Прокоп? — спросил он. — Ты чего сидишь? Иди, сделай.

Старик поднял голову. В его глазах была такая тоска, что у Лекса сердцесжалось.

— Не могу, — глухо сказал он. — Не могу больше никаких меток. Всю жизньменя метили, как скотину. Сначала хозяин, потом эльфы, потом опятьхозяин… Я устал. Хочу просто дожить без знаков.

Лекс сел рядом.

— Понимаю, — тихо сказал он. — Если не хочешь — не надо. Ты своёотмучился.

Прокоп посмотрел на него долгим взглядом.

— А ты? — спросил он. — Ты сам сделаешь?

— Сделаю. Когда всех сделаю.

— Зачем?

— Затем, что я с ними. — Лекс кивнул на очередь. — Я такой же, как они.Просто оказался тут раньше.

Прокоп молчал долго. Потом вдруг поднялся.

— Ладно, — сказал он. — Уговорил. Пойду. Но если эта твоя железяка меняпокалечит — я тебе голову оторву.

— Договорились.

И они пошли к аппарату.

Шум в очереди вдруг усилился. Лекс поднял голову и увидел, как сквозьтолпу, держась за руку Агафьи, пробивается маленькая девочка. Лет пяти,тощая, с растрёпанными светлыми волосами и огромными серыми глазами. Вдругой руке она сжимала тряпичную куклу.

Агафья подвела её к аппарату.

— Вот, — сказала она, кряхтя. — Лада просится. Говорит, тоже хочетзнак.

Лекс присел на корточки перед девочкой.

— Лада, ты же маленькая, — сказал он мягко. — Это больно.

— А я потерплю, — ответила девочка твёрдо. Она говорила мало, нокаждое слово звучало веско. — Я на полях терпела, когда маму… когдамамы не стало. Я сильная.

У Лекса перехватило горло. Он посмотрел на Агафью.

— Бабушка, ты как думаешь?

Агафья вздохнула, погладила девочку по голове.

— Думаю, пусть. Она ко мне прибилась, как котёнок. Ничего не просила,не плакала. А тут вон как — сама захотела. Может, ей это надо. Чтобзнать, что она теперь не одна.

Лекс кивнул.

— Садись, Лада.

Девочка вскарабкалась на табурет, закатала рукав тощей ручонки ипротянула её Лексу. В глазах её не было страха — только та глубокая,недетская серьёзность, которая бывает у детей, переживших слишком много.

— Давай, — сказала она.

Он включил аппарат. Игла опустилась.

Лада вздрогнула, но смолчала. Стиснула зубы, зажмурилась, вцепиласьсвободной рукой в край стола так, что костяшки побелели. Кукла выпала напол, но девочка не обратила внимания.

Агафья стояла рядом, готовая в любой момент выхватить ребёнка. Но Лададержалась.

Минута тянулась бесконечно. Вся кузница замерла, глядя на маленькуюфигурку на табурете. Даже Кор-Дум, видавший виды, смотрел с каким-тоновым, непривычным выражением на лице.

Наконец аппарат пискнул.

— Готово, — сказал Лекс.

Лада открыла глаза. Посмотрела на руку. На запястье, чуть выше ладони,светился маленький рисунок — круг, три линии, мелкие чёрточки.

— Светится, — прошептала она. И вдруг улыбнулась — впервые за всёвремя, что Лекс её видел. Улыбка вышла робкой, неуверенной, нонастоящей.

Агафья крякнула, вытирая глаза краем фартука.

— Ну, иди сюда, малая, — сказала она, подхватывая девочку на руки. —Пойдём, я тебя отваром напою. Ты молодец.

Лада, прижимаясь к старухе, вдруг обернулась и посмотрела на Лекса.

— Дядя Лекс, — сказала она. — Я теперь как ты?

Он покачал головой.

— Ты лучше, Лада. Ты — будущее.

Девочка кивнула, будто именно этого ответа и ждала, и уткнулась носом вплечо Агафьи.

Очередь зашумела. Дети, наблюдавшие за Ладой, вдруг зашевелились.

— Я тоже хочу! — крикнул мальчишка лет восьми.

— И я! — подхватила девочка постарше.

Родители переглядывались, колебались, но постепенно уступали.

Дарья, та самая женщина с младенцем и семилетней Златой, подошла каппарату, ведя дочь за руку.

— Можно? — спросила она робко.

— Спросите у неё, — ответил Лекс. — Если хочет и не боится — пусть.

Злата, серьёзная девочка с косичками, кивнула.

— Я хочу, — сказала она. — Как та девочка.

И села на табурет.

К вечеру очередь не иссякла. Лекс работал без остановки, руки гудели,глаза слипались, но он не мог остановиться — столько людей ждали.

Айрин принесла ему кружку с водой.

— Отдохни, — сказала она. — Хоть немного.

— Потом, — отмахнулся он. — Ещё много.

Она вздохнула, но спорить не стала. Села рядом, помогая — подавалачернила, вытирала пот со лба у тех, кто морщился от боли.

Ночь опустилась на крепость быстро. В главном зале догорали костры, людиукладывались спать. А в кузнице всё ещё жужжал аппарат, и Лекс всё ещёработал.

К полуночи к нему подошёл мужчина. Средних лет, с обрубком вместо правойкисти. Он долго стоял в стороне, наблюдая, потом решился.

— Можно? — спросил он, кивая на табурет.

— Садитесь, — Лекс кивнул. — На какую руку будем?

— На левую. — Мужчина протянул здоровую руку. — Правой нету.

Лекс посмотрел на обрубок.

— Давно? — спросил он.

— Пять лет. — Мужчина усмехнулся горько. — Эльфы отрубили. За то, чтоплохо работал.

— Прости.

— Не надо. — Мужчина покачал головой. — Я не за тем пришёл.

Он помолчал, глядя на свою культю.

— Всю жизнь меня метили враги, — сказал он вдруг. — Клейма, шрамы,теперь вот это. — Он кивнул на обрубок. — Пусть хоть раз пометят свои.

У Лекса защипало в глазах.

— Хорошо, — сказал он. — Сделаем.

Игла зажужжала. Мужчина сидел неподвижно, глядя прямо перед собой. Когдааппарат закончил, он долго рассматривал свежий знак на левом запястье.

— Красиво, — сказал он. — Спасибо.

— Не за что.

Мужчина встал, кивнул и ушёл в темноту коридора.

Лекс проводил его взглядом. Ради таких, — подумал он. — Ради такихмы это делаем.

Аппарат пискнул, готовый к работе.

Он вздохнул и позвал следующего.

К рассвету Лекс сделал последний знак. Руки дрожали от усталости, глазаслипались, но внутри разливалось странное тепло.

Первая сотня меток была готова.

В главном зале уже начали просыпаться люди. Они грелись у костров,переговаривались. Те, кто уже получил знак, то и дело поглядывали насвои запястья — свечение ещё не погасло, и это казалось им настоящимчудом.

Серафима поднялась на возвышение — грубо сколоченный помост, на которомобычно сидели дозорные. В руках она держала два кристальных светильника,которые заливали её фигуру мягким голубоватым светом.

— Люди! — заговорила она. Голос её, тихий, но удивительно чистый,разнёсся по залу, перекрывая шум. — Послушайте меня!

Замолкли. Повернулись. Тысячи глаз уставились на женщину в серомбалахоне.

— Сегодня великий день, — продолжала Серафима. — День, когда мы обрелиимя. День, когда мы перестали быть рабами, беглецами, толпой. Мы сталинародом!

Она подняла руку, и светильники вспыхнули ярче.

— Посмотрите на свои руки! — воскликнула она. — Те, у кого уже естьзнак, поднимите их!

Сотни ладоней взметнулись вверх. И зал озарился голубым сиянием.

Люди ахнули. Кто-то вскрикнул, кто-то заплакал. Светящиеся руки, сотнисветящихся рук — это было похоже на море, на звёздное небо, на что-тоневероятное, невозможное в этом тёмном каменном мешке.

— Видите? — Серафима обвела взглядом зал. — Это не просто рисунок. Этопечать нового завета. Завета между нами. Между живыми и мёртвыми. Междупрошлым и будущим.

Она замолчала, давая людям осознать увиденное.

— Бог-Механизм, — заговорила она снова, — тот, кого мы считаеммёртвым, жив. Он живёт в каждом из нас. В каждом, кто творит. В каждом,кто строит. В каждом, кто верит. Его дух — это дух созидания. И сегодняон зажёгся в наших сердцах.

Она указала на светящиеся руки.

— Этот свет — от него. От нашей общей веры. От нашей общей надежды.

Она помолчала, и голос её зазвучал тише, но ещё проникновеннее:

— Мы были рабами. Нас били, нас унижали, нас убивали. Но мы выжили. Мывыстояли. И теперь мы вместе. Одиночке не выжить в этом мире. Тольковместе мы — сила. Только вместе мы сможем построить новый мир. Мир, гдене будет рабов. Мир, где каждый сможет заниматься любимым делом. Мир,где дети не будут плакать по ночам.

Она подняла руку, и на её запястье тоже засветился знак — Серафимасделала его одной из первых.

— Кто со мной? — крикнула она. — Кто готов строить этот новый мир?

— Я! — заорал Демид, потрясая светящейся рукой.

— Я! — подхватил Кор-Дум.

— Я! — закричала маленькая Лада, стоявшая рядом с Агафьей. Она задраларукав и показывала всем свою светящуюся руку, и в её глазах впервые задолгое время горела не пустота, а радость.

И зал взорвался. Сотни, тысячи голосов слились в едином крике:

— Я! Я! Я!

Люди вскакивали, тянули руки к свету, плакали, смеялись, обнимали другдруга.

Лекс стоял у входа и смотрел на это море света. Айрин была рядом, сжимаяего руку.

— Красиво, — прошептала она.

— Красиво, — эхом отозвался он.

Когда шум немного утих, Лекс поднялся на возвышение. Серафима уступилаему место, спустилась вниз.

Он обвёл взглядом зал. Тысячи лиц. Тысячи глаз, устремлённых на него. Вних было всё — надежда, страх, благоговение, любовь.

— Я не умею говорить красиво, — начал он. Голос его звучал глухо,устало, но в нём была та особая сила, которая заставляла людей слушать.— Я инженер. Я чинил машины. А теперь мне приходится чинить судьбы.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Этот знак, — он поднял руку, и на его запястье засветился свежийрисунок — Лекс сделал его последним, когда закончил с очередью, —это не моя заслуга. Это заслуга Айрин, которая отдала нам наследиесвоего народа. Это заслуга Кор-Дума, который первым рискнул. Это заслугакаждого из вас, кто решился.

Он обвёл взглядом зал.

— Я не бог. Я не герой. Я просто человек, который оказался в нужноевремя в нужном месте. Не надо верить в меня. Верьте в себя. Верьте другв друга. Потому что только вместе мы — сила.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

— Мы построим новый мир, — сказал он. — Мир без рабства. Мир, гдекаждый сможет заниматься любимым делом. Кто-то будет ковать мечи, кто-то— печь хлеб, кто-то — растить детей. И неважно, какой у тебя знак —ингрийский, дворфийский или этот, новый. Важно, что мы вместе.

Он посмотрел на свои руки — на светящийся узор, на цепочку с Земли, набраслет Древних.

— Я не знаю, сколько нам отпущено, — сказал он. — Может быть, годы.Может быть, месяцы. Может быть, дни. Эльфы не простят нам того, что мысделали. Они придут. И тогда нам придётся воевать.

Он поднял голову, и в его глазах загорелся тот самый огонь, который людиуже научились узнавать.

— Но сегодня мы не будем думать о войне. Сегодня мы будем строить. Покирпичику. День за днём. Вместе.

Из толпы выкрикнули:

— А если не хотим воевать — выгоните?

Он покачал головой.

— Нет. База — ваш дом. Здесь останутся все. И те, кто будет воевать, ите, кто будет растить хлеб, и те, кто будет лечить раненых. Каждыйнайдёт своё место.

— А ты сам будешь с нами? — спросил женский голос.

Он посмотрел в ту сторону. Дарья, та самая женщина с младенцем,прижимала к себе Злату и смотрела на него с надеждой.

— До конца, — твёрдо сказал он. — Пока жив.

— Новый мир! — заорал Демид, потрясая рукой.

— Свобода! — подхватил Кор-Дум.

— Знак Символа! — закричала Лада, и её тонкий голосок пробился сквозьобщий гул.

И зал снова взорвался аплодисментами и криками.

Лекс спустился с возвышения. Айрин ждала его внизу. Она взяла его заруку, и они вышли из зала.

Ночь была холодной. Звёзды, крупные и яркие, усеяли небо, а две луны —золотая Аэриэль и серебряная Нуриэль — заливали горы призрачнымсветом.

Лекс и Айрин стояли на смотровой площадке. Внизу, в зале, ещё горелиогни, слышались голоса, иногда — смех. Жизнь продолжалась.

— Они поверили, — тихо сказала Айрин.

— И это опасно, — ответил он. — Вера может ослепить. Они ждут чуда. Ачудес не бывает. Бывает только работа.

— Ты не прав. — Айрин повернулась к нему. — Чудо — это когда тысячилюдей, вчера ещё рабов, сегодня поднимают руки и светятся. Чудо — этокогда ребёнок, потерявший мать, снова улыбается. Чудо — это мы с тобойздесь.

Он посмотрел на неё. В свете лун её лицо казалось сотканным из света.

— Ты не бог, Лекс, — продолжала она. — Ты — надежда. А надежда иногдаважнее любого чуда.

Он обнял её, прижал к себе. Она была тёплой, живой, настоящей.

— Спасибо, — прошептал он в её волосы.

— За что?

— За то, что ты есть.

Она улыбнулась и поцеловала его в щёку.

Внизу, в зале, догорали костры. Серафима сидела в лазарете, перебираятравы. Рядом с ней, свернувшись клубочком на охапке тряпья, спала Лада.Девочка прижимала к себе куклу, и на её лице, впервые за всё время, небыло того пустого, потерянного выражения — только безмятежностьглубокого детского сна. Серафима поправила на ней тряпицу и тихо запелачто-то древнее, колыбельное.

В кузнице Кор-Дум устроился на чурбаке и разглядывал свою руку. Знак всёещё слабо светился. Он думал о Грыме. О том, что сын где-то там, вглубине, и, может быть, тоже сейчас смотрит на звёзды. Я найду тебя,сын, — шептал он. — Я обещаю.

У костра в зале грелись Клык и Шило. Шило, получивший знак одним изпервых, всё не мог налюбоваться на своё запястье. Свечение уже почтипогасло, но он то и дело подносил руку к огню, чтобы увидеть слабыйотблеск.

— Хватит любоваться, — ворчал Клык. — Спать иди. Завтра в дозор.

— Клык, а у тебя светится? Или ты свой знак под рукавом прячешь, чтобне сглазили? — подначивал Шило товарища.

— Светится, светится. Иди уже.

— А показать?

— Отстань.

Но Клык не злился. Он смотрел на Шило, на его вечно кривую ухмылку, идумал о том, что даже такие пройдохи теперь с ними. И что ради таких,как этот старый сталкер, стоит жить.

Агафья колдовала над своим котлом, помешивая травяной отвар. Рядом сней, свернувшись клубком, дремал Барс. Старуха то и дело поглядывала насвою руку — она тоже получила знак, хоть и ворчала, что «стара уже длятаких глупостей». Но когда он засветился, в её выцветших глазах блеснулислёзы.

— Ишь ты, — шептала она, разглядывая узор. — Красиво. И правда красиво.

Она взглянула на спящую Ладу, и лицо её смягчилось.

— Ничего, малая, — прошептала она. — Вырастешь. А мы пока тут, рядом.

Марфа с Гринькой сидели у другого костра. Гринька то и дело задиралрукав, чтобы полюбоваться знаком, и Марфа, глядя на него, впервые замногие годы чувствовала, что всё будет хорошо.

— Мам, — спросил Гринька, — а Лекс правда с нами навсегда?

— Правда, сынок, — ответила Марфа. — Правда.

Дарья устроилась у стены, прижимая к себе спящих детей. Злата,получившая знак, то и дело просыпалась и проверяла, светится ли ещё еёзапястье. Мишка посапывал у груди. Дарья смотрела на светящиеся рукидочери и впервые за долгое время чувствовала, что страх отступает.

— Спите, — шептала она. — Спите, родные. Мы дома.

А наверху, на смотровой площадке, Лекс и Айрин всё ещё стояли,прижавшись друг к другу.

— Завтра новый день, — сказала Айрин.

— Завтра новая война, — ответил он.

— Но сегодня мы вместе.

Он поцеловал её. Долго, нежно, забывая обо всём.

Где-то далеко, за горами, в Стальном Шпиле, Вэл'Шан принимал гонца.Весть о падении Кристаллических полей и тысячах спасённых пришла ночью,и магистр Магистериума в ярости разнёс половину своего кабинета.

— Собирай армию! — кричал он. — Всех баронов! Всех драконидов! Я сотруэту базу с лица земли! Я вырву его сердце! Я…

Он не договорил. Задохнулся от ярости. Но в глазах его, кроме гнева,мелькнуло что-то ещё. То, чего он не испытывал уже много лет.

Страх.

— Ты ещё пожалеешь, Лекс, — прошептал он в темноту. — Ты ещёпожалеешь.

А в горах занимался рассвет. Серый, холодный, но живой.

Лекс и Айрин спустились в зал. Люди просыпались, смотрели на свои руки— у кого-то знаки ещё слабо светились, у кого-то уже погасли. Но всеулыбались.

В центре Лекс поднял руку со знаком. И сотни ладоней ответили емусиянием.

Они теперь не просто люди, — подумал он. — Они — народ. И я за нихотвечаю.

Он посмотрел на Айрин, на Кор-Дума, на Зураба, на Клыка, на Шило, наАгафью с Ладой, на Дарью с детьми, на тысячи лиц, смотревших на него снадеждой.

— За работу, — сказал он.

И новый день начался.

## Глава 7. Наследие в камне

Месяц Лаэриэль, 2001 г. Э.С.

Время: Утро, два дня спустя после освящения Знака Символа

Место: Старая дворфийская крепость в Красных горах

Два дня минуло с той памятной ночи, когда сотни рук впервые засветились знаком нового единства. За это время хаос первых часов начал понемногу уступать место порядку — пусть шаткому, но всё же порядку. Люди распределились по отсекам, нашлись добровольные помощники среди самых расторопных, и даже очередь к воде перестала быть поводом для драк. Почти перестала.

Утро в крепости больше не было тихим.

Лекс проснулся от гула голосов, доносившегося из главного зала. Ещё затемно, когда он проваливался в тяжёлый сон без сновидений, там было пусто — только часовые у входов да Серафима, шепчущая молитвы. Теперь зал гудел, как растревоженный улей.

Он сел на лежанке, потёр лицо ладонями. Трёхдневная щетина колола пальцы. Тело ломило после вчерашнего перехода, рана на боку ныла тупой болью. Но вставать пришлось.

Айрин уже не было рядом — только вмятина на шкуре, которой они укрывались, и слабый запах трав. Лекс натянул куртку, проверил браслет на руке — «Скиталец» мерцал ровным голубоватым светом. Цепочка на шее была тёплой — ничто не предвещало опасности.

Опасность была внутри.

В главном зале творилось столпотворение. Люди — почти три с половиной тысячи человек — заполнили всё пространство до отказа. Они сидели на скамьях, на полу, на ящиках, в коридорах, даже на лестницах. Воздух спёрся от пота, немытых тел, прелой соломы и запаха тревоги.

В центре зала, у единственного источника воды — старой каменной чаши — разгоралась ссора.

— Я первый встал! — орал тощий мужик в рваной рубахе. — Моя очередь!

— Твоя очередь? — взвизгнула женщина с ребёнком на руках. — Ты вчера три раза ходил! А моя девчонка вторые сутки не пила!

— А мне плевать! — мужик оттолкнул её. Женщина пошатнулась, едва не уронив дитя, и завизжала уже по-настоящему. — Тут закон один — кто первый, того и вода!

— Какой закон? — из толпы выдвинулся второй мужик, покрупнее, с бычьей шеей. — Ты кому тут указываешь, Семён? Ты у себя в бараке указывай, а тут люди со всех полей!

— А ты не лезь, Прохор! — Семён сжал кулаки. — Не твоё дело!

— Вода — общая! — рявкнул Прохор, надвигаясь на него. — Или ты забыл, кто тебя отсюда вытащил? Лекс и его люди! А ты тут свои порядки устанавливаешь?

— Да плевал я на твоего Лекса! — выкрикнул Семён и в ту же секунду понял, что сказал лишнее.

Толпа загудела. Прохор, не тратя времени на слова, шагнул вперёд и врезал Семёну кулаком в челюсть. Тот отлетел к стене, взвыл и, подскочив, бросился в ответку.

Они сцепились, покатились по каменному полу. Кто-то подбадривал драчунов, кто-то пытался разнять.

— А ну, прекратить! — рявкнул Клык, возникший из толпы, но его голос потонул в гвалте. Сталкер попытался схватить Семёна за ворот, но получил локтем в скулу.

Лекс, наблюдавший эту сцену от входа, вздохнул и шагнул в гущу.

Он не стал кричать. Просто подошёл к дерущимся и, улучив момент, когда Прохор занёс кулак для очередного удара, перехватил его руку. Рывок, скручивание, и Прохор, взвыв от боли, рухнул на колени.

Семён, уже занёсший ногу для пинка, замер, увидев перед собой Лекса.

— Хватит, — сказал Лекс тихо, но в наступившей вдруг тишине его голос прозвучал как удар молота. Он отпустил руку Прохора, выпрямился. — Вы оба хороши. Вместо того чтобы помогать своим, вы дерётесь, как псы за кость.

— Да он первый начал! — выкрикнул Семён, вытирая разбитые губы.

— А ты вчера три раза к воде ходил, — парировал Прохор, поднимаясь.

— Молчать, — оборвал их Лекс. Он обвёл взглядом толпу. Тысячи глаз смотрели на него — кто с надеждой, кто со страхом, кто с вызовом. — Я не царь и не бог. Я не собираюсь тут судить, кто прав, кто виноват. Но запомните одно: здесь нет больше надсмотрщиков. Здесь нет хозяев. Здесь есть только мы, и если мы начнём грызть друг друга, эльфам даже воевать с нами не придётся — мы сами себя сожрём.

Он помолчал.

— Воды хватит на всех, если не толкаться. — Он указал на каменную чашу. — Сейчас Агафья и её помощницы организуют очередь. По десять человек, по спискам. Кто будет бузить — пойдёт чистить отхожие ямы. Там работы много.

Кто-то хмыкнул, кто-то заулыбался. Напряжение спало. Семён и Прохор переглянулись, и в их взглядах мелькнул стыд.

— А вы двое, — Лекс кивнул на них, — пойдёте со мной. Будете помогать носить припасы из бункера. Руки у вас крепкие, а головы, видать, пока пустые. Может, работой набьёте.

Прохор хмыкнул, но кивнул. Семён шмыгнул носом и тоже согласился. Толпа начала расходиться.

Айрин подошла к Лексу.

— Хорошо сказал, — тихо заметила она. — В Ингрии говорят: «Кто судит справедливо, тот правит долго».

— Я не правлю, — устало ответил Лекс. — Я просто пытаюсь, чтобы они не поубивали друг друга. — Он посмотрел на зал, заполненный людьми. — Айрин, это только начало. Их почти три с половиной тысячи. Еды, которую мы принесли, хватит дня на два. Медикаментов — ещё меньше. Агафья уже сказала, что у неё травы кончаются.

— Что будем делать?

— То же, что и всегда, — Лекс коснулся браслета. — Идти вниз. Архитектор, статус?

Браслет мигнул, и в голове зазвучал ровный голос:

«Запасы продовольствия на базе: 12% от критического минимума. Медицинские ресурсы: 8%. С учётом текущего количества людей — 3540 человек — запасов хватит на 1–2 дня. Рекомендую провести полную инвентаризацию Объекта 6 и интегрировать его системы с крепостью. Объект 6, судя по предварительным данным, обладает значительно большими ресурсами, чем предполагалось».

— Значит, идём в бункер, — подытожил Лекс. — По-настоящему.

Кор-Дум, услышавший разговор, подошёл, вытирая руки промасленной ветошью.

— Я с тобой, парень. Там, внизу, работа моих предков. Я должен это видеть.

— И я, — Зураб возник из тени. Топор его был наточен до зеркального блеска, кукла дочери висела на поясе.

— Только быстро, — добавил Клык, потирая скулу, куда ему прилетело от Семёна. — Тут без вас такое начнётся... Шило, останешься за старшего.

— А чего сразу Шило? — возмутился тот, прихрамывая подходя. — Я, может, тоже в бункер хочу, железяки посмотреть.

— Ты еле на ногах стоишь, — отрезал Клык. — В бункере драться, может, придётся. А у тебя рука...

— Рука как рука, — буркнул Шило, но спорить не стал.

К группе присоединились ещё десять добровольцев из бывших рабов. Среди них был и Прохор, и ещё трое — Тимофей, бывший охотник из северных лесов, и Влада, молодая женщина лет двадцати пяти, с коротко стриженными волосами и решительным взглядом. Она в одиночку зарубила эльфа на полях. А также Игнат, старый шахтёр, и Демид, молодой кузнец.

— Все готовы? — Лекс окинул взглядом группу. — Тогда пошли.

Вход в старую штольню встретил их привычным холодом и запахом сырости. Кристальные фонари выхватывали из темноты грубые стены.

Прохор, косившийся на темноту, перекрестился.

— И как тут люди работали? Тьма кромешная, того и гляди, что из стены полезет...

— Не полезет, — отозвался Кор-Дум. — Тут тысячелетиями всё чисто было. Но ты, если боишься, молись Кователю — он ремесленников хранит.

— Я вообще-то Лирне молюсь, — буркнул Прохор.

Спуск занял около часа. На этот раз они шли быстрее — дорога была знакома. Тоннель постепенно расширялся, грубые стены сменялись гладкими, обработанными.

— Красота-то какая, — выдохнула Влада, когда они вышли в первый большой зал с колоннами. Она провела рукой по камню, на котором были высечены фигуры Террексов за работой. — Кто это сделал?

— Наши предки, — с гордостью ответил Кор-Дум. — Террексы. Глубинные Зодчие. Они строили такие залы, когда люди ещё в шалашах жили.

— А теперь их нет, — тихо сказала Влада. — А мы есть.

— Потому и есть, что они были, — Кор-Дум тронул её за плечо. — Пошли, девочка. Нам ещё работать.

Зал с капсулами встретил их тем же безмолвием и холодом. Ряды прозрачных саркофагов уходили в темноту, и в каждом — застывшие фигуры.

Прохор, увидев это, отшатнулся и врезался спиной в стену.

— Свят, свят, свят... — закрестился он. — Кователь, сохрани и помилуй... Это ж кто такие? Они живые? Они не встанут?

— Не бойся, — Лекс положил руку ему на плечо. — Это Древние. Творцы. Они мёртвы уже тысячи лет. Это просто... оболочки.

— А ежли души их тут бродят? — Прохор опасливо оглядывался. — Бабка моя сказывала: коли тело не погребено, душа мается, людям вредит...

— У них другая природа, — терпеливо объяснил Лекс. — Они не люди. Их души давно растворились в эфире. Это просто памятники.

— Памятники? — переспросил Прохор недоверчиво. — Это где мёртвых напоказ выставляют? Дикость какая...

— Для них это было почётно, — вмешался Кор-Дум. — Как для нас — лежать в каменном зале клана.

Прохор поёжился, но спорить не стал.

Лекс заметил знакомую тощую фигурку, мелькнувшую среди людей, которые помогали разгружать припасы. Лада, которую он впервые увидел несколько дней назад молчаливой и напуганной, сейчас деловито сновала между взрослыми, таская небольшие свёртки и увядшие пучки трав для Агафьи. Рядом с ней, как тень, вышагивал Барс, настороженно косясь на чужаков, которые иногда подходили слишком близко.

— Освоилась, — с улыбкой сказала Айрин, кивая на девочку. Она только что закончила помогать с распределением новых беженцев и подошла к Лексу. — Агафья в ней души не чает. Говорит, прирождённая помощница. И Барс от неё ни на шаг.

— Хорошо, — кивнул Лекс, чувствуя, как при виде этой картины в груди разливается тепло. Ради таких, как она, всё это и затевалось.

Он отвёл взгляд от девочки и направился к центральному пульту, где пульсировал кристалл Смотрителя. Браслет на руке мигнул, устанавливая связь.

«Наследник, — голос Смотрителя зазвучал в голове. — Вы вернулись. Я провёл первичный анализ состояния систем. Могу предоставить полный отчёт о ресурсах».

— Давай, — приказал Лекс. — Что у нас есть?

Перед глазами развернулась голографическая карта бункера. Схема была сложной, многоуровневой.

«Объект 6 включает в себя: складские помещения уровня А — 12 секций; технические отсеки уровня Б — 8 секций; жилые модули уровня В — 5 секций; исследовательский сектор уровня Г — 3 секции; энергетическое ядро уровня Д — 1 секция. Доступ к уровням В, Г и Д в настоящее время ограничен — требуется более высокий уровень авторизации».

— А что на складах? — спросил Лекс.

*«Провожу инвентаризацию. Обнаружено: 47 капсул регенерационного геля; 122 контейнера синтезированных пищевых концентратов. В каждом контейнере по 150 ящиков, в каждом ящике по 20 пищевых концентратов. Таким образом, общее количество рационов — около 363 000 порций. Также обнаружено: 8 ящиков медицинских инструментов; 15 ящиков запчастей для систем жизнеобеспечения; 6 ящиков кристаллов-накопителей; 3 ящика сенсорных модулей; 2 ящика навигационных кристаллов; 1 ящик диагностических капсул малого размера».*

— Триста шестьдесят три тысячи порций? — переспросил Кор-Дум, округлив глаза. — Это ж на сколько дней?

— Если три с половиной тысячи человек, — прикинул Лекс, — то примерно на сто дней. Если экономить — на четыре месяца.

— Кователь всемогущий! — выдохнул Тимофей. — Да мы до зимы спокойно доживём!

— Диагностические капсулы? — переспросил Кор-Дум. — Это как та, в которой Лекс лежал?

«Модифицированная версия. Предназначена для быстрой диагностики и лечения лёгких ранений. Требует подключения к источнику энергии».

— Это же золото! — присвистнул Тимофей. — С таким добром мы любую рану залечим!

— Если научимся пользоваться, — остудил его пыл Лекс. — Сначала нужно всё это перетащить наверх. И проверить, что работает, а что нет.

— А эти... железки? — Влада указала на два дроида, замерших у стены. Они тускло светились, но не двигались.

«Ремонтные дроиды в режиме ожидания. Два экземпляра — предположительно, с сохранными базовыми протоколами. Остальные повреждены и могут быть опасны».

— То есть, эти не нападут? — уточнил Прохор.

— Архитектор, активируй их, — приказал Лекс. — Посмотрим, что они умеют.

Дроиды зажужжали, засветились ярче. Один оторвался от стены и подлетел к ближайшей стене. Его манипуляторы задвигались, ощупывая камень, и вдруг из одного брызнула струя какого-то состава. Дроид начал замазывать едва заметную трещину, бормоча: «Обнаружено повреждение структуры. Устраняю».

Второй дроид подлетел к Лексу и начал сканировать его, издавая обеспокоенные звуки. «Обнаружен биологический объект. Повреждения: множественные микротравмы, следы недавней регенерации, эфирная интоксикация — 7%. Рекомендуется повторная диагностика».

— Отстань, — Лекс отмахнулся от дроида. Тот послушно отлетел.

«Их базовые протоколы сохранны, — пояснил Архитектор. — Они могут быть полезны для обслуживания, но требуют калибровки. В текущем состоянии они будут пытаться чинить всё подряд».

— Оставим, — решил Лекс. — Пригодятся. Но глаз с них не спускать.

— А если они ночью нас чинить начнут? — хмыкнул Прохор. — Разберут на запчасти?

— Тогда будешь первым, — серьёзно ответил Кор-Дум. — Ты у нас самый большой.

Инвентаризация складов заняла несколько часов. Люди работали быстро, перетаскивая ящики к выходу из бункера. Лекс с Архитектором сверяли списки.

В одной из секций Зураб наткнулся на ящик с кристаллами-накопителями. Открыв его, он присвистнул — кристаллы были крупными, чистыми, и некоторые всё ещё пульсировали слабым светом.

— Ещё заряжены, — сказал он, протягивая один Лексу. — Такими можно полкрепости питать.

Лекс взял кристалл, повертел в руках. Тот был тёплым, чуть вибрировал.

*«Кристалл-накопитель типа 7. Ёмкость — 85% от номинала. Пригоден для использования в энергосистемах среднего уровня».*

— Отлично, — Лекс убрал кристалл в сумку. — Заберём все. Кор-Дум, разберёшься, куда их подключить?

— Разберусь, — кивнул дворф. — У меня в кузне как раз генератор еле дышит.

Работа кипела. Люди, ещё вчера бывшие рабами, сегодня таскали тяжёлые ящики с таким рвением, словно от этого зависела их жизнь.

— Легче, легче! — покрикивал Кор-Дум, когда двое мужиков едва не уронили канистру с гелем. — Это вам не гнилые доски! Это наше здоровье!

— Да мы аккуратно, — отдувался один из них. — Просто тяжёлая, зараза.

— Тяжёлая, потому что ценная, — наставительно сказал Кор-Дум.

Лекс, наблюдавший за этой сценой, вдруг услышал нарастающий гул из глубины бункера. Звук был незнакомым — похожим на жужжание разъярённых насекомых.

— Внимание, — сказал он тихо, но все замерли. — Архитектор, что это?

Пауза. Браслет мигнул тревожно красным.

*«Обнаружена активность повреждённых ремонтных дроидов в секторе Б-4. Три единицы. Их программы искажены, они идентифицируют вас как угрозу. Рекомендую...»*

Архитектор не договорил. Из бокового коридора вылетели три дроида. Они были крупнее тех, что они видели раньше — размером с небольшую собаку, с манипуляторами, заменёнными на острые лезвия и свёрла. Их глаза горели алым.

— Твою ж... — выдохнул Прохор, хватаясь за топор.

— Всем в укрытие! — заорал Лекс.

Зураб оказался быстрее всех. Его топор описал дугу, встретив первого дроида в воздухе. Удар пришёлся точно в корпус — дроид разлетелся на части. Острая пластина вонзилась в стену в сантиметре от головы Тимофея.

— Берегись! — крикнула Влада, уворачиваясь от второго дроида. Она кувыркнулась в сторону, и сверло пропороло каменный пол там, где только что была её голова.

— Получай, тварь! — Прохор обрушил топор на третьего дроида, но промахнулся — тот был слишком быстр. Лезвие лишь чиркнуло по корпусу, высекая искры. Дроид развернулся и врезался Прохору в плечо, вонзив лезвие.

Прохор заорал, рухнул на колени. Кровь хлестала из раны.

— Держись! — Клык метнул нож, но лезвие лишь скользнуло по корпусу.

Лекс выхватил отмычку и, активировав её на полную мощность, ткнул щупом прямо в красный глаз дроида. Разряд эфирной энергии ударил в механизм. Тот замер, затрясся, из него повалил дым. Прохор рухнул на пол.

Второй дроид снова взмыл в воздух. Влада уже была на ногах. В её руке сверкнул короткий меч, и когда дроид спикировал, она встретила его ударом. Лезвие вошло точно в стык между корпусом и манипулятором. Дроид заискрил и рухнул к её ногам.

Тишина. Только шипение пара из повреждённых механизмов и сдавленные стоны Прохора.

— Агафью сюда! — крикнул Лекс. — Быстро!

Влада уже рвала свою рубаху, чтобы перевязать рану. Клык помог ей, прижимая тряпки к плечу Прохора. Тот был бледен, но держался.

— Жить буду? — прохрипел он.

— Будешь, — ответил Клык. — Если не сдохнешь от потери крови раньше, чем Агафья придёт.

— Не сдохну, — Прохор сплюнул кровью. — Я живучий.

Агафья появилась через несколько минут. Она быстро осмотрела рану.

— Повезло тебе, парень, — сказала она, промывая рану настойкой. — Лезвие чистое, заразы нет. Заживёт. Только рукой неделю не шевели.

— Как же я работать буду? — простонал Прохор.

— Головой, — отрезала Агафья. — Она у тебя для чего? Или только для того, чтобы в неё еду запихивать?

Зураб, очистивший топор от масла, подошёл к останкам и пнул их ногой.

— Эти железки хуже эльфов, — сказал он мрачно. — От эльфов хоть знаешь, чего ждать. А эти... непонятно, с чего вдруг взбесятся.

— Их программы повреждены, — пояснил Лекс, вытирая отмычку. — Они не видят разницы между угрозой и помощью. Всё, что движется и не является частью системы, для них — потенциальная неисправность.

— Неисправность, — хмыкнул Тимофей. — Это они про нас?

— Про нас, — кивнул Лекс. — Так что теперь будем осторожнее.

— А этот, — Кор-Дум указал на третий, недобитый дроид, который после удара Лекса затих, но продолжал слабо светиться. — Что с ним делать?

— Добьём, — решил Лекс. — Или... — он подошёл ближе, активировал эфирное зрение. — Архитектор, есть шанс, что его можно перепрограммировать?

«Теоретически — да. Практически — требуется подключение через интерфейс высокого уровня и доступ к базовым протоколам. В текущих условиях — риск неоправдан. Рекомендую деактивировать».

— Добьём, — согласился Лекс. — Зураб.

Топор описал дугу, и дроид разлетелся на части.

— Порядок, — сказал Зураб.

— Ну что, — Лекс оглядел группу. — Продолжаем работу. Прохора — наверх, к Агафье. Остальные — за мной.

Они продолжили инвентаризацию, но теперь двигались осторожнее. В одном из технических отсеков наткнулись на склад запчастей — аккуратные ряды стеллажей с коробками. Лекс с помощью Архитектора перевёл несколько надписей: «Оптические сенсоры, тип 3», «Сервоприводы малые», «Кабели силовые».

— Это ж целое богатство! — Кор-Дум аж подпрыгнул от радости. — С такими запчастями мы половину крепости в порядок приведём!

— Аккуратно, — предупредил Лекс. — Всё пересчитать и записать. Ничего не брать без разбора.

Работа закипела с новой силой. К вечеру у входа в бункер выросла целая гора припасов.

— На сегодня хватит, — сказал Лекс, когда понял, что люди валятся с ног. — Завтра продолжим. Сейчас — отдых.

Обратный путь занял меньше времени. В крепости их встретили радостными криками — весть о найденных припасах разнеслась быстро.

Агафья уже колдовала на кухне. Рядом с ней суетились несколько женщин, среди которых Лекс с удивлением узнал Марфу.

— Марфа! — Лекс подошёл, обнял её. — Ты как здесь?

— А где мне ещё быть? — удивилась она. — Агафья позвала помогать. Говорит, рук не хватает. А я в стряпне понимаю, ещё при хозяевах на кухне работала. Правда, тогда для эльфов готовила, а теперь — для своих.

— Рад тебя видеть, — искренне сказал Лекс. — А Гринька?

— С Клыком носится, — Марфа махнула рукой. — Помогает сталкерам, ящики перетаскивает. Довольный, как слон. Говорит, что хочет стать настоящим воином, как ты.

— Воином... — Лекс покачал головой. — Пусть сначала подрастёт.

— Не скажи, — вмешался подошедший Клык. — Парень толковый. Я за ним присмотрю. Если хочет учиться — пусть учится. Лучше при деле, чем без дела болтаться.

Лекс хотел возразить, но понял, что Клык прав. В этом мире дети взрослели быстро — или не взрослели вовсе.

Главный зал преобразился. Люди больше не сидели по углам. Они двигались, разговаривали, кто-то даже смеялся. У стен стояли аккуратные ряды тюков с одеялами, у входа дежурили двое с арбалетами, в центре, у большого очага, грелись дети.

Айрин, закончившая распределять людей по залам, подошла к Лексу, вытирая усталое, но довольное лицо.

— Знаешь, кого я сейчас видела? — спросила она с улыбкой. — Ладу. Она бегает между Агафьей и Марфой, таскает миски, и вид у неё такой важный, будто она главная по кухне. И Барс за ней хвостом.

— Хорошо, — повторил Лекс, чувствуя, как эти простые слова согревают лучше любого костра. — Значит, не зря всё.

Они стояли у входа в зал, глядя на эту кипящую жизнь, и впервые за долгое время Лекс позволил себе просто быть здесь, не думать о войне, ресурсах и будущих битвах.

Вечером Лекс собрал всех в главном зале. Люди набились как сельди в бочку — сидели на полу, на скамьях, стояли в проходах. Тысячи глаз смотрели на него из полумрака.

— Сегодня мы нашли то, что поможет нам выжить, — начал Лекс. — Еда, лекарства, запчасти. Этого хватит, чтобы продержаться месяц, а то и два. Но это только начало.

Он обвёл взглядом зал.

— Я не обещаю вам лёгкой жизни. Я не обещаю, что завтра не придётся снова воевать. Эльфы не простят нам того, что мы сделали. Они придут. Вопрос только — когда.

Гул пробежал по залу. Женщины заплакали, мужчины забормотали проклятия.

— Пусть только сунутся! Встретим как надо! — выкрикнул молодой парень.

— Встретим, — согласился Лекс. — Но не сегодня. Сегодня мы будем отдыхать, есть, лечить раны. А завтра — работать. Укреплять крепость, учиться владеть оружием, готовиться.

— А чего мы стоим? — крикнул кто-то. — Давай сразу воевать!

— Воевать мы будем, — ответил Лекс. — Но сначала надо выжить. Научиться держать строй, слушать команды, не паниковать. Эльфы тренируются сотни лет. У нас нет столько времени, но мы должны стать сильнее хотя бы за те недели, что у нас есть.

— А что будет с теми, кто воевать не может? — спросила женщина с ребёнком.

— Они будут делать то, что могут, — ответил Лекс. — Кто-то будет готовить, кто-то — шить одежду, кто-то — ухаживать за ранеными. Каждый найдёт своё дело. Здесь нет бесполезных людей.

— А если эльфы нападут сегодня ночью? — выкрикнул тот же парень.

— Не нападут, — уверенно сказал Клык, выступая вперёд. — Мои люди следят за всеми подходами. Если кто сунется — узнаем заранее. А пока — отдыхайте.

— И молитесь, — добавила Серафима, выходя из тени. В её руках светился амулет Бога-Механизма. — Кователь с нами. Он не оставит нас.

Люди зашевелились. Страх постепенно отступал, уступая место надежде.

Лекс вышел из зала.

Он стоял на выступе скалы, там же, где три месяца назад стоял с Айрин. Тогда у них было только двое лун и холодные звёзды. Теперь за спиной гудел голосами зал, полный тысяч людей, которые верили в него.

Цепочка на шее была тёплой.

Айрин подошла бесшумно, встала рядом, взяла за руку.

— Ты хорошо говорил, — сказала она.

— Я не умею говорить, — ответил он. — Я просто сказал то, что думаю.

— Это и есть лучшая речь.

Они стояли молча, глядя на звёзды. Внизу, в долине, ещё тлели редкие огоньки — там, где были Кристаллические поля.

— Мы вернёмся, —прошептал Лекс. — Когда-нибудь.

— Я знаю, — ответила Айрин. — И я пойду с тобой.

Он повернулся к ней, встретил её взгляд.

— Спасибо, — сказал он. — За то, что ты есть.

— Это я тебя благодарю, — она улыбнулась. — Ты дал нам всем надежду.

Браслет на руке мигнул.

«Наследник, Смотритель передал информацию. В глубинных уровнях бункера, в секторе Г, обнаружены аномалии. Зафиксирована активность систем, не реагирующих на команды. Требуется дополнительное исследование».

Лекс устало потёр переносицу.

— Отлично, — вздохнул он. — Ещё одна загадка.

— Когда успеем? — спросила Айрин.

— Когда-нибудь, — ответил он. — Сначала — люди. Потом — тайны. Если, конечно, эти тайны не убьют нас раньше.

В главном зале кто-то запел. Тихий, тягучий голос выводил старую ингрийскую песню. Люди подхватывали, и мелодия плыла над крепостью.

Лекс слушал и чувствовал, как внутри что-то оттаивает.

— Мы справимся, — прошептал он.

— Справимся, — эхом отозвалась Айрин.

На рассвете Лекс уже был на ногах. Кор-Дум возился у главного терминала, подключая новые кристаллы. Зураб точил топор. Клык с Шило обсуждали карту. Агафья колдовала на кухне, Марфа ей помогала, а маленькая Лада, как всегда, вертелась рядом, таская пучки трав и получая от Агафьи то подзатыльник, то похвалу.

Жизнь налаживалась.

— Командир! — окликнул его Шило. — Тут Смотритель из бункера что-то передал. Говорит, в секторе Г какие-то старые записи нашлись. Может, посмотрим?

Лекс вздохнул.

— Посмотрим, — сказал он. — Но сначала — завтрак.

— Сытый воин — злой воин, — ухмыльнулся Шило. — А злой воин — хороший воин. Так что давай, командир, подкрепляйся. Работы много.

— Работы всегда много, — ответил Лекс, направляясь к кухне.

Айрин ждала его там, с миской горячей похлёбки и улыбкой.

— Доброе утро, — сказала она.

— Доброе, — ответил он, принимая миску. — Хотя какое оно доброе...

— Доброе, потому что мы живы, — перебила она. — И потому что мы вместе.

Он посмотрел на неё, на суетящихся людей, на Клыка с картой, на Кор-Дума с кристаллами, на детей, бегающих между взрослыми, на Ладу, которая уже тащила очередную охапку трав, гордо задрав нос.

— Да, — согласился он. — Ты права.

Впереди был долгий день. Впереди была война. Впереди была жизнь.

## Глава 8. Те, кого послала судьба

Месяц Лаэриэль, 2001 г. Э.С.

Время: Четыре дня спустя после начала обустройства беженцев

Место: Старая дворфийская крепость в Красных горах

Утро в крепости больше не встречало тишиной. Оно врывалось лязгом металла, криками детей, перестуком молотов и гулом голосов, отражающихся от каменных сводов. Пахло потом, дымом и съестным — Агафья уже колдовала на своей импровизированной кухне. Люди просыпались и начинали новый день — день выживания.

Лекс стоял на краю смотровой площадки, вглядываясь в долину. Серая пелена облаков скрывала горизонт, но он знал, что там, за двадцатью лигами, ещё три недели назад полыхали Кристаллические поля. Сейчас там лишь пепел и эфирное марево. Он поправил браслет, провёл пальцем по тёплой цепочке. Архитектор молчал. Но чувство тревоги не отпускало.

Внизу, во внутреннем дворе, крепость жила своей жизнью. Женщины таскали воду, мужчины грузили на тележки ящики с припасами. Дети носились между взрослыми, играя в сталкеров и эльфов. Мелкий мальчишка с разбитой губой орал: «Я Вэл'Шан! А ну, сдавайся!» Кто-то рубил дрова, кто-то чинил сбрую. Несколько стариков грелись у костров и молча смотрели на огонь.

Из кузницы доносился ритмичный стук молотов. Брун и его подмастерья работали без остановки: ковали наконечники, чинили доспехи, перековывали трофейное оружие.

Лекс спустился вниз и направился к кузнице. Жар ударил в лицо. В полумраке суетились три фигуры.

Брун стоял у наковальни. Его руки, похожие на узловатые коряги, с удивительной точностью охаживали молотом раскалённую полосу металла. Рядом с ним Торгрим и Олаф, молодые дворфы, пыхтя, возились с кривыми заготовками.

— Левей бей, левей! — рявкнул Брун, даже не оборачиваясь. — Ты не эльфийскую цацку куёшь, а наконечник для болта! Ему не изящество нужно, а вес и острота! Чтоб твоя борода козлиной стала, если ты ещё раз так ударишь!

Торгрим поправил хватку и ударил точнее. Брун довольно хмыкнул.

В углу, на чурбаке, сидел Дрог. Мальчишка лет двенадцати, с вечно перепачканными сажей руками и огромными глазищами. Он возился с маленькой блестящей шестерёнкой, водя пальцем по замысловатым зубцам.

— Ну что, механик, — раздался от входа голос Кор-Дума. Дворф был в кожаном фартуке, с молотом за поясом. — Понял, как оно крутится?

Дрог вздрогнул, чуть не выронив драгоценность.

— Дядя Кор-Дум! Смотрите, у неё зубцы все разные! Не как у наших шестерён из водяной мельницы. Они… как будто специально под другую форму сделаны. Если я найду ещё такую же, но с другим рисунком, они могут сцепиться и передавать вращение под углом! Понимаете? Не прямо, а под углом!

Кор-Дум подошёл, присел на корточки рядом.

— А ты, парень, башковитый, — сказал он с уважением. — Иные дворфы в твои годы только молотом махать умеют, а ты уже в механизмы Древних лезешь.

— Лекс говорит, что любой механизм — это застывшая мысль мастера, — смущённо пробормотал Дрог. — Вот я и хочу… понять, о чём думал тот, кто это сделал.

— Лекс много чего говорит, — усмехнулся Кор-Дум. — Но он дело говорит. Молотом работать — это сила. А головой — это мастерство. У тебя, парень, с головой ладно.

Он потрепал Дрога по вихрастой макушке и направился к Бруну.

— Брун, старый пень, как успехи?

Брун, не оборачиваясь, буркнул:

— Успехи такие, что, если ты будешь стоять над душой, я тебе этим молотом по лбу заеду. А если по делу — сотня наконечников готова, два десятка мечей наточены.

— Ладно, работайте. Вечером приходи в главный зал. Новости будут.

Он вышел, а Лекс, стоявший в тени у входа, перехватил его взгляд.

— Командир, — Кор-Дум кивнул, понижая голос. — Слышал? База оживает. Даже слишком. Сегодня ночью опять какие-то тени в нижних тоннелях мелькали.

— Слышал, — Лекс нахмурился. — Клык уже доложил. Следы не эльфийские. Крупные.

— Чтоб их… — Кор-Дум сплюнул на пол. — Только нечисти нам не хватало. Ладно, пойдём, Клык ждёт.

Дозорные заметили группу людей за два часа до того, как те подошли к крепости. Клык первым увидел их — цепочку тёмных фигур, медленно поднимающихся по горной тропе.

— Свои, — выдохнул он стоящему рядом Лазарю. — Люди. Много. Человек тридцать. Бабы, дети есть.

Лекс и Айрин вышли встречать их не у главных ворот, а чуть поодаль. Лекс чувствовал, как Айрин нервно теребит край куртки. Он молча взял её за руку — пальцы были ледяными.

Группа приближалась. Впереди шёл старик — высокий, сухой, с длинными седыми волосами, заплетёнными в косу, и седой бородкой клинышком. На поясе висел боевой меч с потёртой рукоятью. За ним шли мужчины и женщины, все при оружии, с измождёнными, но решительными лицами.

Старик, не доходя нескольких шагов, остановился. Он долго всматривался в Айрин, словно пытаясь узнать в этой исхудавшей девушке ту маленькую девочку, которую видел десять лет назад хоть и прошло не более полугода как он ушёл искать выживших ингрицев. Потом, не говоря ни слова, тяжело опустился на одно колено и склонил голову. Его примеру последовали ещё несколько человек за его спиной.

— Принцесса Айрин… Дочь Харальда Снежного Клыка. — Голос его был хриплым, но твёрдым. — Я узнал бы эти глаза и эту стать среди тысяч. Кователь услышал наши молитвы.

Айрин шагнула вперёд. Глаза её блестели, но она сдерживала слёзы. Она подошла к старику и с силой подняла его.

— Эрвин, — выдохнула она, и голос её дрогнул. — Встань, прошу тебя. Не надо колен. Ты для меня… ты всегда был для меня как второй отец.

Эрвин поднялся, и его лицо, изрезанное морщинами, исказилось гримасой боли и радости одновременно.

— Дитя моё… — прошептал он. — Живая… Я думал, что уже никогда не увижу тебя.

Он окинул её взглядом и вдруг заметил на её шее серебряный медальон с волчьей головой.

— Ты носишь его… — голос Эрвина дрогнул. —… она Сигрид… она бы хотела, чтобы он был у тебя.

— Он всегда со мной, — тихо ответила Айрин. — С того дня, как ты мне его отдал я не снимала его.

Эрвин кивнул, вытирая слезу.

— Я так рад, дитя. Мы столько лет, надеялись…

Лекс молча положил руку ей на плечо.

— Пойдёмте, — сказал Лекс, обращаясь ко всем. — У нас тесно, но для своих место всегда найдётся.

— Свои, — усмехнулся один из мужчин позади Эрвина, коренастый детина с татуировкой волка на предплечье. — А ты сам-то кто будешь, парень? Не похож ты на ингрийца.

— Я Лекс, — ответил тот спокойно. — Инженер. И друг Айрин.

— Инженер? — детина оглядел его с ног до головы. — А почему это ты тут командуешь?

— Радим! — осадил его Эрвин. — Не время и не место. Этот человек вывел с Кристаллических полей три с половиной тысячи наших людей. Он рисковал жизнью, когда вы прятались в лесах. Он заслужил право говорить. Понял?

Радим хмыкнул, но промолчал.

Ингрийцев ввели в крепость. Их встречали настороженно, но радушно. Марфа засуетилась, принялась раздавать дымящиеся миски. Агафья осматривала раненых. Эрвин оглядывал каменные стены, мощные своды, кузницу, людей у костров. В его глазах разгорался огонёк надежды.

— Хорошее место всё же вышло, — сказал он Лексу. — Надёжное. Но нам нужно поговорить, парень. О многом.

— Поговорим, — кивнул Лекс. — Сегодня ночью. Соберём совет.

Ближе к вечеру дозорные снова подали сигнал. На этот раз он был тревожным — «чужие, возможно, опасные».

Лекс, Клык и пятеро сталкеров выдвинулись в передовой дозор, в нижние тоннели. Там, в сыром полумраке, они увидели двоих.

Существа двигались с трудом, опираясь друг на друга. Приблизившись, Лекс разглядел их. Острые уши, неестественно тонкие черты лица, длинные спутанные волосы. Эльфы? Нет, не совсем. В них чувствовалась какая-то неправильность — эльфийская грация и человеческая сутулость.

— Не убивайте! — раздался хриплый голос. Тот, что повыше, вскинул руки. — Не убивайте, прошу вас! Мы не эльфы. Мы… мы ничьи. Бежали из лаборатории Вэл'Шана. Нам некуда больше идти… пожалуйста…

Клык мгновенно вскинул арбалет.

— Из лаборатории? — переспросил он. — Это про те ужасы, где ушастые твари людей с животиной скрещивают?

— Мы не с животными! — выкрикнул второй. — Наша мать была человеком. Отец — эльфом. Для них мы — бракованный материал, грязные полукровки. Для людей — эльфийские выкормыши. Нас пытали, резали, изучали… Мы сбежали… Помогите!

Клык медленно, с явной неохотой, опустил арбалет. Он взглянул на Лекса.

— Ведите их на базу, — приказал Лекс. — Клык, проследи, чтобы их никто не тронул. И глаз с них не спускать.

Полуэльфов — Элронда и Эрика — привели в главный зал. Весть о них разнеслась мгновенно. Люди собирались, чтобы поглазеть на «эльфийских выкормышей». В глазах большинства плескались недоверие, страх, а у некоторых — откровенная ненависть.

Элронд и Эрик жались у холодной стены, сжимаясь под сотнями враждебных взглядов. Их руки, покрытые шрамами, безвольно висели. Эрика била дрожь.

— Эльфы есть эльфы! — раздался злой голос из толпы. Прокоп вышел вперёд, сжимая кулаки. — Они наших детей на кристаллы вешали, а мы их теперь кормить будем?! Да они зарежут нас во сне!

— Верно! — подхватил кто-то. — Гнать их в шею! А лучше сразу прикончить!

— Смерть ушастым!

Толпа начала наступать. Элронд и Эрик вжались в стену.

Лекс шагнул вперёд, заслоняя их собой.

— Стоять! — рявкнул он. Толпа на миг замерла.

— Прокоп, — Лекс смотрел прямо в глаза ветерану. — Ты видел их руки? Подойди. Посмотри внимательно.

Прокоп нехотя приблизился. Он взглянул на покрытые шрамами кисти.

— Эти шрамы, — продолжил Лекс, — от эльфийских пыточных инструментов. Их пытали. Резали живьём. За то, что их матери были людьми. Те же самые эльфы, что жгли ваши деревни. Они не враги. Они — такие же жертвы, как и вы.

Толпа заколебалась. Кто-то опустил глаза. Но Прокоп упрямо стоял на своём.

— Слова… — прошипел он. — Это всё слова… А я крови не хочу больше! Не могу! Моя семья… погибли от этих… ушастых тварей! И теперь мы их же выродков пригревать будем?

— Прокоп, — раздался новый, твёрдый голос. Эрвин вышел вперёд, опираясь на посох. — Ты помнишь Златоуста? Эльфийского дипломата, что обещал нашим дедам мир, а сам привёл палачей? Мы хорошо знаем цену красивым словам. Но знаем и цену человечности. Эти парни ещё не сделали нам ничего плохого. Но они уже сделали всё, чтобы стать врагами эльфам навеки. Этого довольно.

Прокоп молчал, глядя в пол. Кулаки его медленно разжались.

— Ладно, — буркнул он наконец. — Пусть живут… пока. Но если хоть что-то…

Он не договорил, резко развернулся и пошёл прочь.

Элронд поднял глаза на Эрвина и Лекса. В его взгляде блестели слёзы.

— Спасибо, — прошептал он. — Мы… мы не подведём. Клянёмся своей проклятой кровью.

— Встаньте, — Айрин подошла и подала им руку. — Хватит коленопреклонений на сегодня. Марфа! Покорми их и найди, где лечь.

Глубокая ночь опустилась на крепость. В главном зале догорали костры. Люди спали вповалку.

На кухне Агафья, Марфа и маленькая Лада заканчивали уборку.

— Устала я сегодня, — вздохнула Агафья. — Ноги гудят. А ты, Лада, молодец.

Лада, худенькая, как тростинка, девочка с огромными серыми глазами, улыбнулась.

— Я всегда помогать буду. А можно мне с собой кусочек лепёшки взять? Я утром съем.

— Бери, конечно, — Марфа протянула ей ломоть. — И спать иди.

Лада сунула лепёшку за пазуху и выбежала.

Из тёмного угла кладовой донёсся шорох. Агафья насторожилась. Шорох повторился, потом раздалось урчание.

— Крысы? — испуганно прошептала Марфа.

— Какие крысы, — Агафья покачала головой, взяла фонарь и направилась к кладовой.

Луч света выхватил из темноты сжавшийся в углу дрожащий комок серо-бурой шерсти. Существо зарычало — глухо, испуганно.

Агафья не отшатнулась. Она стояла, спокойно глядя на зверя. Это был не совсем зверь. Он был покрыт шерстью, стоял на четырёх лапах, но передние лапы заканчивались кистями, похожими на человеческие руки, с длинными когтями. Морда вытянутая, с умными, печальными глазами.

— Ишь ты, — тихо сказала Агафья. — Чудо какое… Зверюга лесная… Кто ж тебя так уделал? Иди сюда, не бойся.

Она медленно протянула руку. Существо зарычало громче, но не двинулось с места. Агафья не убирала руку.

— Ну, чего ты? Я не обижу. Голодный, поди?

Она достала из кармана кусок лепёшки и положила на пол. Существо замерло, глядя на еду. Ноздри его затрепетали. Голод победил.

Оно медленно приблизилось, взяло лепёшку и начало жадно есть.

— Ну вот, и хорошо, — улыбнулась Агафья. — Марфа, принеси-ка ещё хлебца.

Утром весь зал ахнул, когда увидел странное лохматое существо, мирно сидящее у ног Агафьи. Оно никого не боялось, но и к себе никого, кроме старухи, не подпускало. Агафья назвала его Барсом.

— Смотрите-ка, — смеялись люди, — Барс-то наш овощи чистит!

Барс своими длинными когтями виртуозно срезал кожуру с корнеплодов. Дети сначала пугались, но потом привыкли и даже начали гладить его.

Поздней ночью в командирской собрались Лекс, Айрин, Кор-Дум, Клык и Эрвин. На столе лежали карты.

Эрвин разложил одну из них — подробную карту Ингрии и прилегающих горных хребтов.

— Вот смотрите, — он ткнул пальцем в несколько точек. — Старые ингрийские тропы. Контрабандистские ходы. Эльфы о них не знают. Они идут под скалами, через карстовые пещеры. Если нам придётся уходить — это наш единственный путь.

— Уходить? — переспросил Кор-Дум. — Мы только начали обживаться! Зачем нам уходить?

— Надо быть готовыми ко всему, — твёрдо ответил Эрвин. — Магистериум не простит нам Кристаллических полей. Они пошлют войска. И когда они придут, численность будет не на нашей стороне.

Лекс кивнул.

— Эрвин прав. Мы не должны сидеть в каменном мешке. Клык, твои люди должны разведать эти тропы.

— Сделаем, — отозвался Клык.

Эрвин помолчал, потом заговорил тише:

— Есть ещё одна причина, по которой я хотел поговорить с вами без лишних ушей. В Ингрийском Подполье не все согласны с тем, что ты должна стать королевой, а Лекс — твоим советником.

Айрин нахмурилась.

— Тайный Совет?

— Да, — кивнул Эрвин. — Они пока наблюдают. Но будьте осторожны. Радим и его люди — консерваторы. Они хотят вернуть Ингрию по-своему. Без чужаков. Без полукровок.

— Радим? — переспросил Лекс. — Тот самый, что сегодня у входа со мной пререкался?

— Он самый, — вздохнул Эрвин. — Он считает, что только чистокровные ингрийцы имеют право на власть.

— Я и не пытаюсь понять, — спокойно ответил Лекс. — Я пытаюсь помочь.

— Знаю, — Эрвин положил руку ему на плечо. — И я тебе верю. Но Радим будет искать союзников. Будьте начеку.

Разговор затянулся далеко за полночь. Обсуждали запасы, укрепление обороны, возможные пути отхода в Механос.

— Нам нужно больше людей, — подытожил Лекс. — Не просто ртов, а людей, умеющих воевать. И оружия.

— Оружие будет, — пообещал Кор-Дум. — Кузница работает без остановки.

— Месяц, — покачал головой Клык. — Эльфы могут не дать нам и двух недель.

— Значит, будем надеяться на лучшее и готовиться к худшему, — заключил Лекс.

После совета Лекс поднялся на смотровую площадку. Ночь была холодной. Две луны висели над острыми пиками.

Он стоял, глядя в чёрную пустоту, и думал. О Ромке, о Егоре и Пахоме, о тех тысячах, что пришли за ним.

Шаги за спиной он услышал, но не обернулся. Айрин подошла и встала рядом.

— Я скучаю по ним, — прошептала она наконец. — По маме, по отцу… иногда мне кажется, что я совсем одна.

— Ты не одна, — ответил он, обнимая её. — Никогда не была одна.

Она подняла голову и посмотрела на него. В свете лун её глаза блестели.

— Спасибо, — прошептала она. — За то, что ты есть.

— Идём спать, — сказал он тихо. — Завтра новый день.

Тайный Совет Ингрии

Несколько дней ранее. Глухой лес в предгорьях.

Землянка, искусно скрытая под корнями вековых деревьев, была замаскирована так хорошо, что даже опытный следопыт прошёл бы мимо.

Внутри, при тусклом свете лампы, за грубо сколоченным столом собрались пятеро мужчин.

Радим сидел во главе стола. Холодные, цепкие глаза обводили собравшихся.

— Эрвин ушёл к ним, — говорил он глухо. — Предал наше общее дело. Променял всё на девчонку с королевскими татуировками и чужака.

— Она — кровь королей, Радим, — возразил один из старейшин.

— Кровь не правит, если нет стали в душе, — отрезал Радим. — Я видел её. Она слабая, вся в слезах, виснет на этом инженере. А кто он такой? Откуда взялся? Никто не знает.

— Эрвин ему доверяет, — заметил другой.

— Эрвин стар и мягок. Он видит в Айрин свою погибшую дочь, а в этом Лексе — посланного богами спасителя. А я вижу опасность.

— Что ты предлагаешь?

— Пока — наблюдать, — Радим откинулся на спинку лавки. — Собирать информацию. Искать среди выживших настоящего наследника. Или готовить почву для того, чтобы мы сами взяли управление в свои руки, когда придёт время.

Старейшины закивали.

Утро в крепости началось с привычного шума. Лекс вышел из каморки и направился в главный зал. Там уже кипела жизнь: Марфа раздавала завтрак, Клык с Шило обсуждали карту, Брун спорил с Кор-Думом.

Элронд и Эрик сидели в углу. При виде Лекса они поднялись.

— Лекс, — начал Элронд. — Мы хотим помочь. Мы не воины, но мы кое-что умеем. Эрик неплохо стреляет из лука. А я немного разбираюсь в эльфийской магии. Простые иллюзии могу создать.

— Это пригодится, — кивнул Лекс. — Поговорите с Клыком.

Рядом с Агафьей сидел Барс. Лада кормила его кусочками лепёшки.

— Хороший у нас зверинец собирается, — усмехнулся Шило. — Полуэльфы, зверолюди, дворфы, ингрийцы… Только гоблинов теперь не хватает.

— Не каркай, — буркнул Клык.

Лекс подошёл к столу с картами. Эрвин уже был там.

— Сегодня пойдём смотреть восточные тропы, — сказал Лекс. — Клык, бери самых опытных.

— Сделаем, — ответил Клык.

Айрин подошла и встала рядом. На шее у неё висел медальон матери.

— Всё будет хорошо, — сказала она тихо.

— Будет, — ответил он, сжимая её ладонь.

Они вышли в морозное утро.

## Глава 9. Лето надежд

Месяц Менельмос — Нарвион, 2001 г. Э.С.

Время: Три месяца — от начала лета до первых холодов

Место: Старая дворфийская крепость в Красных горах и окрестности

Начало лета (Месяц Менельмос)

Утро в крепости впервые за долгие месяцы не встречало сыростью и каменным холодом. Солнце золотило вершины Красных гор, и его лучи заливали внутренний двор мягким, почти ласковым светом. Люди высыпали из тоннелей, щурясь и жмурясь, вдыхая воздух, пахнущий разогретой землёй и свободой.

Дети носились по каменистым склонам, собирая первые съедобные растения. Мелкий мальчишка с разбитой губой теперь щеголял свежим шрамом на подбородке и с важным видом командовал отрядом сверстников, размахивая палкой.

Агафья расхаживала между группами женщин, показывая, как отличить съедобный корень от ядовитого. Рядом с ней топтался Барс. Его длинные когти бережно выкапывали из земли корешки, которые Агафья тут же забирала.

— Ишь ты, — ворчала она. — И откуда ты знаешь, где сладкий корень? Чутьё, что ли?

Барс фыркал и тыкался носом в её ладонь. Лада протягивала ему кусочек лепёшки.

Внутри крепости кипела не менее бурная жизнь. Кор-Дум, с ног до головы перепачканный каменной пылью, руководил расширением жилых залов.

— Ты куда ставишь подпорку? — орал он на молодого парня. — Это не сарай, а крепость! Клади так, чтоб на века!

Зураб, воспользовавшись тем, что кузница немного разгрузилась, взялся за мирные изделия. Рядом с горном лежали заготовки для гвоздей, замков, дверных петель.

— Петля дверная — дело тонкое, — бурчал Брун, подходя и тыкая пальцем в перекос. — А вот тут у тебя люфт будет. Поправь-ка.

Зураб кивнул. Дрог ловил каждое движение обоих мастеров.

Зиг прибыл через два дня. Тощий гоблин в пёстрых лохмотьях возглавлял отряд из пяти таких же оборванных сородичей. Они тащили на себе тюки с явно краденым добром.

— Господин Лекс! — Зиг рассыпался в поклонах. — Мы слышали о вашей славе и подумали: чем прозябать в этих вонючих норах, не лучше ли предложить свои услуги вам? Мы полезные! Очень полезные!

Люди смотрели на гоблинов с неприязнью. Прокоп процедил сквозь зубы:

— Опять ворьё… Мало нам своих забот.

Лекс заметил, как Прокоп бросил быстрый взгляд в сторону, где у стены стоял Радим. Тот едва заметно кивнул.

— Тихо, — осадил он толпу. Посмотрел на Зига. — Зачем вы здесь?

— Торговать, господин! — Зиг распахнул тюк, явив несколько тускло мерцающих кристаллов, пару ржавых механизмов и груду безделушек. — У нас есть связи в подземьях, мы знаем ходы, о которых не ведают даже ваши разведчики. И мы можем добывать для вас полезные вещи.

Лекс переглянулся с Клыком. Сталкер чуть заметно кивнул.

— Хорошо, — сказал Лекс. — Вы получите отдельный отсек. Но предупреждаю: воровство среди своих будет караться строго.

Зиг снова поклонился.

Гоблины быстро освоились. Но уже на третий день начались жалобы.

— Командир, — Шило ворвался в командный центр. — Эти вертлявые твари у меня из-под носа стащили три медяка и новую заколку!

— Заколку?

— Ну да, с синеньким камешком! Я её для Лады выменял!

— Разберёмся, — вздохнул Лекс.

Зиг, вызванный на ковёр, изобразил возмущение, поклялся всеми богами, а через час заколка обнаружилась под камнем у входа в гоблинскую нору.

— Смотри у меня, — погрозил Шило. — С гоблином дружи, но кошелёк держи при себе.

— Мудрая женщина! — восхитился Зиг. — Мы обязательно подружимся!

Разгар лета (Месяц Валонар)

Солнце палило нещадно. Люди выползали наружу при первой возможности, но теперь искали тени. Только дети, казалось, не чувствовали жары — они носились по склонам и счастливо хохотали.

Прокоп собрал группу недовольных и явился к Лексу.

— Лекс, так дальше нельзя! — рубанул он воздух. — Эти крысы обнаглели окончательно! У Марфы из кладовки кусок сала пропал, у кузнецов молоток! Они нас обворовывают!

Лекс заметил в толпе молодого парня с перебитым носом — одного из людей Радима.

— Позовите Зига, — приказал Лекс.

Гоблин явился.

— Зиг, — начал Лекс. — Твои люди воруют.

— Оклеветали! — возопил Зиг. — Мы честные торговцы!

— Молоток и сало, — перебил Лекс. — Это мелочи, но если продолжится, я не смогу вас защитить.

Зиг понял, что запираться бесполезно.

— Господин Лекс… понимаете, это инстинкт. Мы, гоблины, не можем пройти мимо блестящего. Это у нас в крови. Но мы можем договориться! Дайте нам работу, за которую мы будем получать плату. И тогда воровать станет невыгодно.

— Хорошо, — решил Лекс. — Дадим вам испытательный срок. Гоблины будут помогать разведчикам. Также могут участвовать в строительстве. И пусть занимаются ловушками.

Зиг расплылся в улыбке.

Прокоп хотел возразить, но наткнулся на взгляд Лекса и промолчал.

Экспедиция к леднику готовилась несколько дней. Лекс решил лично проверить источник воды. В группу вошли Клык, Зиг и четверо молодых бойцов.

Путь пролегал по осыпям. Зиг петлял, но уверенно вёл отряд. К полудню они вышли на широкий карниз, с которого открывался вид на ледник — сверкающее бело-голубое поле.

— Красота-то какая… — выдохнул Демид.

— Красота, — согласился Клык. — Но смотрите под ноги. Тут трещины.

Внезапно Зиг взмахнул руками и нырнул в расщелину, издав пронзительный визг.

— Стой! — Лекс схватил Клыка за плечо. — Там может быть обрыв.

Они осторожно подползли к краю. Внизу, метрах в пяти, копошился Зиг.

— Цел? — крикнул Лекс.

— Жив! — донеслось снизу. — Но тут… тут что-то есть! Блестит!

Лекс велел страховать его верёвками и начал спускаться. На дне расщелины зиял чёрный провал — вход в пещеру.

Лекс зажёг фонарь и шагнул внутрь. Пещера оказалась не природной — стены были обработаны. Вскоре они упёрлись в дверь — массивную, металлическую, покрытую патиной. Над входом светились символы.

— Древняя сторожевая башня, — определил Лекс.

Клык толкнул дверь — она не поддалась. Лекс приложил ладонь к панели. Браслет мигнул, и дверь медленно поползла в сторону.

Внутри было пусто. Несколько залов, заваленных обломками. Но в центральном помещении они нашли небольшой прибор, который при приближении начал попискивать. Маячок.

— Он до сих пор работает, — удивился Лекс. — Подаёт сигнал.

— Кто его принимает?

— Может, другие станции Древних. Или те, кто охотится за наследием.

Лекс решил не трогать маячок, но тщательно зарисовал его расположение.

В крепости Лекс запросил у Архитектора информацию.

«Объект идентифицирован как пост наблюдения старой системы ПВО. Маяк — часть навигационной сети. Сигнал могли принимать орбитальные станции… если бы они ещё функционировали. Однако существует вероятность, что сигнал способны уловить чувствительные магические сенсоры. Рекомендую уничтожить маяк при следующем посещении».

Лекс вздохнул. Ещё одна проблема.

На базе назревал новый конфликт. Молодёжь от скуки начала выяснять отношения. Механосцы и ингрийцы не могли поделить место у костра. Драки вспыхивали то тут, то там.

Зураб предложил Клыку устроить «суд» и заставить провинившихся работать вместе. Тех, кто подрался, отправляли чистить отхожие места или таскать камни, но обязательно в паре — механосец и ингриец, человек и полуэльф.

Поначалу они злобно косились, но постепенно, под присмотром Зураба, лёд начал таять.

— Работает, — довольно крякнул Зураб. — Общий труд сближает быстрее, чем общая радость.

— Или общая вонь, — добавил Шило.

Лекс заметил, что Радим смотрел на эту идиллию с каменным лицом.

Баню построили к середине лета. Дворфы предложили свой традиционный проект — каменную парилку. Лекс добавил идей: предбанник, полок с разными уровнями, кадки с холодной водой.

Когда всё было готово, Кор-Дум пригласил всех на открытие. Люди заходили с опаской, но после первого захода вылетали красные, распаренные, но счастливые.

— Клянусь Горном! — орал Кор-Дум. — Теперь я вижу — мы одна семья! Здесь все голые, все равны!

Шило, сидевший на верхнем полке, сипел:

— В бане все равны, потому что все без штанов. Истинная правда! Только дворфы так воняют потом после работы…

— А ты свой нос в чужие подмышки не суй! — огрызнулся кто-то.

Даже Барс жалобно скулил, но не убегал. Лада хохотала, поливая его холодной водой.

Лекс заметил в углу двора небольшую группу ингрийцев, которые демонстративно не пошли в баню. Среди них мелькнула фигура Радима.

Айрин тоже заметила.

— Не все готовы простить старые обиды так быстро.

— Знаю, — ответил он.

В один из жарких дней гоблины наткнулись на настоящий клад. В небольшом закутке они обнаружили несколько ящиков с символами Древних.

Внутри оказались кристаллы-осветители и несколько сканеров, способных определять состав воздуха. Лекс объяснил Зигу, как ими пользоваться, и вскоре самые тёмные углы крепости засияли мягким светом.

— Это вам за молоток, — усмехнулся Лекс, протягивая Зигу горсть медяков. — Честная плата.

Зиг просиял.

Романтическая сцена случилась в одну из ясных ночей. Лекс и Айрин поднялись на смотровую площадку. Две луны заливали горы призрачным светом. Внизу, в долине, мерцал багровый отблеск — там горело что-то большое.

— Они не оставят нас в покое, — тихо сказал Лекс.

— Знаю, — отозвалась Айрин. — Но пока мы живы, пока у нас есть это лето… надо использовать его, чтобы стать сильнее.

— Мы станем, — пообещал он. — К зиме подготовим всё. А весной…

— Весной будет война.

Они замолчали.

— Я люблю тебя, — прошептал он.

— И я тебя, — ответила она.

Новые беженцы прибыли на исходе лета. Группа из полусотни человек — измождённых, с детьми и ранеными. Они рассказали, что эльфы ужесточили облавы, ищут «гнездо мятежников». В деревнях проводятся карательные акции.

Лекс приказал усилить патрули.

Вечером Эрвин подошёл к Лексу:

— Радим и его люди долго говорили с новенькими. Я видел.

— О чём?

— Не знаю. Но после разговора трое из новоприбывших ушли с ними.

Лекс помрачнел.

Конец лета — начало осени (Месяц Келемвар — Нарвион)

Осень в горах наступала быстро. Лиственницы пожелтели, ночи стали холодными. Женщины и дети под руководством Агафьи собирали последние дары природы. Барс ходил впереди, чуя съедобное.

Агафья варила варенье, сушила грибы, вялила мясо. Запах трав витал по всей крепости.

Военные учения стали регулярными. Зураб и Клык гоняли бойцов. Отрабатывали взаимодействие: гоблины-разведчики, дворфы-копейщики, люди-универсалы.

Зиг научил своих сородичей ставить ловушки так, что даже опытный следопыт не заметил бы. Правда, однажды на такой ловушке подорвался сам Клык.

— Ловушка сработала! — оправдывался Зиг. — Значит, хорошая ловушка. А то, что вы на неё наступили… ну, так это ж проверка!

Клык сплюнул, но спорить не стал.

На учениях стали замечать странную вещь: некоторые ингрийцы отказывались тренироваться вместе с гоблинами.

— С этими крысами мы воевать не будем, — буркнул один и ушёл с плаца.

Зураб хотел его остановить, но Лекс жестом приказал не трогать.

— Силой ничего не докажешь. Пусть идут.

Конфликт между Бруном и Зурабом назревал давно. Старый дворф верил в руническую магию, Зураб доказывал, что многослойная сталь сама по себе обладает чудесными свойствами.

Лекс предложил эксперимент. Выковать два клинка — один с рунами, другой из многослойной стали. А потом испытать их.

Через неделю два меча были готовы. Испытание устроили во дворе. Первым ударил Брун. Рунический клинок рассёк окованный щит. Вторым — Зураб. Ингрийский меч вошёл глубже, и щит треснул.

Брун подошёл, взял оба клинка, долго разглядывал.

— Ладно, — буркнул он. — Твой клинок прочнее. Но мой легче. И руны помогут в темноте.

— Значит, оба хороши, — подвёл итог Лекс. — Может, работать вместе? Ты будешь наносить руны на его клинки, а он — отковывать заготовки.

Мастера переглянулись и протянули друг другу руки.

— По рукам.

Дрог, наблюдавший за этим, восхищённо выдохнул.

Лекс заметил, что Радим не аплодировал. Он просто смотрел, потом развернулся и ушёл.

Сильван появился на закате. Он вышел из леса и остановился, ожидая, пока его заметят. Дозорные подняли тревогу, но Лекс, увидев странную фигуру, приказал не стрелять.

Терн был высок, строен, с кожей, отливающей зеленью. Длинные волосы переплетались с живыми ветвями. Одежда, сотканная из паутины и лепестков, почти не скрывала его тела. Глаза светились мягким зелёным светом.

— Я — Терн, Хранитель границ Великого Леса, — произнёс он на общем языке. — Лес чувствует нарастание тёмной энергии. Она идёт с востока. Я пришёл узнать, не вы ли её источник.

Люди смотрели на сильвана с благоговейным страхом. В толпе послышался недовольный шёпот.

— Мы такие же жертвы, как и лес, — ответил Лекс. — Эльфы выжигают деревни. Тёмная энергия — от их магии, от страданий. Мы не враги лесу.

Терн долго молчал, прислушиваясь к чему-то. Потом медленно кивнул.

— Твои слова чисты. Я останусь здесь, чтобы видеть.

Сильвану выделили каморку, где он сразу пустил корни в принесённую землю.

Люди косились на него с опаской. Барс сначала зарычал, но потом подошёл и ткнулся носом в его руку.

— Зверь чист, — сказал Терн. — Лес принял бы его.

Радим и его люди держались от сильвана подальше.

Подготовка к зиме шла полным ходом. Жилые отсеки утепляли мхом. Дров заготовили столько, что они грозили заполнить все штольни. Кор-Дум проверил системы отопления.

Праздник урожая решили устроить с размахом. Длинные столы сколотили во дворе. Еды было много — жареное мясо, овощи, грибы, ягоды, свежий хлеб.

Вечером зажгли костры. Люди, дворфы, гоблины, полуэльфы и даже сильван собрались вместе. Шило ходил между столами и рассказывал байки.

— Если хочешь узнать человека, посади его за общий стол, — вещал Шило. — Вот смотрю я на нашего уважаемого Зига — вроде гоблин, а как за стол сел, так и человеком стал. Только блестящее из-под рук тащит.

Зиг покраснел.

— Я не тащу, я просто… рассматриваю!

— Рассматривай, рассматривай, — усмехнулся Шило. — А ложку-то положи.

Дети показали сценку о том, как победили эльфов. Айрин мягко поправила одного мальчугана:

— Мы не должны радоваться чужой смерти. Лучше покажите, как радуются свободе.

Дети послушались.

Лекс сидел во главе стола рядом с Айрин. В дальнем углу сидели отдельной группой ингрийцы. Они не смеялись, не аплодировали. Просто сидели и смотрели. Радим был среди них.

Эрвин поднял кружку:

— Друзья мои! Сегодня мы вместе. Люди, дворфы, гоблины, полуэльфы, даже Хранитель леса с нами. Когда-то все народы жили в мире. Потом пришли Высшие, и мир рухнул. Но сегодня я верю — тот мир можно вернуть. Мы не будем оглядываться на старые обиды. Выпьем за это!

— За мир! — загремело со всех сторон.

Из дальнего угла не донеслось ни звука.

Барс получил огромную миску с ягодами и с наслаждением их хлюпал. Лада хохотала.

Ночью Лекс спустился в командный центр.

«Наследник, — зазвучал в голове голос Архитектора. — Зафиксировано усиление эфирных колебаний. Вероятность эфирной бури в ближайшие месяцы возрастает. Рекомендуется проверить все системы защиты».

— Эфирная буря? — переспросил Лекс. — Насколько это опасно?

«Для обычных людей — незначительно. Но для магов и эфирочувствительных существ — смертельно. Также могут выйти из строя некоторые артефакты. И ещё… буря может привлечь внимание тех, кто спит глубоко под землёй».

Лекс помрачнел.

— Что нам делать?

«Необходимо пополнить запасы кристаллов и подготовить убежища. Также… рекомендую сходить в схрон, который вы оставили ранее. Там есть оружие, способное противостоять тёмным тварям. Патроны к винтовкам, энергетические гранаты. Это даст вам шанс».

Лекс кивнул.

— Значит, поход в схрон. Как только установится погода.

«Разумно».

Он вышел из командного центра. В главном зале ещё догорали костры, люди спали. Барс устроился у ног Агафьи. Рядом спала Лада.

Лекс смотрел на них, и в груди разливалось тепло.

Но его взгляд упал на дальний угол, где спали ингрийцы. Радим не спал. Он сидел, прислонившись к стене, и смотрел прямо на Лекса. В полумраке его глаза казались двумя угольками.

Он не сказал ни слова.

Лекс встретил его взгляд, потом медленно отвернулся и пошёл к себе.

Лето кончилось. Впереди была осень, а за ней — зима.

За окнами начинал моросить первый осенний дождь.


## Интерлюдия 1

Месяц Борун, 2001 г. Э.С.

Время: Поздний вечер

Место: Комната Лекса и Айрин — старый дворфийский отсек, переоборудованный в жильё

За стенами крепости выла метель. Не просто зимний ветер, привычный для Красных гор, — нечто иное, чужеродное, отчего каменные своды, казалось, вибрировали на низкой, тревожной ноте. Эфирные отголоски, вплетённые в вой ветра, доносили до сознания Лекса смутные, мучительные образы: крики, боль, тысячи голосов, сливающихся в один протяжный стон. Кристаллические поля. Души, запертые в камне. Они не ушли, не растворились в небытии — они кричали там, внизу, в долине, занесённой снегом.

Но здесь, в их маленькой комнате, было тихо.

Отсек, который они делили уже несколько месяцев, когда-то служил складом инструментов для шахтёров. Кор-Дум помог обить стены деревом — досками от старых ящиков, пахнущих смолой и временем. Айрин развесила пучки сухих трав, собранных ещё осенью, и теперь воздух был наполнен терпким, успокаивающим ароматом. Кристальный светильник на стене, подключённый к энергосистеме бункера, заливал комнату мягким, тёплым светом. На столе — пара глиняных кружек, книга в кожаном переплёте, потёртая карта с пометками.

Лекс лежал на узкой лежанке, застланной овечьими шкурами, и слушал, как за стеной воет метель. Раньше этот звук вызывал у него тревогу, желание вскочить, проверить посты. Но сейчас, когда тёплое тело Айрин прижималось к нему, когда её дыхание щекотало кожу на груди, вой ветра казался далёким, почти нереальным. Будто там, снаружи, был другой мир, а здесь — их собственный, маленький, надёжный.

Айрин лежала, положив голову ему на плечо, и рассеянно водила пальцем по его груди. Палец останавливался на каждом шраме, очерчивал его, словно пытаясь запомнить карту его тела, историю его ран. Длинный, рваный — от эльфийского меча в овраге. Круглый, с неровными краями — ожог от взрыва в бункере, когда погибли Егор и Пахом. Мелкие, точечные — от осколков кристаллов на полях.

— Ты как карта, — прошептала она, и в её голосе слышалась улыбка. — Можно читать твою жизнь по этим линиям. Вот здесь ты был глупым и полез под меч. А здесь — пожалел, что полез.

— Я всегда жалею, — усмехнулся он, касаясь губами её лба. Волосы пахли травами и дымом — этот запах стал для него запахом дома. — Но выбора особо не было.

Она приподнялась на локте, заглянула ему в глаза. В свете кристалла её зрачки казались бездонными, серыми, как горное озеро перед рассветом. На шее, поверх простой шерстяной рубахи, висел медальон матери — серебряная волчья голова. Айрин никогда его не снимала.

— Когда всё это кончится… — начала она и замолчала, словно боясь спугнуть вопрос.

— Что? — Лекс убрал прядь волос с её лица, заправил за ухо.

— Что мы будем делать? — выдохнула она. — Ну, когда не нужно будет больше воевать. Когда эльфы уйдут, или мы их прогоним, или… когда просто наступит мир. Что тогда?

Лекс задумался. Он редко позволял себе думать о «после». Слишком много «сейчас», слишком много «завтра», которое может не наступить. Но сейчас, с ней, в этом маленьком тёплом мире, вопрос не казался наивным.

— Не знаю, — честно ответил он. — Может, найдём тихое место в горах. Не здесь, подальше от этих… воспоминаний. Построим дом. Настоящий, из дерева, с окнами, чтобы солнце заходило.

— С окнами? — она улыбнулась, и в этой улыбке мелькнуло что-то детское, почти забытое. — В Ингрии говорили: «Дом без окон — что душа без глаз». Мама любила сидеть у окна и смотреть на закат.

— Значит, будет окно, — твёрдо сказал он. — Большое, чтобы ты могла смотреть на закат сколько захочешь.

Она помолчала, водя пальцем по его ключице. Потом, чуть слышно:

— С детьми?

Лекс почувствовал, как внутри что-то дрогнуло, оттаяло. Он представил — не войну, не кровь, не карты с пометками «пути отхода», — а дом, где бегают маленькие, шумные, вечно голодные существа с её глазами и его упрямством.

— Обязательно, — ответил он, и голос его сел. — Много детей. Чтобы ты уставала от них и жаловалась мне по вечерам.

— Я не буду жаловаться, — она шмыгнула носом, прижимаясь крепче. — Я буду их учить стрелять из лука. А ты — чинить всякие штуки.

— И врать, что эти штуки не ломаются, — добавил он.

— И врать, что не ломаются, — согласилась она, и они оба тихо засмеялись — тем особенным, интимным смехом, который рождается только в полной безопасности.

Айрин вдруг подалась вперёд и поцеловала его. Не коротко, как обычно перед сном, а долго, тягуче, словно пытаясь выпить его до дна. Он ответил, притянул её ближе, чувствуя, как сквозь тонкую ткань рубахи передаётся жар её тела. Целовал её висок, щёку, уголок губ, возвращаясь к губам снова и снова. В этом поцелуе не было привычной спешки, которую диктовала вечная готовность к тревоге. Была нежность. Была благодарность. Было отчаянное желание запомнить этот момент, это ощущение, этот вкус — навсегда.

Снаружи выла метель, но они не слышали её.

Позже, когда дыхание успокоилось и тела, уставшие от ласк, обмякли в блаженной истоме, Айрин снова лежала у него на плече. Она чертила узоры на его груди — уже не по шрамам, а просто так, бессознательно.

— Я боюсь, Лекс, — прошептала она в тишину, и в этом шёпоте не было стыда. Только правда.

— Чего? — Он гладил её по волосам, пропуская пряди сквозь пальцы.

— Не за себя, — быстро добавила она, поднимая голову, чтобы встретить его взгляд. — Ты же знаешь, я не трусиха. Я… за тебя. Каждый раз, когда ты уходишь… в бункер, в разведку, просто к воротам проверить посты… я молюсь. — Она усмехнулась, но в глазах стояла влага. — Представляешь? Я, принцесса Ингрии, которую учили, что боги — это сказки для слабых, — молюсь Кователю, чтобы ты вернулся. Каждый. Раз.

Лекс прижал её к себе крепче, чувствуя, как она дрожит.

— Я всегда возвращаюсь, — сказал он, и в голосе его звучала та спокойная уверенность, которой он сам не чувствовал, но которую хотел ей подарить. — Потому что меня ждёшь ты. Это, знаешь, сильный стимул.

— А если однажды не вернёшься? — спросила она, и вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как камни, из которых была сложена эта крепость.

Лекс молчал долго. Пальцы его продолжали гладить её волосы, и это ритмичное движение успокаивало их обоих.

— Тогда ты будешь жить дальше, — наконец сказал он. — Ты сильная. Ты справишься. Будешь править, если придётся, или построишь тот дом с окнами. Но я постараюсь, чтобы этого не случилось.

Она хотела возразить, но он приложил палец к её губам.

— Я серьёзно, Айрин. Я не герой, который мечтает о красивой смерти. Я инженер, который хочет жить. С тобой. Долго. До седых волос, до внуков, до… счастья. И я сделаю всё, чтобы мы его получили.

Она прикусила губу, кивнула, уткнулась лицом ему в шею, и он почувствовал, как по его коже скользнула её слеза — горячая, солёная, живая.

— Глупая, — прошептал он, целуя её в макушку. — Всё будет хорошо.

— Откуда ты знаешь? — спросила она, шмыгая носом.

— Знаю, — соврал он. — Просто знаю.

В комнате воцарилась та особенная тишина, которая бывает только между двумя людьми, понимающими друг друга без слов. Слышно было, как гудит вентиляция в стене, как где-то далеко кашлянул во сне часовой, как завывает за камнем метель.

Айрин заговорила снова — тихо, доверительно:

— Иногда я думаю, что это неправильно. Что мы здесь, в тепле, любим друг друга, строим планы… а там, на полях, всё ещё кричат. — Она вздохнула. — Я слышу их иногда. Во сне. Мамин голос, папин… и тех, кого мы не спасли.

— Я тоже слышу, — признался Лекс. — Ромку, Егора, Пахома… и Корнея. Корней мне часто снится. Сидит у костра, улыбается, молчит. А я знаю, что он мёртв, но во сне это не важно.

— И что ты делаешь?

— Просыпаюсь. Смотрю на тебя. И понимаю, что они погибли не зря. Что мы есть. Что мы продолжаем. Это единственное, что помогает не сойти с ума.

Айрин подняла голову, посмотрела на него долгим взглядом.

— Ты правда так думаешь? Или просто пытаешься меня утешить?

Лекс усмехнулся, провёл большим пальцем по её скуле.

— Я инженер, забыла? Мы не умеем врать, когда дело касается цифр и фактов. Факт: нас около четырёх тысяч. Факт: у нас есть еда, оружие, убежище. Факт: мы вместе. Если бы они погибли зря, нас бы здесь не было. Мы — их продолжение. Их месть. Их надежда.

Она долго молчала, переваривая. Потом чуть заметно кивнула и снова прижалась к нему.

— Я люблю тебя, — сказала она просто, без пафоса, как говорят о чём-то само собой разумеющемся. — За то, что ты есть. За то, что ты такой… настоящий.

— И я тебя, — ответил он, чувствуя, как слова эти наполняют его чем-то тёплым, тягучим, что растекается по венам, вытесняя холод и страх. — Тоже просто.

Они замолчали, слушая дыхание друг друга. Метель за стеной постепенно стихала, теряла свою ярость, превращаясь в обычный зимний ветер. Эфирные отголоски исчезли.

Айрин уже почти спала, когда он заговорил снова — тихо, в темноту:

— Знаешь, чего я боюсь по-настоящему?

Она вздрогнула, приоткрыла глаза.

— Не смерти, — продолжил он, глядя в потолок. — К ней я привык. Я боюсь, что они идут за мной… все эти люди, гоблины, дворфы, даже сильван этот… Идут, потому что верят. А я не знаю, куда их веду. Я просто иду сам, и они за мной. А если я ошибусь? Если выберу не ту дорогу, не тот бой, не то оружие? Если все эти жертвы… Егора, Пахома, Малого… если они окажутся напрасными?

Айрин села на лежанке, подобрав под себя ноги. В свете кристалла её лицо казалось бледным, почти прозрачным, но глаза горели твёрдым, спокойным огнём.

— Послушай меня, Лекс, — сказала она, и в её голосе вдруг проступила та самая королевская стать, которую он видел в ней лишь изредка. — Ты никого не ведёшь. Ты просто идёшь впереди. Это большая разница.

— Не понимаю, — честно признался он.

— В Ингрии был один король, — начала она, и голос её стал чуть певучим, словно она рассказывала старую сагу. — Не мой отец, а гораздо раньше. Его звали Сварог. Он собрал армию, чтобы идти на эльфов. И перед битвой сказал воинам: «Я не знаю, победим ли мы. Я не знаю, вернёмся ли. Но я знаю, что если не пойти — мы проиграли уже сейчас. Я иду. Кто со мной?» И они пошли. Не потому что он их вёл, а потому что он шёл сам. И они выбирали — идти с ним.

Она взяла его лицо в ладони, заставила смотреть себе в глаза.

— Ты такой же, Лекс. Ты не тянешь нас за собой. Ты просто… светишься. Как тот кристалл. — Она кивнула на светильник. — Мы видим твой свет и идём к нему, потому что вокруг темно. А если ты ошибёшься… — она улыбнулась, и в этой улыбке была бесконечная нежность. — Если ты ошибёшься, мы ошибёмся вместе. И это лучше, чем быть правым в одиночку. Понимаешь?

Он смотрел на неё и чувствовал, как внутри, в самой глубине, что-то отпускает. Тот узел, который затянулся после смерти Ромки, после гибели Егора и Пахома, после каждого боя, где он не мог спасти всех, — этот узел ослаб. Не развязался, нет, но ослаб настолько, что можно было дышать полной грудью.

— Понимаю, — сказал он, и голос его дрогнул.

Она поцеловала его — легко, в уголок губ.

— Тогда спи. Завтра будет новый день. И мы встретим его вместе.

Они снова легли, прижавшись друг к другу. Лекс обнял её, чувствуя, как её дыхание выравнивается, становится глубоким и ровным. Она уснула первой.

Лекс ещё долго лежал с открытыми глазами, глядя в потолок и слушая, как за стеной затихает метель. Цепочка на шее была тёплой — не холодной, не предупреждающей об опасности, а именно тёплой, живой, словно откликаясь на слова Айрин. Он коснулся её пальцами, вспомнил, как она спасла ему жизнь на Кристаллических полях, как потом Айрин хранила её все три месяца, пока он лежал в капсуле.

«Мы — их продолжение», — повторил он про себя её слова. И впервые за долгое время поверил в это по-настоящему.

Он закрыл глаза и провалился в сон — без сновидений, без кошмаров, впервые за многие месяцы.

Утром, когда он проснулся, Айрин уже не было рядом. На её подушке лежала сорванная с шеи цепочка с волчьим медальоном — она всегда оставляла ему, когда уходила первой, чтобы он знал: она вернётся. Лекс улыбнулся, сжал медальон в ладони, чувствуя исходящее от металла тепло, и поднялся.

День начинался.

Метель утихла. Солнце, пробившись сквозь тучи, заливало горы ярким, слепящим светом. Впереди была работа, разведка, подготовка к новым боям. Впереди была война.

Но сегодня утро было добрым.

В комнату, сквозь щели в двери, просачивался запах свежего хлеба — Агафья уже колдовала на кухне. Где-то в главном зале зазвенел детский смех — Лада, наверное, опять дразнила Барса. Кор-Дум уже, поди, стучал молотом в кузнице.

Жизнь продолжалась.

И Лекс, выходя из комнаты, чувствовал, что готов встретить её — какую угодно.

В дверях он столкнулся с Ладой. Девочка, раскрасневшаяся от бега, тащила в охапке пучок сухих трав.

— Дядя Лекс, а дядя Лекс! А правда, что у нас скоро будут новые кристаллы? Зиг сказал, что нашёл целую пещеру с блестяшками!

— Правда, — ответил он, потрепав её по голове. — Если Зиг не врёт, а он, как ты знаешь, любит приврать.

— Он не врёт! — возмутилась Лада. — Он сказал, что это для меня, для блестяшек! Чтобы я была красивая!

Лекс рассмеялся.

— Ну, если для тебя, тогда точно не врёт. Беги, Агафья заругает.

Лада кивнула и умчалась. Лекс посмотрел ей вслед и вдруг поймал себя на мысли, что видит в ней ту самую будущую жизнь, о которой они говорили ночью. Жизнь, где дети могут бегать, смеяться и верить в блестяшки, а не прятаться от эльфов в сырых подвалах.

— Стоит того, — прошептал он, выходя в главный зал. — Всё это стоит того.

Главный зал гудел, как улей. Люди завтракали, собирались на работы, перекрикивались. У карты спорили Клык и Эрвин. В углу, как всегда отдельно, сидели ингрийцы Радима. При появлении Лекса Радим поднял голову, встретил его взгляд — и на этот раз в этом взгляде не было холода. Было что-то другое, что Лекс не смог сразу определить. Оценка? Уважение? Или просто усталость?

Радим кивнул — едва заметно, почти неуловимо.

Лекс кивнул в ответ.

Айрин уже была там — сидела у стола с картами, перебирала записи. Увидев Лекса, она улыбнулась той самой улыбкой, от которой у него каждый раз замирало сердце.

— Доброе утро, — сказала она.

— Доброе, — ответил он, садясь рядом.

За стенами крепости сияли заснеженные горы. Впереди была война. Но сегодня — только сегодня — они позволяли себе верить, что всё будет хорошо.


## Интерлюдия 2 «Грым 1»

Время: одновременно с событиями глав первой книги и главами 1-8

Место: Старый Город («Гнездо»). Глубокие уровни, куда не добирались сталкеры

Он перестал считать дни где-то после того, как кончилась последняя свеча, а кристаллы на потолке не меняли своего тусклого, болезненного свечения. Здесь, в глубине, не было солнца, не было лун, не было смены дня и ночи — только вечный, давящий полумрак,в котором время текло иначе, тягуче, как смола.

Грым сидел на корточках у стены жилого модуля, который облюбовал под своё убежище, и смотрел на угольные отметины, которыми испещрил камень. Сначала он пытался вести календарь: одна чёрточка — один сон. Но потом сбился, перестарался, и теперь стена пестрела хаотичными рядами. Грым ткнул пальцем в ближайшую группу, попытался вспомнить, сколько их должно быть, махнул рукой и отвернулся.

Бесполезно.

Модуль был небольшим, но удивительно хорошо сохранившимся. Древние строили на совесть. Гладкие, чуть тёплые стены, мягкий свет, исходящий откуда-то из-за панелей, и главное — пищевой синтезатор. Грым так и не понял до конца, как эта штука работает, но она исправно выдавала серые, безвкусные, но питательные брикеты, когда он нажимал на светящуюся пластину. Вода текла из крана в крошечном умывальнике — очищенная, чуть минеральная на вкус, но живая. Он пил её, умывался, иногда просто сидел и слушал, как она капает в каменную раковину. Кап. Кап. Кап. Этот звук стал его единственным собеседником на многие дни.

Первые недели были самыми страшными. Он метался по окрестным коридорам, кричал, звал отца, Лекса, любого, кто мог бы его услышать. Голос бился о каменные своды, возвращался искажённым эхом и гас в вязкой тишине. Потом он перестал кричать. Бесполезно.

Он научился выживать.

Грым встал, размял затёкшие плечи. Тело за эти месяцы изменилось — он отощал, но мышцы стали сухими и жилистыми, как у старого сталкера. Движения сделались экономными, без лишней суеты. Он знал каждый закоулок в радиусе часа ходьбы от модуля, каждую опасную трещину в полу, каждый участок, где из стены сочилась эфирная слизь, к которой нельзя было прикасаться.

Сегодня он снова собирался в путь.

На поясе висел ржавый, но ещё острый нож, который он нашёл в одной из мастерских. За спиной — самодельный мешок из куска древней ткани, в котором лежали три пищевых брикета и пустая фляга. На шее, под рубахой, висел амулет — грубо выкованная фигурка молота, подарок отца. Грым часто трогал его, когда становилось совсем невмоготу. Металл нагревался от тепла тела, и казалось, что отец где-то рядом.

— Я иду, отец, — прошептал он в темноту, как делал каждое утро перед выходом. — Я найду. Я не подведу.

Ответа не было. Только гул вентиляции, работающей где-то глубоко в недрах города, да редкое потрескивание древних механизмов.

Он вышел в коридор.

Стены здесь были покрыты барельефами — фигуры высоких, стройных существ с удлинёнными черепами, те самые Аэтерии, о которых рассказывал Лекс. Они смотрели на Грыма пустыми каменными глазами, и в их застывших лицах не было ни угрозы, ни привета — только равнодушие вечности. Грым привык. Он даже перестал вздрагивать, когда тени от его фонаря заставляли каменные фигуры шевелиться.

Он шёл медленно, привычным маршрутом, проверяя ответвления. Иногда останавливался, прислушивался. Тишина. Только собственное дыхание.

Эфирные бури приходили без предупреждения.

Первая застала его врасплох, когда он только начинал осваиваться. Он брёл по какому-то залу, разглядывая ряды законсервированных механизмов, и вдруг воздух вокруг загустел, заискрился, запахло озоном и чем-то сладковатым, тошнотворным. Грыма вывернуло наизнанку, а перед глазами поплыли видения.

Отец стоял в трёх шагах, целый и невредимый, с молотом в руке, и смотрел с укором. «Где ты был, сын? Я искал тебя. Ты бросил меня». Грым бросился к нему, но руки прошли сквозь призрачную фигуру, и отец растаял, рассыпавшись снопом искр.

Потом появился Лекс. Он сидел на камне, чинил какой-то механизм, и даже не взглянул на Грыма. «Ты мне больше не нужен, парень. Ты слабак. Ты не Наследник». Грым закричал, попытался схватить его за плечо, но Лекс тоже исчез, оставив после себя только горький запах озона.

А потом пришли эльфы. Десятки, сотни эльфов, они выходили из стен, из пола, из темноты, тянули к нему свои длинные, неестественно бледные руки, шептали на непонятном языке, и в этом шёпоте слышались слова: «Проклятая кровь», «Полукровка», «Умри». Грым метался по залу, натыкался на стены, пока буря не стихла так же внезапно, как началась.

Он очнулся в луже собственной блевотины, дрожащий, обессиленный, и долго не мог подняться.

После этого он научился чувствовать приближение бури. За час-два воздух начинал вибрировать, волоски на руках вставали дыбом, а в глубине сознания появлялся тот самый навязчивый шёпот, предвестник галлюцинаций. Тогда Грым прятался в модуль, затыкал уши тряпками, зажмуривался и ждал, пока всё пройдёт. Иногда ждать приходилось сутки. Иногда — несколько часов.

Но бури не были самым страшным.

Самым страшным были голоса, которые звучали постоянно, даже в тишине. Они доносились из древних терминалов, из стен, из самого воздуха — обрывки фраз на языке Древних, похожие на помехи старого радио. Грым не понимал их, но чувствовал: эти голоса знают о нём всё. Они наблюдают. Они ждут.

— …кто ты?.. — шептал один голос, высокий, почти женский. — …почему ты здесь?..— …маленький… чужой… но в нём есть что-то… — вторил другой, низкий, рокочущий.— …не уходи… останься… мы покажем тебе… — третий, похожий на шипение пара.

Грым сначала пытался отвечать, кричать, чтобы они замолчали. Потом понял: они не слышат. Или слышат, но не слушают. Они просто существуют — как эхо давно ушедшей жизни, застрявшее в камне.

Иногда ему казалось, что в темноте, за пределами света его фонаря, кто-то стоит. Он резко оборачивался, вскидывал нож, но там никого не было. Только тени, игра света, собственный страх.

Он перестал бояться. Почти.

Грым вёл дневник. Не на бумаге — её здесь не было, — а на стенах. Углём, острым камнем, иногда просто пальцем, если стена была покрыта мягким налётом. Он рисовал отца, Лекса, Айрин, Зураба, даже Шило с его вечной ухмылкой. Рисовал крепость, горы, солнце, которое помнил смутно, но рисовал — огромный жёлтый круг с лучами. Под каждым рисунком ставил чёрточку — знак того, что помнит. Что не сдаётся.

Сегодня он добавил новый рисунок: себя. Коренастую фигурку с молотом в руке, стоящую перед огромной тёмной дверью. Подписал: «Грым, сын Кор-Дума. Здесь. Жив. Ищу выход».

Потом долго смотрел на рисунок, и в горле встал ком.

— Я не сдохну тут, — прошептал он. — Слышите? Не сдохну.

Ответом была тишина.

В одной из дальних лабораторий, куда он раньше не заходил из-за странного гула, Грым наткнулся на нечто необычное.

Он шёл по длинному коридору, стены которого были сплошь усеяны потухшими индикаторами и разбитыми экранами, как вдруг заметил впереди слабый, пульсирующий свет. Не ровный, как от кристаллов-светильников, а живой, мерцающий, словно сердцебиение.

Грым замедлил шаг, прижался к стене, вытащил нож. Свет пульсировал в такт его собственному сердцу — или ему только казалось?

Он двинулся вперёд, стараясь ступать бесшумно. Коридор расширился, превратившись в небольшой зал. В центре, на высоком постаменте из полированного чёрного камня, лежал кристалл.

Он был не похож ни на один из тех, что Грым видел раньше. Неправильной, звёздчатой формы, с множеством граней, в глубине которых, казалось, горели настоящие искры — золотые, серебряные, алые. Они переливались, двигались, словно живые. Кристалл пульсировал мягким, тёплым светом, и от него исходило ощущение… покоя. И древней, бесконечной мудрости.

Грым замер, не в силах отвести взгляд. Нож в руке дрогнул и опустился.

— Что ты такое? — прошептал он, не ожидая ответа.

И ответ пришёл.

Голос зазвучал не в ушах — в голове. Глубокий, чуть скрипучий, с механическими обертонами, но отчётливый. Он говорил на языке Древних, но Грым вдруг понял каждое слово — странное, эфирное понимание, которое не имело ничего общего с изучением языков.

— Ты… другой, — произнёс голос. — Не такой, как те, кто приходил раньше. В тебе есть… отголосок. Ты не из чистых.

Грым вздрогнул, отступил на шаг. Кристалл пульсировал ярче, и свет его, казалось, тянулся к Грыму, но не касался, только изучал, ощупывал, словно невидимыми пальцами.

— Кто ты? — выдохнул Грым, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— Я? — В голосе послышалось что-то похожее на усталую усмешку. — Я — память. То, что осталось от одного из нас. Того, кто создавал этот мир. Я — Террекс. Инженер. Строитель. Теперь — только голос в камне. А ты… ты потомок. Мутировавший, искажённый, но потомок. Я чувствую в тебе кровь Глубинных Зодчих.

— Я дворф, — сказал Грым, и в его голосе прозвучала гордость. — Сын Кор-Дума из клана Стального Молота.

— Дворф, — повторил голос, словно пробуя слово на вкус. — Да. Так вы теперь себя называете. Интересно… вы многое забыли. Но не всё. В тебе есть то, что нельзя забыть. Чутьё на камень. Любовь к металлу. Упрямство. Это от нас.

— Зачем ты говоришь со мной? — Грым не верил. Слишком много ловушек он видел. — Чего ты хочешь?

— Хочу? — Голос помолчал. — Я ничего не хочу. Я просто есть. Я наблюдаю. Иногда — говорю с теми, кто может слышать. Ты слышишь. Почему? Не знаю. Может быть, потому что ты достаточно чист, чтобы не бояться. И достаточно дворф, чтобы не сломаться.

Грым вспомнил отца, его наставления: «Никогда не доверяй тому, что светится в темноте и зовёт тебя. Особенно в руинах Древних». Вспомнил Лекса: «Не всё, что работает, дружелюбно. Некоторые механизмы просто выполняют программу, даже если эта программа — убивать».

Но этот голос… он не был похож на угрозу. В нём не было холода, не было злобы. Была усталость. Было одиночество, такое же, как у самого Грыма. И было что-то ещё — любопытство. Живое, почти человеческое любопытство.

— Ты тоже один? — спросил он, неожиданно для себя.

Тишина. Кристалл пульсировал ровно, спокойно.

— Один, — наконец ответил голос, и в нём впервые послышались нотки, которых Грым не ожидал услышать от древней машины. — Один очень, очень долго. Те, кто меня создал, ушли. Те, кто приходил потом, не слышали. Они были глухи к тому, что я мог сказать. А ты… ты слышишь. Может быть, потому что ты потомок. Может быть, потому что ты ещё молод и не отравлен предрассудками. Не знаю.

— Я ищу выход, — сказал Грым. — Мне нужно вернуться к своим. К отцу, к Лексу… они, наверное, думают, что я погиб.

— Выход? — В голосе послышалась задумчивость. — Выход есть. Но не тот, который ты ищешь. Просто уйти — ты можешь. Дорога наверх открыта. Но ты не уходишь. Почему?

Грым задумался. А ведь правда — он мог бы попытаться. Найти путь обратно, пробиться через завалы, рискнуть. Но что-то его держало.

— Я хочу понять, — сказал он наконец. — Как это всё работает. Почему вы ушли. Что здесь случилось. Может быть… если я пойму, я смогу помочь своим.

— Помочь, — повторил голос. — Ты хочешь помочь. Это… необычно. Большинство хочет силы. Власти. Богатства. А ты — помочь.

— Я дворф, — пожал плечами Грым. — Мы помогаем своим. Это в крови.

Кристалл вспыхнул ярче, и по залу пробежала дрожь. Панели на стенах, до этого тёмные и мёртвые, начали загораться одна за другой, заливая помещение мягким голубоватым светом. Где-то в глубине загудели механизмы, заскрежетали давно остановившиеся приводы.

— Я не могу дать тебе силу, — сказал голос. — Ты не из чистых. Мои знания не лягут в тебя напрямую, как в того человека, что приходил сюда раньше. Но я могу учить тебя. Могу показывать. Могу подсказывать. Если ты готов учиться.

— Человека? — переспросил Грым, и сердце его ёкнуло. — Какого человека? С браслетом на руке?

— Да. Тот, кто носит знак Наследника. Он был здесь. С ним говорили другие. Он ушёл. Ты его знаешь?

— Лекс, — выдохнул Грым, и на глаза навернулись слёзы. — Он жив… он был здесь… значит, он искал меня?

— Не знаю, что он искал. Знаю только, что он ушёл. А ты остался. И теперь ты здесь. Хочешь ли ты идти дальше?

В стене, прямо за постаментом, бесшумно разъехались массивные створки, открывая проход в темноту. Оттуда пахнуло сухим, стерильным воздухом и ещё чем-то — древним, забытым, но не враждебным.

Грым смотрел на открывшийся проход, и в голове его боролись два голоса. Один, отцовский, приказывал: «Назад! Беги, пока цел! Это ловушка!» Второй, Лексов, говорил: «Иногда нужно рискнуть. Иногда запертая дверь ведёт туда, где ты сможешь изменить всё».

Он вспомнил лицо отца в тот последний раз, когда они виделись. Вспомнил, как Кор-Дум сжал его плечо и сказал: «Ты сильный, сын. Ты справишься». Вспомнил Лекса, его спокойную уверенность, его веру в то, что даже самый сложный механизм можно починить, если понять, как он работает.

Рука сама собой потянулась к амулету. Фигурка молота была тёплой, живой.

— Я не подведу, отец, — прошептал Грым. — Я найду способ.

Он сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Прошёл мимо кристалла, чувствуя его тепло, и остановился на пороге открывшейся двери. Тьма впереди была абсолютной, но она не пугала.

— Если ты обманешь меня, — сказал он, обернувшись к кристаллу, — я вернусь и разобью тебя на куски. У меня хватит упрямства.

Кристалл пульсировал ровно, спокойно. В его свечении не было насмешки, только усталое понимание.

— Не обманываю, маленький воин. Я буду учить тебя. Буду показывать. Но идти тебе придётся самому. И помни: ты не один. Я буду слышать тебя, пока ты в этих стенах.

Грым кивнул, сжал покрепче нож и шагнул в темноту.

Створки за его спиной бесшумно сомкнулись.

Он шёл долго. Коридоры сменялись залами, залы — узкими переходами, где приходилось протискиваться боком. Стены здесь были не гладкими, а грубыми, природными — Грым понял, что спускается ниже уровня города, туда, где Древние прорубили штольни прямо в скальной породе.

Временами он останавливался, прислушивался. Тишина. Только собственное дыхание и редкие, едва слышные вибрации где-то глубоко внизу. Голос кристалла молчал, но Грым чувствовал его присутствие — как лёгкое тепло в груди, как тиканье невидимых часов.

Он думал об отце. О том, что Кор-Дум, наверное, ищет его, сходит с ума от беспокойства. О том, что Лекс жив — эта мысль грела сильнее любого кристалла. Значит, есть надежда. Значит, он не один.

— Я вернусь, — шептал он в темноту. — Я вернусь, и вы увидите. Я не просто ученик. Я — Грым, сын Кор-Дума. Я смогу.

И шёл дальше.

В одном из залов он наткнулся на то, что заставило его сердце пропустить удар.

Мастерская.

Настоящая мастерская Древних, не тронутая временем, законсервированная так же тщательно, как и те капсулы, о которых рассказывал Лекс. Здесь стояли станки, каких Грым никогда не видел, лежали инструменты из неведомых сплавов, на стеллажах громоздились ящики с деталями — шестерёнками, микросхемами, кристаллами всех цветов и размеров.

В центре, на массивном верстаке, лежал недоделанный механизм. Что-то вроде руки — длинной, изящной, с множеством сочленений, усеянной сенсорами и тонкими манипуляторами.

Грым подошёл, осторожно коснулся. Металл был тёплым, живым. Под пальцами он чуть заметно вибрировал.

Тепло в груди колыхнулось, и голос зазвучал снова — тихий, едва слышный:

— Это работа моего создателя. Он не успел закончить. Хочешь попробовать? Я подскажу.

Грым улыбнулся впервые за многие недели. Настоящей, человеческой улыбкой.

— Хочу, — сказал он. — Очень хочу.

Он сел за верстак, оглядел инструменты, разложенные в идеальном порядке. Пальцы сами потянулись к одному из них — тонкому, с изогнутым лезвием, идеально лежащему в руке.

— С чего начать? — спросил он.

— Сначала пойми, как это устроено. Смотри. Видишь эту ось? Она должна вращаться свободно, но с небольшим усилием. Попробуй её очистить…

Грым склонился над механизмом, и время перестало существовать.

Он не знал, сколько просидел в мастерской. Может быть, день. Может быть, три. Механизм оживал под его пальцами, детали вставали на свои места, и впервые за долгие месяцы одиночества Грым чувствовал себя… нужным. Живым.

Голос терпеливо объяснял, подсказывал, иногда ошибался сам — память Древнего была несовершенна, фрагментарна. Но Грым учился. Впитывал каждое слово, каждую подсказку, как иссохшая земля впитывает воду.

Когда механизм наконец зашевелился — слабо, неуверенно, но зашевелился, — Грым откинулся на спинку стула и расхохотался. Впервые за многие месяцы — от души, громко, счастливо.

— Получилось! — закричал он, и эхо заметалось под сводами. — Получилось, отец! Ты видишь? Получилось!

Тепло в груди пульсировало в такт его смеху.

— Ты способный ученик, маленький воин, — сказал голос. — В тебе есть то, что было в нас. Дар чувствовать металл. Не магия — чутьё. Это ценнее любой магии.

Грым вытер слёзы — слёзы радости, впервые за долгое время.

— Научи меня ещё, — попросил он. — Научи всему, что знаешь.

— Научу, — пообещал голос. — Но это займёт время. Много времени. Ты готов?

Грым посмотрел на свои руки — перепачканные маслом, в мелких царапинах, но такие родные, такие живые. Потом перевёл взгляд на тёмный проход в дальнем конце зала, уходящий ещё глубже в недра города.

— Я готов, — сказал он твёрдо. — Веди.

И шагнул в темноту.

Впереди была неизвестность. Но теперь он знал: во тьме есть свет. И этот свет — внутри него.


## Интерлюдия 3. Гром и кроха

Месяц Келемвар — Нарвион, 2001 г. Э.С.

Время: Конец лета — начало осени

Место: Окрестности Механоса и старая дворфийская крепость в Красных горахТряпки и сталь

Тропа, по которой они шли, давно исчезла.

Вернее, она была, но только для тех, кто умел её видеть. Для Лекса это был просто хаотичный набор осыпей, кривых сосен, обгоревших после давнего пожара, и ржавых остовов каких-то механизмов, вросших в землю. Но Клык видел тропу. Он шёл первым, ступая легко и бесшумно, как призрак, и время от времени бросал короткие взгляды на запад, туда, где за горизонтом уже месяц не показывалось солнце — только свинцовые тучи.

— Командир, — позвал он, не оборачиваясь. — Скоро будем. Вон за тем гребнем.

Лекс кивнул, хотя Клык и не мог этого видеть. Он экономил силы. За спиной у него висел тяжёлый рюкзак, в котором лежали верёвки, пара кристальных фонарей и самодельный детектор эфирных аномалий. Справа, тяжело дыша, топал Игнат — старый шахтёр, которого Лекс уважал за спокойную, въевшуюся в кости надёжность. Слева шёл Шило, полностью оправившийся после ранения и теперь с удовольствием выбравшийся из душной крепости.

— Ну и местечко, — проворчал Шило, озираясь по сторонам. — Хуже, чем задворки Механоса после драки пьяных гоблинов. Тут даже воздух какой-то... подозрительный. Того и гляди, укусит.

— Не ной, — коротко бросил Клык. — Лучше смотри по сторонам.

— Я и смотрю. Пока ничего не вижу, кроме камней и своей скорой кончины в перспективе.

Замыкал шествие Степан — один из первых добровольцев, молчаливый, надёжный, из тех, кто словно родился с арбалетом в руках. Он не участвовал в перепалке, только зорко поглядывал по сторонам, и Лекс в очередной раз подумал, что таких людей в отряде слишком мало.

Они перевалили через гребень, и Лекс сразу увидел ориентир — скалу, похожую на застывшего великана с расколотой башкой. Сердце кольнуло нехорошим предчувствием. Такие места никогда не бывают просто мёртвыми. Они — выжидают.

— Вон там, — указал Лекс, обходя скалу слева и прижимаясь к стене. — Метрах в двадцати за тем валуном.

Игнат молча кивнул и первым двинулся вперёд. Он умел ходить по осыпям так, что камни не сыпались, — старая шахтёрская наука. Лекс двинулся следом.

— Камни слушаются его, как дрессированные псы, — прокомментировал Шило, наблюдая за стариком. — Интересно, он с ними разговаривает или так, на уровне взгляда?

— Заткнись, — беззлобно огрызнулся Клык.

Валун был на месте. Огромный, с человеческий рост, покрытый ржавым лишайником. Лекс обошёл его и сразу увидел груду камней. Она выглядела нетронутой. Только мох чуть разросся, да в щели между камнями пробилась какая-то корявая травинка.

— Копаем, — скомандовал Лекс, доставая из-за спины складной заступ.

Они работали быстро, молча. Шило орудовал с неожиданной сноровкой, то и дело оглядываясь. Клык стоял на стреме, положив руку на арбалет, а Игнат кряхтел, но не отставал.

Лопата Лекса звякнула о металл.

— Есть, — выдохнул он.

Из-под земли показался край чего-то твёрдого. Лекс разгрёб землю руками и нащупал знакомую грубую ткань. Мешковина. Он потянул — и наружу полез плотный, туго набитый свёрток.

— Помогай, — скомандовал он Степану.

Вдвоём они вытащили из ямы три увесистых тюка, перемотанных бечёвкой и промасленной тряпкой, чтобы влага не пробралась. Лекс размотал первый.

Внутри, переложенные ветошью, лежали три винтовки. Те самые. Длинные, матово-серые, с толстыми стволами и массивными прикладами, в которые были вмонтированы кристаллы-накопители. Рядом — аккуратные штабеля обойм, тускло блестящих стальными сердечниками. Лекс быстро пересчитал. Двадцать обойм по десять патронов — двести. Плюс в каждой винтовке было по полному магазину — ещё шестьдесят. Итого двести шестьдесят выстрелов.

Ровно двести шестьдесят.

Лекс взял одну винтовку, взвесил на руке. Знакомое, почти забытое ощущение. Тяжёлая, надёжная, смертоносная. Он машинально проверил пустую кобуру на поясе — та самая винтовка, что осталась в замке баронов, так и лежала там без единого патрона. Зураб принёс её, пустую, но она была для него как память.

— Двести шестьдесят выстрелов, — тихо сказал он. — И три ствола.

— Хватит на небольшую войну, — усмехнулся Степан.

— На небольшую, — эхом отозвался Лекс. — А у нас будет большая.

Шило, копавшийся в тряпках, извлёк на свет запасной приклад и пару оптических прицелов, которые Лекс приладил в прошлый раз.

— О, игрушки, — довольно крякнул он. — С такими штуками мы эльфам быстро объясним, кто тут настоящие хозяева жизни. Главное, чтобы они от смеха не попадали, когда увидят, как я с этой палкой управляюсь.

Лекс не успел ответить.

Тишина взорвалась воем.

Из-за скалы, прямо над ними, выметнулась тень. Огромная, серая, бесшумная — она просто материализовалась из воздуха, словно соткалась из камня и сумрака. Теневой прыгун. Метра три в холке, с длинными, как пилы, когтями и горящими красными глазами.

Клык выстрелил первым. Болт вонзился твари в бок, но она даже не замедлилась. Прыгун рухнул вниз, прямо на них, целясь в Лекса.

— Ложись! — заорал Клык.

Лекс рванул в сторону, увлекая за собой Степана. Шило, не растерявшись, метнул нож — лезвие вонзилось твари в плечо, но это было всё равно что комара метнуть. Тварь пролетела в сантиметре, врезалась в валун, выбив фонтан искр, и тут же развернулась для нового прыжка.

Игнат, не целясь, метнул тяжёлый нож. Лезвие вонзилось прыгуну в глаз. Тварь взвыла, заметалась, заливая всё вокруг чёрной кровью, и рухнула, суча лапами.

— Живы? — крикнул Клык, вскидывая арбалет.

— Живы, — отозвался Лекс, поднимаясь и отряхиваясь.

— А я говорил, воздух тут подозрительный, — прохрипел Шило, вытирая с лица чёрную слизь. — В следующий раз буду нюхать прежде, чем дышать.

Лекс повернулся к Степану, чтобы сказать, что всё в порядке, и замер.

Степан сидел на земле, прислонившись спиной к валуну, и смотрел на свою грудь. Из неё, чуть ниже ключицы, торчал коготь. Огромный, чёрный, с зазубринами — обломок когтя твари, который отлетел при ударе о камень и вонзился сталкеру прямо в сердце.

— Командир! — Клык бросился к нему, упал на колени. — Степан, держись!

Степан попытался улыбнуться. Кровь хлынула изо рта.

— Командир... — прошептал он. — Я... я как вы... старался...

Клык схватил его за руку, сжал так, что костяшки побелели. Степан смотрел на него, потом перевёл взгляд на Лекса, на Шило, на Игната — и затих.

Шило опустился на колени рядом, закрыл сталкеру глаза.

— Отмучился парень, — глухо сказал он. — Лёгкой дороги, Степан. Там, куда ты пошёл, хоть тварей таких нет. Наверное.

Клык молчал. Он сидел, держа мёртвую руку Степана, и смотрел в одну точку. Потом медленно поднялся, подхватил тело на руки.

— Я сам понесу, — сказал он так, что спорить никто не решился.

Лекс подобрал рассыпавшиеся обоймы, бережно уложил винтовки обратно в тряпьё, закинул тюки на плечи. Игнат молча собрал остатки снаряжения.

Шило подошёл к Лексу.

— Командир, — тихо спросил он. — А сколько их ещё ляжет, пока до этих гадов доберёмся?

Лекс посмотрел на него долгим взглядом. В глазах Шило не было привычной насмешки — только усталость и горечь.

— Не знаю, — честно ответил Лекс. — Но если мы остановимся сейчас, они лягут все. И те, кто в крепости, и те, кто на полях, и те, кто ещё не родился.

Шило кивнул, помолчал, потом вдруг усмехнулся — криво, невесело, но усмехнулся.

— Ладно. Значит, будем считать, что Степан просто пошёл в разведку. А мы потом доложим, что задание выполнено.

— Выполнено, — эхом отозвался Лекс.

И они двинулись в обратный путь. Клык нёс Степана, и никто не предложил сменить его.

Гром и кроха

В кузнице Кор-Дума было жарко, как в преисподней. Горн гудел, разбрасывая снопы искр, и от этого жара, казалось, даже каменные стены плавились. Лекс сидел на перевёрнутом ящике, разложив перед собой на верстаке чертежи. Рядом, сопя и почесывая бороду, стоял Кор-Дум. Брун, старый мастер, пристроился на чурбаке в углу и внимательно слушал.

— Двести шестьдесят выстрелов, — Лекс говорил глухо, без эмоций, словно читал лекцию. — Скажем, в бою мы используем их, чтобы снять магов и офицеров. На один бой уйдёт, может быть, пятьдесят. Останется двести десять. На второй — ещё пятьдесят. Потом — ноль. А у нас даже не два боя. У нас — война. И эта война только начинается.

— Что ты предлагаешь? — Кор-Дум нахмурился. — Кристаллы для винтовок мы не сделаем. Нужны знания, которых у нас нет. Даже Архитектор не поможет — он дал только общую схему.

— Значит, будем делать не винтовки, — Лекс поднял на него глаза. В них горел холодный, инженерный огонь. — Что мы имеем? У Бруна есть взрывчатка. Та самая, из трофейных кристаллов.

— Есть, — кивнул старый дворф, довольно поглаживая бороду. — Два десятка зарядов. Мощные. Если заложить их в нужном месте, можно полгоры обрушить.

— А если не закладывать? — Лекс взял кусок угля и начал чертить на стене. — Если сделать так, чтобы они сами летели туда, куда надо?

Брун присвистнул.

— Ты хочешь сделать... бомбу?

— Хуже, — Лекс усмехнулся. — Я хочу сделать штуку, которая будет запускать эти бомбы во врага. Далеко. Точно. И много.

Он набросал на стене грубую схему. Труба на треноге, внутри — пустота, снизу — запал.

— Смотрите, — он ткнул пальцем. — Это ствол. Мы закладываем заряд, поджигаем — и он вылетает. Примитивно, но работает.

— А как же... — Кор-Дум почесал бороду, — как же он полетит? Просто так?

— А вот тут начинается самое интересное, — Лекс достал из кармана одну из кристаллических трубочек, что принёс Брун. — Это — замедлитель. Та самая штука из сигнальных ракет. Мы вставляем её в заряд, поджигаем — она горит ровно столько, сколько нужно, чтобы снаряд улетел подальше, а потом — ба-бах.

— Сигнальные ракеты? — Брун нахмурился. — Это те, что светят в небе?

— Именно. Только вместо света — взрывчатка.

Брун присвистнул.

— Никогда такого не делали. Это же... это же...

— Это наше новое оружие, — закончил Лекс. — Если получится.

К вечеру они сколотили первое устройство. Кор-Дум назвал его «Гром-палка». Лекс не спорил — название прижилось сразу, особенно после того, как Грымз, случайно заглянувший в кузницу, услышал это слово и пришёл в неописуемый восторг.

— Гром-палка! — пищал он, размахивая руками. — Нор-р-р! Как из неё стрелять? Можно я первый? Можно?

— Отойди, мелюзга, — Кор-Дум отодвинул его в сторону. — Сначала — испытания. А ты потом, если живы останемся.

Устройство представляло собой метровую трубу из толстой стали, укреплённую снаружи железными обручами. Снизу к ней была приварена казённая часть с отверстием для запала. Всё это крепилось на грубой деревянной треноге, которая, по словам Кор-Дума, «выдержит и не такое».

Снарядом служил тот самый взрывпакет Бруна, обмотанный тряпками и увенчанный кристаллической трубочкой-замедлителем.

— Заряжаем, — скомандовал Лекс. — Кор-Дум, отойди. Брун, прикройся щитом.

Все, включая гоблинов, которые увязались за ними, попрятались за большой валун. Лекс остался у «Гром-палки» один. Он вставил снаряд в ствол, чиркнул кресалом, поджёг запал и рванул за валун.

Шипение. Тишина. Секунда, другая...

Ба-бах!

Взрыв был такой силы, что Лексу заложило уши. Мир на мгновение стал ватным, звуки исчезли, осталась только пульсирующая боль в перепонках. Он высунулся из-за валуна, тряся головой, и увидел, что снаряд ушёл далеко в сторону от цели. Метров на пятьдесят левее того места, где стояла старая вагонетка.

Но то, что он увидел там, заставило забыть о боли в ушах.

На месте удара зияла огромная воронка — метра три в диаметре и глубокая, по пояс человеку. Вокруг неё камни были вывернуты наружу, словно здесь поработало стадо разъярённых великанов. А сама вагонетка... той вагонетки больше не существовало. Вообще. Только мелкие обломки, разбросанные в радиусе ста метров, да чёрная копоть на скалах позади.

— Матерь Нергал! — заорал Грымз, выпрыгивая из-за валуна и хватаясь за уши. — Нор-р-р! Она работает! Она... уши... ничего не слышу!

Шило, вылезавший следом, тоже мотал головой и плевался.

— Ни хрена себе игрушка, — прохрипел он. — Это ж надо... даже мимо, а так долбануло. Если бы попало, от той горы бы только щебень остался.

— Попадание неважное, — Лекс уже прикидывал в уме, что пошло не так. — Но мощность... да, мощность впечатляет.

— Впечатляет? — Кор-Дум, который оглох не меньше остальных, орал так, словно пытался перекричать бурю. — Да это же... это же... Кователь всемогущий, если такая хреновина в строй эльфов влетит, от них только мокрые доспехи останутся!

— Работает-то она работает, — проворчал Брун, потирая уши и разглядывая воронку. — Но если бы эта штука рванула в стволе, от нас бы только мокрые места остались.

— Значит, будем делать так, чтобы не рвало, — Лекс уже чертил на земле следующую схему, периодически останавливаясь и тряся головой, чтобы прогнать звон.

Проблема обнаружилась сразу: снаряд был слишком тяжёлым. «Гром-палка» стреляла недалеко — метров на сто, не больше. А нужно было, чтобы снаряд летел по крутой траектории и падал сверху, накрывая большую площадь.

— Надо делать другое, — сказал Лекс, когда они вернулись в кузницу. — Не пушку, а миномёт. Труба короче, угол больше. И снаряд легче.

— Легче — значит, меньше взрывчатки, — резонно заметил Брун.

— Значит, будем делать больше снарядов.

Второй прототип они назвали «Кроха». Это было нелепое сооружение: короткая, сантиметров шестьдесят, труба на массивной плите. Снаряд — тот же взрывпакет, но в два раза меньше, зато с более мощным замедлителем.

Испытания «Крохи» едва не стоили Лексу жизни.

Когда он поджёг запал, снаряд вылетел из трубы с оглушительным свистом, описал красивую дугу и... врезался в скалу метрах в двадцати от них. Взрыв был такой, что от скалы откололся огромный кусок и рухнул прямо на то место, где только что стоял Кор-Дум. Дворф едва успел отскочить.

— Чтоб твоя борода выпала! — заорал он, отряхиваясь от пыли. — Ты что, хочешь нас всех похоронить?!

— Траекторию не рассчитал, — спокойно ответил Лекс, вытирая с лица кровь от пореза щекой. — Надо меньше взрывчатки в запале.

— Меньше? — Брун подошёл к месту падения снаряда, поковырял носком сапога воронку. — Да тут, если бы эта хреновина в лагерь упала, от него бы ничего не осталось.

— Значит, будем делать так, чтобы она падала в лагерь к эльфам, а не к нам, — Лекс уже вносил правки в чертёж.

Следующие три дня они провели в непрерывных расчётах и экспериментах. Лекс, используя эфирное зрение, «видел», как ведёт себя взрывчатка в полёте, где возникают напряжения, как распределяется энергия. Брун колдовал над кристаллическими трубочками, добиваясь идеальной равномерности горения. Кор-Дум точил стволы и плиты, ругаясь на чём свет стоит, когда очередная деталь не подходила по размеру.

Гоблины, ведомые неугомонным Грымзой, таскали материалы, путались под ногами и получали подзатыльники, но не унывали. Каждый новый взрыв приводил их в неописуемый восторг, и они тут же начинали петь свои визгливые частушки про «гром-палки» и «крохи».

Шило, которому надоело просто наблюдать, приноровился таскать самые мелкие детали и при этом ухитрялся комментировать каждый чих гоблинов.

— Грымз, ты бы хоть уши прикрывал, когда мимо взрывчатки ходишь. А то рванёт — и от твоей хитрой физиономии только пятно на стене останется.

— Не рванёт! — уверенно заявлял гоблин. — Я аккуратный! Я даже блох у себя по головам считаю, чтобы никого не обидеть!

— Блох? По головам? — Шило закатывал глаза. — Кто бы сомневался.

К исходу пятого дня у них было шесть «Гром-палок» и три «Крохи». К каждому стволу — по пять снарядов. Тридцать выстрелов. Не густо, но уже что-то.

— Это всё? — спросил Кор-Дум, когда они пересчитали готовые изделия.

— Это всё, — кивнул Брун. — Кристаллы кончились. Если будем делать ещё, придётся новые искать.

— Значит, будем искать, — твёрдо сказал Лекс. — А пока — надо учить людей.

Учения начались на следующий же день.

Лекс построил во дворе крепости десяток добровольцев. Это были крепкие мужики, в основном бывшие рабы с Кристаллических полей, те, кто уже успел понюхать пороху в стычках с эльфийскими патрулями.

— Смотрите сюда, — он ткнул пальцем в «Гром-палку». — Это — ваше новое оружие. Оно стреляет взрывчаткой. Далеко и сильно. Врагу мало не покажется.

Мужики переглянулись. Один, коренастый детина с нашивкой стрелка, по имени Прохор, осторожно спросил:

— А оно... не рванёт?

— Может и рвануть, — честно признался Лекс. — Если неправильно зарядить. Или если запал подведёт. Или если вам в голову взбредёт что-нибудь героическое. Поэтому учиться будете долго и упорно.

Первое занятие едва не закончилось трагедией. Молодой парень, которого все звали просто Костей, при заряжании так переволновался, что уронил снаряд. Тот, к счастью, не взорвался, но покатился прямо к ногам стоявших рядом зевак.

— А-а-а! — заорали зеваки и бросились врассыпную.

Грымз, наблюдавший за этим из-за угла, зашёлся в истерическом хохоте.

— Нор-р-р! — визжал он, хлопая себя по ляжкам. — Смотрите, они от своей же игрушки бегут! Как тараканы из-под печки! А ну, дайте я попробую! У меня рука твёрже!

— Грымз, заткнись, — рявкнул Клык, подходя к месту происшествия. Он поднял снаряд, осторожно, словно это была драгоценность, и вернул Лексу. — У вас, командир, с дисциплиной проблемы.

— Решаем, — вздохнул Лекс.

Шило, наблюдавший эту сцену, только покачал головой:

— Эх, Костя, Костя. Ты бы ещё в пляс пустился с этой штукой. Может, тебе в жонглёры податься? Там и платят, и взрывается реже.

Костя покраснел до корней волос и молча отошёл в сторону, но Лекс заметил, как он сжал кулаки и вернулся к тренировкам с удвоенным рвением.

Через неделю десять человек более-менее научились обращаться с «Гром-палками». Стреляли они, правда, неважно — куда попало, лишь бы не в своих. Но Лекс понимал, что в бою от них требуется не точность, а психологический эффект. Грохот, дым, летящие осколки — этого было достаточно, чтобы посеять панику в рядах врага.

С «Крохами» было сложнее.

Миномёт требовал расчёта из трёх человек: один наводит, второй подаёт снаряды, третий командует и корректирует огонь. Лекс три дня вбивал это в головы добровольцев, но результат был плачевный. Люди путались, забывали последовательность, нервничали. Стоило кому-то крикнуть не вовремя — и весь расчёт рассыпался, все начинали орать друг на друга, забывая, кто за что отвечает.

— Не получается, — развёл руками Лекс после очередной провальной тренировки. Он подошёл к группе приунывших мужиков, вытирая пот со лба. — Вы как будто в первый раз друг друга видите. Костя, ты где был? Ты должен был снаряд подавать, а ты за ствол схватился.

Костя виновато опустил голову.

— Так испугался, командир... Думал, сейчас рванёт...

— Не рванёт, если делать как надо. А как надо — вы не запоминаете.

Прохор, стоявший в стороне, мрачно сплюнул.

— Командир, мы люди простые. Нас годами учили только спину гнуть да кристаллы кормить. Чтобы думать — этому нас не учили. Нам скажи: делай раз, делай два — сделаем. А чтоб самим... мы не привыкли.

Лекс посмотрел на него, потом на остальных. В их глазах читалась не глупость — растерянность. Они правда не знали, как быть, когда нужно принимать решения. Слишком долго за них всё решали другие.

Кор-Дум, наблюдавший за этой сценой, подошёл ближе.

— Дай-ка я попробую, — сказал он.

Лекс удивлённо поднял бровь.

— Ты же кузнец, а не стрелок.

— Кузнец привык к порядку, — Кор-Дум усмехнулся. — И к тому, что каждый знает своё дело. У нас в кузнице если один гвоздь криво забьёт — вся работа насмарку. Так и тут.

Он подошёл к «Крохе», оглядел её, погладил бороду.

— Торгрим! Олаф! Ко мне!

Молодые дворфы, которые всё это время торчали неподалёку с жадным интересом разглядывая новое оружие, подбежали мгновенно.

— Смотрите, — Кор-Дум ткнул пальцем в миномёт. — Ты, Торгрим, будешь наводить. Твоя задача — чтобы труба смотрела ровно туда, куда надо. Олаф, ты подаёшь снаряды. Я командую. Понятно?

— Понятно! — хором ответили дворфы.

— А мы? — растерянно спросил Прохор.

— А вы — рядом, — Кор-Дум махнул рукой. — Смотрите и учитесь. Потом сами будете. А пока мы за старших.

Начали.

Торгрим приник к прицелу, медленно поворачивая трубу. Олаф замер с запасом снарядов в руках, готовый в любой момент подать следующий. Кор-Дум стоял чуть поодаль, зорко следя за каждым движением.

— Выше бери, — скомандовал он. — Видишь, где та скала? Целься в основание.

— Выше, — эхом повторил Торгрим, поправляя угол.

— Заряжай.

Олаф ловко вставил снаряд в ствол, чиркнул кресалом, поджёг запал и отскочил. Все замерли.

Ба-бах!

Снаряд ушёл точно в цель. Скала вздрогнула, и от неё откололся огромный кусок, рухнувший вниз с оглушительным грохотом.

— Есть! — заорал Олаф, подпрыгивая на месте.

Кор-Дум довольно крякнул, поглаживая бороду.

— Видал, командир? Порядок и дисциплина. Мы, дворфы, это уважаем.

Лекс смотрел на эту слаженную работу и понимал, что Кор-Дум прав. Людей можно научить — но не за неделю. Им нужно время, чтобы привыкнуть, перестать бояться, начать доверять друг другу. А дворфы... у них это в крови. Они родились в кланах, где каждый с детства знает своё место и свою задачу.

— Прохор, — позвал он. — Подойди.

Прохор подошёл, хмурый, но с любопытством поглядывая на дворфов.

— Смотри и запоминай. Вы будете учиться у них. Кор-Дум и его ребята станут вашими командирами в этом деле. Вы — исполнители. Они — мозг. Понял?

Прохор кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение.

— Понял, командир. Так оно и проще. Сказали — сделали.

— Вот именно, — Лекс хлопнул его по плечу. — А через месяц, когда навостритесь, сами будете командовать.

Прохор усмехнулся.

— Ну, через месяц... может быть. А пока пусть бородатые командуют. У них вон как ловко получается.

Дворфы тем временем уже готовились ко второму выстрелу. Торгрим сосредоточенно крутил маховик, Олаф замер со следующим снарядом, Кор-Дум стоял чуть поодаль, зорко следя за каждым движением.

— Ещё один, — скомандовал он. — Огонь.

Ба-бах! И снова — точно в цель.

Люди, наблюдавшие за этим, понемногу расслаблялись. Кто-то даже заулыбался.

— Вот это да, — восхищённо прошептал Костя. — Так и эльфам не поздоровится.

— Не поздоровится, — согласился Лекс. — Теперь наша задача — чтобы к тому моменту, как они придут, каждый из вас знал своё дело так же чётко, как эти двое.

— Договорились, командир, — кивнул Прохор. — Научимся.

Вечером, когда учения закончились, Лекс сидел на камне, наблюдая за суетой внизу. Айрин подошла бесшумно, села рядом.

— Доволен? — спросила она.

— Не знаю, — честно ответил он. — Мы сделали то, что могли. Теперь надо, чтобы это сработало.

— Сработает, — она взяла его за руку. — Ты — инженер. Ты всегда чинил сломанное. А здесь ты не чинишь — ты создаёшь новое. Это важнее.

Он посмотрел на неё. В свете догорающего костра её лицо казалось почти неземным.

— Спасибо, — сказал он.

— За что?

— За то, что ты есть.

Она улыбнулась и прижалась к его плечу.

Внизу, во дворе, гоблины продолжали палить из «Гром-палки», а Кор-Дум с Бруном спорили, какой угол наклона лучше для стрельбы на дальние дистанции. Клык сидел у стены, задумчиво глядя на огонь, и думал о Степане. Шило травил байки у костра, и вокруг него собирался народ.

— Командир! — крикнул Шило, заметив Лекса. — Иди к нам! Мы тут про твои игрушки говорим! Грымз говорит, что «Гром-палка» стреляет громче, чем его бабка храпит, а я говорю — враки, потому что у него бабка вообще без храпа спит, только зубами скрипит!

— Это правда! — подтвердил Грымз, высовываясь из-за своего укрытия. — Она во сне так зубами скрипела, что в соседней норе гоблины просыпались и думали, что обвал!

Лекс усмехнулся и, обняв Айрин за плечи, направился к костру.

Жизнь продолжалась.

А за стенами крепости, в темноте, сгущались тучи. Где-то там, в Стальном Шпиле, Вэл'Шан собирал армию. Где-то там бароны снаряжали големов и магов. Но здесь, у этого костра, было тепло и почти спокойно.

И было оружие, способное встретить врага.


### АКТ II: Глубинные заговоры

«Три брата живут в одном доме. Один видит всё, но молчит. Один слышит всё, но не говорит. Один говорит всё, но ничего не видит и не слышит». — Загадка Древних.


### Глава 10. Плата за неосторожность

Месяц Нарвион, 2001 г. Э.С.

Время: Раннее утро — поздний вечер

Место: Тренировочный зал базы, горные склоны, кузница

За стенами крепости наступала зима. Настоящая, с колючим горным морозоми снегом, без эфирных примесей — просто ветер, снег и холод, откоторого камень трещал по ночам. Здесь, в тренировочном зале, б