# Темная вода. Первая нить

Артем Иванович Бойдев

После ночёвки в лесу, откуда не вернулись его друзья, Петр оказывается в психиатрической клинике. Врачи не верят его рассказам о безликой фигуре и звуке прялки, списывая всё на травму.

Но кошмар не остаётся в прошлом. Петру предстоит понять, что пробудилось в той чаще, и столкнуться с правдой, за которой наблюдает нечто древнее и безразличное, для которого люди – всего лишь нити в бесконечном полотне.

Шестнадцать лет – это возраст, когда границы мира внезапно раздвигаются. Ещё вчера они были детьми, которых не отпускали дальше двора после девяти, а сегодня – вот он, лес за речкой, обещание ночёвки у костра и родительская записка в кармане, дающая право на эту первую крошечную свободу.

Рюкзак тянул плечи непривычной тяжестью – консервы, бутылки с лимонадом, спальник. Пётр шёл позади всех, стараясь попасть в такт разболтанным шагам Бори, который вёл их по знакомой с детства тропинке. Впереди, хихикая, перешёптывались Маринка и Катя. Васька, как всегда, был душой компании, размахивая зажатой в руке колодой карт и ораторствуя о том, как он «зачистит» всех в «дурака».

«Направо овраг, где в пятом классе Борьку ужалила оса, – мысленно отмечал Петр. – Через пять минут – та самая кривая берёза, на которой мы все когда-то вырезали свои имена». Лес был не чужим, а своим – огромной, живой, немного таинственной детской площадкой. Воздух пах нагретой хвоей, прелой листвой и далёким дымом – может, с ближайшей деревни, а может, так пахло само лето. Солнце пробивалось сквозь густой полог, рисуя на земле дрожащие золотые пятна.

– Эй, Пётр, не отставай! Или уже сил нет? – обернулся Боря, и его улыбка была такой же широкой и простой, как всегда. В его рюкзаке болтался походный чайник, звякая о сковородку.

– Сам не отставай, силач, – парировал Петр, но ускорил шаг. Он ловил взгляд Маринки, когда та оглядывалась, и в её глазах читалось то же самое, что и у него – восторг от этой лёгкости, от того, что они здесь, сами по себе, без взрослых и их правил.

Место для лагеря выбрали сразу – просторная полянка на берегу давно пересохшего ручья, с кострищем, сложенным из старых почерневших камней. Пока Боря и Васька с грохотом сбрасывали рюкзаки и начинали священнодействовать с костром (спор о том, «колодцем» или «шалашом» лучше складывать дрова, был вечным), девчонки, засучив штанины, осторожно пошли на разведку к зарослям черники у опушки, смеясь и жалуясь на колючую траву.

– Палатку ставить будем? – спросил Петр, достав свёрток с синим нейлоном.

– Да ладно, до ночи ещё сто лет! – отмахнулся Васька, уже раскидывая карты на вытоптанной траве. – Садись, разложим одну. На интерес.

Петр присел, прислонившись спиной к гладкому стволу сосны. Тепло дерева проникало сквозь футболку. Запах дыма, сначала едкий, потом всё более густой и сладковатый, смешивался с ароматом нагретой смолы. Где-то высоко в ветвях курлыкали какие-то птицы. Это был идеальный остановившийся миг. Боря, покрасневший от жары и усердия, подложил в костёр сухих веток, и пламя весело захрустело, вытянувшись языками к небу. Вернулись девчонки с пригоршнями сизых ягод, смеясь, что их больше на губах и зубах, чем в коробке из-под конфет, которую они приспособили под сбор.

Мясо, нанизанное на ржавые шампуры Бориного отца, зашипело над углями. Жир капал в огонь, вспыхивая короткими яркими всполохми. Говорили обо всём и ни о чём: о сбежавшем на каникулах классе, о дурацких заданиях на лето, о том, куда кто собирается поступать через два года, – разговоры, полные показной взрослости и детской беззаботности.

– Ты чего такой задумчивый? – Маринка присела рядом, протягивая ему банку с шипящим от взбалтывания лимонадом.

– Да так, – Петр взял банку, и их пальцы ненадолго соприкоснулись. – Просто хорошо всё.

Она кивнула, и в её улыбке было понимание. В этом «просто хорошо» заключалась вся суть этого дня.

Съели шашлык, который оказался сыроватым с одной стороны и подгоревшим с другой, но был невероятно вкусным именно поэтому. Солнце начало клониться к вершинам сосен, отбрасывая длинные, уходящие в чащу тени. Жара спала, и от речки, до которой было метров триста, потянуло прохладной сыроватой свежестью.

– Так, пацаны, – кряхтя, поднялся Боря, потягиваясь. – Надо палатки ставить, а то стемнеет.

– Опасаешься? – подмигнул ему Васька, собирая карты.

– Боюсь, что вы все потом в мою втиснетесь, потому что свою собрать не сможете, – парировал Боря.

Пока они с Петром растягивали тент и вбивали колышки, споря о натяжении оттяжек, Васька развлекал девушек. Сначала пытался показать фокус с картой, которая «угадывает мысли», но всё перепутал и рассыпал колоду. Потом принялся изображать строгого лесничего, который поймал нарушителей. Смех звучал громко и звонко, нарушая лесную тишину, и это было правильно. Так и должно было быть.

Палатки встали криво, но надёжно. Девчонки, как и договаривались, забрали одну на двоих. Боря, Петр и Васька должны были делить вторую, более просторную.

– Ну что, – сказал Васька, когда первые звёзды замигали в полоске темнеющего неба между вершинами деревьев. Костер уже догорал, оставляя груду багровых углей, в которых то и дело просыпались искорки. – Скучно как-то. Может, страшилку?

– Опять твои дурацкие истории? – фыркнула Катя, но в её голосе слышалось любопытство.

– Не мои! Бабулины! – Васька придвинулся поближе к кострищу, и его лицо, освещённое снизу дрожащим светом, стало серьёзным, почти торжественным. – Она сама в детстве слышала. Про наш лес.

Все притихли. Даже Боря перестал ворошить угли палкой. Петр почувствовал, как по спине пробежал лёгкий, ничем не обоснованный холодок. Может, от ночной прохлады. Может, от тона Васи.

– Рассказывай уже, если собрался, – сказал Петр, чтобы разрядить обстановку.

– Слушайте, – начал Васька, и его голос понизился до интимного доверительного шёпота, который заставлял невольно прислушиваться. – Дело было давно, сразу после войны. Лес тут был другой – всё в воронках, в окопах, в железе. Трое пацанов, как мы сейчас, пошли погулять. Двум было лет по двенадцать, третьему – чуть меньше. И набрели они на смотровую площадку, откуда весь город виден. А вокруг… вокруг ещё не разминировали до конца…

Васька сделал паузу, давая словам просочиться в сознание. Тишина вокруг стала гуще, плотнее. Даже лес как будто затаился, слушая. Петр встретился взглядом с Маринкой. Она притихла, обхватив колени руками.

– И вот, пока двое засмотрелись на вид, третий, самый младший, пошёл в кусты… И наступил на мину. Неразорвавшуюся. Противотанковую.

Катя ахнула. Васька кивнул, довольный эффектом.

– Взрыв был жуткий. Но пацану повезло – он остался жив. Оглушённый, контуженный, но живой. Друзья подбежали, видят – он в шоке, ничего не понимает. И… испугались. Испугались, что им влетит от родителей за то, что в запретное место полезли. Что их накажут. И решили… – Васька выдержал театральную паузу. – Решили избавиться от него. Чтобы свидетелей не было. Скинули с обрыва, в ту самую глубокую часть оврага, где и сейчас никто не ходит.

– Господи… – прошептала Маринка.

– И взяли с друг друга клятву молчать. Никогда и никому. Но мальчик-то не исчез. Он остался здесь. Его обида, его страх… они вросли в землю. И с тех пор, говорят, его призрак бродит по лесу. Особенно не любит пацанов нашего возраста. Мстит. За предательство.

История закончилась. Тишина повисла тяжёлым неудобным покрывалом. Даже треск углей казался теперь зловещим.

– Ну и бред, – первым нарушил молчание Боря, но в его голосе не было прежней уверенности.

– Страшно? – ехидно спросил Васька, и тут же вскрикнул, когда Катя звонко шлёпнула его по затылку.

– Дурак! Напугал до смерти!

Все засмеялись, но смех был нервным, скомканным. Словно история, выпущенная на волю, уже не хотела возвращаться обратно в разряд баек.

– Ладно, спать, – сказал Петр, вставая. Ноги затекли. Он потянулся, глядя в чёрную чащу за пределами круга света от костра. Лес больше не казался таким уютным. Тени между деревьями стали глубже, насыщеннее. И на секунду ему показалось, что в самой густой из них, там, где стволы двух елей срослись вместе, стоит высокая неясная фигура. Он моргнул – тень была неподвижна. Просто игра света и тьмы.

– Да, спать, – согласилась Маринка, уже забираясь в палатку.

Петр последним остался у потухающего костра. Он бросил в угли последнюю щепку, наблюдая, как она вспыхивает и тут же чернеет. История Васи вертелась в голове. «Бред, – повторил он про себя твёрже. – Просто бред». Он глубоко вздохнул, втягивая прохладный ночной воздух, и потянулся к молнии своей палатки.

Он ещё не знал, что это – его последняя спокойная минута. Что «просто бред» уже вышел из тени и медленно, неотвратимо потянулся к нему своими бесформенными руками. И что скоро он узнает, что самое страшное в лесу – это не призраки из старых сказок. А то, что эти сказки оказываются правдой.

Первое, что он почувствовал, – неестественную тишину. Не лесную, с шелестом и щебетом, а абсолютную, как в вакууме. Только свист в собственных ушах.

Пётр открыл глаза. Свет слепил. Он лежал в спальнике, один, в маленькой палатке. Голова гудела, словно после долгого сна. Он протиснулся наружу, морщась от света, и замер.

Лагерь был пуст.

Кострище – остывшая куча серой золы. Рядом валялась пустая банка из-под лимонада, карты, разбросанные веером по траве. Вторая палатка стояла, но её полог был расстёгнут и колыхался на слабом, едва уловимом ветру. Внутри никого.

– Боря? Васька?

Его оклик, сорвавшийся слишком громко, был поглошён всё той же глухой, безжизненной тишиной. Даже мух не было.

Паника, холодная и липкая, полезла из живота к горлу. Может, они пошли за водой? Или на речку? Но почему не разбудили? И почему так… тихо?

Он быстро собрал свои вещи – спальник, пустой рюкзак; ощущение нереальности происходящего росло с каждой секундой. Лес вокруг казался знакомым и чужим одновременно. Те же сосны, та же поляна… но тропинка к речке, которой они шли вчера, будто сместилась на несколько метров. Или это ему показалось? Солнце светило откуда-то сбоку, под слишком острым углом, отбрасывая короткие искажённые тени.

«Надо домой. Просто идти домой, по той же дороге», – заставил он себя думать. Ноги сами понесли его в ту сторону, откуда, как он помнил, они пришли. Но лес не хотел отпускать. Знакомые ориентиры – поваленное дерево-«крокодил», муравейник высотой в человеческий рост – либо исчезли, либо стояли не на своих местах. Воздух стал густым, тяжёлым для дыхания, пахнущим не хвоей и землёй, а чем-то сладковато-гнилым, как перезревшие упавшие ягоды.

Он шёл, наверное, час. Или два. Время потеряло смысл. Усталость валила с ног, но останавливаться было страшнее. И вот деревья внезапно расступились, открыв ещё одну поляну. Небольшую, идеально круглую, будто выстриженную. И на ней… играли дети.

Их было человек десять. Мальчики и девочки в простой неяркой одежде – платьица, короткие штанишки, как на старых чёрно-белых фотографиях. Они играли в какую-то непонятную игру: медленно синхронно перебегали с места на место, выстраивались в круг, потом в шеренгу – молча, без единого смеха или крика. Их движения были плавными, отточенными, почти механическими. Как заводные куклы.

Пётр застыл на краю поляны, не в силах пошевелиться. Что-то было ужасно не так в этой картине. Лица детей были бледными, размытыми, будто ему не хватало резкости зрения, чтобы их разглядеть. А звука… не было никакого звука. Ни топота ног, ни шороха одежды. Они двигались в полной тишине.

Один из мальчиков, стоявший спиной, медленно-медленно повернул голову на сто восемьдесят градусов и посмотрел на Петра. На его лице не было ни удивления, ни любопытства. Только пустота. Рот приоткрылся, и Пётр увидел, как тот что-то говорит, но до него донесся лишь лёгкий сухой шелест, как от падающих сухих листьев.

И тут он понял, что стоит не один. Из тени огромного кривого дуба на противоположном краю поляны выплыла фигура.

Она была неправдоподобно высокая и худая, словно тень, растянутая до предела. Чёрное бесформенное одеяние сливалось с тенью дерева, так что казалось, будто сама тьма обрела вертикальную форму. Лица разглядеть было невозможно – лишь бледное удлинённое пятно в глубине капюшона. Но Пётр чувствовал на себе её взгляд. Холодный, тяжёлый, изучающий. В нём не было угрозы. Было нечто худшее – безразличие. Как человек смотрит на муравья, ползущего по тропинке.

Длинная костлявая рука с неестественно вытянутыми пальцами медленно поднялась и повелительным жестом указала в сторону от поляны – вглубь самой густой, самой тёмной части леса.

Ледяной спазм страха вырвал Петра из оцепенения. Он не думал. Он развернулся и побежал. Бежал сломя голову, не разбирая дороги, спотыкаясь о корни, хватая ртом липкий тяжёлый воздух. Сзади не было ни звука погони, но ощущение, что оно наблюдает за его бегством, не отпускало. Казалось, даже деревья склоняются, чтобы пропустить его дальше, в самую чащу, в самую глушь, откуда уже не будет выхода.

Бег был слепым, животным. Петр не чувствовал ног, не чувствовал боли от хлеставших по лицу веток. Он мчался, пока в груди не загорелось огнём, а в ушах не застучало кровью. Наконец силы оставили его. Он рухнул на колени, судорожно хватая ртом воздух, и только теперь осознал, куда прибежал.

Это была ещё одна поляна. Но не та, идеально круглая и безжизненная. Эта казалась заброшенной, забытой самой природой. Трава была чахлой, жёлтой, кое-где сквозь неё проступала серая бесплодная глина. В центре поляны рос одинокий мёртвый дуб. Его корявые, лишённые листвы ветви тянулись к небу, как костлявые пальцы скелета, взывающего о пощаде. Воздух здесь был неподвижным и холодным, несмотря на солнце где-то за кронами. И тишина… тишина была особой. Не просто отсутствием звука, а его поглощением. Даже собственное дыхание Петра казалось приглушённым, словно его обернули ватой.

И тут он его увидел.

У подножия дуба, полупрозрачный и колеблющийся, как мираж на жаре, стоял мальчик. На вид – лет тринадцати. Одет он был в странную потрёпанную одежду послевоенного кроя: короткие брюки, заправленные в грубые носки, и просторную рубаху. Но самое ужасное было не в одежде.

У мальчика не было лица.

Там, где должны были быть глаза, нос, рот, была лишь гладкая, бледная, слегка вогнутая плоскость. Будто кто-то стёр черты резинкой с ещё не высохшего рисунка. Но при этом отчётливо чувствовалось, что он смотрит. Вся его поза – склонённая голова, слегка развёрнутые в сторону Петра плечи – выражала не злобу, а какую-то глубокую, вселенскую тоску и… ожидание.

Мальчик медленно поднял руку. Движение было неестественно плавным, лишённым мышечного усилия, будто его тянули за ниточки. Он не указывал куда-то. Он просто протягивал руку к Петру ладонью вверх, в немом, отчаянном жесте. Вопрошающем. Молящем.

Петр не мог пошевелиться. Ужас сковал его не сталью, а тягучим, леденящим смолением. Он слышал, как стучит его собственное сердце – глухо, как будто из-под толстого слоя земли.

И тогда мальчик попытался заговорить.

Его безликая маска оставалась неподвижной, но из него самого, будто из глубины колодца, пошёл звук. Сначала это был лишь тихий влажный шёпот, похожий на бульканье воды в засоренной трубе. Потом в нём проступили попытки интонаций, слогов. Получалось не слово, а его мучительная изуродованная тень: «П-п-прр… а… а-а-ад…»

Звук был физически неприятным. Он скреб по нервам, вызывая тошнотворную дрожь в животе. Казалось, сам воздух сопротивляется, не давая призраку издать членораздельный звук. Мальчик, словно понимая это, сделал шаг вперёд. Его нога не оставила следа на жёлтой траве. Ещё один шаг. Расстояние между ними сокращалось.

– Н-на… а-ай… ди… – вырывалось из него, и с каждым слогом его полупрозрачная фигура будто колебалась сильнее, теряя форму. Казалось, само усилие говорить разрывает его на части.

Петр отполз назад, упираясь локтями в холодную землю. Он хотел крикнуть, спросить «что?», «кто ты?», но голос не слушался. Из горла вырвался лишь хриплый выдох.

Призрак был уже в двух метрах. Его протянутая рука теперь казалась ледяным щупальцем, готовым схватить. Безликая маска плыла перед глазами Петра, гипнотизируя своей пустотой. В ней читалось столько невысказанной боли и отчаяния, что это было страшнее любой гримасы злобы.

– ПР…Я… ДИ…ЛЬ… НЯ… – наконец выкрикнуло существо, и этот обрывок слова прозвучал как скрежет ржавых ножниц по стеклу. Одновременно призрак сделал последний резкий рывок вперёд, его рука потянулась, чтобы коснуться лба Петра.

В этот миг раздался оглушительный треск. Не выстрел, а скорее звук рвущейся плотной материи.

Сбоку, из кустов, вырвался сноп ослепительного белого света, перемешанного с искрами, похожими на серебристую пыль. Он ударил в призрака.

Существо вскрикнуло – беззвучно для мира, но Петр услышал этот крик внутри своей черепной коробки как ледяной укол. Призрак мальчика рассыпался на тысячи мерцающих осколков, которые тут же погасли, как искры от костра.

На поляну, дымя чем-то в руках, вышел человек. Высокий, плотно сбитый, в грязной, пропахшей дымом и потом куртке. Густая спутанная борода скрывала половину лица, но не могла скрыть острых уставших глаз, в которых горели отсветы только что погасшего света. В его руках было странное помятое ружье, на стволе которого дымились какие-то самодельные насадки.

Он даже не взглянул на Петра, сначала обследуя стволом то место, где только что стоял призрак. Потом его взгляд метнулся к мёртвому дубу и скользнул по краям поляны. Только убедившись, что вокруг ничего нет, он наконец повернулся к юноше, всё ещё сидящему в грязи.

– Совсем рехнулся, что ли? – его голос был низким, хриплым, как скрип несмазанных петель. В нём не было ни страха, ни удивления. Была лишь концентрированная усталая злость. – Сюда один? В самое пекло? Или тебе жить надоело?

Пётр не нашёлся что ответить. Он просто смотрел на незнакомца, на его ружьё, пытаясь понять, что сейчас произошло. Спасение? Или он просто перешёл из лап одного кошмара в руки другого?

Человек фыркнул, видя его состояние, и резким движением перезарядил своё оружие, вставив в него какой-то кристаллический стержень из кармана куртки.

– Вставай, – бросил он не терпящим возражений тоном. – Пока оно не вернулось. И не одно.

Незнакомец резко поднял голову, его взгляд метнулся в чащу за спиной Петра. Он не просто прислушался – всем телом, будто дикий зверь, уловил угрозу.

– Поздно, – прошипел он сквозь зубы.

Из-за того самого мёртвого дуба выползло Оно.

Не призрак, не полупрозрачное видение. Плотная вязкая материя. Оно было похоже на человека, которого долго волокли по земле, ломая кости, а потом слепили обратно, не заботясь о симметрии. Конечности были вывернуты под невозможными углами, тело покрывали тёмные влажные пятна, напоминавшие синяки и открытые раны. Голова болталась на тонкой растянутой шее. Лица не было – лишь слипшаяся масса чего-то тёмного, с единственной глубокой щелью, из которой доносилось хриплое булькающее сопение. Оно двигалось рывками, костлявые пальцы с длинными грязными ногтями впивались в землю, подтягивая тело вперёд. И от него пахло – сладковатой гнилью и холодной стоячей водой.

– За мной! Не двигайся! – рявкнул незнакомец, отталкивая Петра за спину и поднимая ружьё.

Раздался тот же рвущий звук, и сноп бело-серебристого света ударил в грудь существу. Оно завизжало – пронзительно и тошнотворно – и отлетело к стволу дуба. Но не рассыпалось. Чёрные пятна на его теле задымились, оно затряслось, будто в припадке, но затем медленно, с костлявым скрежетом, поднялось. Щель-рот растянулась в беззвучном рыке.

Незнакомец выстрелил ещё раз. И ещё. Каждый заряд оставлял на существе дымящиеся раны, но, казалось, только злил его. Оно стало двигаться быстрее, извиваясь, как гусеница, прямо по земле, обходя световые удары.

– Чёрт, упёртое, – пробормотал охотник, отступая. Ружье в его руках начало трещать, накапливая перегруз.

Существо сделало последний рывок. Оно было уже в двух шагах, длинная костлявая рука рубахнулась по воздуху, целясь в голову незнакомца.

И тогда охотник бросил ружьё. Молниеносным движением он рванул голенище сапога и выхватил нож.

Петр застыл. Это был тот самый клинок, который он видел в кошмаре, но не мог разглядеть. Он казался выкованным не из стали, а из тёмного, почти чёрного стекла или обсидиана. По лезвию, от рукояти до острия, шли тончайшие, мерцающие в тусклом свете насечки – не буквы, а странные угловатые символы, которые, казалось, двигались, если на них смотреть слишком долго.

Незнакомец не стал фехтовать. Он сделал короткий резкий шаг навстречу чудовищу, поднырнул под его когтистую лапу и, с силой вогнав лезвие чуть ниже того, что можно было считать шеей, рванул его на себя.

Раздался звук, которого Петр никогда не слышал: мерзкое сочное чавканье, смешанное с сухим, щелкающим хрустом – будто ломали кости, обёрнутые мокрой тряпкой. Существо замерло. Из раны не хлынула кровь – выплеснулся сгусток густого, чёрного, как та вода на дороге, дыма. Тело начало быстро терять форму, оседать, словно тающий воск. Через несколько секунд на земле осталось лишь тёмное, быстро сохнущее пятно и едкий запах озона.

Тишина, наступившая после, была оглушительной.

Незнакомец, тяжело дыша, вытер клинок о подол своей куртки и так же ловко сунул его обратно в ножны. Затем он поднял своё ружьё, потрогал треснувший блок питания и, чертыхнувшись, перекинул его за спину.

Пётр стоял не в силах вымолвить ни слова. Его трясло – мелкой неконтролируемой дрожью. Он только что видел нечто из самого дна кошмара, и этот бородатый человек уничтожил его… ножом.

– Ты… ты что… что это было? – наконец выдавил он, и его голос прозвучал тонко и беспомощно, как у ребёнка.

Незнакомец обернулся к нему. Его усталые глаза изучали Петра, оценивая не ущерб, а что-то иное. Глубину шока, может быть.

– А ты как думаешь? – его тон был резким, но без злобы. Словно он говорил с неразумным, но не виноватым в этом созданием. – Сказочка Василия твоего почти правдива. Только мальчик тот не призрак. Он… якорь. А это, – он кивнул на сохнущее пятно, – одна из стражей. Охранница. И кормилица. Она подпитывается страхом, болью. А потом отдает энергию дальше, по цепочке.

Он сделал паузу, глядя, как Петр переваривает информацию.

– Таких сущностей, как эта, последние годы почти не было. Спячка, что ли. А подростков… подростков давно не трогали. До тебя. – Он посмотрел на Петра так, будто видел сквозь него. – Вот поэтому я спрашиваю: почему именно ты? Что такого в тебе, что она проснулась и полезла сюда, нарушая все свои старые паттерны?

Пётр мог только покачать головой. Он ничего не знал.

– А вы… кто вы? – спросил он, чувствуя, как вопрос звучит глупо.

Тот на мгновение задумался, словно решая, стоит ли отвечать.

– Генрих, – наконец сказал он коротко. – Можно просто Генрих. Я здесь для того, чтобы подобное не выходило за пределы этого леса. И, судя по всему, – он мрачно оглядел поляну, – я сегодня работаю спустя рукава. Ладно. Вопросы потом. Сейчас нам нужно уходить. Далеко уходить. Пока она не прислала кого-то посерьёзнее.

Генрих резким жестом велел следовать за собой и зашагал прочь с поляны, не оглядываясь. Петр, всё ещё не оправившийся от шока, поплелся следом, его ноги подкашивались. Страх сменился оцепенением, в голове пульсировала одна мысль: «Она проснулась. Из-за меня».

Они шли по едва заметной звериной тропе. Лес вокруг всё так же молчал, но теперь в этой тишине чувствовалось напряжение, как перед грозой. И вскоре Петр увидел первую лужу.

Она была не на тропе, а чуть в стороне, у корней огромной ели. Вода в ней была не просто тёмной. Она была абсолютно чёрной, матовой, не отражающей свет. Казалось, это не жидкость, а дыра в полу мира, заполненная густой непроглядной тьмой. От неё тянуло не просто сыростью или гнилью, а чем-то куда более острым и тошнотворным – запахом разложения, смешанным с химической горечью, как от перегоревшей проводки. Запах был настолько сильным, что у Петра запершило в горле.

– Не смотри, не вдыхай глубоко, – бросил Генрих через плечо, не замедляя шага. – Идём дальше.

Но «дальше» было таким же. Вторая лужа преграждала тропинку. Она была больше, её чёрная поверхность слегка колыхалась, хотя ветра не было. Генрих, не колеблясь, свернул в сторону, обходя её запасом в несколько метров. Петр, следуя за ним, невольно заглянул в густую черноту. На секунду ему показалось, что в глубине что-то шевельнулось – медленное, тягучее. Не рыба, не существо… а скорее сама тень приобрела объём и пошевелила щупальцем.

– Это что? – выдохнул он, догоняя Генриха.

– Пределы, – коротко ответил тот. – Границы. Раньше они были стабильными, держались в одном месте. Сейчас… растекаются. Как будто что-то продавливает нашу реальность изнутри.

Через каждые пятьдесят-сто метров они натыкались на новую лужу, новое пятно чёрной воды. Иногда маленькие, как отпечатки огромных грязных лап, иногда целые разливы, перекрывавшие путь. Одна из таких луж заняла всё пространство между двумя валунами – единственный проход дальше. Генрих остановился, изучая её.

– Нельзя через неё, – констатировал он. – Контакт с этой субстанцией… непредсказуем. Может выдернуть тебя в одно мгновение, может отравить разум. Сейчас пойдём в обход, через чащобу.

Именно в этот момент Петр заметил самое жуткое. Лужи не были статичными. Из их центров к поверхности медленно, словно сочась из дна, поднимались пузырьки. Они лопались беззвучно, выбрасывая в воздух микроскопические брызги той же черноты и усиливая тошнотворный запах. Но это было не всё. На поверхности самой большой лужи, мимо которой они осторожно пробирались, стали появляться… отражения. Не их лица, не деревья. Смутные, искажённые образы. Петр увидел знакомую стену своей палаты в больнице, затем мелькнуло искажённое лицо матери с пустыми глазами, а потом – ту самую поляну с мёртвым дубом и безликим мальчиком. Отражения пульсировали, как на старой плёнке, и были окрашены в грязные, больные оттенки.

– Она видит нас, – прошептал Генрих, заметив его взгляд. – Через это. Как через окно. И показывает, что знает о тебе всё. Не поддавайся. Это иллюзия. Наживка.

Они продирались через бурелом, обходили валежник. Лужи стали появляться чаще, иногда прямо под ногами, заставляя их отпрыгивать в сторону. Создавалось гнетущее ощущение, что лес превратился в гигантскую сырую ловушку. Что эти чёрные пятна – не случайность, а сеть. Паутина, которую кто-то методично плетёт, сужая круг, пытаясь загнать их в тупик или вынудить ступить в эту жижу.

– Она не хочет нас выпускать, – констатировал Петр, и в его голосе слышалось отчаяние. – Мы идём по кругу?

– Нет, – Генрих сжал зубы. Его глаза бегали по местности, высчитывая маршрут. – Она не может полностью изменить ландшафт. Только… скорректировать. Загрязнить. Но это значит, что её внимание полностью на нас. На тебе. Раньше такого не было. Раньше она лишь охраняла свою территорию, не тратя силы на активные помехи.

Наконец сквозь деревья блеснул просвет – край леса, за которым виднелось поле и далёкие крыши домов. Дорога к отступлению. Но прямо перед этим просветом, перекрывая его целиком, лежало последнее и самое большое чёрное зеркало. Оно было размером с небольшой пруд. Его поверхность была абсолютно гладкой и неподвижной, как чёрный обсидиан. И в её глубине, чётче, чем в предыдущих отражениях, Петр увидел фигуру. Высокую, худую, с бесформенным пятном вместо лица. Ту самую, что стояла на поляне с детьми. Она не двигалась, просто стояла там, в глубине чёрной воды, и смотрела на них. Смотрела прямо на Петра.

Генрих резко схватил его за плечо.

– Не смотри в глаза! Это прямой контакт!

Он вытащил своё потрескавшееся ружьё, нащупал на боку какую-то кнопку.

– Придётся пробивать. Бежим на счёт три. Не оглядывайся. Что бы ни было сзади – не оглядывайся! Понял?

Петр кивнул, сжимая кулаки. Сердце колотилось о рёбра.

– Раз, два… ТРИ!

Генрих выстрелил из ружья не в лужу, а в воздух над ней. Сноп серебристого света не рассеялся, а ударил в невидимый барьер, разлетевшись миллиардом искр. В тот же миг гладь чёрной воды задрожала, исказилась, словно камень упал в её центр. Отражение высокой фигуры расплылось.

– Беги! – крикнул Генрих, толкая Петра вперёд.

Они рванули, перепрыгивая через самый край зыбкой закипающей черноты. Петр чувствовал на ногах ледяной липкий холод, исходящий от неё, слышал, как сзади что-то с шумом вскипает и шипит. Он не оглянулся. Он бежал к солнцу, к жёлтому полю, к краю леса, из которого, как он теперь понимал, его могли и не выпустить. Последнее, что он услышал, прежде чем вырваться из чащи, был низкий нечеловеческий гул, доносящийся из глубин того чёрного пруда – звук бессильной холодной ярости.

Последний рывок через колючие кусты у опушки, и Петр вывалился на обочину грунтовой дороги. Солнце, настоящее, жаркое, летнее, ударило ему в лицо, ослепив после полумрака леса. Он стоял согнувшись, упираясь руками в колени, и задыхался, но теперь это была сладкая, чистая одышка от бега, а не от удушающего страха. Он оглянулся. Лес стоял сзади, тёмный, тихий, обычный. Никаких чёрных луж на опушке, никаких высоких теней. Как будто всё, что произошло, было долгим изматывающим бредом.

И Генриха нигде не было.

Пётр повернулся на триста шестьдесят градусов. Поле, дорога, лес. Ни души. Бородач исчез так же бесшумно, как и появился. Словно растворился в солнечном свете. На секунду Петра охватила паника: он остался один, без объяснений, с ножом в памяти и ужасом в глазах. Но потом тело, измученное адреналином и бегом, потребовало своего. Дом. Нужно просто дойти до дома. Там мама, там кровать, там… нормальность. Всё остальное он решит потом.

Дорога до района показалась вечностью. Каждый прохожий вызывал нервный вздрагивающий взгляд – а нормальный ли он? Не повернётся ли его лицо на сто восемьдесят градусов? Но люди были обычными: девушка с собакой, мужик, чинивший забор, дети на велосипедах. Обычный летний день. Постепенно дыхание выровнялось, дрожь в руках утихла. Кошмар отступил, оставив после себя лишь тяжёлую свинцовую усталость и смутное чувство нереальности происходящего.

Вот его двор. Ржавые качели, разрисованная граффити скамейка, запах асфальта и жареного шашлыка из чьего-то открытого окна. Сердце ёкнуло от облегчения. Он сделал последние шаги к подъезду.

И тогда он увидел её.

Мать выходила из подъезда. Она была в старом домашнем халате, волосы небрежно собраны в хвост. Лицо её было опухшим от слёз, глаза красными, опущенными в землю. Она шла медленно, сгорбившись, словно нёсла неподъёмный груз. В руках она сжимала свёрток – похоже, выносила мусор. Это был образ такой глубокой беспросветной скорби, что Петр на мгновение замер.

Она подняла глаза.

Их взгляды встретились.

Всё произошло в долю секунды. Шок, неверие, надежда, снова шок – всё это промелькнуло на её лице. Свёрток выпал у неё из рук. Она издала странный сдавленный звук – не то всхлип, не то крик.

– Петя?! – её голос сорвался на визг. Она бросилась к нему, спотыкаясь, почти падая. – Петенька! Господи, это ты?! Это правда ты?!

Она схватила его за лицо, за плечи, ощупывая, как слепая, словно проверяя, не мираж ли он. Её пальцы дрожали.

– Где ты был?! Где?! – в её голосе звенела настоящая истерика, смешанная с диким облегчением. – Месяц! Целый месяц, Петя! Мы думали… мы уже всё пережили! Милиция, поиски… Боже мой!

Она прижала его к себе так крепко, что у него захватило дух. От неё пахло домашней пылью, настойкой валерианы и бессонными ночами.

– Месяц? – выдавил из себя Петр, отстраняясь. Его мозг, только начавший приходить в себя, снова заскользил в пропасть. – Мам, что ты… Мы же только вчера ушли. Ну, позавчера… Я… я заблудился, но…

Он замолчал, видя её лицо. На нём не было ни капли лукавства или игры. Только сырая выстраданная правда месяца отчаяния.

– Петя, милый, ты не понимаешь… – Она гладила его по голове, по щекам, и слёзы текли по её лицу ручьями. – Прошёл месяц с того дня, как вы с ребятами ушли. Борю, Васю, девочек… – её голос снова дрогнул. – Их… их ещё не нашли. Никого. Только тебя. Только ты вернулся.

Мир под ногами Петра поплыл. Не было целый месяц. Друзей нет. Он провёл в том лесу… что? Часы? Дни? А в реальном мире пролетел месяц.

Из подъезда уже выглядывали соседи. На него смотрели шокированными, сочувствующими, испуганными взглядами. Кто-то уже доставал телефон.

– Заходи домой, скорее заходи, – мама тащила его за руку в подъезд, бормоча что-то о врачах, о милиции, о том, что нужно поесть и отдохнуть.

Петр позволил себя вести. Его ноги были ватными. Мысли метались, цепляясь за обрывки: поляна с детьми, безликий мальчик, чёрная вода, Генрих, нож… И вот это – месяц. Пропавший месяц его жизни.

Он поднял глаза на мать, которая суетливо пыталась вставить ключ дрожащими руками. И в этот момент в отражении на стеклянной двери подъезда он увидел не её скорбное лицо, а другое. Бледное, размытое. Без чётких черт. Оно мелькнуло на долю секунды и исчезло.

Петр резко обернулся. Двор был пуст. Но ощущение, что на него смотрят, не исчезло. Оно вышло из леса вместе с ним. И месяц, пропавший из реальности, был не ошибкой. Он был платой. Или инкубационным периодом.

Дверь в квартиру захлопнулась, но ощущения безопасности не принесла. Мать металась между кухней и комнатой, пытаясь налить чаю, накормить, усадить – и одновременно говорила в телефон, её голос то срывался на крик, то переходил в благодарственный шёпот.

– Да, он здесь! Жив-здоров… Нет, вроде не ранен… Не знаю, не говорит ничего внятного… Да, конечно, ждём!

Петр сидел на краю дивана, сжимая в руках тёплую кружку, которую ему сунули. Он смотрел на знакомые обои, на фотографию их с отцом на рыбалке, на пылинки, танцующие в луче солнца из окна. Всё было таким же, как месяц назад. И всё было совершенно другим. Его тело помнило лишь несколько часов бега по лесу. А мир настаивал на тридцати днях отчаяния.

Не прошло и часа, как в дверь позвонили. Трое: двое мужчин в милицейской форме и женщина в строгом костюме, с папкой и оценивающим взглядом.

Разговор с матерью был коротким. Потом они обратились к нему.

– Пётр, мы очень рады, что ты нашёлся, – начал старший из милиционеров, но в его голосе не было радости, была профессиональная натянутая вежливость. – Нам нужно понять, что произошло. Чтобы помочь найти твоих друзей. Расскажи, что помнишь.

Петр отпил глоток чая. Горло пересохло. Он начал с самого начала: поход, костёр, история Васи. Потом – пробуждение в пустом лагере. Его голос звучал монотонно, отстранённо. Когда он дошёл до поляны с детьми-марионетками, женщина в костюме перестала делать пометки и просто смотрела на него. Милиционеры переглянулись.

– Мужчина… без лица? – уточнил один из них, и в его голосе прозвучало недоверие.

– Безликий, да. А потом другой… с вывернутыми конечностями. И человек с ружьём. Генрих. Он спас меня, – Петр почувствовал, как его рассказ проваливается в какую-то бездну абсурда. Чем больше он говорил, тем нелепее это звучало в стенах родной квартиры, под взглядами этих людей.