Сона Скофилд
Развод в сорок.После тебя я научилась любить

Глава 1. День, когда моя жизнь закончилась

Я узнала о его измене в самый обычный четверг.

Не в день, когда небо трескается надвое, не под музыку, не под громкие признания и не в тот драматичный момент, когда муж, глядя в глаза, говорит: «Я ухожу к другой». Нет. Моя жизнь рухнула под тихое шипение чайника, под запах куриного супа, который я варила на ужин, и под мигание экрана чужого телефона, оставленного на краю кухонного стола.

Смешно. Столько лет брака, столько компромиссов, столько проглоченных обид, бессонных ночей, попыток быть удобной, правильной, терпеливой женой – и в итоге конец пришел не с бурей, а с коротким звуком входящего сообщения.

Телефон вибрировал настойчиво, будто тоже знал: вот сейчас. Вот сейчас все закончится.

Я стояла у плиты, машинально помешивая суп, и сначала даже не посмотрела в его сторону. У Максима часто приходили сообщения по работе. Он вообще в последние два года жил так, словно вся его жизнь была срочной, важной и происходила где угодно, только не дома. Звонки на балконе. Переписки в ванной. Внезапные совещания по вечерам. Командировки, о которых он сообщал так, будто делал мне одолжение: ставил в известность, а не обсуждал.

Я привыкла.

К женской интуиции, говорят, надо прислушиваться. Я свою слишком долго душила. Объясняла себе его холодность усталостью, его раздражение – давлением на работе, его отстраненность – возрастом, кризисом, стрессом, чем угодно, только не правдой. Потому что правда была страшнее.

Я выключила конфорку и только тогда посмотрела на экран.

Сообщение высветилось крупно, безжалостно ясно.

«Скучаю. Сегодня ты точно останешься у меня?»

Без имени. Просто сердечко рядом с номером. Красное, маленькое, словно насмешка.

Я не сразу поняла, что читаю. Несколько секунд мозг отказывался складывать буквы в смысл. Мне даже показалось, что это что-то не то, что я не так увидела, что где-то должен быть подвох, шутка, ошибка. Может, это не ему? Может, телефон не его? Может, «у меня» – это офис? Квартира друга? Господи, да что угодно.

Я стояла, вцепившись пальцами в деревянную ложку, и чувствовала, как по позвоночнику ползет ледяная волна. Такая холодная, что стало трудно дышать.

Телефон снова завибрировал.

«Я купила то вино, которое ты любишь. И не смей опять сбегать к своей святой жене»

На этот раз имя появилось.

Лена.

Я знала одну Лену. Худенькая, гладкая, с длинными светлыми волосами, слишком белыми зубами и привычкой смеяться, запрокидывая голову. Она однажды была у нас дома на корпоративном празднике, когда сотрудники приходили с семьями. Максим тогда сказал, что она из маркетинга. Молодая, амбициозная, «очень толковая девочка». Я еще помню, как она смотрела на него – чуть дольше, чем нужно. А он тогда будто не замечал. Или делал вид.

У меня дрогнули колени.

Я медленно села на табурет, потому что поняла: еще секунда – и я просто упаду. На кухне было тепло, даже душно, но руки стали ледяными. В ушах шумело так, словно кто-то включил рядом старый телевизор без сигнала. Белый, ватный шум. Из него то и дело выплывали обрывки мыслей.

Не может быть.

Может.

Только не он.

Именно он.

Нет, это ошибка.

Какая, к черту, ошибка?

Я не была дурой. Никогда не была. Просто очень долго выбирала не видеть.

За последние месяцы слишком многое складывалось в одну уродливую картину. Новый парфюм, который он себе не покупал годами. Рубашки, ставшие слишком дорогими для человека, который всегда ворчал о лишних тратах. Внезапная привычка ходить в спортзал, хотя раньше максимумом его физической активности было донести пакет с продуктами от машины до лифта. Телефон, который он перестал оставлять где попало. И это новое выражение лица – отстраненное, будто мыслями он всегда был в другом месте, в другой комнате, в другой жизни.

А я? Я продолжала накрывать на стол. Стирать. Спрашивать, как прошел день. Искать хорошие скидки на продукты. Думать, что если еще чуть-чуть потерпеть, если не давить, не устраивать сцен, быть мудрой, аккуратной, удобной, то все наладится.

Женщины вроде меня воспитывались на этом проклятом «сохрани семью». Даже когда семья уже давно существует только на бумаге, в ипотеке и в общей фотографии на комоде.

В прихожей хлопнула дверь.

Я вздрогнула так резко, что телефон чуть не соскользнул со стола. Максим пришел.

Он вошел на кухню быстрым шагом, на ходу ослабляя узел галстука. Высокий, уверенный, чуть уставший с виду – тот самый мужчина, рядом с которым я прожила восемнадцать лет. Тот самый, которого когда-то любила так сильно, что готова была под него переломать себя всю, лишь бы только он был счастлив.

Он остановился, увидев телефон у меня в руке.

И в этот момент произошло самое страшное.

Не паника. Не испуг. Не растерянность.

Узнавание.

Его лицо изменилось едва заметно – всего на долю секунды, но я увидела. Он понял, что я знаю. И в его глазах не было шока человека, несправедливо пойманного на лжи. Там было что-то другое. Раздражение. Досада. Как будто я снова создала проблему из того, что ему совершенно не хотелось сейчас решать.

– Ты взяла мой телефон? – спросил он спокойно.

Я посмотрела на него и вдруг не узнала.

Как странно. Иногда человека можно любить почти двадцать лет, а потом в одну секунду увидеть в нем чужого.

– Это правда? – только и смогла выдавить я.

Максим бросил ключи на столешницу, провел рукой по волосам.

– Давай без истерик.

Именно так.

Не «что ты увидела».

Не «я могу объяснить».

Не «это не то, что ты думаешь».

Давай без истерик.

Как будто истерика уже была во мне по умолчанию. Как будто его измена – это досадный бытовой момент, а моя реакция – единственное, что действительно может испортить вечер.

Я медленно встала. Ноги были ватными, но голос прозвучал неожиданно ровно:

– Я спросила: это правда?

Он посмотрел на экран телефона, потом на меня.

– А что ты там увидела?

Я почти рассмеялась. Почти.

Эта жалкая мужская тактика – заставить женщину самой произнести то, от чего у нее внутри все рвется.

– Что какая-то Лена скучает по тебе. Что она купила тебе вино. Что ты остаешься у нее. Что ты сбегаешь от своей святой жены, – каждое слово давалось с трудом, будто я проглатывала стекло. – Это правда?

Максим тяжело выдохнул. Подошел к окну. Отвернулся.

И это молчание было страшнее любого признания.

– Давно? – спросила я.

Он не ответил сразу.

– Какое это теперь имеет значение?

У меня задрожали губы. Я вцепилась пальцами в край стола, чтобы не дать себе развалиться у него на глазах.

– Для меня имеет. Я хочу знать, как долго ты меня унижал.

Он резко повернулся.

– Я тебя не унижал, Алина.

– Нет? – голос сорвался. – А что тогда это? Что? Как это называется? Забота? Уважение? Семейная терапия?

– Не начинай.

– Не начинать? – я уже не узнавала свой голос. – Я сейчас держу в руках доказательство того, что мой муж спит с другой женщиной, а ты говоришь мне не начинать?

Он нахмурился. Усталый, раздраженный, будто после тяжелого рабочего дня ему подсунули еще и домашнюю драму, которую он не заказывал.

– Я не хотел, чтобы ты узнала так.

Это признание ударило сильнее всего.

Не отрицание. Не попытка спасти. Просто констатация: да, изменял. Просто неудобно, что вскрылось именно сейчас.

Я почувствовала, как что-то внутри обваливается окончательно.

Наверное, именно так и рушится брак – не от самого факта измены, а от того, с каким лицом человек признает, что ты больше не важна.

– Значит, это правда, – тихо сказала я.

Он провел ладонью по лицу.

– Да.

Одно короткое слово.

И восемнадцать лет превратились в пепел.

Я смотрела на него и ждала. Сама не знаю чего. Может, что он подойдет. Скажет, что запутался. Что был идиотом. Что все зашло слишком далеко. Что он не хотел меня терять. Что ему жаль. Что я не пустое место. Хоть что-то человеческое. Что-то, за что можно ухватиться, даже если уже поздно.

Но он молчал.

– Сколько? – спросила я. – Сколько это длится?

– Несколько месяцев.

Я закрыла глаза.

Несколько месяцев. Несколько месяцев он ложился рядом со мной в постель. Ел то, что я готовила. Спрашивал, где его синяя рубашка. Мог поцеловать меня в лоб, уходя утром. Мог обсуждать со мной коммуналку, налоги, чей черед заезжать к его матери. И параллельно у него была другая жизнь. Другая женщина. Другое желание. Другое тепло.

– Кто она для тебя? – спросила я уже почти шепотом.

– Алина, не надо.

– Кто. Она. Для тебя?

Он помолчал, потом сказал:

– Мне с ней легко.

Эти слова я запомню навсегда.

Не «я люблю ее».

Не «это случилось случайно».

Не «я потерял голову».

Мне с ней легко.

А со мной, значит, было тяжело.

С женщиной, которая прошла с ним бедность, первые съемные квартиры, его карьерные провалы, кредит на машину, болезнь его отца, бессонные ночи, когда он строил бизнес, а я тянула дом, ребенка, быт и его настроение на себе.

Со мной было тяжело.

Я усмехнулась, и от звука собственного смеха мне стало страшно.

– Конечно, – сказала я. – С ней легко. Она не стирала тебе носки, не считала семейный бюджет, не записывала твою мать к врачу и не сидела рядом, когда ты орал, что тебя никто не понимает. Конечно, с ней легко.

– Опять ты драматизируешь.

– Я драматизирую? – я шагнула к нему. – Ты изменяешь мне, а я драматизирую?

– Я давно пытался донести, что у нас проблемы.

– Проблемы? У нас? – я даже не заметила, как перешла на крик. – У нас были проблемы? Так ты их вот так решил? Через чужую постель?

Он поджал губы.

– Не надо делать вид, что все было идеально.

– Я и не делаю! Я, в отличие от тебя, вообще уже не понимаю, что было правдой! Что из этого брака было настоящим, Максим? Хоть что-то?

Он молчал. И этим молчанием убивал меня добрее любого ответа.

Я смотрела на него – на мужчину, чьи рубашки гладила, чьи привычки знала до мелочей, чье лицо могла нарисовать с закрытыми глазами – и вдруг вспоминала наши первые годы. Как мы познакомились в компании друзей. Как он смеялся, глядя только на меня. Как зимой грел мои пальцы в своих ладонях. Как однажды сказал, что со мной у него впервые появилось чувство дома.

Когда это умерло?

Когда именно я перестала быть женщиной, рядом с которой он хочет остаться? В какой момент превратилась в фон? В мебель? В функцию?

Самое жестокое в измене – не секс. Не чужие духи. Не переписки. Самое жестокое – внезапное понимание, что человек давно уже живет без тебя, даже если физически все еще возвращается домой.

– Ты хотел уйти? – спросила я.

Максим отвел взгляд.

– Я не знал, как тебе сказать.

Я кивнула. Очень медленно. Будто каждое движение шло сквозь воду.

– То есть да.

– Я не хотел делать тебе больно.

Я засмеялась уже в голос. Нервно, некрасиво, почти хрипло.

– Ты правда сейчас это говоришь? После всего?

– Алина…

– Не называй меня так.

Он замолчал.

Я почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Мне хотелось умыться, стереть кожу, снять с себя всю эту жизнь, как грязную одежду. Хотелось проснуться утром и понять, что ничего этого не было. Что это дурной сон. Ошибка. Чужая история.

Но телефон лежал на столе, и на его экране по-прежнему горело последнее сообщение.

«Я скучаю»

Я перевела взгляд на плиту. Суп тихо остывал. На столе стояли две тарелки. Рядом лежал хлеб, который я нарезала десять минут назад. Такой нормальный, привычный семейный вечер. Только семьи уже не было.

И в этот момент меня накрыло по-настоящему.

Не криком. Не слезами.

Тишиной.

Страшной, звенящей тишиной внутри, где все уже умерло, но тело еще стоит на ногах и не понимает, как ему теперь жить.

– Сколько ей лет? – спросила я.

Максим сжал челюсть.

– При чем тут это?

– При том, что я хочу знать, на кого ты променял восемнадцать лет моей жизни.

– Тридцать два.

Я кивнула.

Конечно. Тридцать два.

Моложе. Легче. Проще. С ней еще можно играть в новое начало. Она еще не знает, каким он бывает, когда злится. Какой он, когда у него проблемы. Как он неделями не разговаривает, если что-то пошло не по его. Она не видела его слабым, сломанным, зависимым от чужой поддержки. Ей досталась его лучшая версия. Отполированная. Уверенная. Та, которую я когда-то помогала собирать по кускам.

– Ты ее любишь? – спросила я.

Он не ответил сразу.

И это было хуже любого «да».

– Не знаю, – наконец сказал он.

Я закрыла глаза. Еще одна пощечина.

Не знаю.

То есть ради женщины, которую он даже не может назвать любовью, он уничтожил нашу жизнь.

– А меня ты любил? – тихо спросила я.

Максим посмотрел на меня каким-то тяжелым взглядом.

– Когда-то – да.

Я думала, после правды о другой женщине больнее уже не будет. Я ошибалась.

Можно пережить измену. Но услышать от мужа «когда-то – да» – это как получить похоронку на саму себя.

Мои пальцы разжались, и телефон стукнулся о столешницу.

– Выйди, – сказала я.

– Нам нужно поговорить спокойно.

– Выйди.

– Алина, это и мой дом тоже.

Я посмотрела на него так, что он наконец замолчал.

Наверное, впервые за много лет он увидел, что я не прошу, не уговариваю, не сглаживаю, не спасаю атмосферу. Во мне что-то оборвалось, и на месте той мягкой женщины, которая всегда старалась понять, вдруг осталась пустота.

– Тогда уйду я, – сказала я и пошла в прихожую.

Он шагнул следом.

– Куда ты собралась вечером?

– Подальше от тебя.

Я схватила пальто, сумку, сама не понимая, что делаю. В голове стучало одно: не быть рядом. Не видеть его. Не дышать с ним одним воздухом. Не дать ему смотреть на меня таким уставшим, виновато-раздраженным взглядом, будто это все неудобство, а не конец.

– Ты сейчас в таком состоянии никуда не поедешь, – сказал он.

Я резко повернулась.

– А в каком состоянии я должна быть? В удобном? В молчаливом? В благодарном, что ты соизволил признаться?

– Не перекручивай.

– Я перекручиваю? Максим, ты изменял мне месяцами.

– Я не хотел скандала.

– Тогда надо было не спать с другой женщиной.

Он стиснул зубы. Я впервые увидела, что и у него заканчивается терпение. Какое право он вообще имел злиться? Но, видимо, имел – в своей голове. Люди, которые предают, часто почему-то больше всего раздражаются на боль тех, кого предали.

– Хватит, – резко сказал он. – Ты не единственная, кому тяжело.

Я замерла.

– Что?

– Думаешь, мне легко? Думаешь, я хотел вот так?

Я смотрела на него и не верила, что это происходит на самом деле.

– Боже мой, – выдохнула я. – Ты сейчас правда ставишь себя рядом со мной?

Он отвернулся.

– Ты не понимаешь.

– Нет, это ты не понимаешь. Я отдала тебе почти половину своей жизни. Я строила с тобой дом, семью, привычки, будущее. Я была рядом, когда ты никому не был нужен. Я подстраивалась, терпела, тянула, молчала, спасала. И сегодня я узнаю, что ты просто… устал? Что тебе с другой легче? И после этого ты смеешь говорить, что тебе тоже тяжело?

У меня наконец потекли слезы. Горячие, злые, унизительные. Я ненавидела плакать при нем, но остановиться уже не могла.

– Да пошел ты, Максим.

Он сделал шаг ко мне, будто хотел взять за локоть, но я отпрянула так резко, словно он был огнем.

– Не трогай меня.

Несколько секунд мы просто стояли друг напротив друга в полутемной прихожей. Два чужих человека среди обуви, ключей, курток и семейной фотографии на стене, где мы все еще улыбались. Я, он и наша дочь, которая уже второй год жила отдельно, училась в другом городе и до сих пор считала, что у родителей просто «сложный период». Господи. Наша дочь.

– Лиза знает? – спросила я.

– Нет.

– И как ты планировал? Тоже написать ей сообщение между совещаниями?

– Алина, сейчас не время.

– А когда время, Максим? Когда у тебя появляется другая женщина – время есть. Когда нужно соврать мне в глаза – время есть. А когда говорить правду собственной семье – не время?

Он молчал.

Я вытерла слезы ладонью, дрожа от унижения и ярости.

– Я ненавижу тебя, – сказала я.

И это была ложь.

Для ненависти нужна энергия. А у меня внутри была только дыра.

Я не ненавидела его. Я все еще любила того мужчину, которого уже, возможно, давно не существовало. И именно это было самым постыдным. Самым мучительным. Ты стоишь напротив человека, который только что уничтожил тебя, и часть тебя все равно надеется: скажи, что ты ошибся. Скажи, что не хочешь меня терять. Скажи хоть что-нибудь, что спасет остатки достоинства.

Но он ничего не сказал.

Я открыла дверь и вышла на лестничную площадку в домашних брюках, в пальто, накинутом поверх футболки, с трясущимися руками и сумкой, в которую не положила ничего, кроме кошелька и телефона.

– Алина! – окликнул он.

Я не обернулась.

Лифт ехал слишком долго. Невыносимо долго. Я стояла, глядя в металлические двери, и чувствовала, как по щекам текут слезы. Хотелось закричать, ударить кулаком по стене, разбить зеркало, сорвать с пальца обручальное кольцо и выбросить его в шахту лифта.

Но я просто стояла.

Двери наконец открылись. Я вошла внутрь, нажала кнопку первого этажа и в ту же секунду увидела свое отражение в зеркальной панели.

Бледное лицо. Размазанная тушь. Приоткрытые губы. Женщина, которой сорок лет. Женщина, только что узнавшая, что ее муж давно живет другой жизнью. Женщина, которая еще утром думала, что у нее просто трудный брак, а вечером поняла, что у нее больше нет брака вообще.

Лифт тронулся вниз.

Я смотрела на себя и вдруг подумала: вот она. Та самая точка, после которой уже ничего не будет прежним.

Мне казалось, что жизнь закончилась. Что все лучшее позади. Что сорок – это не возраст начала, а возраст, когда тебя уже слишком легко заменить. Молодой, легкой, не обремененной годами совместной жизни женщиной с белыми зубами и бутылкой вина.

На улице моросил холодный дождь. Я вышла из подъезда и остановилась, не понимая, куда идти. Воздух пах мокрым асфальтом и мартовской слякотью. Машины шипели по дороге. Люди проходили мимо – кто-то с пакетами, кто-то с собакой, кто-то говорил по телефону и смеялся. Мир не рухнул. Небо не треснуло. Земля не разошлась под ногами.

Рухнула только моя жизнь. И, как назло, для всех остальных это был просто четверг.

Я пошла вперед, не разбирая дороги. Слезы текли уже беззвучно. Я не замечала ни витрин, ни светофоров, ни редких прохожих. Только один вопрос бился в голове, как птица о стекло:

За что?

За то, что я слишком любила?

За то, что слишком долго терпела?

За то, что стала удобной?

За то, что верила?

Телефон в сумке зазвонил. Наверное, Максим. Я даже не достала его. Потом снова. И еще раз. Потом пришло сообщение.

Я остановилась под тусклым светом фонаря, достала телефон и увидела:

«Вернись домой. Нам надо все обсудить»

Домой.

Я смотрела на это слово и понимала, что дома у меня больше нет.

Есть квартира, где на кухне остывает суп. Есть мужчина, который когда-то любил меня, а теперь говорит, что с другой ему легче. Есть стены, мебель, фотографии, чашки, шторы, общий шкаф, общий стаж боли. Но дома – нет.

Я медленно сняла обручальное кольцо. Пальцы распухли от холода и слез, оно сходило туго. Когда наконец сошло, на коже осталась белая полоска – бледная, беззащитная, словно след от кандалов, которые я носила так долго, что перестала замечать.

Я сжала кольцо в кулаке.

И впервые за весь вечер меня пронзила не только боль.

Что-то еще.

Не сила. Нет. До силы было далеко.

Скорее голое, горькое осознание:

если я сейчас вернусь и снова начну его понимать, оправдывать, слушать, как ему тоже тяжело, – я потеряю не брак. Я потеряю себя окончательно.

Дождь холодил лицо. Я стояла посреди чужого равнодушного города, с кольцом в кулаке и мертвым браком за спиной, и не знала, что делать дальше.

Но уже знала одно:

та женщина, которая утром варила суп и ждала мужа к ужину, сегодня умерла.

И, возможно, именно с ее смерти когда-нибудь начнется моя новая жизнь.

Глава 2. Сорок лет – не возраст для новой жизни?

В ту ночь я не вернулась домой.

Я дошла до круглосуточной кофейни у метро, села у окна и просидела там почти до утра, обхватив остывшую чашку пальцами так, будто в ней оставалось хоть какое-то тепло. За стеклом шли люди, мигали фары, редкие прохожие поднимали воротники от дождя и торопились туда, где их кто-то ждал. А я сидела неподвижно и смотрела в темное отражение, в котором почти не узнавала себя.

Телефон звонил еще несколько раз. Сначала Максим. Потом снова Максим. Потом пришло три сообщения подряд.

«Ты где?»

«Хватит устраивать театр»

«Вернись, поговорим нормально»

На третьем сообщении я горько усмехнулась.

Театр.

Конечно. Это ведь я сидела сейчас одна в промозглой кофейне с опухшими от слез глазами. Это я жила двойной жизнью. Это я врала в лицо человеку, с которым делила дом почти два десятка лет. И именно я устраивала театр.

Я не ответила.

Ближе к двум ночи он прислал еще одно сообщение.

«Я волнуюсь»

И вот тогда мне захотелось разбить телефон о пол.

Не потому, что он волновался. Не потому, что переживал. А потому, что даже это звучало не как чувство, а как формальность. Как строчка, которую надо отправить по правилам приличия, чтобы потом можно было сказать себе: я же написал, я же не бросил ее одну, я же нормальный человек.

Мой муж всегда умел быть нормальным человеком снаружи.

Он умел правильно здороваться с соседями. Дарить цветы на праздники. Спрашивать у дочери, как учеба. Платить за ресторан. Выглядеть надежным, спокойным, взрослым. Его любили коллеги. Его уважали родственники. Его считали тем самым мужчиной, за которым как за каменной стеной. Только вот никто не видел, что за этой стеной давно уже было холодно.

Я тоже долго не видела.

Или не хотела видеть.

Часам к четырем меня начало трясти от усталости. Тело словно опомнилось и вспомнило, что весь этот день я жила на автомате: приготовила ужин, ждала мужа, держала его телефон в руках, слушала, как рушится моя жизнь, вышла под дождь, брела по улицам, а теперь сижу неизвестно где и не знаю, что делать дальше.

Я открыла список контактов и долго смотрела на имя «Таня».

Мы дружили с института. Та самая подруга, которая за все эти годы видела меня в самых разных состояниях – в любви, в беременности, в усталости, в раздражении, в очередной попытке склеить брак из того, что давно крошилось в руках. Таня была из тех женщин, которые никогда не умели жить тихо и удобно. Она трижды меняла работу, один раз уехала на море с мужчиной, которого знала две недели, в сорок пять открыла маленькую студию флористики и до сих пор могла сказать в лицо такое, от чего хотелось сначала обидеться, а потом поблагодарить.

Я нажала вызов.

Она ответила почти сразу, сонным, хриплым голосом:

– Алло?

И тут я заплакала так, как не плакала даже дома при Максиме.

Без достоинства. Без попытки держаться. Со всхлипами, от которых невозможно выговорить ни слова. Я прижимала телефон к уху и задыхалась в этих слезах, а Таня на том конце мгновенно проснулась.

– Алина? Что случилось? Ты где?

Я кое-как назвала кофейню. Через сорок минут она уже сидела напротив меня в джинсах, свитере наспех поверх майки, с влажными от дождя волосами и злым, сосредоточенным лицом.

– Он что сделал? – спросила она, еще не сняв пальто.

Я посмотрела на нее и поняла, что снова не могу говорить. Таня сама все увидела по моему лицу.

– Измена? – тихо спросила она.

Я кивнула.

Она закрыла глаза на секунду. Потом очень медленно выдохнула.

– Сволочь.

И это простое, грубое слово подействовало на меня сильнее любых утешений. Потому что в первый раз за эту ночь кто-то назвал происходящее правильно. Без аккуратных формулировок, без «может, вы оба виноваты», без «кризисы бывают у всех». Сволочь. Вот и все.

Таня пересела ко мне, взяла мои ледяные руки в свои теплые ладони.

– Домой к себе поедем, – сказала она спокойно. – Не спорь. Поспишь, потом подумаем.

– Я не хочу мешать…

– Замолчи, – отрезала она. – И вообще не начинай сейчас эту свою привычную песню про то, что ты всем мешаешь. Сегодня нет. Сегодня ты просто поедешь ко мне.

Я кивнула. У меня не было сил спорить.

У Тани дома пахло кофе, лавандой и чем-то сладким, кажется, ванильными свечами. В прихожей стояли ее яркие сапоги, на вешалке висел красный шарф, на кухонном столе лежали каталоги с цветами и ленты для букетов. Ее квартира всегда была похожа на нее саму – живая, чуть хаотичная, теплая. Я приходила сюда много раз, но сегодня все казалось почти болезненно чужим. Слишком уютным. Слишком настоящим. Слишком не похожим на ту пустоту, которая была у меня внутри.

Таня уложила меня на диван в гостиной, сунула в руки стакан воды и таблетку от головы, заставила выпить и накрыла пледом.

– Спи, – сказала она.

– Я не смогу.

– Сможешь. Организм тебя выключит, даже если мозг будет сопротивляться.

Она оказалась права. Я даже не заметила, как провалилась в тяжелый, липкий сон, где все смешалось: наша кухня, сообщение от Лены, белые зубы, чужое вино, Максим у окна, лифт, дождь, мое отражение в зеркале и одно слово, которое билось внутри меня, как молоток: поздно.

Я проснулась около полудня с ощущением, будто по мне ночью проехали катком.

Несколько секунд я лежала неподвижно, глядя в потолок и не понимая, где нахожусь. Потом все вернулось разом. Так резко, что стало трудно дышать.

Измена.

Лена.

Максим.

Конец.

Я села на диване, прижала ладони к лицу и почувствовала, что оно горит. Глаза опухли, голова раскалывалась, во рту стоял металлический привкус слез и бессонной ночи.

На кухне звякнула чашка. Таня, услышав, что я проснулась, вошла в гостиную с кружкой кофе.

– Доброе утро, – сказала она так, будто это было обычное утро, а не утро после крушения моей жизни.

Я взяла кружку, вдохнула запах и вдруг поняла, что не хочу кофе. Вообще ничего не хочу. Ни есть, ни пить, ни говорить. Хотелось лечь обратно и исчезнуть.

Таня села напротив.

– Ну? – мягко спросила она. – Рассказывай.

И я рассказала.

Все. От первого сообщения на экране до его «мне с ней легко». От моего «выйди» до его «ты не единственная, кому тяжело». От того, как я шла под дождем, до того, как снимала кольцо под фонарем.

Таня слушала молча. Только один раз стиснула губы так, что они стали белыми, когда я повторила его фразу: «Когда-то – да».

Когда я закончила, в комнате повисла тишина.

– Вот ублюдок, – тихо сказала Таня.

Я вяло качнула головой.

– Не говори так.

Она уставилась на меня так резко, что я даже вздрогнула.

– Нет, буду. Потому что кто-то должен сказать это вслух, раз ты опять собираешься его оправдывать.

– Я не оправдываю…

– Алина, ты только что пересказала мне, как этот человек месяцами изменял тебе, потом стоял на кухне с лицом, будто ты ему мешаешь ужинать, и в итоге еще заявил, что ему тоже тяжело. И после этого ты говоришь мне «не говори так»?

Я опустила глаза в кружку.

– Я просто… не могу так быстро перестать его любить.

Последнее слово повисло между нами тяжело и унизительно.

Любить.

Какое жалкое, беспомощное слово в такой ситуации. Оно не защищает. Не помогает. Не делает человека лучше. Оно только оставляет тебя без кожи, когда тот, кого ты любишь, решает пройтись по тебе ногами.

Таня смягчилась. Потянулась и накрыла мою руку своей.

– Я знаю, – сказала она тише. – Конечно, не можешь. Восемнадцать лет так не выключаются. Но любовь – это не повод терпеть унижение. И уж точно не повод теперь винить себя.

Я подняла на нее взгляд.

– А кого мне винить? Посмотри на меня, Тань. Мне сорок. Сорок. Не двадцать пять, не тридцать. Я уже не та женщина, ради которой сходят с ума. Не та, с которой начинают сначала. У меня морщины у глаз, я сто лет не покупала себе нормальное платье, я всю жизнь жила домом, его работой, Лизой, счетами, расписаниями. А у нее тридцать два. Ей легко. Она, наверное, смеется, выглядит свежо, у нее нет за плечами мешка из быта и привычек. Конечно, он выбрал ее.

Сказав это, я почувствовала одновременно стыд и отчаяние.

Вот она. Самая голая правда. Не просто измена. Не просто предательство. А ощущение, что тебя заменили на более новую, более удобную, более желанную версию женщины.

Таня смотрела на меня несколько секунд, потом резко поставила свою чашку на стол.

– Значит, слушай меня внимательно, – сказала она. – То, что я сейчас скажу, тебе не понравится. Но я все равно скажу. Тебя предали не потому, что тебе сорок. И не потому, что ты недостаточно свежая, легкая или красивая. Тебя предали потому, что рядом с тобой оказался человек, которому удобно брать и не отдавать. Которому можно было годами жить на твоей верности, на твоем терпении, на твоей способности все склеивать, а потом пойти искать легкость на стороне. Это про него. Не про твой возраст.

Я молчала.

– И еще, – продолжила она. – Прекрати говорить о себе так, будто тебе уже пора на кладбище. Тебе сорок, а не девяносто. У тебя руки, ноги, голова на месте, ты умная, красивая женщина, просто ты за последние годы сама себя похоронила под словом «надо». Надо потерпеть. Надо понять. Надо не устраивать сцен. Надо сохранить семью. Надо быть мудрой. Вот и домудрилась.

Я болезненно усмехнулась.

– Спасибо. Очень поддержала.

– Я не поддерживать приехала. Я тебя откапывать собираюсь.

Она встала, подошла к окну, потом обернулась ко мне.

– Ты знаешь, что я видела последние лет пять, когда смотрела на тебя?

– И что же?

– Усталую женщину. Красивую, но уставшую. Осторожную до тошноты. Ту, которая сначала думает, удобно ли всем вокруг, а потом уже – не слишком ли она сама умерла. Ты будто уменьшалась рядом с ним год за годом. А теперь он ушел в свою «легкость», и ты решила, что это потому, что ты старая. Нет, Алина. Это потому, что ты слишком долго жила так, будто твоя ценность зависит от того, выберут тебя или нет.

Я отвернулась.

Ее слова были больными, как спирт на свежей ране. Но, как и любой хороший спирт, жгли потому, что попадали точно туда, где все уже открыто и кровит.

Я подошла к зеркалу в прихожей. Наверное, впервые за долгое время по-настоящему посмотрела на себя.

Да, морщины у глаз были. Да, под глазами темные круги. Да, волосы давно не стриглись так, как мне хотелось, а так, как было удобно. Да, на щеках уже не та упругая свежесть, что в тридцать. Да, тело изменилось. Жизнь оставляет следы, и мое тело честно носило их на себе.

Но в зеркале я увидела не старую женщину.

Я увидела женщину, которая слишком долго жила мимо себя.

Слишком долго не покупала платье, потому что «не к месту». Слишком долго откладывала стоматолога, косметолога, отпуск, отдых, новые серьги, абонемент в бассейн, все эти мелочи, которые вроде бы не жизненно важны, но из них и складывается ощущение, что ты жива. Слишком долго думала не «чего хочу я», а «что сейчас нужнее семье».

И где теперь была эта семья?

Одна уехала строить свою жизнь – и правильно делала. Второй нашел себе «легкость» в тридцать два года. А я осталась у разбитого корыта, как верная дура, которая до последнего считала, что любовь равна выносливости.

– Я не знаю, что делать дальше, – сказала я тихо.

– Для начала не возвращаться к нему на полусогнутых, – мгновенно ответила Таня. – Не выслушивать объяснения про кризис среднего возраста, сложный период и то, как ему самому больно. Не брать вину на себя. И не решать ничего сегодня.

Я кивнула, хотя мысль о возвращении домой уже сама по себе вызывала тошноту.

Домой.

Как странно быстро это слово перестало быть теплым.

Я достала телефон. Тридцать пропущенных вызовов. Восемь сообщений от Максима.

«Где ты?»

«Нам надо поговорить»

«Я не хочу, чтобы ты делала выводы на эмоциях»

«Вернись домой»

«Лиза не должна узнать об этом вот так»

«Ответь»

«Я волнуюсь»

«Мы взрослые люди, давай без истерик»

На последнем сообщении у меня дернулась щека.

– Без истерик, – повторила я вслух.

Таня подошла и заглянула через плечо.

– Господи, какой же он самовлюбленный идиот.

Я опустила телефон.

– Он всегда так. Если эмоции не у него – значит, это истерика. Если боль не у него – значит, ерунда. Если неудобно ему – надо срочно все сгладить.

– Ты только сейчас это поняла?

Я грустно улыбнулась.

– Нет. Наверное, давно. Просто раньше я называла это мужским характером.

Таня фыркнула:

– Очень удобное название для эмоциональной глухоты.

Я села обратно на диван. Голова гудела, но мысли постепенно становились четче. Боль никуда не делась – наоборот, она поселилась в груди тяжеленным камнем, – но поверх нее начинала проступать другая страшная вещь: ясность.

Не яркая, не героическая. Тусклая, болезненная ясность женщины, которая вдруг видит весь свой брак без привычных оправданий.

Я вспоминала, как часто он обесценивал мои чувства. Как легко мог перевести любой разговор в раздражение, если речь заходила о том, что мне плохо. Как я подбирала слова, выбирала момент, смягчала формулировки, лишь бы не нарваться на его усталое: «Не начинай». Как я объясняла себе его холодность усталостью, занятостью, мужской природой, чем угодно, кроме простой мысли: ему просто не интересно, что со мной происходит.

Я называла это зрелостью. Мудростью. Женской терпеливостью.

А по факту это было медленное исчезновение.

– Тань, – спросила я спустя какое-то время, – а если я правда никому уже не нужна?

Она посмотрела на меня с таким возмущением, будто я только что сказала что-то неприличное.

– Ты серьезно?

– Мне страшно.

– Это нормально. Но не путай страх с правдой.

Я опустила взгляд.

– Ты не понимаешь. Я правда чувствую себя… как будто меня вычеркнули. Как просроченный товар. Женщина сорока лет после развода – это же почти диагноз. Особенно когда муж ушел к молодой.

Таня подошла ближе, присела передо мной на корточки и заглянула в лицо.

– Алина. Слушай меня. Очень внимательно. Женщина в сорок – это не списанный товар. Это женщина, которая уже знает цену боли, знает цену себе и, если перестает врать себе, становится опасно настоящей. Да, тебе сейчас хреново. Да, ты раздавлена. Да, он сделал все, чтобы ты почувствовала себя недостаточной. Но это не истина. Это травма, которая сейчас орет в тебе его голосом.

Я молчала. По щекам снова потекли слезы, но уже тише, не так остро, как ночью.

– А если я не смогу начать заново? – спросила я.

– Сможешь.

– Откуда ты знаешь?

Она усмехнулась.

– Потому что у тебя нет выбора. Или ты начнешь заново, или сгниешь заживо в своей обиде и унижении. А ты, при всех своих талантах терпеть, все-таки не настолько мертвая.

Я впервые за эти сутки слабо улыбнулась.

Таня мгновенно ухватилась за это.

– Во-о-от. Живая. Значит, шансы есть.

Она встала, потянулась и решительно сказала:

– Так. Сейчас душ. Потом поешь. Потом мы решим, как тебе ехать домой за вещами или выставлять его к черту. Но главное – никаких глобальных решений до вечера. И никаких разговоров с ним в слезах. Поняла?

– Поняла.

– Повтори.

Я устало прикрыла глаза.

– Никаких разговоров с ним в слезах.

– И?

– Никаких решений сегодня.

– Умница.

Она вышла на кухню, а я осталась сидеть, прижимая к груди подушку.

За окном был серый мартовский день. Самый обычный. Соседний дом, мокрые машины, люди с пакетами, чьи-то окна, где варили обед, сушили белье, ругались, мирились, жили. Мир продолжал идти вперед, как будто ничего не случилось.

А у меня внутри все еще стоял один и тот же вопрос:

что теперь?

Что делать женщине в сорок, если ее брак умер не от внезапной беды, а от медленного равнодушия? Если муж выбрал не просто другую женщину, а другую версию жизни – легкую, свежую, без общего прошлого, без обид, без долга? Что делать, если ты понимаешь: тебя не просто предали, тебя еще и заставили почувствовать себя старой, неудобной, проигравшей?

И где-то на самом дне этого ужаса шевелилась мысль, которой я тогда еще стыдилась.

А если все-таки жизнь не закончилась?

Нет, я не верила в это. Не тогда. Не в тот день. Не с опухшими глазами, не в чужой квартире, не после ночи в кофейне, не с сообщениями от мужа, от которых хотелось мыть руки.

Но сама мысль уже появилась. Тонкая, почти неуловимая. Как трещина в наглухо заколоченном окне.

Не надежда.

Скорее вопрос.

А что, если сорок – это не приговор?

Я встала, пошла в ванную, включила воду и долго смотрела, как она бежит в раковину. Потом подняла глаза на свое отражение.

Да, я была раздавлена. Да, я была унижена. Да, мне казалось, что меня выбросили за пределы жизни, где любят, хотят, выбирают. Да, где-то внутри уже поселился страх, что после развода я останусь только женщиной «с прошлым», женщиной «после», женщиной, которую легко заменить.

Но под всем этим была я.

Та, которую я почти потеряла.

И в то утро, стоя перед зеркалом в чужой ванной, с опухшими веками и сердцем, которое болело так, словно в нем ковыряли ножом, я впервые честно признала:

мне страшно не только потерять мужа.

Мне страшно узнать, что без него я вообще не умею жить.

И именно это пугало сильнее всего.

Потому что если это правда, значит, мой развод – не конец любви.

Это начало встречи с женщиной, которую я слишком долго предавала сама.

Глава 3. Его правда, которая добивает

Домой я поехала ближе к вечеру.

Не потому, что была готова. Не потому, что успокоилась. Не потому, что внутри у меня вдруг появилась взрослая ясность, достоинство и холодная решимость женщины, которая знает себе цену. Ничего этого не было. Во мне по-прежнему жили только боль, усталость и ощущение, будто меня вывернули наизнанку и оставили так ходить по миру.

Но ехать было надо.

У меня дома оставались вещи. Документы. Лекарства. Зарядка от телефона. Косметичка. Да и сама эта квартира, как ни крути, тоже пока еще была моей жизнью – той самой жизнью, которая вчера рухнула, но формально продолжала существовать. Невозможно вечно сидеть в квартире подруги, пить ее кофе и делать вид, что можно отложить реальность до лучших времен.

Таня отвезла меня сама.

Мы почти не разговаривали в дороге. Она только иногда поглядывала на меня с водительского места, словно проверяя, не передумала ли я в последний момент, не начну ли просить развернуться, поехать куда угодно, только не туда. Но я сидела прямо, сжав руки на коленях, и смотрела в окно на мокрый город.

У подъезда Таня заглушила мотор и повернулась ко мне.

– Так, – сказала она. – Еще раз. Ты сейчас поднимаешься, берешь все необходимое и, если разговор начнется не в ту сторону, разворачиваешься и уходишь. Никаких выяснений на три часа. Никаких «ну объясни». Никаких «может, еще можно спасти». Поняла?

Я кивнула.

– И, Алин… – она замялась на секунду. – Он может начать говорить очень правильные вещи. Или очень жестокие. И то и другое не потому, что это правда. А потому, что ему нужно вернуть контроль. Помни это.

Я невесело усмехнулась.

– Я уже не уверена, что вообще знаю, где правда.

– Зато точно знаешь, где унижение. Этого достаточно для начала.

Я открыла дверь машины и вышла под холодный сырой ветер. Воздух пах мокрым асфальтом и бензином. На секунду захотелось обернуться, снова сесть в теплый салон, закрыть дверь и просто уехать с Таней куда-нибудь далеко. В другой город. В другую жизнь. В место, где мне не придется подниматься на свой этаж и видеть человека, который вчера, не моргнув, сказал: «Когда-то – да».

Но я все-таки вошла в подъезд.

Лифт поднимался мучительно медленно. Я стояла, глядя на цифры этажей, и чувствовала, как внутри все снова стягивается в тугой болезненный узел. Казалось, что я еду не домой, а на собственную казнь.

Когда двери открылись, я сразу увидела, что у нашей квартиры горит свет.

Так глупо. Так по-бытовому. Будто там просто обычный вечер, обычная семья, кто-то включил лампу в прихожей, сейчас спросит: «Ты хлеб купила?» – и все будет как раньше.

Я достала ключи, вставила в замок и вдруг поняла, что не могу повернуть. Рука дрожала.

Изнутри послышались шаги. Дверь открылась раньше, чем я успела собраться.

Максим стоял напротив меня – в домашних брюках, в серой футболке, небритый, с усталым лицом человека, который плохо спал. И на секунду, самую унизительную секунду, мне захотелось сделать шаг к нему и просто уткнуться лбом ему в грудь, как бывало раньше после плохих дней. Захотелось услышать: «Все хорошо, я здесь».

Но ничего хорошо уже не было. И человека, у которого можно было искать утешение, тоже больше не было.

– Наконец-то, – сказал он тихо. – Я уже не знал, где тебя искать.

В его голосе было раздражение, замаскированное под облегчение. Как будто я, кроме всего прочего, еще и создала ему неудобство своим отсутствием.

Я переступила порог, не отвечая. Сняла пальто, повесила на крючок и вдруг поймала взгляд на семейной фотографии в рамке. Мы с ним на море, лет десять назад. Я смеюсь, запрокинув голову, он держит меня за талию. Загорелые, красивые, уверенные, что впереди – еще целая жизнь.

Мне захотелось перевернуть эту рамку лицом к стене.

– Ты где была? – спросил он, закрывая дверь.

– Не важно.

– Для меня важно.

Я повернулась к нему.

– Правда? Для тебя теперь вообще есть что-то важное, кроме твоего удобства?

Он сжал челюсть.

– Я не хочу сейчас начинать с претензий.

– А с чего ты хочешь начать? С кофе? С обсуждения коммуналки? Или ты, может, снова скажешь, что я устраиваю театр?

Он тяжело выдохнул и провел рукой по лицу.

– Я просто хочу поговорить нормально. Как взрослые люди.

– Нормально мы поговорили вчера. Очень по-взрослому. Особенно на фразе «мне с ней легко».

Он опустил взгляд.

– Я был на эмоциях.

– Нет, Максим. На эмоциях была я. А ты был как раз очень спокоен.

Я не стала проходить дальше в квартиру. Стояла в прихожей, будто боялась, что если зайду в гостиную или на кухню, то снова окажусь в своей прежней жизни, в этих стенах, где все пропитано мной, им, нами. А я уже не хотела быть частью этого «нами».

– Я приехала за вещами, – сказала я.

– Ты серьезно собираешься сейчас уйти?

– А что ты предлагаешь? Остаться и дальше делать вид, что мы семья?

– Я предлагаю хотя бы выслушать друг друга.

Я усмехнулась.

– Ты правда считаешь, что в этой ситуации мне жизненно необходимо услышать твою сторону?

Он чуть повысил голос:

– Да, считаю. Потому что, как бы тебе ни хотелось видеть все черно-белым, у нас давно все было плохо. И ты это прекрасно знаешь.

Вот оно.

Я даже не удивилась. Нет, удивление закончилось вчера. Сегодня внутри меня было только горькое, почти ледяное узнавание: сейчас начнется привычная мужская арифметика, в которой его измена каким-то чудом превращается в итог наших общих проблем.

– Продолжай, – сказала я. – Мне очень интересно, как именно ты объяснишь, что спать с другой женщиной – это результат того, что у нас было плохо.

Он посмотрел на меня с тем выражением, которое я слишком хорошо знала: смесь раздражения и усталого превосходства. Словно я опять не понимала какой-то очевидной истины, а ему, бедному, приходится разжевывать.

– Я не оправдываю то, что произошло.

– Нет? А звучит именно так.

– Дай договорить.

Я скрестила руки на груди.

– Говори.

Он молчал несколько секунд, подбирая слова. И я вдруг подумала, что, наверное, он репетировал этот разговор весь день. Ходил по квартире, смотрел в окно, пил кофе, писал и стирал сообщения, строил в голове убедительную речь. Речь, в которой он будет не подлецом, а человеком, загнанным обстоятельствами. Мужчиной, который долго терпел, запутался, оступился, но тоже страдает.

– Мы с тобой давно живем как соседи, – наконец сказал он. – Ты же сама это чувствуешь. Между нами уже давно нет близости. Ни эмоциональной, ни… никакой. Дома только быт, усталость, разговоры о проблемах. Ты все время напряженная, недовольная, закрытая. С тобой стало невозможно говорить.

Несколько секунд я просто смотрела на него. Не потому, что слова были неожиданными. Наоборот. Они были слишком ожидаемыми. Слишком удобными. Слишком гладкими.

– Со мной стало невозможно говорить? – переспросила я тихо.

– Да.

– А ты пытался?

– Пытался.

– Когда? Между звонками ей? Или после секса с ней?

– Вот видишь? – раздраженно бросил он. – О чем я и говорю. С тобой невозможно обсуждать что-то спокойно.

Я почувствовала, как по телу пробежала волна холодной ярости.

– Нет, Максим. Спокойно обсуждают выбор плитки в ванную. А не измену мужа.

Он отвернулся, будто сдерживая раздражение.

– Я не хотел, чтобы так вышло.

– Но так вышло. Причем не случайно, не один раз, не по пьяни и не в припадке безумия. Ты выбрал это. Раз за разом. Осознанно.

– Алина, хватит делать из меня чудовище.

Я рассмеялась. На этот раз по-настоящему. Коротко, зло.

– Я ничего из тебя не делаю. Ты прекрасно справляешься сам.

Он резко повернулся ко мне.

– Хорошо. Хочешь честно? Давай честно.

И вот тут воздух в прихожей будто стал тяжелее.

Потому что я сразу поняла: сейчас будет больно не просто от правды. А от той формы, в которой он решит ее подать. Когда человек чувствует, что теряет контроль, он начинает говорить не для искренности, а для удара.

– Давай честно, – повторила я.

Он сделал шаг ко мне. Не слишком близко, но так, чтобы смотреть прямо в глаза.

– Я давно рядом с тобой не чувствую себя мужчиной.

Я не шелохнулась.

Только внутри что-то оборвалось еще глубже, хотя, казалось бы, куда уже.

– Что это значит? – спросила я.

– Это значит, что ты перестала быть женщиной, с которой хочется жить легко. Все время усталость, обиды, напряжение, контроль. Ты как будто постоянно ждешь, что я в чем-то виноват. Дома тяжело. Ты сама стала тяжелой, Алина.

Каждое слово ложилось на меня как пощечина.

Ты стала тяжелой.

Я повторила эту фразу про себя и вдруг увидела всю нашу совместную жизнь в искаженном, страшном свете. Как я после работы шла в магазин. Как ночью вставала к температурящей Лизе. Как считала расходы. Как напоминала ему о визите к врачу его матери. Как тащила на себе дом, быт, заботы, его срывы, его кризисы. Как училась угадывать настроение по хлопку двери. Как перестала просить о простых вещах, потому что в ответ слышала: «Не начинай». Как постепенно отучилась быть легкой, потому что рядом с ним за легкость всегда приходилось платить собой.

А теперь он стоял напротив и сообщал мне, что проблема в том, что я стала тяжелой.

– Понятно, – сказала я, хотя на самом деле ничего уже не понимала. – То есть я стала неудобной.

– Я этого не говорил.

– Не надо. Я переведу. Ты хотел женщину, рядом с которой не надо сталкиваться с реальностью. Не надо слышать о счетах, о проблемах, о дочери, о быте, о том, что дома кто-то устал не меньше тебя. Ты хотел красивое, легкое пространство, в котором ты снова главный, желанный, молодец. И нашел его. Поздравляю.

Он поморщился.

– Опять ты все упрощаешь и передергиваешь.

– А что я передергиваю? Твою фразу «с ней легко»? Или вот эту – «ты стала тяжелой»?

Он молчал.

Я смотрела на него и вдруг с ужасом понимала: какая-то часть меня все еще ждала, что он сейчас остановится. Что увидит, как я бледнею от его слов. Что поймет, какую страшную, невозвратную вещь делает. Что скажет: прости, я не это имел в виду, я зол, я запутался, я не хочу тебя добивать.

Но он не останавливался.

– Ты давно перестала интересоваться мной как мужчиной, – продолжил он уже спокойнее. – Между нами все свелось к обязанностям. Ты смотришь на меня как на функцию. Понимаешь? Как на часть механизма. Мне рядом с тобой стало пусто.

Я моргнула.

Пусто.

Значит, вот как это называется.

Не годы вместе. Не семья. Не трудности, которые мы проходили вдвоем. Не взросление. Не усталость двух людей, которые слишком много тащили и слишком мало говорили по-настоящему.

Пусто.

И внезапно мне стало не больно, а почти физически мерзко. Потому что я вдруг увидела чудовищную подмену: человек, который месяцами мне врал, сейчас стоял и говорил так, будто главная трагедия этой истории – его внутреннее одиночество.

– А ты мной интересовался? – спросила я тихо. – Хотя бы последние пару лет? Не как функцией. Как женщиной. Как человеком. Ты спрашивал, как я живу? О чем думаю? Чего боюсь? Что чувствую? Ты хоть раз заметил, как я устала?

Он поджал губы.

– Ты никогда ничего не говорила.

– Да? – Я сделала шаг к нему. – А когда я должна была это говорить? В какой момент? Когда ты приходил домой с лицом, будто тебе все здесь мешают? Когда отмахивался от любого серьезного разговора? Когда говорил «не начинай»? Или когда уже спал с другой?

– Ты опять переводишь все на меня.

Я уставилась на него, не веря своим ушам.

– А на кого мне переводить измену моего мужа, Максим? На соседей? На погоду? На ретроградный Меркурий?

– Я не про измену. Я про то, что ты никогда не видишь своей части ответственности.

И вот тут меня будто ударили чем-то тяжелым по груди.

Я знала, что это может прозвучать. Знала. Таня предупреждала. Но знание не спасает, когда слышишь такое вслух от человека, которому доверяла жизнь.

Своей части ответственности.

Я медленно повторила:

– Ты сейчас правда хочешь разделить ответственность за твою измену между нами двумя?

Он раздраженно выдохнул.

– Я хочу сказать, что отношения рушатся не за один день и не по вине одного человека.

– То есть виноваты оба.

– Я не сказал «виноваты». Я сказал – ответственны.

Я смотрела на него, и во мне поднималось что-то очень страшное. Не истерика, нет. Наоборот. Какая-то новая, жесткая тишина.

Потому что вот она – настоящая правда. Не та, что у него другая. И даже не та, что он давно не любит меня.

Настоящая правда была в том, что, стоя перед моими сломанными остатками, он все равно не мог просто признать: я сделал подлость.

Ему обязательно нужно было разделить вину. Размазать ее тонким слоем и по мне тоже. Чтобы не быть предателем в чистом виде. Чтобы остаться для самого себя человеком, которого довели, не поняли, не услышали, рядом с которым «стало тяжело».

И тогда я впервые за весь этот кошмар почувствовала не только боль.

Я почувствовала злость.

Чистую, ясную, почти звенящую.

– Слушай меня внимательно, – сказала я очень спокойно. – У брака действительно всегда двое. У конфликтов, недосказанностей, холода – да, двое. Но в измене всегда один. Тот, кто изменил. Это сделал ты. Не мы. Не наш кризис. Не моя усталость. Не мой возраст. Ты.

Он открыл рот, будто хотел возразить, но я подняла руку.

– Нет. Теперь ты послушаешь. Я слишком долго тебя слушала. Ты хочешь честно? Хорошо. Честно. Я, может быть, и стала тяжелой. Потому что кто-то должен был быть взрослым в этом доме. Кто-то должен был помнить про лекарства, платежи, звонки, продукты, родителей, дочь, твое настроение и твои амбиции. Кто-то должен был быть надежным. И этим кто-то всегда была я. Ты хочешь легкости? Так вот, легкость появляется там, где кто-то другой тащит на себе вес.

Он побледнел, но промолчал.

Я продолжила:

– Ты говоришь, что рядом со мной не чувствовал себя мужчиной. А знаешь, когда я перестала чувствовать себя женщиной? Когда поняла, что рядом со мной человек, которому нужно восхищение, удобство и комфорт, но не нужна я настоящая. Уставшая, живая, сложная, иногда злая, иногда слабая. Ты не хотел женщину. Ты хотел хорошо отлаженную систему, которая не шумит.

– Это неправда.

– Правда. Просто раньше я боялась ее произнести.

Мы стояли друг напротив друга, и я видела, как в его лице меняется что-то важное. Не раскаяние. Не боль. Скорее удивление. Будто он впервые слышал от меня голос, в котором нет просьбы, нет попытки смягчить, нет желания быть удобной даже в момент собственного уничтожения.

– Значит, вот что ты обо мне думаешь? – спросил он наконец.

Я коротко улыбнулась.

– Нет. Это то, что я наконец думаю о нашей жизни.

Он потер переносицу и вдруг устало сел на банкетку в прихожей.

На секунду я увидела в нем не врага, а просто очень уставшего мужчину средних лет, который, возможно, сам не до конца понимает, что сделал. И вместе с этим во мне опасно шевельнулось старое: пожалеть. Смягчиться. Увидеть не обидчика, а человека, которому тоже трудно.

Я почти физически почувствовала, как во мне просыпается привычка спасать его даже сейчас.

И испугалась.

Потому что именно из таких секунд и складывается женское саморазрушение: тебя унижают, а ты уже ищешь, чем это объяснить; тебя предают, а ты уже думаешь, что ему, наверное, тоже нелегко; тебя ломают, а ты уже тянешься не защитить себя, а понять, почему ломателю больно.

Нет. Только не снова.

– Ты любишь ее? – спросила я.

Он поднял на меня глаза.

– Я не знаю.

– Но к ней уйдешь?

Он помолчал.

– Скорее всего, да.

Вот и все.

Почему-то именно эта фраза прозвучала как настоящий конец. Не вчерашние сообщения. Не его признание. Не слова про тяжесть и пустоту.

А это спокойное: «скорее всего, да».

Словно он уже все решил. Словно моя жизнь для него давно превратилась в пункт плана, который просто неприятно озвучивать.

– Скорее всего, – повторила я. – Какая точная формулировка. Очень удобно. Почти как прогноз погоды.

– Не надо издеваться.

– А что мне делать? Благодарить тебя за честность?

Он встал.

– Я пытаюсь поговорить нормально, но ты каждую фразу превращаешь в оружие.

– Ты пришел ко мне с оружием, Максим. Просто оно у тебя не в руках, а во рту.

Он дернулся, будто хотел что-то резко ответить, но осекся.

Повисла тишина.

Из кухни доносилось еле слышное тиканье часов. В ванной шумела вода – видимо, он не до конца закрыл кран. Из комнаты выглядывал край пледа на диване. Все было таким обычным, таким знакомым, таким нашим. И при этом чужим до тошноты.

Я вдруг почувствовала страшную усталость.

Не физическую даже. Глубже. Усталость от самого факта, что этот разговор вообще происходит. Что человек, с которым я прожила столько лет, сейчас стоит передо мной и рассуждает о своей пустоте, моей тяжести и нашей общей ответственности, пока у него параллельно есть другая женщина, которой он, вероятно, писал сегодня утром что-то нежное.

– Мне надо собрать вещи, – сказала я.

Он кивнул. Слишком быстро. Как будто тоже выдохнул, что эта часть разговора закончилась.

Я прошла в спальню и застыла на пороге.

Наша спальня.

Точнее, не наша уже. Комната, в которой стояла двуспальная кровать с серым покрывалом, комод, шкаф, мои духи на туалетном столике, его часы в блюдце у лампы. Все на своих местах. Все так, как было позавчера, неделю назад, месяц назад.

И только я уже не была той женщиной, которая сюда входила раньше.

Я открыла шкаф и стала складывать вещи в дорожную сумку. Белье, свитера, джинсы, пару платьев, косметику, лекарства, зарядки, документы. Движения были механические, четкие, почти деловые. И именно эта деловитость пугала меня больше всего. Как будто внутри уже включился режим выживания: не думай, не чувствуй, просто собирай.

Максим появился в дверях.

– Надолго ты уходишь?

Я не обернулась.

– Не знаю.

– Мы должны будем обсудить, как сказать Лизе.

Имя дочери резануло особенно.

Лиза.

Наша девочка. Уже взрослая, самостоятельная, но для меня все равно девочка. Та, которая до сих пор приезжала домой на выходные и ложилась на диван с ноутбуком, болтая ногами. Та, которая в детстве забиралась к нам в кровать по утрам. Та, которая еще недавно говорила: «У меня самые нормальные родители среди всех моих друзей».

У меня задрожали пальцы.

– Не впутывай ее в свои «мы должны», – сказала я. – Я скажу ей сама, когда буду готова.

– Она моя дочь тоже.

– Правда? А когда ты ложился к другой женщине, ты об этом помнил?

Он замолчал.

Я положила в сумку еще несколько вещей, затем резко закрыла молнию.

И вдруг поняла: я не могу забрать все сразу. Половина моей жизни останется здесь – в шкафах, в ящиках, в книгах, в кружках, в привычках, в запахах. Невозможно за один вечер вынести из квартиры восемнадцать лет.

Но можно вынести себя.

Я взяла сумку и вышла в коридор. Максим стоял там, мрачный, напряженный, будто ждал чего-то еще. Последней фразы. Последней сцены. Может быть, даже последних слез.

– И это все? – спросил он.

Я посмотрела на него.

– А что еще должно быть?

– Не знаю. Мы же не чужие люди.

Я едва заметно кивнула.

– Вот именно это ты и должен был помнить раньше.

Он сделал шаг ближе.

– Алина…

– Нет.

Одно слово. Но в нем было все, что я не сказала.

Нет – твоим объяснениям.

Нет – разделенной вине.

Нет – твоей жалости, если она вдруг появится.

Нет – моей старой привычке ставить тебя выше себя.

Он остановился.

И я вдруг увидела в его глазах что-то похожее на растерянность. Настоящую. Будто только сейчас до него дошло, что я могу не просто плакать и страдать. Я могу уйти.

Не театрально. Не на час. Не чтобы наказать.

По-настоящему.

Я открыла входную дверь.

– Ты вернешься? – спросил он мне в спину.

Я замерла на секунду.

Очень хотелось ответить красиво. Холодно. Достойно. Так, как отвечают героини в кино, когда уходят от мужчины, который их недостоин. Но я не была героиней кино. Я была живым человеком с трясущимися руками и сердцем, которое все еще болело по тому, кого уже нельзя было вернуть.

Поэтому я сказала правду:

– Я не знаю.

И вышла.

На лестничной площадке воздух показался холоднее, чем дома. Или это просто внутри у меня стало пустее.

Лифт ехал медленно. Сумка тянула плечо. В горле стоял ком, но слез не было. Наверное, на сегодня их запас закончился. Или боль перешла в ту фазу, когда уже не плачешь, а просто существуешь, как после сильного удара по голове – немного оглушенно, немного мимо себя.

Когда я вышла из подъезда, Таня уже ждала у машины.

Она увидела мое лицо и сразу все поняла.

– Ну? – спросила она, забирая у меня сумку.

Я села в машину, закрыла дверь и только тогда прошептала:

– Он сказал, что я стала тяжелой.

Таня замерла на секунду. Потом очень медленно, сквозь зубы, произнесла:

– Какой же он подонок.

Я покачала головой.

– Нет, хуже. Он сказал это так, будто говорит правду. Понимаешь? Не чтобы специально ранить. А потому что действительно так думает.

Таня завела мотор, но не трогалась с места.

– А ты что думаешь?

Я смотрела в окно на мокрый асфальт, на подъезд, из которого только что вышла не я прежняя, а какая-то новая, незнакомая женщина.

– Я думаю, – сказала я медленно, – что он добил меня не изменой.

Таня молчала.

– Он добил меня тем, что заставил на секунду поверить: может, он прав.

Эти слова дались тяжело. Потому что в них было признание, которого я стыдилась. Да, меня ранило не только его предательство. Меня ранило то, как быстро его слова нашли во мне старые трещины. Все мои страхи. Все сомнения. Все годы незаметного самоунижения.

Ты стала тяжелой.

С тобой пусто.

Я рядом с тобой не чувствую себя мужчиной.

Эти фразы уже жили во мне. Не потому, что были истинными. А потому, что я слишком долго жила так, будто моя ценность измеряется тем, насколько со мной легко.

Таня коснулась моей руки.

– Послушай меня. То, что слова попали в больное место, не делает их правдой.

Я кивнула, но внутри пока не было сил поверить.

Машина тронулась.

Мы ехали по серому вечернему городу, мимо аптек, супермаркетов, остановок, чужих домов, чужих окон. Люди возвращались с работы. Кто-то нес цветы. Кто-то спорил по телефону. Кто-то смеялся. У всех была какая-то своя жизнь, свои маленькие трагедии и радости. А я сидела в пассажирском кресле с одной дорожной сумкой и ощущением, будто меня только что не просто бросили, а официально признали лишней.

И где-то глубоко, под болью, под стыдом, под унижением, под всеми этими словами, которыми он меня располосовал, рождалась одна новая мысль.

Очень тихая. Очень слабая. Но уже злая.

А что, если тяжесть, которую он во мне так ненавидел, – это не недостаток?

Что, если это весь тот вес жизни, который я тащила на себе вместо нас двоих?

Что, если не я стала тяжелой.

Что, если ему просто всегда хотелось быть рядом только с той женщиной, которая не напоминает ему, сколько стоит настоящая близость?

Я тогда еще не знала, что с этим делать.

Не знала, как жить дальше. Как дышать без ощущения, что в груди камень. Как не поверить окончательно в его жестокую версию меня. Как проснуться утром и не вспомнить первой мыслью, что тебя променяли на «легкость».

Но одно я уже поняла.

Иногда правда не освобождает.

Иногда она сначала убивает.

И только потом, если ты выживешь, из ее осколков можно будет собрать что-то новое.

Глава 4. Развод

На следующее утро я проснулась с ощущением, будто ночью меня не отпустил сон, а просто ненадолго выключило.

Тело ломило. Виски пульсировали тупой болью. Во рту пересохло. И первые несколько секунд, пока я лежала под пледом на Танином диване, мозг еще милосердно не включал память. Но потом все вернулось. Не постепенно. Не мягко. Сразу.

Измена.

Лена.

«Ты стала тяжелой».

«Скорее всего, да».

Сумка с вещами у двери.

Я открыла глаза и уставилась в потолок.

Так, наверное, и начинается новая жизнь – не с музыки, не с красивого внутреннего монолога, не с внезапной силы, а с тупой, животной мысли: мне надо встать, хотя я не хочу жить этот день.

Из кухни доносился запах кофе. Таня уже не спала. У нее вообще была удивительная способность не рассыпаться даже после самых поздних разговоров и чужих трагедий. Мир мог катиться в ад, а она все равно вставала, умывалась, варила кофе и включала себе режим женщины, которая сначала спасает, а потом, если останется время, страдает.

Я поднялась, накинула халат и пошла на кухню.

Таня стояла у окна с кружкой в руках. В старой футболке, с собранными в небрежный хвост волосами, она выглядела слишком живой для этого утра.

– Доброе, – сказала она и тут же сама поморщилась. – Хотя нет. Утро дрянь.

Я слабо усмехнулась и села за стол.

– Спасибо за честность.

Она поставила передо мной кружку.

– С сахаром. Как ты любишь.

Я обхватила чашку ладонями. Горячая керамика приятно жгла пальцы, но внутри все оставалось холодным.

Несколько минут мы молчали. Потом Таня, как всегда, перешла к главному без лишних кругов:

– И что ты решила?

Я посмотрела на нее поверх кружки.

– А у меня есть варианты?

– Есть всегда. Просто некоторые страшнее других.

Я опустила взгляд.

– Я не могу вернуться, Тань.

Произнести это вслух оказалось тяжелее, чем я думала. Будто именно в этих словах все окончательно становилось реальным. Пока я плакала, собирала вещи, слушала его оправдания, даже уходила – где-то глубоко оставалась детская, унизительная надежда, что это еще не конец. Что он одумается. Что прибежит. Что скажет нужные слова. Что я проснусь и окажется: был страшный сон, кризис, ошибка, но не разрушение.

Но сейчас, на этой кухне, с утренним кофе и Таней напротив, я впервые честно признала: возвращаться некуда.

Таня кивнула так, будто ждала именно этого.

– Хорошо. Тогда второй вопрос. Ты готова подавать на развод?

И вот тут воздух будто стал тяжелее.

Развод.

Это слово всегда казалось мне чужим. Из чужих историй. Из разговоров на кухне между знакомыми, где кто-то вздыхает: «Ну, они развелись». Из юридических сайтов. Из сериалов. Из судебных коридоров с пластиковыми стульями. Но не из моей жизни. В моей жизни, как мне долго казалось, могли быть ссоры, холод, обиды, неделями натянутые разговоры, но не развод. Потому что развод – это уже официальная смерть. А я все эти годы делала вид, что наш брак просто болеет.

– Не знаю, – прошептала я.

– Это честно, – сказала Таня. – Но решать все равно придется.

Я потерла лоб.

– Я не боюсь бумажек. Я боюсь момента, после которого уже назад нельзя.

– А назад ты правда хочешь?

Я не ответила.

Таня молчала, не торопя. И в этом молчании мне вдруг стало ясно: нет. Не хочу. Вернее, не так. Я хотела назад не к нему настоящему, а к той версии нашей жизни, в которой еще ничего не знала. К кухне до сообщения. К себе до правды. К иллюзии, в которой все еще можно было чинить.

Но назад в неведение дороги не было.

– Нет, – сказала я наконец. – Не хочу.

Таня выдохнула.

– Тогда будем думать как взрослые женщины, а не как героини плохой мелодрамы.

Я невольно усмехнулась.

– Это как?

– Это значит: ты не ждешь, пока он сам все решит за тебя. Не ждешь, пока он созреет уйти красиво. Не сидишь в подвешенном состоянии между «может, помиримся» и «может, он уже живет у нее». Ты берешь ситуацию в руки. Страшно, мерзко, больно – да. Но берешь.

Я слушала ее и чувствовала странное раздвоение. Одна часть меня кивала: да, это правильно, это единственный путь. А другая, жалкая, испуганная, все еще шептала: не спеши. А вдруг он передумает? А вдруг все можно отмотать? А вдруг, если ты сама подашь на развод, это будет окончательно твоим решением, а не его предательством?

Как же хитро устроена боль. Она умеет заставить тебя цепляться даже за то, что уже сгнило.

Телефон на столе завибрировал.

Максим.

Я смотрела на экран и не брала трубку.

Вибрация прекратилась. Сразу пришло сообщение.

«Нам нужно встретиться и спокойно все обсудить. Не затягивай»

Не затягивай.

Будто речь шла о доставке мебели, а не о браке длиной в восемнадцать лет.

Таня заглянула мне через плечо.

– Какая забота.

Я горько усмехнулась.

– Видишь? Он уже разговаривает так, будто просто урегулирует вопрос.

– Потому что так ему проще. Если перевести все в формат «давай без эмоций, по-взрослому», можно не чувствовать себя мерзавцем.

Я положила телефон экраном вниз.

– А может, я тоже должна быть по-взрослому? Без истерик, без обид, без всего этого… Может, правда надо сесть и обсудить?

Таня посмотрела на меня долго и внимательно.

– Алина, взрослость – это не отсутствие боли. И не способность красиво улыбаться, пока тебя режут. Взрослость – это признать, что тебе больно, и все равно сделать то, что тебя защитит.

Эта фраза почему-то попала прямо в сердце.

Я отвернулась к окну. На улице была серость, мокрые машины, редкие прохожие. Обычное утро. И почему-то именно эта обычность бесила сильнее всего. Мир не должен был быть таким будничным, когда моя жизнь рассыпалась.

– Я никогда не думала, что буду разведенной женщиной, – сказала я тихо.

Таня пожала плечом.

– Никто не думает. Пока не становится.

– Звучит обнадеживающе.

– А я не обнадеживаю. Я приземляю.

Она поставила свою чашку в раковину, вытерла руки полотенцем и обернулась.

– Собирайся. Поедем к юристу.

Я уставилась на нее.

– Что?

– Что слышала. У моей знакомой есть толковая женщина по семейным делам. Нормальная. Без пафоса. Ты хотя бы узнаешь, как все устроено. Это не равно, что ты прямо сегодня подписываешь приговор. Но ты перестанешь плавать в панике.

– Тань, может, не надо так сразу…

– Надо. Потому что ты сейчас в состоянии, где любая инициатива кажется жестокостью. А потом, через неделю, ты либо снова начнешь его слушать, либо он уже все подготовит так, как удобно ему.

Я открыла рот, чтобы возразить, но не нашла слов.

Она была права. И я ненавидела ее за эту правоту.

Через полтора часа мы сидели в маленьком кабинете на втором этаже старого бизнес-центра. Светлые стены, шкаф с папками, стол, компьютер, календарь с горной рекой и женщина лет пятидесяти с короткой стрижкой и внимательным взглядом. Ее звали Марина Сергеевна. Никакого сочувственного сюсюканья, никакого лишнего драматизма – только спокойный, собранный профессионализм.

Она выслушала меня, почти не перебивая. Я говорила сухо, коротко, будто рассказывала не о своей жизни, а о чужом деле. Муж изменил. Хотим развод. Есть общая квартира. Дочь совершеннолетняя. Совместные счета. Машина записана на него. Ипотека закрыта три года назад. Брачного договора нет.

Когда я договорила, Марина Сергеевна кивнула.

– Понятно. Тогда смотрите. Если оба согласны и спорных моментов по имуществу нет, можно оформить все относительно спокойно. Если начнутся разногласия – дольше, тяжелее, но решаемо.

Относительно спокойно.

Я чуть не рассмеялась. Ничто в этой ситуации не было спокойно. Но я понимала, что для нее это обычная работа. И, может быть, в этом как раз было что-то спасительное: мой конец света для мира не уникален. Люди переживают разводы. Подписывают бумаги. Делят имущество. Плачут в машинах после суда. И потом, как ни странно, живут дальше.

– А если я… – я запнулась. – А если я пока не уверена?

Марина Сергеевна посмотрела на меня мягче.

– Тогда вам надо отделить эмоции от юридической реальности. Не обязательно принимать окончательное решение сегодня. Но документы, выписки, все, что касается имущества и счетов, лучше собрать заранее. Это не акт войны. Это здравый смысл.

Таня рядом одобрительно хмыкнула.

Я кивнула, чувствуя себя ученицей, которую взрослые люди пытаются научить выживать.

После консультации мы вышли на улицу. Моросил мелкий дождь. Я стояла под серым небом и сжимала в руках папку с какими-то распечатками, словно они были пропуском в новую, ненужную мне реальность.

Разведенная женщина.

Это словосочетание крутилось в голове и казалось клеймом. Не потому, что кто-то так действительно думает. А потому, что я сама так чувствовала. Как будто на мне теперь будет написано: не сохранила. Не удержала. Не уберегла. Проиграла молодой. Осталась одна в сорок.

Наверное, стыд – одна из самых подлых вещей в женской боли. Тебя предали, а стыдно почему-то тебе.

– О чем думаешь? – спросила Таня, когда мы пошли к машине.

Я честно ответила:

– Что как будто это я не справилась.

Она резко остановилась посреди тротуара.

– Так. Нет. Даже не начинай.

– Но ведь люди так и подумают.

– Люди всегда что-нибудь думают. Сегодня одно, завтра другое. А ты себе сейчас не людей в голову поселила, а его голос. И, может, еще голос всех этих прекрасных установок про «мудрую женщину», которая должна сохранить семью любой ценой. Семью, Алина. Не себя. Заметь разницу.

Я отвела взгляд.

– Мне страшно, что Лиза узнает.

– Узнает. И что?

– Я не хочу, чтобы у нее рухнуло представление о нас.

Таня вздохнула.

– У нее рухнет представление о нем. И, возможно, о браке как о вечной гарантии. Но это не ты рушишь. Не путай.

Мы сели в машину. Я пристегнулась и внезапно поняла, что устала так, будто прожила не два дня, а десять лет. Каждое решение, каждый разговор, каждое слово давались с таким трудом, словно я несла на себе мешок с камнями.

И тут снова завибрировал телефон.

Максим.

На этот раз я ответила.

– Да.

Несколько секунд он молчал, как будто сам не ожидал, что я возьму трубку.

– Наконец-то, – сказал он. – Где ты?

Я прикрыла глаза.

– Тебя это не касается.

– Перестань. Ты ведешь себя как подросток.

Я тихо усмехнулась.

Даже сейчас. Даже теперь. Он не мог просто говорить без попытки поставить меня на место.

– А ты ведешь себя как мужчина, который уважает жену? – спросила я.

Он проигнорировал.

– Нам нужно обсудить практические вещи. Я не хочу, чтобы это все превратилось в цирк.

– Уже поздно. Цирк начался, когда ты полез в постель к другой.

– Хватит. Я не для этого звоню.

Я смотрела в окно на мокрые витрины и чувствовала, как внутри поднимается усталая, тяжелая злость.

– А для чего?

– Для того, чтобы понять, что мы делаем дальше.

Мы.

Как легко он продолжал говорить «мы», когда фактически давно уже жил на две жизни.

– Дальше мы разводимся, – сказала я.

И в машине повисла тишина.

Таня резко повернула голову ко мне. Даже она, кажется, не ожидала, что я скажу это так прямо. А я сама услышала свой голос и не узнала его. Он был спокойным. Почти ровным. Как будто эти слова произнесла не женщина с пробитым сердцем, а кто-то другой. Холоднее. Трезвее. Жестче.

На том конце Максим тоже молчал.

Потом спросил:

– Ты сейчас это серьезно?

И вот тут мне захотелось кричать.

Серьезно?

А он серьезно думал, что можно пройтись по моей жизни бульдозером, а потом оставить себе возможность еще подумать, как именно ему будет удобнее?

Но вслух я сказала только:

– Абсолютно.

– На эмоциях такие решения не принимают.

– А изменяют, значит, принимают?

Он раздраженно выдохнул.

– Опять ты за свое. Я пытаюсь разговаривать конструктивно.