# Грань

Вера Джантаева

"Знаешь, что происходит с подростками, которые убегают из дома? Они пахнут надеждой на свободу и диким страхом. Для тварей из Тьмы, что кишат в лесах у подножия Уральских гор, это самый лакомый запах."

Шестнадцатилетняя Кейт сбежала от гиперопеки матери в никуда – и попала в мир, о существовании которого не подозревала. Здесь охотники продают детей чудовищам, а Ловцы имитируют голоса матерей, чтобы заманить жертву в чащу.

Её спасает Макс – циничный полукровка с кошачьими глазами, который сам десять лет назад едва не стал добычей. У него есть лишь один козырь: он сгорает изнутри, чтобы дать другим шанс на жизнь. Но Кейт отказывается быть просто спасённой. Их встреча запускает цепь событий, где цена за силу – человечность, а единственный способ выжить – стать друг для друга чем-то большим, чем напарники.

Это история о страхе, который переплавляется в злость, и о нитях, что связывают крепче крови.

## Пролог

Записка выскользнула из пальцев и бесшумно легла на тумбочку. Катя смотрела на неё несколько секунд, и буквы расплывались перед глазами. «Прости, мама». Слова, которые ничего не меняют. Она уже миллион раз просила прощения – взглядом, молчанием, улыбкой, когда мать в сотый раз спрашивала, где она была и с кем. Прощения просят, когда собираются что-то менять. А она ничего не собиралась менять. Она собиралась сдохнуть или найти себя – тут уж как повезёт.

Комната выглядела чужой. Словно она уже покинула её много лет назад и вернулась только сейчас, чтобы забрать последние вещи. Игрушки на полке – пыльные свидетели детства, которое кончилось слишком рано и слишком поздно одновременно. Плюшевый медведь с оторванным ухом, которого она когда-то таскала всюду, теперь скалился пустыми глазницами – выцветшие пластиковые глаза выпали, и остались только чёрные дыры. В них чудился укор. Или насмешка.

Цветы на подоконнике, которые мать поливала каждый день, разговаривая с ними, как с детьми, тянули к стеклу мясистые листья. Катя ненавидела эти цветы. Они всегда были здоровее и счастливее её. В их зелёной плоти чувствовалась какая-то издевательская насмешка над её собственной бледностью и вечной усталостью. Иногда ей казалось, что цветы живут собственной, враждебной жизнью – по ночам они шевелились, тянулись к её кровати, хотели задушить. Но это, наверное, было просто ее больное воображение.

Сумка уже ждала в шкафу, забитая самым необходимым: пара футболок, спортивные штаны, тёплая кофта, ножницы, спички, немного денег, которые она копила полгода. Ножницы она положила на самый верх – на всякий случай. Катя достала сумку, стараясь не шуршать, но половица под ногой выдала тихий, предательский скрип. Она замерла, вслушиваясь в тишину квартиры. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Ничего. Только дыхание спящего дома и гул холодильника на кухне. Иногда оттуда доносилось звяканье – лёд падал в поддон.

В коридоре пахло мамиными духами и одиночеством. Этот запах – Chanel №5 – въелся в стены, в шторы, в её собственную кожу. От него невозможно было отмыться. Гитара висела на вешалке под курткой – старая, потрёпанная, с отбитым грифом. Катя сняла её, и пальцы сами нащупали струны. Металл отозвался едва слышным звоном. Она не играла почти год. Мать сказала, что музыка мешает учёбе. Что гитара – это для бездельников. Что надо думать о будущем.

Будущее. Смешно.

Катя сунула гитару в чехол, закинула за спину поверх рюкзака, и, стараясь ступать только на проверенные половицы, двинулась к двери. Замок щёлкнул оглушительно громко. Она замерла на лестничной клетке, ожидая, что вот-вот из квартиры выскочит мать. Но нет – тишина. Только где-то наверху плакал ребёнок, и этот плач резанул по нервам, всколыхнув что-то тёмное, давнее.

Дверь подъезда лязгнула за спиной, как выстрел. Катя вышла на улицу, и ночной воздух ударил в лицо сыростью и свободой. Август в этом году стоял прохладный, пахло мокрым асфальтом и – странное дело – хвоей, хотя до ближайшего леса было несколько десятков километров. Фонарь у подъезда мигал, выхватывая из темноты тощие фигуры кошек, бредущих куда-то по своим кошачьим делам. Одна из них остановилась, посмотрела на Катю жёлтыми глазами и зашипела – злобно, предупреждающе. Катя сплюнула и пошла прочь.

Она оглянулась. Окна их квартиры озарились светом. «Пропажу обнаружили», – поняла Катя, когда свет в окнах дёрнулся, забегал. Тени заметались за шторой – голоса, которых не слышно, угадывались в этом мельтешении. Она представила, как мать мечется по комнате, как Олег пытается её успокоить, и внутри кольнуло. Болезненно, остро, но коротко. Как укол.

– Катя!

Голос матери ударил в спину, когда она уже завернула за угол. Катя не обернулась. Просто ускорила шаг, вдавливая гитару в бок, чтобы не гремела. Слёзы текли по щекам, но она их не вытирала. Пусть. Это в последний раз.


Он вышел из тени, сунул руки в карманы джинсовки и медленно пошёл вдоль домов. Его мотоцикл стоял у обочины, чёрный, блестящий, готовый сорваться с места в любую секунду. Но Макс не торопился. Он здесь не просто так. Ещё днём от Видящих пришло сообщение: в этом районе за последнюю неделю дважды видели охотников. Они ошивались возле школ, парков, подъездов. Вынюхивали. Высматривали. Ждали, когда какой-нибудь сбежавший подросток сделает первый шаг в никуда.

Макс приехал на разведку. Просто проверить. И теперь, когда он шёл по пустынной улице, его ноздри снова уловили знакомую вонь – дешёвый табак, пот, масло от оружия и ещё что-то сладковато-гнилостное, что остаётся на одежде тех, кто слишком долго торгует детьми. Охотники были где-то рядом. Совсем рядом.

Макс остановился у подъезда. Дверь была приоткрыта. Запах ударил в ноздри – другой, острый, как свежая кровь, запах страха и дикой свободы. Он висел в воздухе, смешанный с сыростью подъезда, но источник был уже далеко, уходил в ночь. Макс провел взглядом по пустой улице, пытаясь определить направление. Потом перевёл взгляд на окна, где метался свет. Там, наверху, кто-то только что обнаружил пропажу. И там же остался вторичный, застарелый запах – тоски и паники, который он тоже хорошо знал. Макс шагнул в подъезд. Прежде чем отправиться на поиски, ему нужно было поговорить с теми, кто остался.


В комнате пахло паникой. Александра металась от окна к окну, вцепившись в телефон, но не звонила – просто сжимала его так, что костяшки побелели.

– Как она могла? – голос срывался на хрип. – Как? Я же для неё всё! Всю жизнь! А она…

– Саша, успокойся, – Олег стоял посреди комнаты, растерянный и беспомощный. – Она вернётся. Она написала…

– Написала! – Александра швырнула телефон на диван. – Она сбежала, Олег! В шестнадцать лет! Ночью! С гитарой! Ты понимаешь, что с ней может случиться?

– Понимаю. Но…

– Ничего ты не понимаешь! – Она всхлипнула, закрыла лицо руками. – Я за неё боюсь каждую секунду. Каждую! Я не спала ночами, когда она задерживалась на час. Я считала минуты до её возвращения из школы. Я…

– Может, поэтому она и уехала?

Голос из темноты коридора заставил их обоих вздрогнуть. Свет в комнате моргнул, раздались тихие шаги, и они увидели его. Парень лет девятнадцати, высокий, худощавый, но жилистый. Светлые, почти белые волосы падали на лицо, глаза он прятал за солнцезащитными очками – даже в помещении. Чёрный джинсовый костюм сидел на нём как вторая кожа. В руках – мотоциклетный шлем с поднятым зеркальным стеклом.

Он шагнул в квартиру без приглашения, и Александра вдруг заметила, как расширились его ноздри – он будто принюхивался к чему-то, витающему в воздухе.

– Простите за вторжение, – голос спокойный, даже слишком. – Дверь была открыта. Я слышал крики.

И почувствовал. Запах. Тонкий, едва уловимый аромат страха и эйфории, который он научился распознавать за десять лет охоты. А теперь здесь, в этой квартире, он бил в ноздри наотмашь. Тот же самый что и внизу.

– Вы кто? – Олег шагнул вперёд, заслоняя жену.

– Максим. Можно просто Макс. – Парень протянул руку. Олег пожал её машинально и тут же отдёрнул – ладонь была ледяной, неживой. – Я ищу одного человека. Он пропал в этом районе несколько дней назад. Но когда услышал вас… решил зайти.

Он врал. Он искал не человека – он искал следы охотников, но сейчас это было неважно.

– Вы слышали, что мы говорили? – Александра подняла заплаканное лицо.

– Всё. И мне жаль. Правда. – Макс говорил это так, будто действительно чувствовал, но в голосе сквозило что-то странное – отстранённость, будто он видел такое сотни раз. – Ваша дочь сбежала. Хотите знать, почему?

– Почему? – Александра шагнула к нему.

– Потому что вы её задушили. – Он сказал это буднично, без злости. – Заботой, страхом, контролем. Вы сделали из неё птицу в клетке, а потом удивились, что она хочет лететь. Подросткам нужна свобода. Им нужно дышать. А вы отняли у неё воздух.

– Откуда вы… – начал Олег.

– Свой опыт, – перебил Макс. – Я тоже сбегал. Два раза. От тётки, которая пыталась делать из меня беспомощного ребёнка. Ночевал в лесу, жрал что найду, чуть не сдох пару раз. А потом вернулся и сказал ей всё, что думаю. Она поняла. А вы поймёте?

Александра молчала, вцепившись в плечо Олега.

– Если хотите, я найду её, – Макс сказал это не из жалости. Просто он знал, каково это – когда тебя ищут и не могут найти. Тётка искала его две недели, пока он болтался по лесам. А потом перестала. Смирилась что его нет. Исчезновение без вести – это незаживающая рана. Он мог хотя бы дать им знать, что с ней всё будет в порядке. Или не всё, но лучше, чем ничего. – У меня есть время. И навыки.

– Зачем? – выдохнула женщина.

– Затем, что если не я, то ее найдёт кто-то другой. – Он усмехнулся. – А другие бывают разными. Очень разными.

Он уже вышел в коридор, когда Олег спохватился:

– А тот человек, которого вы искали? Вы его нашли?

– Нет, – бросил Макс, не оборачиваясь, и дверь подъезда лязгнула за ним.

Олег застыл. Ему показалось или на миг, когда Макс повернулся, под чёрной тканью пиджака что-то шевельнулось? Какая-то тень, не принадлежащая его телу? Или просто игра света?

– Странный парень, – пробормотал он. – Слишком спокойный для такого дела.


Александра снова подошла к окну. Внизу, под фонарём, она увидела фигуру в чёрном. Макс стоял, глядя вверх, прямо на неё. Он не двигался, просто стоял. Но даже на таком расстоянии было видно, как стёкла его очков странно блеснули – будто на миг за ними вспыхнули два красных уголька. Или это просто отразился фонарь? Секунду, другую – потом он развернулся, надел шлем, сел на мотоцикл и направил его в темноту. Мгновение, и его поглотила ночь.

– Олег, – прошептала она, – у него глаза… они светились…

– Тебе показалось, – ответил он, но голос дрогнул. – Просто показалось.

Они ещё долго стояли у окна, глядя в пустоту, но ночь молчала. Только кошки дрались в кустах, и где-то далеко завыла собака – тоскливо, протяжно, будто чуяла смерть.

## Глава 1. Третья ночь

Она назвала себя Кейт. Не Катя, не Катерина – Кейт. Коротко. Резко. Как удар ножом по стеклу. Новая жизнь требовала нового имени. В конце концов, старая Катя умерла там, в душной квартире, под материнской гиперопекой. Та, кто сейчас продиралась сквозь лесную чащу, была Кейт. Или никем.

Первая ночь встретила её сыростью и мраком настолько плотным, что он, казалось, давил на глазные яблоки. Луна то выглядывала из-за туч, то проваливалась обратно, оставляя Кейт в абсолютной, вязкой черноте. Она шла наугад, держась подальше от дорог и жилья. Гитара за спиной больно врезалась в лопатку, лямки рюкзака впивались в плечи, но Кейт упрямо двигалась вперёд. Ей нужно было уйти как можно дальше, пока мать не подняла на уши полицию.

Лес жил своей, враждебной жизнью. Тишина давила на уши, но в этой давящей пустоте уханье совы отдавалось не звуком, а вибрацией где-то в затылке. А из кустов рябины, тяжело и ритмично, на неё смотрели. Кейт не слышала шороха – она чувствовала взгляд, липкий, голодный.

Кейт вздрагивала от каждого шороха, сжимала в кармане ножницы, но останавливаться не собиралась. Она нашла более-менее сухое место под огромной елью, скинула рюкзак и села, прислонившись к шершавому, смолистому стволу. Дрожь пробирала до костей – тонкая ветровка совсем не грела в августовской ночи. Воздух был сырым, пропитанным запахом прелой листвы и гнили.

– Вот так, Кейт, – прошептала она себе, и голос прозвучал чужим, сиплым. – Ты хотела свободы? Получай.

Спать было страшно. В любую минуту могли появиться патрульные, или бродяги, или просто звери. Но организм требовал отдыха, и Кейт провалилась в тревожную полудрёму, где сны мешались с явью: мать кричала, Олег что-то доказывал, а в темноте между деревьев мелькали чьи-то тени – слишком быстрые, чтобы быть людьми, слишком плавные, чтобы быть зверями.


Утро второго дня встретило её ледяной водой из лужи и ломотой во всём теле. Кейт с трудом разлепила глаза – веки опухли, спина затекла, шея онемела. Рядом, на ветке, сидела ворона и смотрела на неё чёрным глазом-бусиной с таким умным и презрительным видом, будто оценивала, сколько в ней мяса.

– Чего уставилась? – прохрипела Кейт, и голос сорвался в кашель. – Людей не видела?

Ворона каркнула – резко, насмешливо – и улетела, оставив после себя лишь мерзкое чувство, будто её оценили и забраковали как слишком тощую добычу.

Кейт достала из рюкзака остатки бутерброда, которые прихватила из дома. Хлеб зачерствел, колбаса покрылась липким налётом, но она сжевала всё, почти не жуя, чувствуя, как желудок судорожно хватает пищу. Еда кончится через пару дней, а дальше придётся добывать самой. Она надеялась, что где-нибудь попадётся деревня, где можно будет купить еды. Деньги у неё были – немного, но на первое время хватит. Наивная.

Она побрела дальше, ориентируясь по солнцу, которое то появлялось, то снова пряталось за тяжёлыми тучами. Лес становился гуще, дичее – настоящая уральская тайга, где пихты и кедры обступают со всех стеной, а под ногами хлюпают мхи и трещат курумники. Тропинки исчезли, пришлось продираться сквозь кусты, оставляя на колючках клочья одежды и кожи. Царапины саднили, но она не обращала внимания. К вечеру второго дня она вышла к ручью, напилась и решила заночевать здесь. Развела крошечный костерок – спички не подвели – и сидела, глядя на огонь, пока тьма не сгустилась окончательно. Глаза резало от недосыпа, но спать в одиночку в этой глуши было невыносимо страшно.

Вторая ночь прошла спокойнее. Костёр отпугивал зверей, а может ей просто повезло. Кейт спала урывками, просыпаясь от каждого хруста ветки, но всё же отдохнула.

Утром третьего дня, набрав воды, она двинулась дальше. Лес не кончался. Он тянулся бесконечной, однообразной стеной. Ориентиры потерялись, компас, который она стащила из дома, не работал – стрелка бешено крутилась, словно сойдя с ума. Телефон давно сел. Кейт поняла, что заблудилась окончательно. Но паники не было – только глухая, злая решимость. Если она сдохнет здесь, то хотя бы на свободе, а не в клетке.


На исходе третьего дня, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая верхушки сосен в кроваво-рыжий цвет, Кейт вышла к ручью, сбегавшему с каменистого хребта. Она зачерпнула ладонями ледяную воду, плеснула в лицо, прогоняя усталость и липкий, не отпускающий страх. Замерла на коленях, глядя, как вода стекает по пальцам. В этом было что-то почти религиозное. Очищение. Начало.

Она выглядела как бродяга, как дикий зверёныш. Лицо осунулось, на скулах проступила резкость, которой раньше не было. Длинные тёмные волосы, хоть и собранные в хвост, торчали в разные стороны, и в них застряли сухие иголки и мелкий сор. Футболка превратилась в лохмотья, джинсы разодрались на коленях, из дыры виднелась глубокая, уже начавшая гноиться ссадина. Но в серых глаза, хоть и запавших, горел какой-то внутренний огонь – бешеный, отчаянный. Она чувствовала себя живой впервые за много лет. Или чувствовала, что умирает. Грань стиралась.

Чужое дыхание за спиной она почувствовала за секунду до того, как тяжёлая рука грубо легла на плечо.

Кейт рванула в сторону с диким, нечеловеческим визгом, но нога соскользнула с мокрого камня, и она рухнула в ручей. Ледяная вода сомкнулась над головой с гидравлическим грохотом, вышибая воздух из лёгких. Она вынырнула, кашляя, задыхаясь, матерясь сквозь зубы так, как не материлась никогда в жизни, и услышала смех.

Низкий, гортанный смех, в котором не было и капли веселья – только мрачная насмешка.

Высокий парень в чёрном джинсовом костюме стоял на берегу, прислонившись к сосне, и смотрел на неё. Солнцезащитные очки блестели в лучах заходящего солнца, отражая багровое небо, и казались двумя окнами в пустоту. Он даже не протянул руки, чтобы помочь. Просто стоял и смотрел, как она, мокрая и трясущаяся, выползает на берег.

– Жива, беглянка? – спросил он. В голосе – ленивая, тягучая насмешка, но за ней чувствовалось что-то ещё. Хищное изучение. Холодная оценка. Как у мясника, выбирающего кусок на рынке.

– Пошёл ты на хрен! – выдохнула Кейт, выплёвывая воду и грязь. Тело трясло от холода крупной дрожью, зубы стучали так, что, казалось, сейчас раскрошатся. Но она встала, вцепившись в прибрежный камень, не сводя с него взгляда.

– Ты кто такой?

– Макс. – Он не снял очки, только чуть наклонил голову, разглядывая её, как диковинную зверушку. – А ты Кейт. Я искал тебя.

– С чего бы это? – она пыталась унять дрожь в голосе, но получалось плохо.

– С того, что твои родители попросили. Ну, мать. Она рыдала, когда поняла, что ты ушла. В голос рыдала. – Он говорил об этом так, будто описывал погоду. – Сказала, что ты пропадёшь. А еще меня манил запах. Запах сбежавшего подростка для меня как сигнальная ракета. Ты здесь уже три дня. Трудно было не заметить.

Кейт усмехнулась. Горько, зло.

– И что? Пришёл вернуть меня домой, как потерявшегося котёнка? Дрессированная ищейка на службе у родителей?

– Нет, – Макс отлепился от дерева и бесшумно, словно тень, шагнул ближе. Кейт показалось, что он не идёт, а плывёт над землёй. – Я пришёл сказать, что если ты останешься здесь, то сдохнешь. Не от голода и не от холода. От того, что идёт за тобой. А оно уже подобралось к тебе. Ты же чувствуешь его? Чуешь запах?

Кейт принюхалась. Сквозь запах мокрой земли и хвои пробивался тот самый сладковато-гнилостный душок, который она почувствовала днём. Теперь он был сильнее, навязчивее.

– Что это? – спросила она, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.

– Твари. Ловцы. Чуют сбежавших подростков за версту. А ты тут трое суток одна трёшься. Вся пропахла страхом и свободой. Для них это как запах свежей крови для акулы.

Кейт сглотнула. Комок в горле не проходил.

– Ты врёшь.

– Ага, – он хмыкнул и достал из-за пояса нож. Обычный с виду, но лезвие, блеснувшее в луче заката, было странного, мутно-серебристого отлива. – Я затем и припёрся в такую даль, чтобы потрепаться с малолетней дурой. И волосы у тебя… – Он кивнул на её мокрую, спутанную гриву, из которой торчали иголки и листья. – В них вся лесная нечисть уже гнёзда вьёт. Давай помогу, а то патлы эти тебя выдадут быстрее, чем твой страх.

Она не поняла, что именно он имел в виду, но позволила ему подойти. Не потому что доверяла – выбора не было. Если он хотел её убить, то уже сделал бы это. Макс встал у неё за спиной. Она чувствовала исходящий от него холод, странный, неживой. Он собрал её волосы в хвост ледяными пальцами и одним движением, даже не дав ей опомниться, полоснул ножом у самого затылка. Кейт услышала противный хруст перерезаемых прядей. Тёмные волосы упали на землю, смешались с иголками и грязью.

Она провела рукой по голове – коротко, колюче, чужеродно. Шея сразу замёрзла. И вдруг её прорвало. Она рассмеялась. Громко, истерично, заходясь в кашле. Впервые за три дня.

– С ума сошла? – спросил Макс, убирая нож. В его голосе послышалось что-то похожее на любопытство.

– Наверное, – она вытерла слёзы, выступившие от смеха, грязной ладонью и посмотрела на него. В её глазах блеснуло что-то бешеное, отчаянное. – Спасибо.

– За что? За то, что обкорнал тебя, как паршивую овцу?

– За то, что не врёшь, что всё будет хорошо.

Он усмехнулся. В этот раз усмешка вышла другой – не хищной, а какой-то усталой.

– Не будет. Но будет интересно. Хочешь жить интересно?

– Я хочу жить вообще. – Она обхватила себя руками, пытаясь согреться, и зубы снова застучали.

– Тогда слушай сюда. – Макс сел на корточки, ловко, не глядя, собрал кучу сухих веток, зажёг спичку. Пламя лизнуло кору и вспыхнуло. Он достал из кармана пучок сухой травы, бросил в огонь. Пламя окрасилось в зловещий, синий цвет, и по поляне поплыл пряный, дурманящий запах. – Есть мир, который вы, люди, не видите. Он рядом, в паре миллиметров от вашего. И он кишит тварями, для которых человек – это просто кусок мяса с душой.

– Подожди, – перебила Кейт, и голос её прозвучал неожиданно резко. – Ты сейчас хочешь начать рассказывать мне страшилку о монстрах, когда я стою перед тобой мокрая, голодная и зуб на зуб не попадаю? Меня сейчас конкретно колотит, и, кажется, у меня начинается лихорадка от этой царапины. Так что либо ты помогаешь по-человечески, либо катись к чёрту со своими историями.

Макс замер. Он медленно поднял на неё взгляд, и даже сквозь тёмные стёкла очков Кейт почувствовала его удивление. Он смотрел на неё долго, изучающе, будто видел впервые. Потом вдруг улыбнулся – не хищно, не насмешливо, а как-то по-другому. Криво, но почти тепло.

– А ты наглая. Я люблю наглых. – Он поднялся, отряхнул джинсы. – Ладно. Жди здесь. Я скоро. И сиди у костра, близко к огню. Если услышишь что-то странное – пение, плач, зов матери – заткни уши и смотри на пламя. Поняла?

– Ты меня бросаешь?

– Спасаю. – Он уже сделал шаг в темноту. – Разница есть.

И он исчез. Просто растворился между деревьев, без единого звука, без хруста ветки. Словно его и не было.

Кейт осталась одна. Дрожа всем телом, она кое-как стянула с себя мокрые лохмотья и переоделась в сухое из рюкзака: запасную футболку и спортивные штаны. Мокрую одежду повесила на палки, воткнутые у костра. Сидела, глядя на синее, неестественное пламя, на странные тени, что плясали вокруг, и впервые за три дня ей стало по-настоящему жутко. Не за свою жизнь – за то, что этот странный парень может оказаться прав. Что мир гораздо сложнее и страшнее, чем она думала. Где-то в темноте, за кругом света, послышался звук. Похожий на всхлип. Кейт зажала уши руками и уставилась в огонь, как он велел.


Макс вернулся через час. В руках он держал какой-то свёрток и небольшой рюкзак, которого раньше не было. Молча положил всё на камень рядом с ней.

– Ешь, – бросил он, усаживаясь напротив. – Тут недалеко мой схрон был. Давно не заходил, но запасы ещё целы.

Кейт развернула свёрток: банка тушёнки, краюха чёрного хлеба, пара крупных яблок, фляга с водой. И фляжка с чем-то, отдававшим спиртом. Она набросилась на еду, давясь и обжигаясь. Тушёнка оказалась тёплой и невероятно, фантастически вкусной. Слёзы снова потекли по щекам, но она их не замечала.

Макс сидел на камне, скрестив руки на груди, и наблюдал за ней. Потом кивнул на гитару в чехле, валяющуюся рядом.

– Играешь?

– С детства, – Кейт прожевала хлеб. – Мать говорила, что это бесполезное занятие. Что надо на юриста учиться.

– А ты?

– А я хотела в музыкальное училище. Но кто ж меня спрашивал.

Макс молчал. Потом вдруг сказал:

– Сыграй что-нибудь.

Кейт доела, вытерла рот рукой, отпила из фляжки – обжигающая жидкость обожгла горло, но по телу разлилось тепло. Потом достала гитару. Пальцы сами легли на струны, и полилась мелодия. Грустная, злая, рваная – та, что она сочинила в день, когда мать нашла и сожгла её тетрадь со стихами. Звуки разносились над поляной, и казалось, тьма вокруг внимает им.

Макс слушал, не перебивая. Сидел неподвижно, как каменное изваяние. Когда она закончила, он хмыкнул.

– Злости много. Это хорошо. Злость перебивает запах страха. Твари не любят злых, от них несёт горечью. И это поможет тебе выжить.

– А что помогает тебе?

Он не ответил. Только посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Потом резко поднялся.

– Вечером узнаешь. А сейчас собирайся. Мы уходим отсюда.

– Куда? – спросила Кейт.

– На ночёвку. Здесь оставаться нельзя – слишком открытое место. Найдём поляну поглубже, разведём костёр. Там и поговорим.

– А твоё убежище? – Кейт вспомнила, что он упоминал какие-то схроны. – Мы не можем пойти туда?

Макс покачал головой:

– Далеко. Часа четыре ходу, не меньше. До темноты не успеем, а тащиться по ночному лесу без защиты – верная смерть. Да и… – Он покосился на неё с лёгкой усмешкой. – Туда я просто так никого не вожу. Надо сперва понять, не сдашь ли ты меня первым же встречным охотникам.

– Я не сдам, – огрызнулась Кейт.

– Посмотрим. – Он развернулся и пошёл в лес. – Идём, пока солнце совсем не село.

Кейт, чертыхнувшись, быстро запихнула гитару в чехол, закинула рюкзак и бросилась за ним.


Они шли около часа. Макс вёл уверенно, почти на ощупь, останавливаясь и прислушиваясь. Кейт старалась не отставать, хотя ноги гудели, а царапина на колене горела огнём. Лес становился всё гуще, ветви переплетались над головой, почти не пропуская свет звёзд. Воздух был спёртым, тяжёлым.

Наконец они вышли на небольшую поляну, окружённую вековыми кедрами и замшелыми скальными останцами, похожими на застывших идолов. В центре чернел старый, сложенный из камней очаг. Макс жестом приказал ей сесть, быстро собрал сухие ветки и разжёг костёр. Снова бросил в огонь траву – пламя взметнулось высоко, отбрасывая пляшущие тени, которые, казалось, жили своей жизнью.

– Садись, – скомандовал он, усаживаясь напротив.

Кейт села. Стемнело окончательно. В свете костра лицо Макса казалось высеченным из камня – резкие скулы, тонкие губы, и эти дурацкие очки. Потом он медленно, будто принимая важное решение, снял их.

Кейт ахнула и отшатнулась. Глаза у него были светлые, почти прозрачные, с вертикальными, кошачьими зрачками. И они светились в темноте тусклым, красноватым светом.

– Ну что, страшно? – тихо спросил он. В голосе не было насмешки, только усталость.

Кейт сглотнула. Внутри всё сжалось в тугой узел, но она заставила себя смотреть ему прямо в эти жуткие глаза.

– Уже нет, – соврала она, и голос не дрогнул. – Рассказывай.

Макс усмехнулся уголком рта.

– Знаешь, что происходит с подростками, которые сбегают из дома?

Кейт отрицательно качнула головой.

– Готова слушать? Есть мир, который вы не видите. Он здесь, рядом, и в нём кишмя кишат твари. Есть три вида тварей. Ловцы – это рядовые солдаты Тьмы. Они питаются трупами, но самое главное лакомство дня них – эмоции, особенно страх. Пустые – это люди, из которых ловцы выпили всё; они как марионетки. А Старшие – это первые, кого Тьма превратила, оставив разум. Они командуют ловцами и охотниками. Ещё есть нейтральные – древние, которые устали от войны и просто сидят в своих норах. Их лучше не трогать. Они жрут не мясо, они жрут эмоции. Страх, надежду, любовь – всё это для них еда. Самые лакомые куски – сбежавшие подростки. Вы пахнете надеждой на свободу и диким страхом. Смесь, от которой они балдеют. А есть люди, которые на этих тварей охотятся. Видящие, Спасатели, Сталкеры. И есть такие, как я. Ни рыба ни мясо. А ещё есть места, где грань между мирами тоньше. Там даже техника сбоит – компасы сходят с ума, телефоны дохнут. Ты как раз в таком месте и бродила три дня. Если бы не я, тебя бы уже сожрали.

– Ты кто? – выдохнула Кейт.

– Сталкер. Полукровка, – спокойно ответил он. – Был человеком, теперь вот… такое. Работаю на тех, кто пытается сохранить баланс. Ищу сбежавших, пока их не сожрали. Или пока их не продали охотники.

– Охотники?

– Люди. Самые страшные твари. Ловят таких, как ты, и продают Старшим за силу, деньги или просто из любви к искусству. – Он говорил об этом так буднично, что у Кейт мороз пошёл по коже.

– Бред, – выдохнула Кейт.

– Хочешь доказательств?

Он подбросил в костёр ещё травы, и пламя окрасилось в ярко-синий. На краю поляны, там, где кончался свет, вдруг начали сгущаться тени. Они не принадлежали деревьям. Они двигались, текли, перетекали одна в другую, вытягивая длинные, неестественно тощие руки с непомерно длинными пальцами. У них не было лиц – только гладкая, серая кожа и тёмные провалы, в которых угадывались рты, полные игольчатых зубов.

Кейт замерла, не в силах пошевелиться. Воздух стал липким, его было трудно вдыхать.

– Это… что? – прошептала она.

– Ловцы. Они шли за тобой все эти дни.

Одна из теней метнулась вперёд, но наткнулась на невидимую границу света от костра и с мерзким, мокрым шипением откатилась обратно. От неё потянуло сладкой гнилью.

– Костёр не простой, – пояснил Макс, наблюдая за тварями с ленивым интересом. – Состав специальный. Серебро, полынь, ещё кое-что. Держит их на расстоянии. Но до утра состав выгорит, а новые всё подходят. Чуешь, как их много? Набежали на запах твоего страха.

Кейт перевела дыхание. Её трясло, но внутри закипала злость – на него, на себя, на этих тварей.

– Ты мог предупредить меня раньше, придурок!

– А ты бы поверила? – он склонил голову набок, и в его глазах мелькнула насмешка. – Ты бы решила, что я псих. Или наркоман. Мне нужна была твоя злость, Кейт. Только злость может перебить этот одуряющий запах страха, которым ты вся пропитана. Я просто дал тебе возможность увидеть всё своими глазами. Ну как, нравится твоя свобода?

Кейт молчала, глядя на огонь. Потом спросила:

– И ты предлагаешь мне объединиться с тобой?

– Предлагаю помочь тебе выжить.

– А потом?

– Верну домой.

Она подняла на него глаза. В его взгляде не было жалости. Только усталость и что-то похожее на… интерес.

– Я не вернусь, – сказала Кейт твёрдо. – Никогда.

– Посмотрим. – Он поправил ветки в костре. – Теперь ты знаешь, что здесь опасно. Выбор за тобой.

Кейт смотрела на тени, кружащие за кругом света. Одна из них остановилась прямо напротив и начала медленно раскачиваться, издавая тихий, вибрирующий звук, похожий на детский плач.

– Заткнись, – равнодушно бросил Макс, и звук оборвался. – Имитируют человеческие голоса. Особенно любят подражать матерям. Будут звать тебя по имени, плакать, просить о помощи. Не слушай.

– А если я откликнусь?

– Тогда ты станешь едой, – просто ответил он. – Или одной из них. Разницы особой нет.

Кейт сглотнула. Горло пересохло.

– А ты?

– Таких как я они не любят. Я для них не еда. Я для них угроза Я – ошибка, – Макс усмехнулся, но усмешка вышла горькой. – Меня тоже ловили, лет десять назад. Только я выжил. И стал тем, кто есть. Получеловек, полуловец. Достаточно человек, чтобы помогать таким, как ты. Достаточно тварь, чтобы чувствовать их и убивать.

Он встал и подошёл к ней. Остановился в полуметре, нависая. Его тень на стволе сосны действительно жила своей жизнью – она извивалась, тянулась к Кейт длинными пальцами, но не касалась.

– Боишься? – тихо спросил он.

– Да, – честно ответила Кейт.

– Правильно делаешь. Я опасен. Но прямо сейчас я – единственное, что стоит между тобой и теми тварями. И выбирать тебе, по факту, не из чего.

Он говорил это, стоя в двух шагах, не приближаясь больше, и Кейт чувствовала исходящий от него холод. Но внутри почему-то было спокойно.

Кейт молчала, переваривая услышанное. Получеловек. Полуловец. Спаситель и чудовище в одном лице

– Знаешь, что в тебе странного? – продолжил Макс. – Ты пахнешь не как жертва. В тебе злость перебивает страх. Это хорошо. Твари не любят злых.

– А ты? – Кейт смотрела ему в глаза, пытаясь не обращать внимания на его живую тень. – Ты любишь?

Макс улыбнулся – широко, почти хищно, и Кейт увидела, что клыки у него чуть длиннее обычного.

– А вот это уже не твоего ума дело, мелкая.

Он резко развернулся и пошёл к костру. Тень мгновенно вернулась на место, слилась с его пятками. Кейт выдохнула – оказывается, она задерживала дыхание.

Из темноты снова донёсся плач. Макс, не оборачиваясь, протянул ей руку.

– Иди сюда. Ближе к огню.

Кейт посмотрела на его руку, на костёр, на тьму за кругом света, полную звуков, которых быть не должно. Внутри не было страха. Только злость, любопытство и странная, щемящая благодарность к этому чудовищу. Она встала, подошла и взяла его за руку.

Пальцы у него были ледяные, но хватка – мёртвая, стальная. И когда они соприкоснулись, Кейт показалось, что в тот миг что-то тяжёлое и тёмное щёлкнуло, связав их неразрывной нитью.

Макс дёрнулся, резко обернулся и уставился на неё. В его светящихся глазах мелькнуло искреннее, неподдельное удивление.

– Ты…

– Что?

Он не ответил. Секунду смотрел на неё, потом резко отдёрнул руку и отвернулся к костру.

– Ничего. Спи. Завтра будет долгий день. И не вздумай отходить от костра, даже если я уйду. Если я уйду – значит, так надо, и я обязательно вернусь за тобой.

Он сел у костра, спиной к ней. Кейт устроилась рядом, подложив под голову свой рюкзак. К

– Укройся, -Макс протянул ей свою джинсовку. Кейт взяла, удивившись, как легко он расстаётся с ней. Ткань была тёплой, пахла дымом и лесом. Она не знала, что для него этот жест значил больше, чем просто забота. За десять лет одиночества он никому не позволял прикасаться к своей «броне» – джинсовка стала для него второй кожей, защитой не только от холода, но и от всего мира. Отдавая её, он словно приоткрывал створку панциря, впуская её внутрь.

Она смотрела на огонь, на его напряжённый силуэт, на тени, пляшущие по деревьям. Всего несколько часов назад она была одна, грязная, голодная и злая. А теперь рядом с ней сидел странный парень с кошачьими глазами, который принёс ей еду, слушал её игру и обещал защитить от чудовищ. Который сам был чудовищем.

Странный, страшный мир.

Но, может быть, именно такой ей и нужен.

Она закрыла глаза и провалилась в тяжёлый, без сновидений, сон, чувствуя кожей его близость и тепло угасающего костра.

Где-то в темноте, за кругом света, продолжали плакать и звать её по имени. Но она уже не слышала.

## Глава 2. Цена света

Сознание возвращалось рывками, выдирая Кейт из липкого, тяжёлого забытья. Первым пришёл запах – химический, от которого защипало в носу и запершило в горле. Гарь. Но не дровяная, а какая-то иная, жжёная пластмасса пополам с тухлым мясом.

Она открыла глаза. Веки слипались, в глазах резь, будто ей в лицо плеснули кислотой. Сколько она проспала? Два часа? Три? Луна всё так же висела над поляной – бледный, равнодушный диск, – но костёр почти догорел. Синие языки пламени, которые жрали траву Макса, сменились обычными оранжевыми, слабыми, облизывающими тлеющие угли. Ещё немного – и они погаснут.

Кейт села, растирая лицо ладонями. Голова гудела, во рту был привкус металла и гнили. Она посмотрела на поляну и похолодела.

По краю, там, где кончался свет, клубилась тьма. Но это была не просто темнота ночного леса – она была живой, плотной, маслянистой. Тьма пульсировала, дышала, и в этом дыхании Кейт различала голоса. Множество голосов, переплетённых в один тоскливый, безнадёжный хор.

– Катенька… доченька… вернись…

Голос матери. Тот самый, который она слышала каждое утро. Но сейчас в нём не было тепла, только голод. Холодный, звериный голод, от которого стыла кровь в жилах. К нему примешивались другие голоса – бабушки, которая умерла, когда Кейт была маленькой, подруги детства, с которой они поссорились навсегда. Все они звали её, и в каждом зове сквозило одно и то же: «Иди к нам. Стань нашей. Мы хотим тебя съесть».

– Не слушай.

Макс стоял у неё за спиной – она даже не слышала, как он подошёл. Его рука легла ей на плечо, пальцы сжались предупреждающе сильно. Сквозь толстовку Кейт чувствовала, какие они холодные – не человеческие, а ледяные, как у трупа.

– Они берут образы из твоей головы, – сказал он тихо. – Чем дороже человек, тем страшнее слышать его голос из их пасти. Мать, отец, любовь – всё идёт в дело.

– Мама… – Кейт сглотнула. Голос из темноты продолжал звать, и в нём появлялись нотки отчаяния, упрёка, которые она столько раз слышала в реальности:

– Как ты могла меня бросить? Я же тебя люблю… я же для тебя всё… Вернись, и я всё прощу…

– Заткнись, тварь, – спокойно сказал Макс, и тьма дёрнулась, будто от удара хлыстом.

– Она не тварь, – выдохнула Кейт. – Это же мама…

– Это уже не мама. – Его голос был жёстким, безжалостным. – Это то, что сожрало чью-то маму, а теперь использует её голос, чтобы ты подошла ближе. Хочешь проверить? Выйди за круг.

Кейт посмотрела на границу света. Угли почти погасли. Ещё минута-две – и круга не станет. А там, во тьме, уже угадывались очертания – длинные, неестественно вывернутые фигуры, перетекающие одна в другую, как масло по воде. У них были руки с непомерно длинными пальцами, головы без лиц – только гладкая серая кожа и тёмные провалы, в которых угадывались рты, полные игольчатых зубов. Они не стояли на месте – они кружили, подбираясь всё ближе, пробуя границу света на прочность.

– Ты говорил, костёр будет гореть до утра, – Кейт старалась, чтобы голос не дрожал.

– Должен был. – Макс поморщился. – Но ловцов слишком много. Они вытягивают тепло быстрее, чем я рассчитывал. Травы было в обрез, а на такой запах… – Он кивнул на Кейт. – Ты слишком вкусно пахнешь для них. Они сжирают защиту активнее.

– Сколько у нас времени? – спросила Кейт, чувствуя, как голос предательски дрожит.

– Секунд тридцать, – ответил Макс буднично, поднимая с травы свою джтинсовку. – Потом они набегут. И поверь, услышать голос матери – это самое приятное, что с тобой будет. Дальше – хуже.

– Что они делают? – Кейт смотрела на тени и не могла отвести взгляд.

– Жрут. – Макс пожал плечами, словно речь шла о погоде. – Медленно. Сначала страх – он самый лакомый, самый сочный. Потом память. Самые яркие моменты жизни. Потом душу. Тело остаётся, но внутри пусто. Ходит, дышит, даже говорит – но это уже не человек. Пустышка. Их потом ловцы используют как приманку. Очень эффективно: живой человек в кругу света, зовёт на помощь. Идиоты бегут спасать – и попадают сразу в лапы. Механизм работает без сбоев тысячелетиями.

Кейт представила себя через полчаса: идущую по лесу, зовущую маму, с пустыми глазами, из которых выпили всё. Она содрогнулась, но внутри вместо ужаса поднялась злость. Дикая, слепая ярость на этих тварей, на себя, на весь этот чёртов мир.

– Что делать? – спросила она, и голос её окреп.

– Держись меня. И делай что скажу. Беспрекословно.

Последний уголёк погас.

Тьма рухнула на поляну.

Это нельзя было описать иначе – она именно рухнула, обрушилась сверху тяжёлой, вязкой массой. Кейт не успела даже закричать – Макс рванул её за руку, швырнул себе за спину и встал в стойку, заслоняя собой.

В темноте Кейт почти ничего не видела, но слышала – шорох десятков тел, скользящих по траве, шелест, чавканье, и этот проклятый хор голосов, где материнский плач мешался с детским смехом и предсмертными хрипами. Воздух стал густым, липким, его было трудно вдыхать – он забивал лёгкие, как вата. Пахло сырой землёй и чем-то сладковато-гнилостным, тошнотворным – запахом разложения, которое ещё не наступило, но уже обещало быть.

А потом вспыхнул свет.

Он шёл от Макса. От его рук, от глаз, от всей его фигуры – холодный, белый, режущий глаза, как электросварка. Кейт зажмурилась, но даже сквозь веки видела это сияние. Тени взвизгнули – высоко, тонко, как стая рассерженных крыс – и отшатнулись. Но не ушли. Замерли на границе, скаля зубастые пасти. В их безликих головах открывались рты – не там, где им положено быть, а где попало, на лбу, на щеке, на затылке, – и оттуда сочился тот самый сладковатый ядовитый туман.

– Красиво, да? – голос Макса звучал напряжённо, до хруста в челюсти, но в нём проскальзывала привычная кривая усмешка. – Цена такой иллюминации – кусок жизни. Чем дольше свечу, тем быстрее стану одним из них. Но на пять минут меня хватит.

– Ты… – Кейт смотрела на его спину, на то, как под пиджаком вздулись вены, чёрные, неестественно толстые, пульсирующие в такт его свечению. Они шевелились под кожей, будто живые змеи, прокладывая себе путь к сердцу. – Ты умрёшь?

– Не сегодня. – Он даже не обернулся. – Бежим.

Он рванул вперёд, таща её за собой. Кейт спотыкалась, ноги не слушались, но он держал крепко, мёртвой хваткой, не давая упасть. Тени бросались на них, но свет отбрасывал их прочь, и они только выли от злости и голода. Одна тень метнулась слишком близко – Кейт увидела, как её длинные пальцы, лишённые плоти, одни кости, обтянутые серой кожей, на мгновение коснулись плеча Макса. Он зашипел от боли, дёрнулся, но не остановился. На месте касания осталось чёрное, дымящееся пятно.

Лес кончился внезапно, будто обрезанный ножом. Они выскочили на скалистый выступ, за которым был обрыв. Метрах в двадцати ниже, на другой стороне расщелины, зиял чёрный провал – вход в пещеру.

– Прыгаем.

– Ты с ума сошёл?! – заорала Кейт, глядя вниз. Там, в темноте, угадывались острые камни. – Я разобьюсь!

– Я сказал – прыгаем!

Он не спрашивал. Он толкнул её.

Кейт полетела вниз, зажмурившись, ожидая удара о камни. Ветер свистел в ушах, сердце ухнуло куда-то в пятки, и в голове пронеслась дурацкая мысль: «Вот так и умирают – по чужой команде». Но вместо жёсткой поверхности её встретили чьи-то руки – Макс каким-то невероятным образом оказался под ней, смягчил падение, и они вместе покатились по склону, влетели в пещеру и замерли.

Кейт лежала на нём, тяжело дыша, чувствуя, как под ней ходуном ходит его грудь. Его глаза светились в темноте – теперь уже не белым, а тускло-красным, как угасающие угли костра. Лицо осунулось, заострилось, под глазами залегли глубокие тени.

– Слезь с меня, – прохрипел он. – Весишь как танк. Или «Урал» на гусеницах.

– Ты меня толкнул! – возмутилась она, но послушно скатилась и села рядом, привалившись к стене.

– И спас, между прочим. – Он приподнялся на локтях, скривился от боли. – Неблагодарная.

Кейт огляделась. Пещера была небольшой, но уходила вглубь – в дальнем конце что-то поблёскивало, может, вода. Стены здесь светились слабым голубоватым светом. Свет струился по камню, как вода, создавая причудливые узоры.

– Где мы?

– Моё убежище. – Макс сел, прислонившись спиной к стене. – Здесь Ловцы не пройдут – скала пропитана серебром и ещё кое-чем, что они ненавидят. Можем отдохнуть.

Он вытянул ноги и закрыл глаза. В темноте Кейт видела, как на его шее проступили тёмные прожилки, которых раньше не было – тонкая, ветвистая паутина, уходящая под воротник. Она шевелилась, пульсировала.

– Ты плохо выглядишь, – сказала она, и это было мягко сказано. Он выглядел как смертник за минуту до казни.

– Комплимент от девушки, которая только что орала как резаная. – Он не открыл глаз, но в голосе прорезалась привычная усмешка. – Ценю. Прямо душу согрело.

– Я не орала!

– Ну да, ну да. Просто издавала гортанные звуки, полные ужаса. Это не считается.

Кейт хотела огрызнуться, но вдруг до неё дошло: он специально бесит её. Чтобы отвлечь от страха. Чтобы она злилась, а не тряслась. Чтобы в ней горел огонь, а не стыл ужас.

– Спасибо, – тихо сказала она.

– За что? За то, что обозвал танком? Обращайся.

– За то, что спас. И за то, что… пытаешься меня отвлечь.

Макс замолчал. Открыл глаза и посмотрел на неё. В темноте его зрачки снова стали вертикальными, и это было жутко, но Кейт уже начинала привыкать.

– Ты странная, – наконец сказал он. – Обычно все после такого в истерике бьются, плачут, просят домой, к маме. А ты сидишь, зубы скалишь и благодаришь.

– Я не «все», – отрезала Кейт. – Я Кейт. И домой не прошу меня возвращать. Сама ушла.

– Знаю. – Пауза. – Кейт.

Её имя в его устах прозвучало иначе, чем раньше. Мягче. Теплее. И от этого тепла по спине пробежал холодок – странное, противоречивое ощущение.

– Что теперь? – спросила она, чтобы нарушить внезапно возникшую тишину.

– Теперь ждём. – Он снова закрыл глаза. – Я немного восстановлюсь – пойдём дальше. До безопасного места часа два ходу, если без приключений.

– А если с приключениями?

– Зависит от того, какое приключение нам встретится по пути, – усмехнулся он. – Ты как, готова к веселью?

– А у меня есть выбор?

– Нет, – честно ответил он. – Это не курорт, детка. Это ад с перерывами на передышку. Но ты уже в игре, так что привыкай.

Кейт помолчала, обдумывая его слова. Потом встала, подошла к нему и села рядом – так близко, что чувствовала исходящий от него холод. Странно: он весь был ледяной, но одновременно от него будто веяло внутренним пламенем – слабым, угасающим, но живым.

– Тогда научи меня, – сказала она, глядя ему в глаза. – Научи выживать в этом аду. Чтобы я не была обузой.

Макс повернул голову. Их лица разделяли сантиметры. Его зрачки сузились, и в темноте это выглядело завораживающе – как у дикого зверя, который раздумывает, нападать или нет.

– Научить? – переспросил он тихо. – А ты готова платить по счетам?

– Каким?

– Знания просто так не даются. – Он говорил медленно, будто взвешивая каждое слово. – Каждый мой урок будет что-то у тебя забирать. Часть страха, часть наивности, часть человечности. Станешь жёстче. Станешь холоднее. Станешь чуть больше похожей на меня. Хочешь такой стать?

Кейт смотрела в его глаза и видела в них отражение своего будущего – опасного, тёмного, но живого. Не пустого, как у тех Пустышек, не мёртвого, как у Ловцов. Живого по-настоящему, каждым нервом, каждой каплей крови. Она чувствовала, что за этой дверью нет возврата, но и оставаться прежней уже нельзя.

– Хочу, – ответила она.

Мир вокруг снова дрогнул – или ей показалось? – но где-то в глубине пещеры глухо ухнуло, будто кто-то древний вздохнул.


Макс смотрел на неё долго. Так долго, что Кейт начала казаться, что она сказала что-то не то. А потом он вдруг резко отвернулся и уставился в темноту пещеры.

– Глупая, – бросил он. Голос звучал глухо, с хрипотцой. – Совсем глупая. Не знаешь, что просишь, а уже соглашаешься на любые условия.

– Так научи, – упрямо повторила Кейт. – Не пугай, а научи. Прямо сейчас.

Макс хмыкнул, провёл рукой по лицу, размазывая чёрную кровь, которая всё ещё сочилась из ран на ладонях. Проехался по камням во время падения. Когда он повернулся обратно, в глазах плясали красноватые искры – остатки его «иллюминации».

– Хорошо. Первый урок. Смотри.

Он стянул с себя джинсовку – медленно, почти нехотя, повесил на камень рядом. Кейт видела, как его пальцы задержались на ткани, будто прощаясь. Потом резко сдёрнул футболку. Кейт выдохнула. В тусклом свете пещеры его торс предстал перед ней во всей чудовищной красе: чёрные прожилки оплетали грудную клетку, подбирались к ключицам, шее, пульсировали в такт дыханию, шевелились под кожей, как живые. На руках они виднелись только у плеч, сходя на нет к локтям – поэтому под футболкой у костра их и не было заметно. Сейчас же, без футболки, масштаб поражения был очевиден: тьма постепенно захватывала его.

– Это цена каждого использования силы, – спокойно сказал Макс, глядя на свою грудь с мрачным любопытством. – Чем больше жму из себя свет, тем быстрей эта дрянь распространяется. Когда захватит всего – я стану одним из них. Полностью. Без вариантов.

Кейт смотрела на него, на эти шевелящиеся под кожей черные нити, и чувствовала, как внутри всё холодеет.

– А когда ты впервые… ну, засветился? – спросила она тихо.

Макс помолчал.

– В четырнадцать. – Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой. – До четырнадцати я просто бегал и прятался. Думал, что если не светиться, то тьма во мне так и останется спящей. Что я смогу жить как обычный человек, просто с обострёнными чувствами. Наивный.

– И что случилось?

– Ловцы загнали меня в угол. – Макс говорил спокойно, будто о чём-то обыденном, но Кейт видела, как напряглись его скулы. – Трое. Я был в старом карьере, думал, там безопасно. А они пришли. Я бежал, пока мог, но они оказались быстрее. Гораздо быстрее. Тогда я просто… заорал. От страха, от злости, от отчаяния. И из меня вырвался свет. Я даже не понял, как это вышло. Просто захотел, чтобы они сдохли – и они сдохли. Сгорели за секунду.

Он замолчал, глядя на свои руки.

– А потом я посмотрел на себя и увидел это. – Он кивнул на прожилки. – Первые ниточки. Я тогда не знал, что это значит. Думал, что если редко пользоваться – то нормально, пройдёт. А через пару лет встретил одного старого полукровку. Он объяснил: каждая вспышка – это минус месяц жизни. Или год, если жмёшь на полную.

– И сколько осталось? – прошептала Кейт.

– Видящие говорили – у меня пять, максимум семь лет. Так что ходить мне осталось года два, может, меньше.

– Ты умираешь, – выдохнула она.

– Все умирают, – пожал плечами Макс. – Я хотя бы знаю как. И когда. И могу выбирать – сдохнуть человеком, спасая кого-то, или превратиться в тварь и жрать таких, как ты. Несложный выбор, на самом деле.

Он натянул футболку обратно, скрывая прожилки, и посмотрел на Кейт в упор. В его взгляде не было жалости к себе, только холодная решимость.

– Это цена, Катерина. Я не шутил про плату. Каждый раз, когда будешь делать что-то, что выходит за рамки обычного человека, ты будешь отдавать кусок себя. Вопрос – сколько у тебя этих кусков и чем ты готова пожертвовать.

Кейт молчала. Внутри боролись ужас и какое-то странное, почти благоговейное уважение. Он знал, что умрёт, и всё равно тащил её, спасал, жёг свою жизнь, чтобы вытащить чужую. Это было выше её понимания.

– Зачем? – спросила она тихо. – Зачем ты это делаешь? Если знаешь, что каждый раз приближаешь конец?

Макс усмехнулся, но усмешка вышла кривой, почти жалкой.

– А затем, что я уже был одним из Пустых. Десять лет назад. Полчаса в пасти ловца – и ты пустышка. Я помню это чувство – когда внутри пусто, а тело ходит и делает, что ему велят. Меня вытащил один мужик. Его звали Ворон. – Он вытащил из-за пояса серебряный нож, тот самый, которым резал волосы Кейт. В свете пещеры лезвие блеснуло тусклым серебром. – Он был легендой. Охотился в основном на старших. Говорят, он один из Городища, из тех, кто знал древние секреты. Он сжёг себя до углей, но меня вернул. Почти вернул. Я спросил тогда: «Зачем?» Он сказал: «Чтобы ты сделал то же самое для следующего». И отдал мне свой нож. – Макс повертел нож в пальцах. – Сказал: «Не дай тьме сожрать ни одного ребёнка. Это теперь твоя война». Вот зачем. Кровавый, сука, долг, от которого не отвертеться.

В пещере повисла тишина. Где-то в глубине мерно капала вода, и эти капли звучали как метроном, отсчитывающий последние минуты.

– Я поняла, – наконец сказала Кейт. – Учи. Я готова платить.

Макс посмотрел на неё, и в его глазах впервые за всё время мелькнуло что-то, похожее на уважение. Или, может, на удивление.

– Хорошо. Второй урок – встань.

Кейт поднялась, чувствуя, как затекли ноги. Макс тоже встал, подошёл к ней почти вплотную. Снова этот его взгляд – пристальный, изучающий, от которого хотелось одновременно спрятаться и прижаться к нему крепче.

– Ты боишься меня? – спросил он.

– Да, – честно ответила Кейт.

– Правильно. Бойся. – Он говорил тихо, но каждое слово врезалось в мозг. – Но страх не должен парализовать. Он должен заставлять тебя действовать. Страх должен делать тебя быстрее, злее, хитрее. Поняла?

– Поняла.

– Идём.

Макс развернулся и пошёл вглубь пещеры. Кейт последовала за ним. Через несколько метров они вышли в небольшой грот, где в скальном углублении действительно блестела вода – небольшое подземное озеро. Вода светилась тем же голубоватым светом, что и стены, и казалось, что в ней плавают крошечные звёзды.

– Раздевайся.

– Что? – Кейт опешила. Она думала, что урок будет о чём-то другом – о бое, о тактике, а не об этом.

– Раздевайся, – повторил Макс спокойно. – Вода не простая. Она течёт по серебряным жилам. Для ловцов такая вода – смертельный яд. Для людей – лекарство и защита. Ловцы тебя больше чуют не по телу, а по запаху. Эта вода смывает его на несколько часов. Но залезать туда нужно голым, иначе ткань вернёт запах обратно достаточно быстро. Люди называют такую воду Мёртвой, но для нас она – спасение.

– А ты? – Кейт покраснела даже в темноте. – Ты не лезешь?

– Для меня эта вода – как кислота, – усмехнулся Макс. – Серебро жжёт полукровок. Я лучше потерплю. И потом, – он склонил голову набок, и в его глазах мелькнула знакомая издевка, – мне и так уже ничего не поможет, а ты ещё можешь очиститься.

– Я… – Кейт всё ещё мялась, чувствуя, как щёки заливает жаром.

– Стесняешься? – В его голосе появилась привычная, дразнящая нотка. – Милая, я только что сжёг кусок жизни, чтобы спасти твою задницу от кучи голодных тварей. Мне есть дело до того, как ты выглядишь без одежды? Да мне плевать, есть ли у тебя вообще тело. Для меня ты пока что мешок с мясом, который нужно дотащить до безопасного места. Так что давай, не тяни резину, у нас не так много времени.

– Грубо, – буркнула Кейт, но почему-то эти слова её успокоили. Она отвернулась, стянула с себя липкую от пота и грязи футболку, джинсы, бельё и, стараясь не думать о том, что Макс стоит в двух метрах, быстро зашла в воду.

Вода оказалась ледяной – холод пробил до костей, перехватил дыхание. Кейт ахнула, но не выскочила – стиснула зубы и погрузилась по плечи. Тело пронзило тысячей игл, но через несколько секунд боль сменилась странным покалыванием, будто каждая клетка дышала, очищалась. Она чувствовала, как вода вымывает из неё что-то липкое, чужое – липкий страх, который прилип к коже за эти дни.

– Сиди пять минут, – голос Макса донёсся уже откуда-то со стороны входа. Он ушёл. Оставил её одну.

Кейт сидела в ледяной воде, зубы выбивали дробь, но внутри разгоралось странное тепло. Она смотрела на свою руку – кожа словно светилась изнутри. Тело наливалось силой, какой-то новой, незнакомой энергией. Когда она вылезла и начала одеваться на трясущихся руках, Макс появился снова. Молча кивнул на её старую одежду:

– Своё пока не надевай. Они пропитаны страхом, ловцы тебя за версту учуют. Я дам сухое.

Он протянул ей свёрток – чёрная толстовка и спортивные штаны. Огромные на неё, но сухие и пахнущие Максом – тем самым дымным, лесным, чуть сладковатым запахом, от которого у неё почему-то щемило сердце.

Кейт натянула их, чувствуя себя нелепо. Толстовка доходила до колен, рукава пришлось закатать в три слоя.

– Красавица, – фыркнул Макс, окидывая её критическим взглядом. – Прямо модель с подиума. Ладно, идём.

Они вышли из пещеры другим ходом – узким лазом, который вывел их на противоположный склон хребта. Внизу, в дымке, угадывались очертания Таганая – зубчатой гряды, окутанной облаками. Рассвет уже занимался, небо на востоке серело, и в этом сером, больничном свете Кейт увидела, как изменился Макс.

Он двигался медленно, с трудом переставляя ноги. Под глазами залегли синие тени, на скулах обозначились острые, почти болезненные впадины.

– Ты как? – тихо спросила она.

– Жить буду, – привычно огрызнулся он, но голос звучал глухо, без обычной энергии. – Иди давай, не отставай. И смотри под ноги – тут камни острые.

Они шли по горному склону около часа. Кейт проваливалась в мох, спотыкалась о камни, но не жаловалась – только кусала губы и шла дальше, стараясь не думать о том, что каждый шаг даётся Максу с чудовищным трудом. Лето было в разгаре, воздух прогревался, пахло разогретой хвоей и цветущим иван-чаем. Где-то стрекотали кузнечики – обычные, летние звуки, которые казались диким диссонансом после ночного кошмара.

Макс не оборачивался, не помогал, только изредка бросал через плечо короткие команды:

– Ногу выше поднимай. – Здесь камень острый, смотри. – Дыши носом, ртом холодный воздух не хватай.

И вдруг остановился так резко, что Кейт врезалась в него.

– Тихо, – прошептал он, прижимая её к скале одной рукой. – Впереди засада.

– Ловцы?

– Хуже. – Его голос стал жёстким, как лезвие ножа. – Люди.

Кейт выглянула из-за его плеча и увидела внизу, на лесной дороге, группу людей. Человек пять. Они стояли вокруг костра, такого же синего, какой горел их костёр прошлой ночью. А в центре круга сидела девушка лет пятнадцати, связанная по рукам и ногам, с кляпом во рту. Глаза у неё были бешеные, полные слёз и ужаса.

– Охотники, – выдохнул Макс. – Люди, которые ловят сбежавших и продают ловцам. За деньги. За власть. За продление жизни. Старшие хорошо платят за свежий товар.

– Что? – Кейт смотрела на девушку и не верила своим глазам. – Люди? Люди продают людей этим тварям?

– Самые страшные твари, Катерина, всегда ходят на двух ногах. – Макс уже снимал пиджак, отдавал ей. – Сиди здесь. Не высовывайся. Что бы ни случилось – не высовывайся.

– Ты куда? – Она схватила его за руку. – Их пятеро! А ты еле стоишь!

– Я сказал – сидеть. – Он выдернул руку и посмотрел на неё так, что у неё внутри всё оборвалось. В его глазах не осталось ничего человеческого – только холодная, звериная решимость. – Это не обсуждается.

Он шагнул вниз по склону и через секунду исчез среди камней.

Кейт сидела, прижавшись к скале, и смотрела, как Макс приближается к лагерю. Он не прятался. Шёл открыто, прямо к ним, не таясь. Охотники заметили его, вскочили, закричали что-то – ветер уносил слова. Один из них вскинул ружьё.

А потом началось.

Он двигался с нечеловеческой грацией, экономя каждое движение, превращаясь в машину для убийства. Первый охотник упал, даже не вскрикнув – просто рухнул как подкошенный, и Кейт увидела, как из его шеи фонтаном бьёт кровь, заливая траву. Второй успел выстрелить – грохот расколол утро, но Макс даже не замедлился. Пуля вошла ему в плечо, он дёрнулся, но не остановился. Кровь брызнула чёрная, густая, но он лишь скривился и продолжал.

Кейт зажала рот рукой, чтобы не закричать. Она смотрела, как Макс разрывает охотников. Это не было боем – это была бойня, кровавая баня. Он двигался как машина смерти: удар ножом, хруст ломаемых костей, предсмертный хрип. Он не просто убивал – он уничтожал.

Через тридцать секунд всё было кончено.

Пятеро мужчин лежали на траве в разных позах, и трава вокруг них быстро краснела, впитывая кровь. Макс стоял посреди этого красного круга, тяжело дыша, и смотрел на свои руки. Они были в крови по локоть – чёрной, человеческой, его собственной – всё смешалось. Чёрные прожилки на его лице пульсировали, закрывая щёки, лоб, подбородок, ползли к глазам. Тень за его спиной взметнулась, заклубилась, грозя поглотить его целиком.

Кейт не помнила, как спустилась. Она просто вдруг оказалась рядом, смотрела на тела, на кровь, на связанную девчонку, которая смотрела на всё это с ужасом, и на Макса. Внутри не было ужаса. Была только пустота. И жалость. К нему.

– Ты… – начала она, делая шаг.

– Не подходи! – рявкнул он, отшатываясь. Голос его изменился – стал ниже, грубее, в нём появились вибрации, от которых закладывало уши. – Не подходи, я сейчас…

Он упал на колени, и Кейт увидела, как чёрные прожилки поползли по его лицу быстрее, закрывая глаза, щёки, губы. Он поднял голову, и в его глазах не осталось белка – только чернота с красными, пульсирующими искрами. Тень за его спиной ожила, вытянулась, грозя поглотить его целиком.

– Уходи, – прохрипел он, и в голосе слышалась агония. – Я тебя сожру, Катерина. Уходи, пока могу себя сдерживать.

Кейт смотрела на него. На человека, который сжёг себя, чтобы вытащить её. На монстра, который убил пятерых, чтобы спасти незнакомую девчонку. На того, кто умирал у неё на глазах, борясь с тьмой, которая рвала его изнутри.

Она не знала, почему остаётся. Внутри всё кричало от ужаса – перед ним, перед этой тьмой, перед собственной смертью. Но был ещё один голос – тихий, настойчивый, идущий откуда-то из глубины, из того самого места, где при первом касании пробежал ток. Та нить, что связала их тогда, у костра, не исчезла. Она просто ждала.

И сейчас, глядя, как тьма пожирает его, Кейт вдруг поняла: если она уйдёт, эта нить оборвётся навсегда. А вместе с ней – и он.

Она шагнула вперёд.

– Ты с ума сошла? – закричал он, но в крике уже не было слов – только звериный рык, полный боли и ярости. Тень метнулась к ней, нависла, но остановилась в сантиметре, будто наткнулась на невидимую стену.

– Нет, – сказала Кейт, подходя к нему вплотную и опускаясь на колени прямо в траву, в кровь, в грязь. – Ты меня спас. Теперь моя очередь.

Она обняла его.

Мир взорвался болью.

Тьма хлынула в неё – липкая, ледяная, бесконечная. Та самая нить, что связала их при первом касании, теперь натянулась до предела, стала проводником для той тьмы, что копилась в Максе годами.

## Глава 3. Кровавый круг

Больно было так, что Кейт пока