# Красные яблоки

Александра Гром

Вера Воскресенская выбрала профессию инструктора по йоге и с детства испытывает неприязнь ко всему, что связано с магией. Марк Горский работает следователем в Охранке и в магию не верит. Только магия – это судьба. Магия меняет жизнь, и перемены могут начаться с воспоминания или фразы подруги: «У меня есть отличная идея!»

## Глава 1

Завтрак не удался.

Ассистент раз за разом выбирал что-то чрезмерно меланхоличное даже для лоу-фай. Раф порадовал только запахом, но не вкусом. Сливки могли бы быть и лучше, даром что из лавки органических продуктов, которую я недавно нашла неподалёку от дома. Бутылка лавандового сиропа вообще оказалась пустой. В качестве альтернативы я попробовала рассматривать клубы облаков, медленно плывших над просыпавшимся городом. Зайчики, котики или другие милые зверушки подсластили бы кофе, но визуальный заменитель не сработал. Как ни напрягала я свою фантазию, видела лишь скалящихся и кричащих монстров нежно-лавандового цвета.

Я отвернулась от окна и поставила пустую чашку на столешницу позади себя. Взгляд упал на ближайший стул, задвинутый под обеденный стол. Это был любимый стул Ба. Его, как и большую часть мебели в квартире, включая ту, что сейчас скрывали чехлы, купила она. Я сглотнула комок, подступивший к горлу, зажмурилась и потёрла веки – обычный приступ ностальгии и слезливости перед четырнадцатым августа. В этот день двенадцать лет назад умерла Ба.

В моей памяти она навсегда осталась в джинсах, белой рубашке и красных кедах. В детстве я так часто видела эту тройку, что думала, будто других вещей у Ба не было. Постоянных спутников её образа я тоже прекрасно помнила: духи с яркой нотой нероли, коралловую губную помаду и лак ей в тон. На левом запястье Ба не снимая носила браслет. Подвески из металлов, дерева и кости так плотно прилегали друг к другу, что о материале шнура – это была кожа – я узнала, когда сама стала носить этот браслет как память о Ба.

Когда Ба закатывала рукава рубашки, мой взгляд всегда останавливался на рисунке, пересекавшем поперёк её правое предплечье под локтевым сгибом. Я никогда не спрашивала, что для Ба значили фазы луны, соединённые тонкой линией.

Обсуждение рисунка было табу из-за матери. Она не утруждала себя моим воспитанием, но и срывалась крайне редко. Срывы случались, когда я проявляла интерес к чему-то странному, необычному и необъяснимому. Чрезмерная реакция матери всегда ставила меня в тупик, поскольку сама она эзотерикой баловалась, как и Ба.

О рисунке заговорила Ба, когда делала последний расклад на Таро. Короткий, но безупречно элегантный танец рук, и карты легли на стол. Ба откинулась на спинку стула, устроив правую лодыжку на левом колене. В левой руке Ба держала сигарету и постукивала ногтем большого пальца то по кончику указательного, то по кончику среднего. Периодически она делала глоток из стакана, что стоял по правую руку. Стакан, как и сигарета, был неотъемлемым элементом гадания.

В тот день на кухню зашла мать. Табачный дым вчистую проиграл душной смеси синтетического персика и чего-то приторно-сладкого. От груди до линии на полторы ладони выше колен фигуру матери обтягивало платье персикового цвета, оставлявшее открытыми руки. Персики никогда не предвещали ничего хорошего – это я знала по опыту.

Я приоткрыла глаза. Сквозь ресницы мне пригрезились нечёткие силуэты двух таких разных, но по-разному важных для меня женщин.

– Мама, у малышки могут быть проблемы с алкоголем.

Я вздрогнула, будто наяву услышала голос матери, которую не видела без малого двенадцать лет.

– Из-за этого? – Ба подняла стакан, в котором оставалось виски на два пальца.

– А из-за чего ещё?! – мать всплеснула руками, едва удержав равновесие на своих безумных каблуках.

Ба демонстративно сделала глоток и предложила свою версию:

– Из-за того, что после разрыва с очередным любовником ты хлещешь коньяк из кофейных чашек?

Кукольное благодаря искусно наложенной косметике личико матери превратилось в злобную маску, выдававшую возраст.

– Мама! – рявкнула она.

– Не волнуйся, дорогая, – невозмутимо сказала Ба, – я обсудила с Верой вопросы, связанные с репродуктивной системой и контрацепцией. Твоя судьба ей не грозит.

Мать воинственно наклонила голову, но Ба была увлечена раскладом, а не её реакцией.

– Ты думаешь, она не умеет считать? – спросила Ба. – Сколько чашек ты выпиваешь? К тому же кофейник всегда холодный. Не забывай, наша Верочка унаследовала от своего папаши не только нос, но и мозги.

Мать, чеканя шаг, подошла к столу, намереваясь сунуть в карты свой нос, фамильный, тонкий с горбинкой.

– Что ты возишься! – она потянулась к картам.

Ба коротко посмотрела на неё, заставив прижать к груди руку и баюкать её, как ушибленную.

– Милая, занималась бы ты своими… маслами, – Ба небрежно махнула рукой с бокалом. – Нравится? – неожиданно спросила она и повернула голову к окну.

В тот майский день я читала, сидя на подоконнике, и на время скандала забилась в угол, желая стать невидимкой, но отвести взгляд от тонких чёрных линий на руке Ба было выше моих сил. Тогда я кивнула, и Ба задала следующий вопрос:

– Хочешь себе такой же рисунок?

Я помню, как бросила быстрый взгляд на раскрасневшуюся мать и замотала головой. Хриплый смех Ба заполнил кухню.

– Мама, ты никуда не опаздываешь? – злым голосом спросила мать.

Ба вздохнула.

– И куда, по твоему мнению, мне нужно сходить?

Мать сделала глубокий вдох – ещё чуть-чуть и послышался бы треск расходившихся швов платья. Она проорала:

– В парикмахерскую!

Ба задумчиво похлопала по пучку, в который собрала волосы. Тёмно-русые они наполовину поседели к шестидесяти. Ба сделала глубокую затяжку, медленно выдохнула дым и затушила сигарету в хрустальной пепельнице.

– А знаешь, ты, пожалуй, права, – согласилась она и подмигнула мне.

Через два дня Ба снова пришла в гости. Её волосы были былыми. Когда мать это увидела, на её щеках сквозь слои макияжа проступили красные пятна. Она схватилась за сердце. Я испугалась, что мать хватит удар, но удар хватил Ба. Случилось это два с половиной месяца спустя, а за три недели до этого дня Ба призналась мне, что у неё обнаружили аневризму.

Я моргнула и перевела взгляд с широкого подоконника, заваленного книгами, на столешницу. Кофейная чашка была из тех, что мать использовала для коньяка. Последняя из сервиза. Я положила подбородок на левое плечо и поставила средний и указательный пальцы на столешницу – получились ножки. Я зашагала к чашке. Цель была достигнута за несколько шагов. Ещё шаг – чашка сдвинулась к краю. Следующий шаг – край столешницы оказался под центром донышка, а ручка повисла над пустотой.

К звуку бьющегося фарфора присоединился металлический звон. Я посмотрела на браслет. В наборе неизменных со времён прежней хозяйки подвесок был ключик.

Я перешагнула через осколки.

Раньше на старом комодике с высокими гнутыми ножками и единственным ящиком стояла ваза для букетов от поклонников матери. Я давно заменила её на корзину с искусственными глянцево-красными яблоками. Яблоки я не ела из-за аллергии, но их вид и запах мне нравились. Сняв браслет, я открыла замок и вытащила из ящика колоду Ба.

Браслет я надела машинально. Услышала знакомый звук, когда начала тасовать карты. В движениях моих рук не было ни элегантности, ни даже лёгкости. Внезапно зачесалась правая рука, прямо под локтевым сгибом, но всё обошлось – колода не рассыпалась по полу, а Паж Кубков упал на лакированную столешницу.

Зазвонил телефон, но я посмотрела не на него, а на разбитую чашку. Осколки образовали причудливый узор на паркете. Сервиз купила мать, когда увлеклась гаданием на кофейной гуще. Ба гадала на Таро. Я ничем таким не занималась даже из чувства протеста – скандалы отбили всякое желание, но на память никогда не жаловалась.

Клиенты Ба хотели быть обманутыми, но я старалась не врать себе, поэтому отбросила витиеватость значений. Паж Кубков предвещал знакомство, в моём случае – нового клиента в клубе.

Я со вздохом выпустила колоду из рук.

До стола, где лежал телефон, оставалась пара шагов, когда звонок оборвался. Однако кто-то настойчивый сразу же сделал повторный набор. На экране высветилось имя Марты Вельской. Я вздохнула. Не было и девяти, а жизнь уже опережала меня на два очка. Пообещав себе впредь не давать клиентам личный номер, я ответила на вызов.

***

Я посмотрел на часы. Меня уже подташнивало от запаха антисептика и не только. Семь лет назад во время ремонта в моей квартире Марта сказала, что белый цвет визуально расширяет пространство. Я спорить не стал, а после не пришлось проверять это на практике – интерьер получился в тёмных тонах. Ещё десять минут назад я был равнодушен и к белому цвету, и к мнению подруги, потому что десять… нет, уже одиннадцать минут назад белые стены, плитка и потолок кабинета как будто бы находились на полметра дальше, ниже и выше, соответственно. К тошноте прибавилось лёгкое головокружение.

Я с удовольствием ослабил бы галстук, если бы носил его. Горловина футболки сдавила шею не хуже официальной удавки, но с этим ничего нельзя было сделать. Я снова посмотрел на часы. Прошло одиннадцать минут и тридцать секунд. В прайс-листе центра значилась цена за консультацию продолжительностью в четверть часа, и доктор намеревался отработать время до последней секунды. Он напоминал мне херувима, который после превышения возрастного ценза перешёл с амброзии на пирожные, сменил белые крылья на белый халат, а вместо золотого лука обзавёлся круглыми очочками в золотистой оправе и так дожил до пенсионного возраста. Я разбирался в херувимах, потому что Марта была галеристкой, а я – настоящим другом.

Доктор… Я бросил взгляд на гравировку таблички – двадцатисантиметровый хромированный брусок вдоль края белого стола – и мысленно поправил себя: Николай Вениаминович. Так вот, Николай Вениаминович обладал внушительными регалиями. О них молоденькая администраторша с гордостью любящей внучки рассказывала на протяжении пяти минут. Для специалиста такого уровня Николай Вениаминович слишком долго изучал результаты стандартного обследования. Напрашивалось объяснение: доктор вёл приём по заветам старой школы. Конечно, существовало и другое, но в него я не верил, поэтому спросил с усмешкой:

– У меня всё настолько плохо?

После тринадцати минут тишины, стерильной, как этот кабинет, собственный голос показался неуместно громким. Вздрогни Николай Вениаминович, я бы не удивился, но доктор лишь глубоко вздохнул. Он нехотя оторвался от полупрозрачного, белёсого с моей стороны голоэкрана и вальяжно откинулся на спинку белого – а как иначе! – кресла. Кресло выразительно скрипнуло несмотря на все признаки эргономичности и прочности: причудливо изогнутый силуэт и стальные трубы каркаса.

Николай Вениаминович снял очки. Взгляд чёрных глаз заставил напрячься. Шутка могла оказаться и не шуткой вовсе, а это уже было бы совершенно не смешно. Вспомнилась неутешительная вещь: сарказм всё ещё являлся формой юмора, и судьба предпочитала именно эту форму, когда дело касалось меня.

– Марк Михайлович, в анкете вы не указали место работы, – произнёс Николай Вениаминович с той же степенностью, с которой двигался.

Упоминание анкеты озадачило, но я с деланным равнодушием пожал плечами:

– Разве это поле обязательно для заполнения?

Николай Вениаминович снова вздохнул.

– Необязательно, – сказал он и после паузы добавил: – Совершенно необязательно. Однако обычно его не игнорируют. Пишут хоть что-то.

А то я этого не знал! Знал я и другое: стоило указать место работы, результаты обследования сразу же направили бы в клинику Охранки. Если бы я хотел, чтобы на работе узнали о моей проблеме, я не пошёл бы в этот центр.

Я поймал немигающий взгляд доктора. Видимо, почтенный Николай Вениаминович сделал схожие выводы.

– Так что с результатами обследования? – напомнил я.

Доктор вздохнул в третий раз, переплёл пальцы и сказал:

– Я полагаю, вы не симулируете…

Фраза не прозвучала как вопрос, но я успел кивнуть прежде, чем Николай Вениаминович продолжил:

– …и боли вас действительно беспокоят. – Надев очки, доктор снова посмотрел в голоэкран и покачал головой. – Не люблю разбрасываться фразами вроде «у вас сердце, как у восемнадцатилетнего». Всё у вас вполне соответствует тридцати двум годам. С учётом образа жизни и, полагаю, работы. – Николай Вениаминович посмотрел на меня поверх очков. – Однако, ваши жалобы не по моей части.

Итак, в решении своей проблемы я не продвинулся ни на шаг.

***

Марта представляла собой живое воплощение множества положительных стереотипов о женщинах. В частности, об их непревзойдённой интуиции. Она позвонила ровно в тот момент, когда за моей спиной закрылась дверь в кабинет кардиолога. Я не успел отойти от эффекта белой комнаты и едва вдохнул воздух, благоухавший синтетически-цветочным освежителем, но вызов принял – это же была Марта.

– Какой результат? – спросила она.

– Два – ноль в мою пользу. Кардиолог тоже мимо, – бодро ответил я.

– Всё шутишь, Марк! – проворчала Марта, но тут же переключилась на другую тему: – Не планируй ничего на завтра.

– А если уже? – усмехнулся я.

– Отменишь, – заявила подруга безапелляционным тоном, который подхватила от Кирилла.

Я хотел было её пожурить: муж-адвокат сказывается на характере даже если ты… Марта, – но услышал:

– У меня есть отличная идея!

Обычно после этих слов в жизни людей происходили катастрофические события. Я не был исключением из этого правила. Если раньше остановиться вовремя мешала собственная дурость, то сейчас… Это же была Марта! Я никогда не мог ей отказать, поэтому вместо «Вот дерьмо!» сказал обречённо:

– Слушаю.

Как бы глубоко Марта ни погружалась в свои эмоции, обычно она не игнорировала реакции окружающих, но не в этот раз. Я решил, что это такой способ защиты: уйти с головой в помощь другу, чтобы не браться за решение собственных проблем.

Суббота обещала стать нескучной.

## Глава 2

Пусть это и было клише, но мой родной городок выглядел так, будто время в нём остановилось минимум полвека назад. Разве что в предместьях поля кукурузы, подсолнечника и пшеницы перемежались «полями» ветрогенераторов и солнечных батарей. Дроны кружили и над полями, и над «полями» – мониторили состояние и тех, и других. В случае с агрокультурами они ещё и обработку инсектицидами проводили, и удобрения по графику вносили.

За четырнадцать лет жизни в большом городе я так и не привык видеть в начале августа не сухую траву и первые жёлтые листья в кронах деревьев, а сочную зелень. Большой город утопал в ней почти круглый год благодаря системам микроклимата, которые продлевали лето не только для общественных парков и газонов, но и для вертикального озеленения разнообразных строений. Даже небо тут было другим – высоким и ясным. Ни пылинки, ни дрона.

Тишина – вот по чему я до сих пор скучал, но зелень и небо помогали мириться с несмолкаемым гулом. Иногда мне казалось, что шум города просачивался и в мою квартиру сквозь многослойный стеклопакет, и в изолированные подвальные помещения Охранки, где находились допросные. И первое, и второе было невозможно.

Я оттолкнулся от перил моста и посмотрел на небольшую батарею компактных контейнеров для сортировки мусора. Эти штуки до сих пор ставили меня перед логическими дилеммами. Например, сейчас я держал в руке крафтовый пакет, в котором остались крошки и пудра от пышек. Так куда следовало выбросить пакет?

– Мы же собирались обедать, – раздался за спиной голос Кирилла.

Друг возмущался и по поводу, и без повода уже месяца четыре как, но претензия вместо приветствия была для меня в новинку. Видимо, Кирилл осваивал новый уровень чудачества. Только с заменой буквы «ч» на «м». Вчерашняя мысль о нескучной субботе начала материализовываться.

Я попытался скомкать пакет в шар, но не преуспел из-за плотности картона, однако в цель всё равно попал. Коричневый комок неопределённой формы сгинул в приёмном отверстии контейнера для бумаг.

– Марк, ты меня слышишь?

Я натянул на лицо улыбку и развернулся к Кириллу. В левой руке тот держал новый портфель стоимостью в половину моей месячной зарплаты. Портфель я идентифицировал как рабочий – в повседневной жизни Кирилл не переносил претенциозных вещей за двумя исключениями. Правило не распространялось на часы и обувь. Едва взглянув на шейный платок друга, я почувствовал, как вспотела моя собственная шея, хотя был в неизменной футболке. Я снял с левого плеча пиджак, взятый ради соблюдения приличий, улыбнулся ещё шире и заключил Кирилла в медвежьи объятья. Он был выше ростом, но я не ожидал достойного сопротивления, поскольку блокировал его руки. Сдавливая рёбра Кирилла до тех пор, пока тот не прекратил безнадёжные попытки меня отпихнуть, я с садистическим удовольствием думал, что вид у нас был исключительно дурацкий.

– Может хватит? – спросил Кирилл.

– Может и хватит, – ответил я, отступив на шаг. Скрестив руки на груди, я с прищуром наблюдал, как друг одёрнул рукава и поправил платок – один-в-один кот, приводящий в порядок шерсть после несанкционированного прикосновения человека.

Я порой спускал Кирилла с небес на землю, но при этом никогда не ставил себе целью довести его до бешенства. Это было прерогативой клиентов Кирилла, щедро оплачиваемой, разумеется.

– Марта назначила встречу на два, а таблетку нужно выпить уже сейчас, – объяснил я.

Взгляд Кирилла стал напряжённым. Я расшифровал его как проявление беспокойства.

– Инструкция рекомендует делать это не на пустой желудок.

Кирилл расщедрился и изобразил удивление:

– С каких пор ты читаешь инструкции?

Я ответил на вопрос очередной улыбкой, в меру идиотской, чтобы у Кирилла задёргалась бровь. Чрезвычайное явление для человека, у которого пустое выражение лица – важный рабочий инструмент. Я предпочёл вызвать раздражение, а не испуг, который непременно последовал бы после честного ответа: «С тех пор, как начал опасаться, что даст сбой то, что пока не болит».

– Ладно, проехали, – сказал Кирилл.

Я расслабился. Друг заговорил на человеческом языке, значит, его отпустило. У обеда появился шанс не стать катастрофой.

– Тогда веди меня к ресторану. Понятия не имею, где он находится, – признался я. – Марта не упоминала название.

– Не к ресторану, а к спортивному клубу. – Кирилл взмахнул левой рукой, указав портфелем направление. – Для начала.

Я снова накинул пиджак на плечо и подстроился под шаг друга.

– Для начала? – переспросил я.

– Я цитирую. Понятия не имею, что это значит, – раздражённо ответил Кирилл. Он терпеть не мог недосказанность – ещё одна грань его профессиональной деформации. Кирилл настоятельно просил своих клиентов быть с ним честными, как на исповеди, чтобы в решающий момент какая-нибудь незначительная, по их мнению, деталь не усложнила дело.

– Я так и не понял, с кем мы встречаемся. Знакомая Марты оказалась высококлассным диагностом?

Кирилл сбился с шага.

– Не угадал? – насторожился я.

– Так Марта ничего тебе о ней не рассказала? – недоверие отразилось не только в голосе, но и во взгляде Кирилла.

– Видимо, на то были причины, – пробормотал я, предположив, что они мне вряд ли бы понравились. – Что ты о ней знаешь?

– Вообще-то всё, что знает Марта.

Теперь я запнулся на ровном месте.

– А подробнее?

– Марта сказала, что это её инструкторша по йоге.

Неожиданно Кирилл рассмеялся. Его смех заглушил даже шум автомобилей. Спальный квартал остался позади, а впереди виднелась чисто символическая ограда, за которой пролегал широкий проспект.

Я в недоумении посмотрел на друга.

– А я ещё удивился, почему ты не позвонил мне с просьбой отговорить Марту от её затеи!

– Прости, что не могу разделить твоё веселье, – с сарказмом произнёс я.

Кирилл как в старые-добрые хлопнул меня по плечу.

– Марта думает, что ведёт тебя на обед с потомственной ведьмой.

Я остановился. На языке вертелось несколько вариантов ответа, но все непечатные, а мимо вышагивала чета благообразных старичков, и провинциальное воспитание не позволило при них выражаться.

– Кирилл, ты сейчас похож на адового клиента адвоката, – сказал я, – скрываешь очень важные факты.

– Расслабься! – Кирилл тронул меня за плечо, на сей раз деликатнее, предлагая продолжить движение. – Бабка этой инструкторши была уважаемым антикваром, а для души гадала на Таро. Бабка Марты была её клиенткой и до сих пор с восторгом вспоминает сеансы. Мать инструкторши работала в риэлтерской конторе, но в свободное время тоже промышляла чем-то эзотерическим. Правда, без особых успехов. Сейчас она замужем за Григорием Кавериным. Знаешь такого?

Я пожал плечами – имя было на слуху, но не принадлежало к аристократическим фамилиям, поэтому я не помнил, чем конкретно Каверин занимался.

– Это владелец крупной сети отелей и ресторанов. Первые достались ему по наследству, последние – его детище.

– Похоже, до титула осталось пережить, не разорившись, одно-два поколения, – оценил я и добавил: – Респектабельная дама.

Кирилл дважды кивнул.

– А сама инструкторша? – я поморщился от того, насколько обречённо прозвучал мой голос.

– Ни в чём эзотерическом замечена не была, – успокоил меня Кирилл. – Репутация у неё хорошая. Работает без фанатизма. Не говорит ни о карме, ни о чакрах ни о… что там ещё бывает…

Я понятия не имел «что там ещё бывает», хотя одно время встречался с фанаткой йоги. К счастью, она радовала меня не рассказами о карме или чакрах.

– С чего тогда Марта взяла, что ведёт меня к ведьме? Потомственной к тому же.

Кирилл пожал плечами.

– Вроде бы эта инструкторша недавно посоветовала Марте какое-то масло от головной боли, и оно помогло. Тут ты со своими симптомами без диагноза. – Кирилл озабоченно посмотрел на меня, словно хотел убедиться, что я в порядке и не планирую биться в припадке. – Вспомнились и одарённая бабка, и интересующаяся темой мать… В общем, как-то сложился пасьянс в голове нашей Марты.

У меня в голове пасьянс складываться не желал. Я кисло улыбнулся и сказал:

– Спасибо за заботу, друг. Ценю. Надеюсь, ты бы не стал ждать моего звонка, а позвонил сам, если бы узнал что-нибудь… – я снова не успел озвучить свою мысль до конца – мимо проходила молоденькая мамочка с коляской. – Короче, если бы узнал что-нибудь, – повторил я.

– Конечно позвонил бы. Я до сих пор чувствую ответственность перед твоими родителями. Если бы не я, ты бы так и остался простым, провинциальным парнем. Жил бы сейчас по соседству с ними, женился бы на… Лере? Лиде? – Кирилл защёлкал пальцами, словно пытался вспомнить имя.

Я усмехнулся и «напомнил»:

– Лизе.

– Точно! На ней самой, – Кирилл кивнул и продолжил мысль: – И сейчас у вас было бы уже двое детей.

– Трое, думаю, – поправил я друга.

– Тем более! А я утянул тебя сюда.

– За что мои родные тебе благодарны. – Я усмехнулся. – Особенно старший брат, который, на той самой Лизе и женился.

– Ещё бы ты нормальную работу выбрал, – Кирилл покачал головой, будто искренне сожалел о выбранной мной профессии.

Если Кирилл «забывал» только имя моей первой любви, то Максима он игнорировал целиком, поэтому я не удивился смене темы.

– Как у тебя, например? – моя усмешка стала шире.

– Почему нет? – вскинулся Кирилл. – Но тебя черти понесли в Охранку. Как результат – ты страдаешь непонятно от чего и не можешь получить нормальную медицинскую помощь, потому что боишься вылететь из конторы, если диагноз не понравится твоему начальству.

– Нормальная у меня работа! – возразил я. – Я её люблю не меньше, чем ты свою.

Кирилл скептически фыркнул.

– Она всяко лучше твоей, – добавил я.

– Серьёзно?!

– Вспомни охоту, которую на тебя открыла банда бывшего мужа твоей клиентки за то, что ты помог ей обобрать его при разводе. Это так ты представляешь нормальную работу?

– Единичный эпизод, – занудным тоном возразил Кирилл.

– Побереги это для суда, – предложил я.

Кирилл снова фыркнул.

– Кстати! – сказал я. – Представь, если бы я решил стать пожарным. Как хотел сначала.

Кирилл передёрнул плечами и нервно прочесал пальцами волосы от корней до кончиков. Это выглядело забавно и заняло время – волосы у друга были вьющиеся и почти до плеч.

– Что такое? – спросил я.

– Я представил твои похороны, придурок! С твоим везением гроб наверняка был бы закрытым, и всем пришлось бы довольствоваться созерцанием твоей физиономии на фото. У тебя нет ни одного нормального фото. Подумай об этом, Марк!

Для меня последняя фраза почему-то прозвучала так: «Реши этот вопрос в ближайшее время, придурок!»

– Чем тебе не нравится моё везение? Я до сих пор занят настоящим делом, а не в унылой форме с галстуком подписываю-перекладываю бумажки.

Я поймал полный недоумения взгляд Кирилла.

– Ты странный.

– Это первое, что ты сказал мне двадцать лет назад, когда мы познакомились, – напомнил я.

– Я не отказываюсь от своих слов.

– Побереги это для суда, – повторил я, усмехнувшись занудному тону друга, на который тот порой переходил автоматически.

## Глава 3

Когда пересекаешь многополосный проспект, задавать вопросы попутчику – идея далёкая от гениальности и близкая к идиотизму, если это происходит во время обеденного перерыва в квартале, где площади восьми из десяти зданий офисные. Однако я категорически не мог сложить у себя в голове пасьянс, удавшийся Марте, поэтому наплевал и на шум, и на толпу:

– Кир, неужели Марта назвала свою инструкторшу ведьмой?

На лице Кирилла появилось особое выражение. Я запомнил его с тех пор, когда друг только начинал практику. В последний раз я видел эту мину два года назад перед слушанием, которое должно было стать решающим для очередной несчастной в браке клиентки Кирилла. В сеть слили видео, где она активно утешалась в объятьях своего тренера по фитнесу. В брачном договоре этой дамы был пункт о том, что в случае развода сторона, уличённая в измене, ставшей достоянием общественности, отказывается от финансовых претензий. Кирилл выиграл дело, но после взял отпуск. До этого он три года как-то обходился без отдыха. Кирилл был убедителен в зале суда, потому что, виртуозно жонглируя словами, сам верил в то, что говорил. А сейчас он знал, что соврал, и не мог убедить себя в обратном.

Друг молчал, но я был настроен получить ответ.

– Ки-и-ир?!

Кирилл выдохнул и неловким жестом ослабил шейный платок.

– Я записал её в ведьмы по собственному желанию. Если цитировать Марту, то её инструкторша – это светлый и позитивный человек.

Я кивнул. С одной стороны, мне стало легче. Марта пока не ударилась в суеверия. С другой стороны, мне не понравилось, что Кирилл переврал слова Марты. Я не видел в этом необходимости, да и за другом водилась привычка точно цитировать чужие высказывания. С третьей стороны… Теоретически я ответил бы утвердительно, если бы кто-то спросил у меня: «Марк, может ли ведьма помочь тебе с твоей проблемой?» Если верить фольклору и современным сказкам для взрослых, ведьмы могли плюс-минус абсолютно всё. Загвоздка состояла в том, что ведьм не существовало.

Я не мог понять, какую помощь мне способен оказать «светлый и позитивный человек». Я не всегда понимал логику Марты, что не означало её отсутствие. Однако нынешняя ситуация походила на жест отчаяния или прыжок веры, если выразиться деликатно. Я подозревал, что инициатива Марты лишь на двадцать пять процентов продиктована опасениями за моё здоровье. Семьдесят пять – результат личных переживаний Марты. Или же я пропустил момент, когда люди обрели способность мотивировать на излечение и исцелять светом и позитивом – что бы под этими словами ни подразумевалось.

Я едва избежал столкновения с прохожим и окинул взглядом обширную рекреационную зону вокруг спортивного клуба. Уходить в свои мысли тут было ничуть не безопаснее, чем на пешеходном переходе через многополосный проспект. Дорожки оказались забиты адептами бега, спортивной ходьбы и праздно шатавшимися людьми. С такой плотностью граждан на квадратный метр я обычно сталкивался только в праздничные дни.

Лавируя между прохожими, мы дошли до ограды клуба. Нам открылся прекрасный вид на площадку для тренировок. Сейчас там занимались йогой. Я оценил бархатистую зелень газонов и дорожки, вымощенные камнем, а также конструкции для обогрева в холодное время. Правда оценка производилась исключительно с финансовой точки зрения. Закончив с подсчётами, я оглядел группу сидевших в позе лотоса людей в попытке на глаз определить самого светлого и позитивного человека. Задачу я провалил, поэтому спросил Кирилла:

– Так которая из них ведьма?

Губы Кирилла дёрнулись в намёке на улыбку.

– Первый ряд. В центре. Она же инструктор, – ответил он.

– Действительно, – пробормотал я.

Ведьмой оказалась молодая женщина в чёрном. Её тёмно-русые волосы были собраны в свободный пучок на макушке, а несколько прядей обрамляли овальное лицо. Я смог разглядеть широкие чёрные брови и крупный рот, подчёркнутый тёмной помадой. Кожа, скорее всего, была золотисто-смуглой, но из-за цвета одежды казалась карамельной.

– Светлая ведьма в чёрном, – прокомментировал я.

– И этот цвет ей, определённо, идёт, – задумчиво ответил Кирилл.

Я поднял брови и посмотрел на друга. Ему бы пошло таким же пристальным взглядом рассматривать собственную жену! Я вздохнул и нашёл глазами Марту. Светлокожая, с пепельными волосами, в белом облегающем костюме она выглядела лёгкой и изящной, как её любимые старинные статуэтки балерин. Я улыбнулся и попытался избавиться от мысли, что более подходящим прилагательным для описания взгляда Кирилла в сторону инструкторши было «заинтересованный», а не «пристальный».

Я снова посмотрел на друга. Кирилл, склонив голову к плечу, по-прежнему глазел на инструкторшу Марты.

– Эй! – я вполсилы ткнул его локтем в рёбра и шутливо напомнил: – Эта барышня для меня, помнишь?

– Не говори ерунды! – раздражённо ответил Кирилл. Он дотронулся до обручального кольца и посмотрел-таки на Марту. Его взгляд стал напряжённым.

Я вздохнул. У друзей что-то не ладилось в отношениях, но ни один пока не пришёл ко мне за советом или жилетом. Мне оставалось молчать, ждать и заменять вздохами нецензурщину, что рвалась на волю в таких вот ситуациях.

Я переключил внимание на площадку. Тренировка закончилась.

– Практика закончилась, – сказал Кирилл.

Я кивнул и сделал мысленную заметку. Кирилл благодаря Марте лучше знал, как правильно назывались сеансы этого вида самоистязания. Если разговор зайдёт о работе нужно употреблять правильные термины – это всегда располагало собеседников.

Давний роман с фанаткой йоги не расширил мои горизонты в области её увлечения. О Нике я знал только две вещи: какую еду она предпочитала и адрес. До задушевных разговоров у нас дело никогда не доходило. До обычных разговоров дело тоже доходило редко, но она не возражала.

Эти приятные и необременительные отношения закончились внезапно. В очередном сообщении Ника уведомила, что собирается отключить телефон, так как сидит в самолёте. Пунктом прибытия в её билете значился один из тех микроскопических островов, что похожи на рай в миниатюре. И чтобы я всё правильно понял, она уточнила, что компанию ей составляет новый друг. Я удалил её номер из контактов сазу после отправки искренних пожеланий счастливого пути и удачи.

Меня вернуло в реальность мельтешение на периферии зрения – Кирилл махал рукой, привлекая внимание Марты. Она кивнула ему, что-то сказала инструкторше, отдала ей коврик и поспешила к ограде.

– Марк, привет! – улыбнулась Марта.

Мои губы сами собой растянулись в ответной улыбке.

– И тебе привет.

Кирилл нахмурился. Не к месту, как мне показалось.

– Ждите нас в ресторане через двадцать минут. Название помнишь? – спросила Марта у Кирилла.

Складка между бровей Кирилла стала глубже. Он молча кивнул.

Марта продолжала улыбаться, словно её муж не вёл себя, как мудак.

– Вот и отлично!

Я поборол желание двинуть Кирилла по рёбрам ещё разок, но теперь от всей души и спросил у Марты:

– Вам что-нибудь заказать?

– Спасибо за заботу, дорогой! – просияла Марта. – Закажите любую рыбу, овощи и ещё какие-нибудь углеводы на гарнир.

– Принято! Ждём вас через двадцать минут, – я выразительно посмотрел на часы.

Марта рассмеялась и ушла.

Кирилл по-прежнему хмурился и стоял памятником. Я посмотрел на него секунд десять, а потом полез в телефон искать ближайший ресторан. На экране загорелось несколько десятков точек. Я перешёл в режим списка и просмотрел его.

– Надеюсь, ты, действительно, помнишь название ресторана, – я продемонстрировал Кириллу результат поиска.

Друг отмер и изменился в лице. Я поспешил стереть язвительное выражение, с которым Кирилл намеревался снова пройтись по моим дедуктивным способностям:

– Тут везде можно заказать рыбу и овощи.

Кирилл дёрнул уголком рта.

– Помню.

Я мысленно отметил, что над обедом снова сгустились тучи.

– И ещё один вопрос.

Кирилл посмотрел на меня взглядом, в котором отчётливо читалось: «Что ещё ты от меня хочешь?!»

– А под каким предлогом Марта уговорила свою инструкторшу встретиться со мной?

***

– Значит, брак летит к чертям… то есть трещит по швам! Значит, двойное свидание! Значит, одной идти страшно… Да лучше бы Паж Кубков нового клиента означал!

Я вспомнила вчерашний телефонный разговор с Мартой. Меня погребло под лавиной бредовых аргументов, почему именно я должна сопровождать её на «двойном свидании». К четвёртой минуте монолог Марты казался бесконечным. Я так устала от слов, что короткое «да» выглядело привлекательнее «нет», хотя разницы – одна буква.

– Одна долбанная буква! – я резко дёрнула ремень, превращая скрученный коврик из рулетика в песочные часы. Я разжала пальцы, глубоко вдохнула, длинно выдохнула и ослабила пряжку ремня. – Портить инвентарь – плохая идея.

Я восхищалась такими женщинами, как Марта Вельская, и вместе с тем опасалась их. Похожие на прекрасных фарфоровых кукол внешне, они источали тепло и мгновенно располагали к себе, но я всегда знала – они могли мимоходом уговорить на самые безумные и страшные вещи.

– Например, приобрести неприлично дорогое произведение искусства, – пробормотала я, вспомнив, кем работала Марта, – или уговорить пойти на двойное свидание, а на самом деле…

Я понятия не имела, ради чего Марта затеяла сегодняшнюю встречу. Уж точно не ради того, чтобы попробовать себя в роли свахи. Я доверяла своей интуиции. Точнее, я доверяла только своей интуиции! И вчера моя интуиция не встала на дыбы, когда Марта рассказала о проблемах в семейной жизни. Супруг Марты, разговаривая с ней, застыл памятником успешному адвокату, чем косвенно подтвердил её слова. Ещё интуиция нашёптывала, что Марта чего-то боялась. Чего именно? Этот вопрос оставался открытым.

Я оглянулась на ограду. Марта смеялась над шуткой мужчины, с которым пришёл её муж.

Я вздохнула. Я-то точно знала, чего боялась сама, и готовилась противостоять этому – мягкой, слегка растерянной улыбке, румянцу смущения, ярко проступавшему на белой коже, и проникновенному взгляду серых глаз миндалевидной формы.

– Главное, не позволить ей положить ладонь на моё предплечье, – напомнила я себе.

Клуб посещала разная публика, и я несколько раз видела, как Марта пользовалась этим приёмом в конфликтных ситуациях, превращая разъярённых фурий в кротких агнцев.

Я поднялась на носочки, чтобы убрать коврик на полку, а когда опустила руки, почувствовала тёплое прикосновение к локтю. Я зажмурилась и поджала губы, проглотив ругательство. Мне хотелось замереть и стоять спиной к Марте до тех пор, пока она не уйдёт. Мечты-мечты!

Я нацепила на лицо Улыбку Работника Месяца и развернулась. Глаза, румянец и взгляд – всё, как я представляла. Марта потянулась к моему предплечью, но я деликатно ушла от контакта, скрестив руки на груди.

– Значит, двойное свидание?

Улыбка Марты стала чуть шире и чуть растеряннее. Она заправила за ухо пепельную прядь, выбившуюся из пучка на затылке.

– Полагаю, моим кавалером будет не ваш муж, – я посмотрела в сторону удалявшихся мужчин. – Его спутник не выглядит как человек, не способный найти себе девушку. Но, возможно, я просто не разглядела с такого расстояния.

– Я понимаю ваши чувства, – мягко произнесла Марта.

Я отметила, что Марта не стала конкретизировать «чувства», которые «понимала».

– Для меня очень важно, чтобы вы встретились с моим другом…

Я не успела задать вопрос «Зачем?».

– …и посмотрели на него.

Я заметила, что люди всегда произносили слово «посмотрели» с пугающе одинаковой интонацией. Эта интонация кардинально меняла его смысл. Как и всегда в таких ситуациях у меня внутри шевельнулось что-то холодное и острое. Точнее, ледяное и раздирающее внутренности. Это был страх, глубокий, поселившийся во мне ещё в детстве. Я не лезла в эзотерику не только из-за матери. Меня пугали некоторые люди, которые обращались к Ба не ради приобретения антикварной вещицы, а к матери не в поисках недвижимости. Ба относилась таким любителям гадания снисходительно, мать – с лёгким пренебрежением, а я их боялась. Хуже всего было, когда кто-то знакомый, всегда казавшийся мне нормальным, однажды вот этим особым тоном просил Ба или мать «посмотреть».

Картинка перед глазами начала расплываться, в висках застучал пульс. Грохнуться в обморок перед клиентом под камеры было бы катастрофой!

– Я этим не занимаюсь, – медленно произнесла я, следя за голосом и пытаясь удержать лицо.

– Но ваша родственница… – начала Марта, сбилась и, к сожалению, заговорила снова: – Знаете, она и моя…

Я перебила её:

– Я. Этим. Не занимаюсь.

– Но масло…

Мне хотелось заорать: «Какое, к чёрту, масло?», однако Марта объяснила какое.

– …помогло мне от головной боли.

Мельтешение мыслей замедлилось, и я вспомнила, как Марта жаловалась своей приятельнице из группы на головную боль. Я и сама не знала, зачем ляпнула о масле. Просто на автомате повторила то, что когда-то слышала от матери.

– Совпадение, – ответила я и с облегчением поняла, что больше не прилагаю усилий, чтобы контролировать голос. Стих и грохот в висках: «С возвращением, самообладание!»

Картинка перед глазами вновь обрела чёткость, и я увидела, панику на лице Марты. Она боялась за своего друга.

– Пожалуйста! Встретьтесь с ним! – взмолилась Марта, положив-таки ладонь на моё предплечье.

Я не стала стряхивать чужую руку. Марта убрала её сама, чтобы тут же обхватить себя за плечи.

– Марк рассказал мне о своей проблеме месяц назад, но я почувствовала беспокойство за него гораздо раньше. Врачи до сих пор не могут поставить диагноз, и моё беспокойство растёт. – Марта покачала головой. – Марку становится хуже, пусть он и не признаётся.

Я медленно кивнула. Интуиция есть у каждого, просто не все к ней прислушиваются. Марта прислушивалась и, видимо, была очень близка с другом. Ба прочла бы ей целую лекцию о работе мозга: как он обрабатывает сигналы, и что не все из них осознаются. Мать ограничилась бы таинственным, но неутешительным: «Вы чувствуете, как к вашему другу приближается смерть». Я жалела, что не могла сказать Марте: «Я посмотрю на вашего Марка, но он всё равно умрёт».

Видя полные слёз глаза Марты, я снова вспомнила о матери. Это она говорила, что иногда ложь становилась спасением, а иногда – милосердием.

– Понимаю ваши чувства, – я повторила слова Марты, будучи уверенной, что манипуляцию она не заметит – не в таком состоянии. – Я встречусь с вашим другом.

Марта улыбнулась. Мне стало дурно. Я видела в этой улыбке самую страшную вещь на свете – надежду. Я не любила лгать, и запас милосердия у меня был весьма скудный, поэтому я сказала:

– Не надейтесь на чудо.

Марта согласно кивнула, но по её глазам я видела, что она в чудо верила.

Я вздохнула. Марта всё поймёт, когда узнает о смерти друга и почувствует, что страха больше нет. Или не поймёт.

В любом случае, обе мои подкованные в эзотерике родственницы никогда не говорили, что «просмотр» объекта способен отвести от него смерть.

## Глава 4

Марта беглым взглядом окинула зал ресторана и вернулась к картине возле входа.

– О! А здесь мило!

Я мысленно закатила глаза – галеристка!

Три года назад я сама попала под очарование этого места, пусть и не из-за картины. С тех пор я обедала здесь пять дней в неделю, а три дня – ещё и ужинала. От завтраков дома я бы тоже отказалась, но ресторан открывался в двенадцать.

Хостес не оказалось на месте, и я пробежала взглядом по диванам, обитым шоколадным, бордовым и синим плюшем, по привычке остановившись на паре жёлтых в дальнем правом углу. Жалюзи на окнах в этот час были прикрыты, и зона освещалась десятком ламп, свисавших с потолка на шнурах разной длины. Свет отражался в чёрном лаке столешницы и создавал причудливые тени от Вельского и Марка, которые сидели напротив друг друга.

– Добрый день, Вера! Простите, но ваш столик сейчас занят.

Я повернула голову на голос Егора. Улыбка от радости встречи и грустный взгляд из-за невозможности порадовать постоянную посетительницу придавали его лицу забавное выражение.

– Добрый день, Егор! Это моя компания на сегодняшний обед, – я кивнула в сторону своего любимого места.

– Прекрасно! – произнёс Егор с явным облегчением и предложил: – Проводить вас к столу?

Я покачала головой. Егор ещё раз улыбнулся и занял место за своей стойкой.

– Марта! – позвала я.

Марта вздрогнула, оторвалась от картины и посмотрела на меня с недоумением. Я кивнула в сторону жёлтых диванов.

– Точно, – сказала она, словно только что вспомнила, зачем сюда пришла, и сразу же потянула: – О-о-о… Почему они не сделали заказ? Я же попросила!

Возле дивана, на котором сидел болезный друг Марты, появилась высокая, худая девушка с чёрным каре. По форменной одежде и планшету я опознала в ней официантку. Скорее всего, сегодня была её первая смена, поскольку раньше я её не видела.

– Пока не подойдём, не узнаем в чём дело, – я аккуратно тронула Марту за локоть, чтобы она наконец сдвинулась с места.

Муж Марты непрерывно стучал левым указательным пальцем по столешнице, но при этом на Марка смотрел невозмутимо. В профиль Вельский напоминал Марту ещё сильнее чем анфас. Логика и здравый смысл не мешали видеть это странное сходство. Моя мать про такие парочки «близнецов» говорила, что у них чувства взаимные и крепкие. Несмотря на собственное невезение в любви, она вроде бы оказывалась права. Во всяком случае, Ба не просила её не нести чушь, когда слышала подобные комментарии в адрес знакомых.

Марк изучал меню, и я воспользовалась шансом изучить его. У объекта страданий и преданной дружбы Марты был приятный профиль. Если бы не крупноватый нос и немного тяжёлый подбородок, Марка можно было бы назвать красивым. Золотисто-русые волосы он собирал в короткий хвост. В отличие от Вельского, щеголявшего трёхдневной щетиной, Марк был гладко выбрит. Я заметила на его шее татуировку –небольшой лаконичный рисунок, похожий на незавершённое тройное оперение стрелы, направленной вниз.

Мы подошли к столику.

Вельский тут же поднялся с места.

– Наконец-то, – произнёс он.

Марк положил меню на стол и тоже встал. Он был более мощного телосложения в сравнении с Вельским, но сантиметров на десять ниже, и всё равно макушкой я доставала ему только до подбородка. Улыбка вытянула тонкие губы Марка в причудливую линию, но это не показалось мне отталкивающим. Морщинки-лучики вокруг глубоко посаженных льдисто-голубых глаз от улыбки стали заметнее. Должно быть, Марк часто смеялся и, если вспомнить искренний смех Марты в клубе, вполне успешно веселил других.

– Вы сделали заказ? – Марта растерянно смотрела на меню, лежавшее на столе.

Её муж ткнул в сторону Марка указательным пальцем:

– Для этого – нет, а для вас и для меня сделали.

Вельские переглянулись. Официантка прижала планшет к груди и посмотрела через плечо, то ли безмолвно призывая на помощь Егора, то ли, наоборот, опасаясь его внимания. Я решила взять дело в свои руки, чтобы не остаться без обеда и не лишиться статуса любимого посетителя.

– Вера, – я протянула руку другу Вельских. – Марта сказала, вас зовут Марк.

– Марк Горский.

Ладонь Марка оказалась большой, тёплой, сухой, немного шершавой и очень осторожной.

– Кирилл Вельский.

Прикосновение к его руке получилось каким-то стерильным, в переносном смысле. Я изобразила для Вельского Улыбку Работника Месяца, торопливо высвободила ладонь и обратилась к Марку:

– Что не так с меню?

– С меню всё в порядке. Это кое-кто никак не может определиться, – сухо ответил за приятеля Вельский.

Нормальный человек произнёс бы эту фразу с дружеской насмешкой. Укор во взгляде Марты в сторону мужа подтвердил мою догадку: что-то шло не так.

Канареечно-жёлтая спинка дивана почему-то напомнила мне об ананасах.

– Знаете, – я обратилась к Марку, заинтересованно поднявшему брови, – тут готовят чудесный салат с курицей и ананасами.

Официантка энергично закивала. Марк будто окаменел на несколько секунд, а потом его губы растянулись в странной улыбке, не дошедшей до глаз. До меня донеслись два синхронных выдоха Вельских.

– Благодарю за предложение, но я не переношу ананасы. Ни в каком виде, – ответил Марк.

Я предположила, что непереносимость ананасов не связана с банальной аллергией. За отказом Марка крылась история из категории «для своих».

– Какая жалость, – ответила я и продолжила на автомате: – Тогда попробуйте треску с картофелем по-деревенски.

– Блюдо от шефа!

Я улыбнулась официантке, вспомнившей, что в её обязанности входило не только молча стоять и ждать, пока посетитель сделает выбор, но и помогать этот выбор сделать.

Марк снова странно улыбнулся, но вместо очередного отказа я услышала:

– Пожалуй, это мне подойдёт. – Он посмотрел на официантку. – И бокал белого вина, которое я выбрал.

Официантка быстро закивала. Пальцами по монитору она застучала ещё быстрее, а уж с какой скоростью умчалась прочь – спринтерам на зависть.

– Так мы будем играть в «Двойное свидание»? – с добродушной улыбкой спросил Марк у Марты.

Марта едва заметно сжала губы. Я предположила, что хлопнуть себя ладонью по лбу от досады ей не позволило воспитание. В зеленовато-серых глазах Вельского сквозил холод. Муж Марты с удовольствием приложился бы рукой к лицу Марка. От реализации этого желания его удерживало не воспитание, а юридические последствия данного поступка.

Я тряхнула головой, чтобы избавиться от канцеляризмов, которые неожиданно её наводнили.

– Предлагаю просто пообедать, – я обвела взглядом собеседников. Никто не возразил, и я спросила у Марка: – Пустите меня в угол?

– Пожалуйста, – он отошёл в сторону. – Марта?

Марта заняла место рядом со мной, Марк сел напротив меня, а Вельский – напротив жены. Идея двойного свидания частично реализовалась.

– Кто выбрал стол? – спросила я.

– Не я, – ответил Вельский.

Марк улыбнулся, окончательно убедив меня в том, что улыбка являлась для него универсальным средством коммуникации.

– Не нравится? – спросил Вельский. – Можем поменять столик.

Я покачала головой.

– Я обедаю в этом ресторане каждую субботу. Это моё любимое место.

– Так вот почему нас так отчаянно пытались усадить за другой стол! – Марк рассмеялся. – Кир, а ты говорил о непрофессиональном поведении и навязчивом сервисе. Что скажешь теперь?

Вельский ничего не сказал, лишь усмехнулся. Высказалась Марта:

– Какое совпадение.

Голос Марты выдал её мысли – она узрела очередной Знак. Вельский скривился. Мне тоже захотелось это сделать.

– Прямо-таки судьба, – скептически фыркнул Марк.

Его адекватность, безусловно, радовала, но, если не свернуть с тропки, предложенной Мартой, обед обещал превратиться в катастрофу. Я улыбнулась и сообщила:

– Знаете, а я не против поиграть в «Двойное свидание».

## Глава 5

Дерьмо в моей жизни случалось не часто, а, скорее, периодически. Параллельно с разгребанием очередной кучи от судьбы я проводил некоторые мысленные эксперименты, отличавшиеся пусть чёрным, но юмором. Они помогали легче переживать произошедшее.

После того, как Кирилл пожаловался на мою нерешительность в выборе еды, в моём сознании в очередной раз возникло слово «катастрофа». Я представил его в виде вывески из гигантских букв на крыше древней пятиэтажки. Они пылали в темноте кроваво-красным и тряслись на ветру, как больные в ознобе. Лихорадило и опоры, к которым крепились буквы. Тонкий скрип становился всё громче и визгливее, намекая: долго конструкция не продержится.

После слов Марты о совпадении, вывеска в моих мыслях сорвалась вниз. В финале «с» и «т» под скрежетание металла, дождь из арматуры и иллюминацию в исполнении оборвавшихся электрических проводов должны были упасть на меня. «С», «т» и опоры ещё летели, а провода, сверкая, выписывали причудливые петли, когда Вера согласилась сыграть в «Двойное свидание». Я отложил печальную развязку до следующего подходящего случая и включился в игру.

Собравшиеся за столом, пусть и лакированным чёрным, а не бархатным зелёным, показали себя опытными игроками. Марта отточила навыки беседы обо всём и ни о чём на открытии выставок, где ей приходилось общаться с несколькими десятками человек, не повторяясь. Вера работала в сфере услуг, поэтому легко балансировала на грани между отстранённостью и открытостью. Рабочим инструментом Кирилла помимо мозга и лица был хорошо подвешенный язык, а словоблудие входило в неофициальный перечень компетенций. Я в Охранке привык к обтекаемым формулировкам. Выдавал их сам и постоянно слышал как от адвокатов, так и от проинструктированных адвокатами граждан. Навыки каждого помогли закончить «партию» в ничью. После часа пустой болтовни Кирилл успокоился, Вера сохранила конструктивный настрой, а Марта наконец расслабилась.

Я даже начал получать удовольствие от встречи, но тут Марта, увлечённо рассказывавшая историю и почти добравшаяся до её завершения, запнулась. Её взгляд замер на шейном платке Кирилла, словно она только сейчас его заметила. Марта посмотрела на подоконник, где лежал портфель Кирилла, и между её бровей появилась складка. Марта сглотнула, но нашла в себе силы закончить рассказ прежним непринуждённым тоном:

– …но после разговора со своим консультантом покупатель отказался от идеи вернуть галерее картину, а себе – деньги. Выставка была благотворительной, и покупка облегчила его налоговое бремя. Художник тем более остался доволен. Он ведь получил за работу сумму, на порядок больше той, на которую рассчитывал.

Я рассмеялся. Вера улыбнулась. Губы Кирилла тоже дёрнулись в намёке на улыбку, которая почти сразу растаяла – друг посмотрел на часы.

– Извините, мне нужно идти.

Кирилл потянулся за портфелем, вынудив меня склониться над столом.

– А попросить передать?

Марта задала свой вопрос одновременно со мной:

– Ты поедешь в офис?

О планах Кирилла говорили его одежда и портфель. Вопрос Марты не имелсмысла, потому что она знала ответ. Марта не знала о планах Кирилла до встречи с ним. Это мне не понравилось. Когда супруг не говорит тебе, что собирается провести на работе половину выходного дня, – это ещё мелочь или уже нет?

Кирилл ответил мне:

– Зачем? У меня длинные руки.

– Подвезёшь меня? – по-прежнему благодушным тоном спросила Марта, будто её не проигнорировали только что.

– До дома? – уточнил Кирилл. Таким же голосом он мог бы поинтересоваться у Марты, в своём ли она уме, раз предложила сделать ему крюк.

– До галереи! – рассмеялась Марта.

Я посмотрел на Веру. Она пила чай мелкими глотками и украдкой искала что-то в телефоне. Я бы поверил в её безразличие, если бы не два обстоятельства. Во-первых, она откликнулась на просьбу Марты. Во-вторых, в течение часа прилагала усилия по спасению обеда. Так почему бы ей не сделать вид, что под прикрытием чая она увлечена телефоном, а семейная сцена разворачивается незаметно для неё?

– Возьми такси, – предложил Кирилл Марте.

– Длинные не только руки, но и язык, – не сдержался я.

Я, действительно, не хотел, чтобы кто-то услышал мои слова. Музыка вполне могла бы скрыть их, но они попали точно в паузу между треками.

Вера сделала очередной глоток, как мне показалось, не проглотив предыдущую порцию чая. Марта, сияя неестественно яркой улыбкой, встала. Кирилл правой рукой вцепился в ручку портфеля, а левой – в свой платок. Я не исключал, что вместо платка он с удовольствием вцепился бы в мою шею.

Мне оставалось только улыбнуться.

В итоге Кирилл решил сделать вид, будто ничего не понял:

– До машины идти двадцать минут.

Марта подхватила своего чудака под локоть, вынуждая подняться.

– Посмотри на часы, – мягко сказала она. – Обеденные пробки в разгаре. Мне придётся двадцать минут ждать машину. Я лучше с тобой прогуляюсь. – Марта взмахнула рукой на прощание. – Всем спасибо за встречу!

Вера развернулась к паре всем корпусом, едва не облив себя чаем, и кивнула. Я, следуя недавней привычке, вздохнул, проглотил ругательства и снова улыбнулся. Кирилл ограничился кивком. Марта обхватила его запястье и потащила к выходу активнее, шепча что-то на ходу. Кирилл перестал сопротивляться, подстроился под шаг Марты, снова посмотрел на часы и что-то ответил, но я не разобрал слов.

Выключив улыбку, я повернулся к Вере. Её полные губы, уже без помады, обхватили край огромной чашки, наверное, в сотый раз, и курносый носик буквально утонул в ней. Карие глаза скрылись за чёрными ресницами.

– Как чай?

– Зелёный, – ответила Вера, поставила чашку на блюдце и несколько раз сжала и разжала пальцы. Видимо, они затекли, что было неудивительно – такого монстра тяжело долго держать на весу.

– Я почему-то думал, вы разбираетесь в чае.

Вера откинулась на спинку дивана и скрестила руки на груди.

– Он был горячий, – добавила она.

Я усмехнулся. «Он был горячий» могло означать как «Я ничего не могу сказать о вкусе чая из-за неприемлемой температуры», так и попытку уйти от ответа. Примерно в такой манере все и общались за обедом.

– У них проблемы, – сказала Вера.

– А я думал, проблемы у меня, – улыбнулся я.

Вера прищурилась.

– Вы не похожи на человека, которому нужна помощь в решении его проблем.

Я не собирался спорить.

– А вы не похожи на человека, который согласиться участвовать в фарсе, – парировал я и получил согласный кивок в ответ. – Так как же Марта вас уговорила?

Вера посмотрела в чашку с по-прежнему недопитым чаем, что косвенно подтвердило мои догадки о проявленной тактичности в отношении моих друзей.

– Это же… Марта.

Ответ Веры, дословно повторявший мою любимую присказку, заставил в очередной раз вспомнить о совпадениях. Если бы я не был материалистом до мозга костей, то уверовал бы, что передо мной действительно сидит моя последняя надежда, ибо все «знаки» на это указывали.

Во-первых, я не любил жёлтый цвет, но почему-то выбрал именно этот столик.

Во-вторых, Вера дважды угадала с едой. Я ненавидел ананасы так же сильно, как любил треску с картофелем. Когда я и Кирилл делали заказ для дам, друг на автомате назвал любимое блюдо Марты, а я – своё. Мне показалось неуместным заказать себе то же, что и Вере, или повторить для неё заказ Марты, поэтому я замешкался с выбором.

В-третьих, треклятый пиджак. Я захотел избавиться от него, едва сел на диван. Эту проблему решила Вера. Устроившись возле окна, она посмотрела в потолок, на решётку системы климат-контроля, поискала взглядом нашу официантку, но та была занята другими клиентами и наверняка ещё не отошла от недавней сцены с выбором блюда. Я без раздумий предложил Вере ненавистную тряпку. У меня даже не мелькнула мысль, что я мог получить отказ. Я его и не получил.

К «в-четвертых» можно было бы отнести схожие вкусы в одежде. Не то чтобы я был фанатом моды, но мой гардероб, пусть и бюджетный, соответствовал высоким стандартам друга. Переехав в большой город, я поначалу не задумывался, что носил, – мне и без того было, чем занять голову. Однако со временем я попал под влияние Кирилла, почти маниакально следившего за своим внешним видом. Сейчас я с уверенностью мог сказать, что мой пиджак, серый в чёрную клетку, сочетался с юбкой Веры, тоже серой, но в белую полоску. Кожаные нашивки на его локтях гармонировали с кожаными лоферами и рюкзаком Веры. Очевидно, она, как и я, любила белые футболки, поскольку на ней была надета такая. А ещё Вера, как и я, предпочитала чёрные круглые очки в серебристой оправе.

Впрочем, похожую одежду я бы отнёс не к категории «знаков», а к розовым мечтам некоторых парочек об идеальной влюблённости.

Вера вопросительно подняла брови, озадаченная долгой паузой в разговоре. Я покачал головой, отпил вина и вернулся к совпадениям. Они не имели ничего общего с ведьмовством и прочей чертовщиной, а относились к особенности психики: внимание привлекает то, о чём думаешь.

– Кирилл назвал вас ведьмой. Марта – светлым и позитивным человеком.

– А вас Марта назвала другом, – произнесла Вера равнодушно и почесала правую руку. Я заметил бежевый пластырь под локтевым сгибом.

Боль за грудиной появилась как всегда внезапно. Я на автомате улыбнулся, гадая, грустной вышла улыбка или пустой, как это часто бывало у Кирилла в последнее время. Вместо того, чтобы вошедшим в привычку движением помассировать грудь, я сделал ещё один глоток вина. Не хотел пугать Веру, да и массаж облегчения не приносил.

– Мне нужен врач, – сказал я.

Вера равнодушно кивнула и произнесла избитую фразу:

– Все болезни от нервов.

Её реакция и удивила, и восхитила. Я привык, что люди чаще всего изображали приличествующие ситуации чувства. Откровенность вместо желания произвести нужное впечатление – такое я встречал редко, но всё равно не удержался от шпильки:

– Многие так говорят.

– Может ли ошибаться большинство? – спокойно парировала Вера, склонив голову к правому плечу.

Под её взглядом я внутренне напрягся, почувствовав себя занятным объектом для исследования, повстречавшемся вивисектору. Взмах длинных чёрных ресниц, и наваждение исчезло – карие глаза перестали пугать, а лёгкая улыбка пригласила к продолжению диалога.

– Следующий на очереди невролог, – сказал я.

– Тогда удачи с ним! – искренне пожелала Вера и отсалютовала мне чашкой с чаем. Я поддержал её своим бокалом, в котором ещё осталось немного вина.

Завибрировали часы. На экране высветились код и адрес. От изумления я не удержал язык за зубами:

– Не моя же смена.

– Что-то случилось? – спросила Вера, всё ещё прижимая рукой карман пиджака, в котором лежал мой телефон, хоть он уже и не вибрировал.

– Вызывают на работу, – ответил я, просматривая второе сообщение, от Сергея.

Вера ухватилась за лацканы пиджака, начавшего сползать с её плеч.

– Пожалуй, мне тоже пора. Попросим счёт? – Она окинула взглядом зал в поисках официантки.

– Марта заплатила, – сказал я.

Вера вопросительно посмотрела на меня.

– Эта встреча была её идеей, – объяснил я.

***

Теперь пиджак пах иначе. К древесным нотам моего парфюма добавились ещё две: зелёное яблоко и скошенная трава. Сочетание получилось гармоничным и приятным, но я решил оставить свои впечатления при себе. Нет, я не думал, что Вера неправильно меня поймёт. Но какой смысл делиться личными наблюдениями с той, кого я видел в последний раз? И всё же услышать ответный комментарий Веры хотелось. Наверняка он был бы занятным.

Я придержал дверь для Веры. Едва она перешагнула через порог ресторана, к ней подлетел высокий мужчина в сером костюме.

– Госпожа Воскресенская!

Вера проигнорировала его и уверенным шагом направилась в сторону спортивного клуба. Мужчина в сером последовал за ней.

– Госпожа Воскресенская!

Я усмехнулся. Такие субъекты, как этот, повышали голос примерно… никогда, и игнорировали их так же часто.

Я осмотрел улицу. На противоположной стороне был припаркован автомобиль представительского класса. Видимо, Серый Костюм появился оттуда.

– Марк! Ты чего замер?

Я развернулся на сто восемьдесят градусов.

Сергей посмотрел на машину Серого Костюма и хохотнул:

– Э, нет! Вот ваша карета на сегодня, сударь, – он погладил капот служебного автомобиля. – Извольте поскорее залезть в неё!

– За промедление начальник превратит нас обоих в тыквы?

Сергей засмеялся.

Я подошёл к «карете» и, не удержавшись, бросил взгляд через плечо. Вера выглядела недовольной, но не испуганной. Когда Серый Костюм махнул рукой в сторону дорогого авто, Вера лишь чуть сильнее нахмурилась.

– Марк, хватит заглядываться на красотку!

– Не нагляделся на неё за обедом, – съязвил я, открывая дверцу машины.

– Правда? – Сергей завис на несколько секунд, потом белкой нырнул на водительское сиденье.

Я промолчал.

– Надеюсь, ты хорошо провёл время, – заявил коллега.

Я вопросительно посмотрел на него, застёгивая ремень безопасности.

– Дело паршивое, – ответил он на незаданный вопрос. – Придётся много думать о хорошем.

– Занимаясь делом, я предпочитаю думать о деле.

Сергей только фыркнул.

## Глава 6

– Была рада познакомиться, Марк, – сказала я, возвращая пиджак.

– Взаимно, Вера, – ответил Марк, забирая свою вещь. – Обедать в вашей компании было приятно.

Я кивнула, разделяя впечатление Марка. Меня, действительно, не тяготило его общество за обедом, в отличие от общества Вельского. Мужа Марты хотелось послать вместе с его церемониями и галантностью. Обходительность и откровенность Марка мне понравились, но оставили в замешательстве. Что за ними скрывалось? Пустая вежливость? Или Марку было безразлично, какое впечатление он производит? Или искренность? Хотелось думать, что последнее. Следом возник вопрос уже к себе самой: препарирование поведения мужчины и построение теорий касательно его мотивов – это результат затянувшегося одиночества или повод сходить к специалисту, который лечит крышу?

Марк открыл входную дверь и придержал её для меня. Солнечный свет был беспощаден. Улица превратилась в мешанину цветных пятен. Я полезла в рюкзак за очками.

Серый костюм появился в поле зрения внезапно. Человек явно спешил, и я ловко обогнула его.

Слова незнакомца ускользнули от меня, потому что мысль о специалисте, лечащем крышу, привела к другой, ещё более неприятной. Когда разговор с Марком зашёл о причинах его болезни, на несколько секунд мне показалось, будто я увидела что-то…

Я тряхнула головой, отгоняя воспоминания. Нет, то была игра света!

В мои размышления вторгся-таки голос незнакомца в сером костюме:

– …Воскресенская!

Я остановилась и обернулась. У человека в сером было странное выражение лица. Так вот какая физиономия получалась, когда после длительного простоя мимических мышц внезапно накрывает эмоциями!

– Госпожа Воскресенская, с вами хотят поговорить, – мужчина едва заметно кивнул на роскошный автомобиль, припаркованный на противоположной стороне улицы.

Я тут же пожалела о своих упражнениях в остроумии, поскольку не поручилась бы за выражение собственного лица. Нетрудно было догадаться о личности работодателя этого истукана в костюме!

– Простите, но я занята, – ответила я предельно вежливым тоном.

– Ближайший час у вас свободен, – возразил Серый Костюм.

Я подняла брови.

– Час до следующей тренировки, – уточнил он.

– До практики, – поправила я на автомате. Это слово накрепко вбили в голову на курсах вместе с названиями асан. – Я знаю, чем себя занять в этот час.

– Господин Каверин настаивает, чтобы вы уделили ему время.

Я угадала. Вместо удовлетворения я ощутила досаду, которую не собиралась держать в себе. Стоило улыбнуться, чтобы смягчить свои следующие слова, но я не стала – такое не смягчить.

– А господин Каверин не может просто пойти…

– Разговор очень важный, – перебил Серый Костюм, тоже проявив догадливость. – Поверьте, он…

– Только не говорите, что он в моих интересах!

Взгляд мужчины потяжелел. Я ответила таким же. За десять лет работы с клиентами, как только на меня не смотрели, а тут оказия – можно не сдерживаться.

Серый Костюм молчал. И я молчала в ожидании аргументов.

– Разговор очень важный, – не придумав ничего нового, повторил Серый Костюм и снова указал на автомобиль, на сей раз скупым жестом.

Я заметила Марка, который по-прежнему стоял рядом с рестораном. В «Двойное свидание» мы сегодня сыграли, сценку «Дама в беде» я решила оставить для следующего раза. Если он будет. Лучше бы был. И можно даже без беды.

***

В просторном салоне автомобиля пахло кожей и сандалом. Сиденье было бархатными на ощупь, но сидеть на нём оказалось неудобно то ли из-за роста, то ли из-за настроения.

– Вера, твоя мама хочет тебя увидеть, – заявил Каверин без предисловий.

Я вдумчиво поправила лямку рюкзака на плече. Мне было сложно смотреть на своего собеседника – я боялась рассмеяться. Мне, тридцатилетней, говорили о матери, используя слово «мама». И кто говорил! Я иногда видела Каверина в новостях. Он представал перед камерами импозантным дельцом неопределённого возраста в костюме стоимостью в мой годовой доход, с часами, на которые я бы не заработала и за десять лет. Каверин делился своими мыслями о проблемах бизнеса, о решениях проблем бизнеса, о развитии бизнеса… И вдруг – «мама»!

– Зачем? – спросила я, когда тянуть с ответом было уже нельзя, дальше только выходить из авто, но дверь караулил Серый Костюм.

– Может, поговорим в более подходящей обстановке? – предложил Каверин.

– Я только что пообедала и спешу, что бы вы там ни думали о моём расписании.

– Но ведь речь о твоей… маме.

Каверин сейчас меньше всего напоминал акулу бизнеса. Если бы он на самом деле был таким мямлей, то мать не обратила бы на него внимания. Будь он мямлей, и успехов в делах он не добился бы.

– Что с ней?

– Она тяжело больна. Она… – Каверин замялся.

Я закончила за него:

– Умирает. Ясно.

– Ясно? – переспросил Каверин.

Его взгляд обжёг кожу, как пощёчина. Мне было всё равно. И новости о матери меня не тронули. Я похоронила её десять лет назад.

– Она хочет увидеть тебя, – повторил Каверин, когда понял, что не дождётся объяснений.

– Это я услышала с первого раза.

– Твоя мама хочет попросить у тебя прощения.

Я вздохнула. Пора было переводить разговор в иную плоскость. В той, которую предлагал Каверин, про семейные узы и чувства, беседа не имела смысла.

– Насколько я знаю свою мать, – сказала я, – она хочет излить на меня поток своих эмоций, плохо оформленный в слова. После чего по её сценарию я должна буду разрыдаться от счастья и броситься в её объятья с заверениями в прощении и любви.

Каверин промолчал. Ещё бы! Я ведь была права.

– Возможно, я плохая дочь, но я никогда не расстраивала мать. Тем более я не хочу расстраивать её перед смертью. Актриса из меня так себе. Однако вы можете передать, что я не держу на неё зла. Это, кстати, чистая правда.

– Она ведь заботилась о тебе.

– Это было её обязанностью до моего восемнадцатилетия. И в этом ей, кстати, здорово помогала её мать.

– Но после…

– Да-да! После мать ещё два года присылала мне деньги. Предоставьте реквизиты, и я верну долг.

– Я не хочу, чтобы ты её наказывала! – Каверин впервые повысил голос, но тут же взял себя в руки: – Это я настоял, чтобы твоя мама не приводила тебя в мой дом. У меня есть дочь от первого брака. Мне показалось, вы не сойдётесь характерами.

– И мать согласилась с вашим решением и вашими аргументами, – я посмотрела-таки Каверину в глаза, и он первым отвёл взгляд. – Я уже сказала, что не держу зла на мать. Двенадцать лет назад она выбрала ваш дом. Сейчас я делаю свой выбор. Я не хочу встречаться с ней, потому что не вижу в этом смысла. Мне нечего ей сказать и мне неинтересно её слушать. Я не могу дать ей то, чего она хочет.

– Что ж, до встречи, Вера.

Каверин ничего не сделал, но Серый Костюм развернулся и схватился за ручку, чтобы открыть мне дверь.

Упрямство Каверина меня даже восхитило, но в ответ я сказала лишь отшлифованное годами:

– Хорошего вам дня.

***

На новость о смерти Ба мать отреагировала особо безобразной истерикой. Она рыдала, сидя на полу и обхватив мои колени руками. Сквозь всхлипы периодически прорывалось: «Она всё-таки умерла! Что мне теперь делать?»

Я терпела около часа, потом предложила матери выпить воды, умыться и лечь спать. На протяжении этого часа я напряжённо думала. Насколько сложен процесс организации похорон? Стоит ли соврать, сказав, что я единственная родственница? Смогу ли я справиться сама?

Я справилась.

Неделю спустя, вернувшись домой после встречи со школьными подругами, я застала мать в дверях квартиры с чемоданом.

– А! Это ты. – Мать перевела взгляд на чемодан и потёрла лоб, словно не могла понять, как эта бирюзовая громадина тут оказалась. Мать заправила выбившийся локон обратно под соломенную шляпку. – Я решила…

Я скрестила руки на груди, готовая внимательно слушать объяснения.

– Я решила, что больше не могу здесь находиться!

На это заявление я смогла только моргнуть.

Мать слегка согнула ноги в коленях – на каблуках это выглядело чудовищно нелепо – и положила на мои плечи ладони. Они показались мне ледяными, что не соответствовало тому жару, с которым мать заговорила:

– Понимаешь, малышка, мне тяжело! Мне нужно время… Да, мне нужно какое-то время… – повторила она, будто уговаривала саму себя. – И смотри… – она выпрямилась, залезла в свою сумку и вытащила из неё урну, в которой находился прах Ба. – Я развею его над морем! Мне кажется, она бы этого хотела. Как считаешь?

Я считала, что Ба понравилась бы урна, которую я выбрала, и что эта урна прекрасно постояла бы на полке в моей комнате. Говорить об этом я не стала. Обсуждения требовали более важные вещи.

– Куда ты уезжаешь?

Мать убрала урну обратно в сумку и улыбнулась.

– В путешествие.

– Это понятно. А куда?

– О, малышка, там чудесно!

Я сглотнула вязкий комок.

– Одна?

– Я недавно кое с кем познакомилась, – ответила мать. Она снова посмотрела на чемодан и затеребила массивный медальон на цепочке.

Цепочку я помнила, а медальон видела впервые. И если это была не бижутерия, то стоил он изрядно. Ещё я заметила, что запястье матери больше не украшал браслет, похожий на тот, что носила Ба.

– Надолго? – спросила я.

– Я перевела тебе деньги. На месяц должно хватить. Потом, если всё сложится, переведу ещё.

Я кивнула. Мать сорвала долгожданный куш. Я отошла в сторону. Мать недоумённо захлопала накрашенными ресницами, не сразу сообразив, что я давала ей возможность выйти из квартиры. Она зацокала на месте, пытаясь справиться со своим бирюзовым монстром, в который, скорее всего, впихнула весь свой гардероб.

Зазвонил её телефон.

– Вот же чёрт! – прошипела мать. Она отпустила ручку чемодана и полезла в сумку. – Да, зай! – пропела она, приняв вызов. – Уже бегу!

Я наблюдала за этим цирком, привалившись к стене рядом с дверью.

Наконец, мать перетащила чемодан через порог и вышла на площадку. Я тут же нырнула в квартиру.

Мать нажала кнопку вызова лифта, оправила платье, стянув подол до стандарта «на полторы ладони выше колен». Платье снова было персикового цвета, только почему-то с рукавами до середины предплечий. Мать развернулась ко мне, улыбаясь немного безумно. Она, действительно, сорвала долгожданный куш.

– Малышка, ты у меня такая большая! Ты справишься…

– Угу, – ответила я и закрыла дверь, не дожидаясь продолжения.

Не чувствуя ног, я привалилась к стене. Меня мутило от удушающего запаха персиков и пудровой сладости. Я уставилась на свои домашние тапки в виде единорогов. Этим утром мать в миллиардный раз сказала мне, восемнадцатилетней: «Не спеши взрослеть, малышка!»

Я нажала кнопку слива и склонилась над унитазом. Меня стошнило.

В дверь постучали.

– Ты в порядке? – с беспокойством спросила Настя.

– Твой клиент уже в зале, – сообщила Ольга, которая никогда ни о чём не переживала.

– Да. Скоро выйду, – ответила я, прижавшись спиной к холодному кафелю. Хотелось прижать к нему и руку. Под пластырем нещадно чесалось и жгло. Я подцепила его ногтем с одного края. Кожа под ним была розовой и местами припухшей. Диагноз я поставила себе сама: контактный дерматит. Осталось понять, с чем был контакт.

## Глава 7

Навигатор работал в беззвучном режиме. Будь интеллект программы менее искусственным и более эмоциональным, а звук включён, из динамика лился бы поток непотребной ругани в адрес Сергея.

В начале пути навигатор заботливо простроил жёлто-оранжевый маршрут длительностью в тридцать восемь минут. Неблагодарный водитель его проигнорировал и при первой же возможности развернулся, направившись в противоположную сторону. Навигатор тут же закрасил дорогу по выбранному кварталу в серый цвет, а путь до точки возвращения на свой маршрут – в красно-вишнёвый и уведомил об увеличении времени на двадцать пять процентов. Вот только после следующего поворота, разумеется, идущего вразрез с рекомендациями программы, ситуация изменилась. Линии зазеленели. Время до пункта прибытия пошло на убыль. И так квартал за кварталом.

Я усмехнулся, наблюдая за битвой между человеком и искусственным интеллектом.

– Ты чего? – удивился Сергей, прервав свой монолог.

Действительно, моя реакция была не к месту. Сергей образным языком и с трагическими подробностями рассказывал о страстях в недавно образовавшемся на работе любовном треугольнике. При этом сам он не являлся ни одной из вершин данной эмоционально-геометрической конструкции. До этого Сергей в красках поведал мне о трудностях устройства детей в школу при том, что его собственные сыновья её уже заканчивали.

Я сомневался, что Марта или Вера столько судачили даже о знакомых.

– Всё-то тебе смешным кажется! – возмутился коллега.

Это высказывание в большей степени относилось к нему самому. Настоящей причиной возмущения Сергея послужило моё нежелание объяснить своё поведение. Я перестал улыбаться и возразил, не вдаваясь в подробности:

– Не всё.

Сергей скептически фыркнул.

– У меня сегодня выходной, – сказал я.

– Пара кликов с нужного компа – и ты в строю.

– Но я-то не знал, что эти клики будут.

Сергей пожал плечами в молчаливом «И что?».

– Суббота, – продолжил я свою мысль, – я обедаю в ресторане…

– И твой маячок об этом сообщает, – вклинился было Сергей, но я сделал вид, будто не слышал его:

– …с друзьями…

– Тебя знакомят с… – Сергей попробовал повторить трюк и получил тот же результат – я его проигнорировал:

– …и бокал вина в такой ситуации – вполне естественная вещь.

Сергей немного сбросил скорость и полез за телефоном в карман своей неизменной куртки.

– Всё под контролем, – заявил он, уверенно совмещая набор текста с вождением. – Мы, кстати, почти на месте.

Я посмотрел на навигатор. Человеческие опыт и интуиция победили искусственный интеллект: двенадцать минут против тридцати восьми. Вот она, магия!

– Ну и хоромы, – присвистнул Сергей.

Мы подъезжали к роскошному зданию. Я склонялся к версии удачного новодела – для наследия архитектуры слишком много было этажей. Гостиница? Я ожидал увидеть частный дом.

– Спорим, стандартный номер тут стоит больше, чем я зарабатываю за месяц! – с азартом предложил Сергей, убирая телефон.

Лепнина на фасаде не отвлекла внимание от вывески – элегантных букв сдержанной высоты благородного бронзового оттека.

– Пустой спор, – ответил я.

Здание медленно проплыло мимо.

– Мы не собираемся останавливаться? – удивился я.

– Перед главным входом? – Сергей засмеялся. – Чтобы богатеи переполошились? Нет, нас послали… Какого?!

Сергей резко затормозил. Меня инерцией дёрнуло вперёд, но в целом ремень безопасности справился. Сергей зло щурился на подрезавший нас автомобиль, по стоимости не уступавший тому, в который зазывал Веру Серый Костюм.

– Нас послали на подземную парковку? – спросил я, чтобы отвлечь Сергея. Видимо, он закончил мысленно костерить горе-водителя и теперь хмурился. Наверное, представлял последствия несостоявшейся аварии: долгие разбирательства с дорожными инспекторами, виновником гипотетического происшествия и нашим начальником.

– И туда тоже, – невесело пошутил Сергей.

Какими резонами руководствовался Троицкий, вызывая меня, я не знал, но во мне крепла уверенность, что для этого дела нужен был кто-то трезвый, в форме и с таким количеством звёзд на погонах, какое вблизи я видел только в своих кошмарах.

– Что за грёбаный декаданс! – уже беззлобно ругнулся Сергей, паркуя служебный автомобиль там, куда нас послали.

Светильники на стенах были стилизованы в соответствии с фасадом и несли исключительно эстетическую функцию. Я расстегнул ремень безопасности, морально готовый плутать в полумраке парковки во поисках выхода на лестницу или лифта.

Дверь с моей стороны открылась неожиданно.

– Это не я! – Сергей вскинул руки и рассмеялся.

– Марк Михайлович? – раздался молодой мужской голос, принадлежавший тёмной фигуре, застывшей возле автомобиля.

– Так точно, – ответил я. – Удостоверение предъявить?

– Не суетись, – фыркнул Сергей. – Это наши.

Я вышел из машины.

– В этих потёмках разве разглядишь, – сказал я, рассмотрев-таки форму постового, который закрыл за мной дверь.

– Грёбаный декаданс, – повторно высказал своё мнение Сергей.

– Я бы выразился иначе. По дороге к совершенству в мелочах порой можно свернуть в ад.

– Ваш кофе, – донёсся справа другой мужской голос.

Я машинально поднял руку и в ладонь ткнулось что-то тёплое и шершавое. Кофе я не заказывал.

– Эй ты! – Сергей выразительно хлопнул своей дверцей. – Не пугай мне следователя!

– Угомонись, – попросил я коллегу, забрал стаканчик – не пропадать же добру – и поблагодарил невидимку: – Спасибо.

Стаканчик оказался на удивление лёгким для размера икс-икс-эль.

– Я узнал про освещение, – произнёс постовой, доставивший кофе.

– Что именно? – проворчал Сергей. – Владелец поддался на уговоры эстетствующего самодура-проектировщика? Или администрация решила сэкономить на счетах за электроэнергию, потому что и так платит налоги, с которых нам выплачивают жалованье?

– Нет, тут есть нормальная система освещения, но она включается, когда на стоянке кто-то из гостей.

– А как тут убирают?! – продолжил возмущаться Сергей не из вредности, а просто из любви к искусству, как сам он говорил.

– С помощью роботов, как все нормальные люди, – ответил я. – Или выдают персоналу каски с фонариками.

– Уверен, здешний персонал обрядили в костюмы из прошлого века. – Сергей, успевший подобраться на расстояние в шаг, хлопнул меня по плечу. – Представляю себе миленьких горничных в коротеньких пышных платьицах и беленьких передничках.

– Благодарю, что поделился фантазиями, – ответил я под сдавленные смешки постовых. Видимо, парни разделяли мои догадки касательно источников, из которых Сергей почерпнул классический образ неклассической горничной. – Ты лучше скажи, почему так мало кофе, – я потряс стаканом.

Возможно, Сергей этого не увидел, но плеск прозвучал отчётливо.

– Я заказал тройной эспрессо, – прокомментировал он, подтвердив, что нарушил правила поведения за рулём ради отправки распоряжения постовому насчёт напитка. – А это тебе на сдачу, – Сергей протянул небольшой пакет с чем-то мягким.

– Перчатки? – уточнил я, убирая пакет в карман пиджака.

– А что ещё?!

– Да кто тебя знает! После горничных я не берусь строить теории.

На этот раз постовым удалось замаскировать смех синхронным приступом кашля.

– Кстати! У меня есть вода, так что веди себя тихо, – Сергей опрометчиво помахал бутылкой перед моим носом.

– Даже не буду спрашивать, откуда ты её достал, фокусник.

Сергей растерялся от возмущения, не иначе, и я этим воспользовался, перехватив бутылку.

– Эй! – воскликнул он.

– Подержи, – я протянул ему стакан с кофе. От неожиданности Сергей его взял.

Я легко избавился от крышки бутылки, а с крышкой стаканчика вышла заминка.

– Вот зараза! – выругался я, но в итоге поддалась и она. Щедро плеснув в кофе воды, я обменял стакан на бутылку.

Сергей проворчал что-то неразборчиво.

– Если бы я выпил этот кофе неразбавленным, то стал бы очень тихим. Только толку от меня не было бы никакого. Трупы, сам знаешь, очень тихие, но бесполезные для ведения дела. Кстати, о трупах. Кто жертва? И… где тут лифт?

– Идёмте за мной, – откликнулся постовой, принесший кофе и объяснивший причины недостаточного освещения.

– Кристина Верещагина, – сказал Сергей деловым тоном, подстроившись и под мой шаг, и под изменившееся настроение. В руках у него появился планшет, а бутылка таинственным образом исчезла.

Или коллега врал, что его хобби – сборка моделей старых самолётов, а на самом деле он баловался фокусами, или я просмотрел урну… У машины, мимо которой мы только что прошли, сработала сигнализация.

– Ты серьёзно?! – я уставился на Сергея.

– Предлагаешь с бутылкой ходить? – в тон мне спросил он.

– Тут наверняка полно камер.

– В такой темноте всё равно ни хрена не видно. Так вот, Кристина Верещагина. Её отец…

– Алексей Верещагин, – перебил я. – Бывший министр чего-то не очень крупного, аристократ в надцатом колене и обладатель очень крупного бизнеса.

– Да ладно! – Сергей удивился моей осведомлённости. – Это на тебя так кофе подействовал?

Вместо ответа я применил отработанный на Кирилле приём – двинул Сергея локтем в рёбра.

– Эй! – он отпрянул, потирая бок.

Двери лифта открылись. Я шагнул на свет и глотнул кофе. Он оказался крепким. К сожалению, добавленная вода не улучшила его вкус. К счастью, даже после разбавления этого паршивого зелья должно было хватить лишь на несколько глотков – как раз до десятого этажа.

***

Я остановился возле открытой двери в номер, чтобы надеть перчатки. Руки уже были свободны – постовой забрал опустевший стаканчик.

– Где тело? – спросил я.

Специалисты в номере замерли, словно кто-то нажал на паузу. Через три секунды все ожили и зашуршали ещё быстрее. Я недолго любовался имитацией бурной деятельности – за спиной раздался нервный смешок, и кто-то молодой произнёс:

– А тела пока нет.

Я обернулся.

На банкетке возле противоположной стены, вытянув ноги чуть ли не до середины коридора и скрестив руки на груди, сидел парень лет двадцати пяти. Он был высоким, худощавым, темноволосым, но с выкрашенной в пепельный макушкой. Его кожа имела неестественно светлый оттенок, близкий к цвету макушки, лишь вокруг воспалённых синих глаз она была красноватой. Одет парень был неброско: футболка, джинсы, кеды. Рядом на полу стояла небольшая серая сумка.

– А это у нас кто? – спросил я у Сергея.

– Борис Лакин, – ответил он.

Парень кивнул.

– Он нашёл потерпевшую, – объяснил Сергей.

– Так у нас потерпевшая? – уточнил я, потому что код, который мне прислали, подразумевал труп – что это за… грёбаный декаданс?

– Спецы сказали… – начал Сергей, но Лакин его перебил:

– Это вопрос времени.

Я поднял брови.

– Черепно-мозговая, – пояснил Сергей, – и такой коктейль в крови, что экспресс-тест не всё определил, – он развёл руками.

Я кивнул на Лакина:

– Парень потерпевшей?

– Да, – подтвердил Сергей мою догадку.

– Опросили?

– Да, – Сергей протянул мне свой планшет.

Я покачал головой.

– Позже посмотрю.

Я достал визитку из внутреннего кармана пиджака – хоть для чего-то он годился! – и протянул Лакину. Я не любил разные электронные штучки, которыми предлагали заменить старую, добрую и надёжную бумагу. Я сам отдал визитку, я видел, как её взяли, поэтому со мной не прокатывали отговорки вроде «Ой, не дошло!».

Лакин медленно встал, неспешно подошёл ко мне и забрал визитку. Его руки тоже двигались медленно, а взгляд, которым он смотрел на визитку, и вовсе был застывшим.

Сергей недовольно застучал пальцем по планшету, раздражённый медлительностью Лакина. Я списал её на шок. Заторможенность была предпочтительнее воплей «Я ни в чём не виноват!» или, наоборот, «Я во всём виноват!» под запись. Пришлось бы потом терять время, разбираясь, истерика это была или что.

– Из города не уезжать, – сказал я и ткнул пальцем в карточку: – В понедельник в десять жду во вменяемом состоянии по этому адресу.

За намёк на текущее состояние я получил от Лакина взгляд исподлобья. Вместо того, чтобы устыдиться немого укора этого шатающегося оскорблённого, я снова подумал о том, что на дело меня выдернули по приказу начальника. Лакину, даже если он был ни в чём не виноват, мог понадобиться хороший адвокат.

– Это в твои интересах.

Взгляд парня обрёл осмысленность. Видимо, он правильно оценил мой тон. Лакин кивнул и, подхватив сумку, направился к лестнице. Проход к ней загораживали две ширмы, которыми администрация гостиницы пыталась скрыть от гостей инцидент. Такие же стояли и в другом коридоре, где находился лифт.

– Фиговые листки, – фыркнул Сергей.

Я согласно покивал. Ширмы и у меня вызывали такую же ассоциацию.

– Эм… Марк! Погоди-ка! – внезапно опомнился Сергей.

– Что?

– Ты его отпускаешь?! – Сергей ткнул пальцем на ширмы, между которыми только что протиснулся Лакин.

– А что мне с ним делать? За обнаружение потерпевших у нас пока ответственность не предусмотрена. Если нет прямых доказательств того, что Лакин… – я замолчал, увидев, как Сергей сначала растерянно кивнул, потом резко замотал головой.

– То есть ничего пока не нашли, но тут такое дело… – Сергей замялся и почесал кончик носа.

– Знаю я, какое тут дело.

Сергей выжидательно уставился на меня, заставив пожалеть о собственной несдержанности. Но не мог же я поделиться с ним своими предчувствиями!

– Ты же сам сказал – паршивое, – выкрутился я.

Сергей моргнул и медленно кивнул.

– Идём осмотрим место… недоубийства, – по-чёрному пошутил я, снова вспомнив злосчастный код.

Сергей хотел было опять кивнуть, но остановился, услышав голос со стороны лифта:

– Офицер!

Между ширмами полозом скользнул высокий худой брюнет неопределённого возраста с аккуратной чёрной бородкой и в очках. В руках этот господин в бордовом костюме держал смутно знакомую бутылку с остатками воды.

– Вы обронили, – сотрудник гостиницы с каменным лицом передал Сергею его бутылку.

– Благодарю, – ответил он ошарашенно.

– Не стоит, – ответил Бордовый Костюм и удалился.

– Ни хрена не видно, значит? – прошипел я.

– Только не говори шефу! – взмолился Сергей.

– Тут и без меня есть желающие, – я кивнул на бордовую спину. – Идём работать.

## Глава 8

Я напоследок пробежалась глазами по тексту. Такое письмо я писала впервые, поэтому потратила на него тридцать минут, но результатом осталась довольна и уверенно нажала кнопку отправки.

– Прощай, работа, – вздохнула я, осознавая, что больше не принадлежу к категории «человек среднестатистический, в меру недовольный, стабильно зарабатывающий, мечтающий уйти на вольные хлеба». Что ж, иногда мечты сбывались.

Вчера после индивидуальной практики директор клуба познакомил меня с новой инструкторшей Оксаной. Оксана оказалась чудо, как хороша! Внешне, а не с профессиональной точки зрения – об этой её стороне я ничего не знала, а Семён не рассказал. В голове стайкой кружились мыслишки, каким образом Оксана убедила его принять её в штат. В этих недостойных, неуместных и, главное, неожиданных фантазиях, наверняка порождённых растерянностью и обидой – чего уж скрывать! – Оксана тоже была чудо, как хороша, с точки зрения техники. Я мысленно заклинала себя бесконечным «Не будь стервой», пока Семён объяснял, почему Оксана возьмёт мои группы. Его доводы были настолько хлипкими, что чувство достоинства громогласно потребовало у здравого смысла даже не пытаться их опровергать.

– Это временно, разумеется, – напоследок уверил меня Семён, фальшиво улыбнувшись.

– Разумеется, – сказала я и улыбнулась столь же искренне.

– Возмутительно! – горячилась Настя в раздевалке, яростно заталкивая свои вещи на полку шкафчика. Вещи падали на пол, но она этого не замечала.

Я и не надеялась, что новость о том, как меня подвинули, останется тайной надолго.

– Так вот, что наш Сёмушка Пустая Головушка имел в виду, когда говорил о расширении! Новый инструктор просто забирает группы старого, а старый должен расширять базу клуба, завлекая новых клиентов своими опытом и именем.

– Могли бы отдать новенькой группы Риты, – предложила Ольга, методично застёгивая пуговицы на рубашке.

– Ты что такое говоришь! – возмутилась Настя.

– А что? – невозмутимо спросила Ольга.

Настя растерялась и не нашлась с ответом.

– Это хотя бы логично, – заявила Ольга. – Клиентам Риты и так пришлось присоединиться к другим группам. Кстати, Вера, сколько она ещё пробудет на больничном? Три недели?

– Месяц.

Настя надулась. Во время перепалок с Ольгой в её голове в определённый момент словно щёлкал тумблер, и она вспоминала, что идти к Ольге с эмоциями и возмущениями вместо аргументов можно, но бессмысленно. Потом, правда, этот переключатель возвращался в исходное положение, и спустя какое-то время ситуация повторялась.

– Вера! – воскликнула неугомонная коллега, переключившись на меня. – Ну почему ты молчала и улыбалась, разговаривая с этой Пустой Башкой? Почему ничего не сказала?

Ольга хмыкнула.

– Ну что ещё?! – Настя воинственно сложила руки на груди.

– Ничего. Вера не тратится на слова. Она у нас человек действия, – ответила Ольга и посмотрела на меня поверх русой макушки Насти.

Настя с недоумением уставилась на меня.

– Твои вещи на пол упали, – сказала я Насте вместо ответа на комментарий Ольги.

Под сдавленную ругань Насти, занявшейся одеждой повторно, я покинула раздевалку.

Я отдавала себе отчёт, что в диалоге с Семёном просто пыталась сохранить лицо. Как в игре, когда карты не плохие, а кошмарные. Что делать дальше я не представляла. Однако непрошибаемая уверенность Ольги в моих моральных качествах заставила искать выход из ситуации, от которого все изумлённо ахнут.

Поиск я начала с вопросов самой себе. Был ли смысл что-то объяснять Семёну или что-то требовать от него? Нет. Как бы мне с ним работалось, подключи я к решению вопроса владельца клуба? Хреново. В какое положение я поставила бы Эдуарда Витальевича, сделав его судьёй в споре двух одинаково ценных сотрудников? В паршивое. Смогла бы я дальше работать, как ни в чём ни бывало, если бы согласилась на условия Семёна? Не смогла бы.

Устраиваясь в клуб, я хотела просто работать, без интриг и грызни. Это условие, выраженное в более деликатной форме, я обговаривала лично с Эдуардом Витальевичем. Десять лет спустя случилась Оксана. Впрочем, нет. Случился Семён, точнее, его гениальное решение.

Увольнение – всё же страшное слово. Думала ли я, что поддалась эмоциям? Отчасти. Я переживала, не выйдут ли мне боком принципы. Провалиться с индивидуальным проектом, оставшись верной себе, но не вспоминать со стыдом и омерзением о компромиссе с совестью, не обвинять себя в трусости… Это звучало красиво. До момента провала. Успех ведь никто никому никогда не гарантировал.

Я с вечера снова и снова прокручивала в голове одни и те же разговоры и мысли. Они выматывали, но за письмо Эдуарду Витальевичу я села только в обед. И вот оно отправлено. Первый шаг сделан, путь назад отрезан, оставалось двигаться вперёд.

Я сцепила руки в замок на затылке и откинулась на спинку дивана. Ноут на коленях угрожающе качнулся, но я успела схватить его. Подумав, что в моём положении траты на покупку нового гаджета были бы излишними, я положила ноут на сиденье дивана справа от себя и любовно погладила необычайно гладкую ткань обивки – диван я купила сама. На фоне антикварных предметов интерьера он выглядел безликим серым мышонком, и в отличие от этих предметов не представлял никакой ценности, но я ни за что бы с ним не рассталась.

Подумав ещё немного, я опустила ноут на пол, рядом со стопкой аккуратно свёрнутых белых чехлов. Последние десять лет они скрывали мебель, которой я не пользовалась. Стопка белых чехлов, но поменьше лежала и на обеденном столе в кухне. Там свою инородность во всей полноте проявил кухонный гарнитур, купленный матерью. Он с самого начала не вписывался в интерьер. Я подозревала, что мать приобрела его исключительно назло Ба, поскольку он не соответствовал вкусам обеих. Ба разделяла мои подозрения. Увидев гарнитур впервые, она фыркнула, и я её понимала. Это мать каждый день проводила на кухне по несколько часов, а Ба заглядывала к нам время от времени и каждый раз, садясь за обеденный стол, выбирала стул, стоявший спинкой к гарнитуру. Мне гарнитур нравился не меньше дивана, и я не собиралась с ним расставаться – мебель не несла ответственности за своих владельцев. А стол и стулья из кухни я планировала продать, как и многие другие вещи.

Я исправно следила за всем наследством Ба, поэтому рассчитывала избавиться от него быстро и выгодно. С этим мне должен был помочь старый знакомый Ба, которого я часто видела, когда бывала у неё в магазине.

Я взяла со столика записную книжку Ба, заполненную от корки до корки её бисерным почерком. Я пролистала несколько страниц и разочарованно вздохнула, убедившись, что Ба вела записи без системы. Вернувшись к началу, я приступила к поискам контактов Филатова.

Телефон Евгения Фёдоровича нашёлся на семнадцатой странице. Я была уверена в его актуальности, несмотря на годы, прошедшие с тех пор, как Ба его записала. Когда я набирала номер, ноут дважды пискнул, оповещая о новых письмах. Отложив телефон, я наклонилась, чтобы прочесть их. В первом письме Эдуард Витальевич коротко, по-деловому, сообщил о том, что моё заявление принято, и я могу прийти в клуб за расчётом уже завтра. Второе написал уже не владелец клуба, а расположенный ко мне человек, хотя имя и адрес отправителя совпадали. Эдуард Витальевич вспомнил о моём условии, озвученном на собеседовании, сетовал на неожиданную инициативу Семёна, и выражал уверенность, что я отправила заявление не сгоряча. Последние предложения я перечитала несколько раз: «Желаю удачи с индивидуальным проектом! Знай, я всегда будут рад принять тебя обратно».

Я закрыла ноут и вернулась к телефону. Я смотрела на набранные цифры и не решалась нажать на кнопку вызова. Не умела я общаться с людьми, похожими на Филатова. Двенадцать лет назад я называла его про себя Старым Лисом и никак иначе. Ба называла его так вслух. Филатов был интеллигентным и мягким в речах мужчиной, что вовсе не означало мягкотелость и добродушие.

Просить Филатова об услуге, ссылаясь на память о Ба, представлялось столь же бесперспективным, как и давить на жалость. Филатова и Ба объединял дух соперничества, а не товарищества, основанного на принадлежности к одной профессии. Именно на нём я могла сыграть, именно он гарантировал бессменность номера старого антиквара, но я не была уверена, что Филатов помнил меня.

Экран погас. Я оживила его прикосновением и снова зависла над кнопкой вызова.

Вспомнилась мать. Ей всегда удавалось добиваться своего от мужчин любого статуса и возраста. Единственным исключением стал мой отец. Колечка на безымянный палец и выхода в белом платье мать от него так и не дождалась. Однако она смогла окольцевать Каверина, и кто бы стал спорить, что он не был прекрасным трофеем!

Что если прикинуться беспомощной, но упорной дурочкой? Чтобы Филатов подумал, будто я не улавливаю намёки, идущие вразрез с моей целью, и понял: проще дать мне то, чего я хочу, чем объяснять, почему он не может этого сделать. У матери такая тактика срабатывала безотказно. Манипуляции я не любила. Ещё больше я не любила притворяться идиоткой. А полчаса назад я радовалась, что не стала наступать на горло своим принципам, но… Работа с клиентами не обходилась без манипуляций и притворства. Только это называли клиентоориентированностью, и я как-то уживалась с ней десять лет.

Я ещё раз окинула взглядом, заставленную старыми вещами гостиную, и напомнила себе, что вижу не долгожданные трофеи антиквара Филатова и даже не деньги, а шанс на осуществление своей мечты. Подбодрив себя, я решительно нажала на кнопку вызова. После третьего гудка в динамике раздался мужской голос без намёка на старческое дребезжание:

– Филатов.

Голос очень подходил образу, который я запомнила. Двенадцать лет назад кудри Старого Лиса уже выбелила седина. Аккуратная белая бородка придавала квадратному лицу более благородную фору прямоугольника, а усы узкой щёточкой обрамляли тонкие губы. Взгляд чёрных глаз казался глубже из-за широких чёрных бровей. В памяти всплыл синий – «Это парижский синий, барышня!» – пиджак, чёрные узкие брюки, начищенные до блеска ботинки и алый шейный платок. У Филатова были холёные, подвижные руки. На левом мизинце посверкивал серебряный перстень с редким голубым гранатом. Камень подходил и к платку, и к пиджаку – в зависимости от освещения. Старый Лис имел привычку смотреть на собеседника поверх узких очков. Я предполагала, что проблемы со зрением, если таковые вообще имелись, он решал с помощью линз, а очки носил ради психологического эффекта.

– Аллло! – манерно растянув «л», произнёс Филатов, вырывая меня из воспоминаний.

– Евгений Фёдорович, как я рада вас слышать!

Собеседник отреагировал довольным урчанием. Настоящие лисы издавали похожие звуки.

– Это Вера Воскресенская. Внучка Виктории Воскресенской.

– Верочка! Как неожиданно! Я думал, вы обо мне забыли.

Меня покоробило от «Верочки», но я сделала над собой усилие и рассмеялась.

– Евгений Фёдорович, я о вас не забывала! Просто не хотела докучать. Я же совершенно не разбираюсь в антиквариате в целом и в предметах интерьера в частности. Вы бы заскучали в моём обществе.

– Не наговаривайте на себя! – возразил Филатов. – Виктория всегда говорила, что вы чрезвычайно умны. Если бы вы задались целью приобщиться к делу вашей дражайшей родственницы…

Филатов вроде бы пел оду моим умственным способностям, но его голос источал самодовольство.

– Благодарю за комплимент!

В динамике снова одобрительно заурчало, и я затрещала дальше:

– Знаете, я решила, что пришло время расстаться с частью наследства Ба. Уж очень мне тоскливо стало ходить по квартире, натыкаясь то на одно, то на другое… Я сделала фотографии всех предметов и собиралась выставить их на какой-нибудь площадке, но в самый последний момент остановилась. – Я взяла паузу, чтобы перевести дыхание и добавить драмы в монолог. – Засомневалась. Кто те люди, что заберут вещи? Как они станут с ними обращаться? И просто не смогла… Вы понимаете?

– Конечно понимаю! – горячо заверил Старый Лис, но я почему-то слышала в его голосе интерес, а не понимание. Ба как-то рассказала, что каждый из предметов, двенадцать лет простоявших под чехлами в завещанной мне квартире, она увела прямо из-под носа Филатова.

– Я подумала, что всё это можно отвезти на склад. Знаете, арендовать какой-нибудь…

– Да-да, милочка, – перебил Филатов, – я понимаю, о чём вы толкуете.

– Прекрасно!

Филатов наверняка считал, что теперь-то уж я перейду к сути, но я помнила, как вела себя мать. Изумляясь собственной фантазии, я продолжила:

– Потом и эта мысль мне разонравилась. Вещи ведь требуют ухода. Поверьте, я регулярно приглашала специалистов! В общем, делала всё, о чём говорила Ба…

– Вы большая умница, Верочка! – снова перебил меня Старый Лис. – Значит, всё в хорошем состоянии?

– В превосходном! Могу скинуть фото.

– Да… То есть, нет… Я хочу сказать…

Я усмехнулась. Меня позабавили метания Старого Лиса.

– Я сброшу фото, мне не сложно. К тому же, только распрощавшись с идеей хранить своё наследство на складе, я вспомнила о вас. Мне теперь неловко. А ведь вы идеальный вариант! Кто ещё сможет честно оценить каждую вещь и пристроить её в хорошие руки!

– Да-да! Я с этим справлюсь. Но всё же… я нахожу ваш выбор немного странным.

– Почему? – я изобразила удивление.

Филатов не стал заполнять паузу пустыми фразочками и бессмысленными междометиями. Он просто помолчал секунд десять, а потом спросил:

– Разве Виктория не рассказывала вам про обстоятельства, что сопутствовали приобретению этих вещей?

Конечно рассказывала! Более того, я искренне считала, что Ба рассказала об этом не ради хвастовства, а именно для того, чтобы в случае необходимости я этой информацией воспользовалась. И именно так я и собиралась поступить.

– Дайте-ка подумать… – Я изображала раздумья, пока мне не почудился хруст суставов Старого Лиса от того, как крепко он вцепился в свой телефон. – Нет, не могу ничего вспомнить.

– Вот как! Ну, и прекрасно, – расслабился Филатов и перешёл на деловой тон: – И с чем же вы готовы расстаться?

– Расстаться… Ох, ну со всем, кроме буфета. Мать… – я запнулась и сделала вид, что закашлялась. Не хотелось выносить семейные дрязги на публику. – Простите! Так вот, матушка хранила в нём свои масла. Вы не представляете, какой аромат он источает, даже когда закрыт!

– Отчего же! Представляю, – откликнулся Филатов.

А я представила, как Филатова передёрнуло. Продать такую вещь стало бы той ещё задачей!

– Да, эта вещь погибла… В смысле, для кого-то другого, но не для меня! Мне она дорога как память.

– Понимаю.

– Предметов довольно много… Я всё же пришлю вам фото.

– Нет-нет, я прекрасно помню все… Я имел в виду, что когда-то интересовался ими, поэтому… делал заметки… Да, заметки! Где-то они должны быть.

– Понимаю, – процитировала я завравшегося собеседника.

– И когда вы будете готовы к отгрузке?

– Вещи готовы уже месяц как, но мне будет удобно заняться этим завтра.

На самом деле, они были готовы уже двенадцать лет как. Это я созрела только вчера. Но об этом, как и об отношениях в нашей семье, Филатову знать не стоило.

– Чудесно… Значит, в понедельник.

Я услышала шорох в динамике. Видимо, Филатов делал заметку.

– Вечером вас устроит? – уточнил он.

– Вполне.

– И каков срок реализации?

– Реализации? – я изобразила удивление так искренне, что все киноакадемии вручили бы мне награды за эту реплику. – Вы хотите выступить посредником? Я рассчитывала продать всё напрямую вам.

– Но, милочка моя, позвольте! – Старый Лис едва незадыхался. – Вы представляете, какая это сумма?!

– Нет. Ба не озвучивала сумму. – Я представила улыбку Старого Лиса, пришедшую на смену замешательству, и с удовольствием её стёрла: – Однако она где-то записана. – Я зашуршала страницами записной книжки, в которой ничего такого не было, разумеется. Некогда поразившее меня число, накрепко засело в памяти. – Да, нашла! Думаю, если вы предложите её, то с учётом подорожания за двенадцать лет…

– Подорожания? – бесцветным голосом уточнил Филатов.

Я беззаботно рассмеялась.

– Я имела в виду, что разница в цене за двенадцать лет станет хорошей скидкой. Меня устроит сумма без учёта наценки.

В динамике стало тихо. Я затеребила край пластыря.

– Значит, отгрузка в понедельник. Цена – без двенадцатилетней наценки.

– Именно так! Думаю, Ба была бы рада узнать, что я заключаю с вами такую выгодную для нас обоих сделку, – пропела я, мысленно моля Филатова вспомнить, как он хотел каждую их этих вещей, и осознать, что теперь он мог получить их все разом и со скидкой. – Ой, вы только не подумайте, что я настаиваю! Если вы откажетесь, я выставлю всё на площадке в сети. Конечно, придётся высчитать наценку за двенадцать лет, учесть процент отчислений с продажи и комиссионные площадке… Такая морока! – сказала я с притворным отчаянием.

– Д… да… Морока ещё какая…

Я представила, как у Филатова распрямились все кудряшки, потому что он понял в какую сумму ему встанет покупка с площадки через третье лицо.

– Что ж, ваша ба… то есть Виктория… она действительно, была бы рада узнать, что именно мне достались эти вещи.

– Вот и чудненько! Напишите мне, пожалуйста, за час до приезда грузчиков.

– Да, конечно.

– Я вам сейчас скину сумму и реквизиты для перевода. Надеюсь, вы оформите все сопутствующие бумаги?

– Да, конечно, – повторил Старый Лис.

– Отлично!

Я отключилась, не дожидаясь прощаний Филатова. Я боялась, что здравый смысл победит дух соперничества, когда до Филатова дойдёт, что его конкурентка двенадцать лет как мертва. Сообщение с суммой и реквизитами следовало отправить как можно скорее!

– Не любишь притворяться идиоткой? А быть дурой тебе нравится больше? – спросила я у своего отражения в огромном ростовом зеркале, обрамлённом деревянной рамой, украшенной искусной резьбой.

Отражение, к счастью, ничего не ответило.

Зачесалась рука под пластырем. Я посмотрела на часы – ещё одна вещь, с которой мне предстояло расстаться. Пришло время таблетки от аллергии.

– А потом нужно найти в сети Славу и Тимура. Фотограф и оператор мне скоро понадобятся.

## Глава 9

Я устало потёр глаза и посмотрел на настенные часы. До начала рабочего дня оставалось пятнадцать минут. Откинувшись на спинку рабочего кресла, я сделал медленный поворот на триста шестьдесят градусов. Собственный кабинет неожиданно поразил меня. Он напомнил кабинет Николая Вениаминовича – такое же стерильное помещение только в чёрно-серой гамме. Раньше я как-то не обращал внимание на мелочи, точнее, на их отсутствие: ни одной грамоты, благодарности или фото.

Допустим, я не стремился отстаивать честь Охранки в спортивных состязаниях и благодарности от начальства предпочитал получать в виде премий, а не развешивать их по стенам. Но фото! Во всех кабинетах Охранки они были. Сотрудники приносили не только цифровые фоторамки и портативные голопроекторы, но и аналоговые фотографии, распечатанные за какие-то нереальные деньги и обрамлённые в экопластик под дерево.

Если бы я сейчас вышел за дверь и никогда больше не вошёл в неё, то новый сотрудник даже не понял бы, что прежде тут кто-то работал. От этой мысли стало неуютно и почему-то окончательно пропало желание работать. Хотелось снова лечь спать, предварительно позавтракав. Завтраком пришлось пожертвовать – не считать же за еду лекарство, которое я принял на свой страх и риск, то есть на голодный желудок.

Я проспал, впервые не услышав будильник, но лишний час сна не пошёл впрок. Вряд ли причиной общего разбитого состояния была вчерашняя тренировка. Скорее – моя загадочная болезнь, которая не заставила бы отказаться от спортзала до официального врачебного запрета.

Оставалось надеяться, что я дотяну до обеда без еды. Можно было остановиться по дороге в Охранку, чтобы купить что-нибудь на перекус, но я не обладал интуицией Сергея за рулём, поэтому опасался встрять где-нибудь в пробку и опоздать на работу. На сегодняшнее утро у меня была назначена встреча с человеком важнее Бориса Лакина.

В субботу после осмотра места происшествия по настоянию Сергея я поехал в Охранку с докладом. Сам я намеревался получить от начальника объяснения на тему «что за хрень происходит с делом без тела».

В кабинете Троицкого пахло тяжёлым женским парфюмом, а в кресле для посетителей сидел источник аромата. Неопределённый возраст и усреднённая внешность посетительницы, её неестественно прямая осанка и одежда вызывали стойкую ассоциацию с манекеном из дорогого бутика.

Женщина едва повернула голову в мою сторону и высокомерным тоном спросила:

– Ему уже предъявили обвинение?

Я даже растерялся от такого вступления, но спокойно закрыл за собой дверь и кивнул начальнику. Тот лишь качнул головой в ответ, никак не прокомментировав вопрос посетительницы. Да что там! Мне её даже не представили.

Пришлось самому выплывать из ситуации. В подобных случаях я придерживался правила: на любой, самый тупой вопрос задавать встречный, самый простой, основанный исходном на вопросе.

– Кому? – спросил я.

– Конечно же этому… – посетительница запнулась, подбирая определение, – проходимцу!

Я снова посмотрел на Троицкого.

– Это и есть ваш лучший сотрудник? Я была права, когда обратилась за помощью к настоящему специалисту.

– И всё, что найдёт ваш специалист, можно будет оспорить в суде, – напомнил начальник и уточнил: – Или вы хотите устроить самосуд?

Посетительница поджала губы.

– Поскольку к нам вы тоже обратились, – продолжил Троицкий, – мы сможем подключить вашего специалиста, скажем, в роли приглашённого консультанта. Марк Михайлович умеет работать в команде.

Мысленно я орал: «В команде? Кто? Я?», – но моё лицо по-прежнему транслировало эмоциональную гамму кирпича.

Посетительница поднялась, явив модельные рост и фигуру.

– Этот мальчишка должен сесть, – заявила она мне приказным тоном.

– Если будут доказательства вины какого-либо мальчишки в чём бы то ни было, ему будут предъявлены обвинения, – сказал я, начиная догадываться, кто передо мной.

– Он вообще понимает, что происходит? – раздражённо спросила женщина у Троицкого, который тоже встал и застёгивал китель.

– Не волнуйтесь, госпожа Верещагина, Марк Михайлович во всём разберётся.

– Всенепременно! – пообещал я и не удержался от укола в адрес этой заносчивой особы: – И как наркотики оказались в номере вашей дочери, я тоже узнаю.

«Госпожа Верещагина» фыркнула, но промолчала. Только её каблуки отбивали гневную дробь, пока она шла к двери. Дверь Верещагина открыла сама. Я не стал помогать, уверенный, что она захочет эффектно захлопнуть её за собой после не менее эффектной прощальной фразы. Верещагина покинула кабинет без шума и молча.

– Что это было? – я ткнул большим пальцем себе за спину.

Троицкий вернулся своё кресло и указал рукой на освободившееся. Я сел.

– У кого-то завышенные ожидания? Вы бы её привели в чувство, в самом деле.

– Зачем? – спросил Троицкий, снова сражаясь с пуговицами. – У Верещагиной для этого есть психотерапевт и супруг, который пока не в курсе кипучей деятельности, что она развела. Но скоро он узнает. – Начальник задумчиво постучал пальцами по столешнице. – Ты зачем про наркотики ляпнул?

– А вы хотели дальше её слушать? – ехидно поинтересовался я и перешёл в наступление: – Что за настоящего специалиста вы мне сосватали? Как же Сергей? И с каких пор я стал командным игроком?

– У тебя всегда есть напарник, – возразил Троицкий, будто не знал, что мои напарники делали то, о чём я их просил, и не проявляли инициативу. – А Сергей с радостью отдохнёт от тебя.

Я ждал продолжения, но не дождался.

– Значит, объяснение по специалисту – вообще жесть, – сделал я вывод.

– Нет, – возразил Троицкий. – Решил оставить хорошую новость напоследок.

Я поднял брови.

– Стужев Виктор Николаевич. Тридцати шести лет отроду. Очень дорогой частный детектив. При этом очень хороший. Я даже рад, что он будет с тобой работать.

– С чего это?

– Марк! Включи уже мозг! Даже если кофе выветрился, то от одного бокала вина ты не должен был… – Троицкий запнулся и посмотрел на дальнюю стену.

Я скривил губы. Не от обиды, а от досады на Сергея, который поделился подробностями моего обеденного меню при том, что сам просил не докладывать о неловком инциденте с бутылкой.

– Придётся допрашивать цвет общества? – спросил я. До сих пор мне не доводилось сталкиваться с этой категорией граждан по работе. Запрещённые вещества, дорожно-транспортные происшествия и экономические преступления – вот на чём чаще всего попадались богатые, знаменитые и высокородные, и всё это не являлось моим профилем.

– Именно. С тобой, конечно, поговорят, но толку от того будет немного.

– Понял.

– Знаю, что понял.

– Значит, установку посадить Лакина сверху не спускали.

– Не Верещагин же звонил. Да если бы и он, то наверху лишь порекомендовали бы повнимательнее присмотреться к парню. По-другому не принято.

– А кто-то, видимо, не в курсе. Кто-то слишком стара.

– Как можно? – притворно возмутился Троицкий. – Стара! О даме! Наскреби уж к понедельнику манер, будь добр… Но так-то ты прав, Кристина очень поздний ребёнок. А внешний вид госпожи Верещагиной – заслуга не генов, а денег супруга. Опосредовано.

– Разве у истоков было не два капитала, – сказал я, напрягая память, но вспоминалась лишь информация о самом бывшем министре… вспомнить бы ещё чего именно, хоть это и неважно.

– Верещагин женился в те времена, когда у наших аристократов было в моде выбирать в жёны красивых. Это потом начали жениться на богатых. На умных перешли не так давно.

– А так о даме говорить можно?

Начальник махнул на меня рукой и попросил доклад по месту. С наводящими вопросами он занял пятнадцать минут, хотя всё сводилось к фразе: «Хрен его знает, что там произошло». Я хотел дождаться отчёта от спецов и заключения от медиков, опросить друзей-родственников-знакомых, а потом уже строить версии. Троицкий знал, что я предпочитал работать с фактами, а не заниматься сочинительством, поэтому отпустил до понедельника.

И вот понедельник наступил. Я хотел спать и есть, но через, – я посмотрел на часы – девять минут должны были прислать отчёт из лаборатории, а после…

В дверь постучали. Я развернулся к столу, сел прямо и одёрнул пиджак.

– Войдите!

Дверь открылась. В проёме появился высокий мужчина. Незнакомец был хорошо сложен, что подчёркивал его костюм – классическая тройка тёмно-синего цвета. Я вспомнил Кирилла и сделал вывод: посетитель пользовался услугами ателье, из тех, что гордились своей многовековой историей, и дверь в которые не открыли бы даже очень большие деньги, потому что даже дорогие брендовые вещи никогда так хорошо не сидели. В обуви я разбирался хуже, но вряд ли её происхождение не соответствовало одежде.

У мужчины было породистое лицо: выдающиеся скулы, волевой подбородок и хищные крылья прямого носа. Кто-то мог бы назвать взгляд синих глаз располагающим, но не я. Я видел такой же в зеркале уже лет десять как.

Оставалось надеяться, что меня почтил ранним визитом не адвокат Верещагиных.

Мужчина сделал шаг вперёд и зашёл в кабинет. Я решил, что он замешкался специально – дал себя рассмотреть. Посетитель уверенным шагом подошёл к столу и протянул руку.

– Виктор Стужев, – представился низким хриплым голосом специалист Верещагиных, он же консультант, он же частный детектив.

Возможно, Стужев много курил, но нотки табака я уловил только в композиции парфюма. Возможно, перенесённая болезнь дала осложнение на связки. Или же Стужев когда-то сорвал голос.

Я встал, чтобы пожать протянутую руку:

– Настоящий специалист, по мнению госпожи Верещагиной.

Рукопожатие Стужева подходило его взгляду, поскольку не говорило абсолютно ни о чём. На правом запястье я заметил часы, лаконичные, с кожаным ремнём. Логотип не бросался в глаза, чем грешили многие модные и дорогие марки. Однако этот факт вовсе не означал, что Стужев носил часы неизвестного бренда. Скорее, хорошо известного в узких кругах. Снова вспомнился друг. Я всегда спокойно относился к тому, что его образ – это реклама и одновременно ценник. Раньше мне казалось, что сумма на нём демонстрировала баланс достатка и стиля. Превысишь и получишь нечто крикливое, претенциозное, свидетельствующее о внушительных финансовых возможностях при полном отсутствии вкуса и здравого смысла, которые ни за какие деньги не купить. Глядя на Стужева, я признал своё заблуждение. Интересно, каким ветром этого господина занесло в частные детективы?

– Госпожа Верещагина любезно поделилась со мной мнением о вас. Не стану цитировать, поскольку её характеристика не соответствует действительности.

– Вы уверены? – усмехнулся я.

– Абсолютно, – заявил Стужев и задал неожиданный вопрос: – Как ваши дела, Марк?

– Спасибо, не жалуюсь, – вежливо ответил я, приложив немалые усилия, чтобы скрыть недоумение.

Стужев кивнул и поставил на стол небольшую картонную переноску.

– Я не успел выпить чай после завтрака. – Стужев вытащил белый картонный стаканчик, а за ним – чёрный, который поставил передо мной. – Надеюсь, вы составите мне компанию. Я заказал для вас чёрный кофе без добавок. Бариста сказал, что это классический купаж – смесь робусты и арабики.

В растерянности я потянулся к стаканчику. Картон оказался гладким и не обжигал пальцы. Пить стоя, когда позади кресло и вот он – стол, было бы странно. Эта мысль вернула меня в реальность, и я предложил гостю:

– Присаживайтесь.

– Благодарю. – Стужев сел и сразу же сделал глоток.

Я тоже опустился в своё кресло.

– Я не ценитель кофе. Пью любой. Главное, чтобы в нём был кофеин и не было сахара, сиропов и молока.

Стужев кивнул, как будто бы заинтересованно, но я не обольщался. А кофе оказался хорош! Ради интереса стоило спросить, где такой варят. Тема для беседы прекрасная с какой стороны ни посмотри: и нейтральная, и время в ожидании отчёта можно было бы скоротать.

– Спасибо, – поблагодарил я, – вкусный кофе.

– Приятно слышать. Жаль, не я покупал, – ответил Стужев.

Я покрутил стаканчик – логотип отсутствовал. Переноска тоже была «чиста».

– Кто-то считает, что не нуждается в рекламе, – пошутил я.

Стужев отрешённо кивнул.

– Я не беру работу, когда уже занят, но в деле Кристины Верещагиной у меня свой интерес. С материалами я ознакомился ночью.

Я поднял брови. Стужеву снова удалось удивить меня. Я уже сбился со счёта, в который раз, а мы познакомились менее пяти минут назад!

Допустим, сейчас я ошибся, предположив, что господин консультант любил светские беседы и хождение вокруг да около, но материалы! Откуда?!

– А есть какие-то… материалы? – спросил я.

Стужев отрыл было рот, но я остановил его жестом, потому что зазвонил внутренний телефон.

– Горский.

– Эм… Это лаборатория. У нас тут какая-то… – шорох не позволил разобрать слово, но я решил, что это к лучшему, – …с сетью. По делу Верещагиной всё готово ещё с трёх утра, но мы не можем ничего отправить. И когда я говорю «у нас» и «мы» я имею в виду всё здание. Спецы работают, но, как всегда, не знают, когда закончат. В общем, если нужен отчёт, приходите сами.

Я молчал, выразительно глядя на Стужева, спокойно попивавшего свой чай.

– Так вас ждать? – спросили в трубке.

– Спасибо за информацию, – ответил я невпопад и положил трубку.

– Материалы есть, – невозмутимо сказал Стужев.

Я поднял брови. Стужев меня понял. Так и не расставшись со стаканом, он залез во внутренний карман пиджака, достал телефон и после недолгих манипуляций передал его мне.

Я посмотрел на заголовок открытого документа, вздохнул и набрал номер на внутреннем телефоне.

– Лаборатория, – раздалось в динамике. Голос был уже другой.

– Это Горский. Мне звонили только что. Сказали, готов отчёт по Верещагиной.

– Да. Можем распечатать, если срочно.

– Распечатайте и принесите, – распорядился я и поспешил положить трубку во избежание повторения предложения прийти за отчётом.

– Не боитесь испортить отношения с коллегами?

– Они должны предоставить отчёт в девять. Как – их забота, – ответил я. На самом деле, в лаборатории была такая текучка, что переживать о конфликтах не стоило, как и не стоило рассказывать Стужеву о внутренней кухне Охранки.

– Интересно у вас тут всё устроено.

Я оторвался от экрана телефона и посмотрел в глаза Стужеву.

– Это у нас-то?

Стужев заинтересовался крышкой на своём стакане. Радовало, что господин консультант хотя бы понимал: этого документа у него быть не должно.

## Глава 10

Кофе не хватило на два абзаца отчёта. Последние минуты чтения скрасил стаканчик. Я перекатывал его в левой руке – уж очень приятным на ощупь оказался картон.

Едва явернул Стужеву телефон, в дверь бодро постучал некто, полный оптимизма. В кабинет рвался новичок – максимум неделя на работе. Я громко произнёс:

– Войдите.

Дверь открыла молодая рыжеволосая женщина на шпильках и в белом халате без единой складки. Бедж висел строго по центру груди на расправленной ленте.

– Марк Михайлович, здравствуйте! Ваш отчёт, – женщина подняла папку.

Я протянул руку. Сотрудница лаборатории подошла к столу и передала мне документ.

– Благодарю… – Я хотел посмотреть на бедж, чтобы прочесть имя, но передумал, потому что заметил макияж. Из случайно услышанных стенаний Марты я узнал, сколько времени уходило на такой, поэтому решил не забивать память лишней информацией. Вряд ли эта оптимистка задержится в Охранке надолго.

Женщина неуверенно улыбнулась. Я в ответ улыбнулся ободряюще и спросил:

– Сколько вы у нас работаете?

– Сегодня началась вторая неделя, – ответила женщина. Её улыбка стала увереннее.

Я кивнул собственной догадливости и искренне пожелал:

– Хорошего вам дня.

– И вам! – откликнулась женщина и развернулась… на каблуках.

Я поморщился.

Стужев с лёгким стуком поставил свой стаканчик на стол. Женщина уставилась на господина консультанта огромными глазами, словно только что заметила притаившегося монстра. Реакция была странной. Стужев располагающе улыбнулся, однако это не исправило ситуацию. Женщина что-то невнятно пробормотала и чуть ли не бегом бросилась к двери. Я переживал за её ноги, но ещё больше – за себя, потому что предвидел отповеди от всего штата великих и ужасных менеджеров по уборке помещений за загубленное напольное покрытие.

Дверь хлопнула.

Я грохнул папку на стол, открыл и зашуршал страницами, не вчитываясь. Отчёт мне понравился ещё с первого прочтения. Криминалисты вынесли для экспертизы всё, что не было прибито намертво, а что было – сфотографировали, засняли и исследовали всеми способами и средствами, что предлагали их бездонные чемоданчики.

– Хорошая работа, – оценил я, закрывая папку. – Тщательная.

Если бы коллеги всегда проявляли такое рвение, то скорость и процент раскрываемости увеличились бы. Идея периодически пугать спецов заинтересованностью какой-нибудь важной персоны выглядела весьма заманчивой!

Я задумчиво постучал указательным пальцем по папке:

– Однако это не даёт исчерпывающий ответ на вопрос, что же случилось с Кристиной Верещагиной. Версий как минимум три: несчастный случай, причинение вреда по неосторожности и причинение вреда намеренно. Нужно проверить все.

Стужев трижды кивнул, будто соглашался с каждой моей мыслью.

– Медики заключение пока не прислали, – сказал я, – но, как я понял в субботу, у Верещагиной нет шансов. Знать бы, что укажут причиной смерти – травму или передозировку. Если второе, есть вероятность, что продолжать работу вам придётся с другим следователем, Виктор Николаевич.

– Лучше без отчества, – попросил Стужев. – Не переживайте, что у вас заберут дело. Я поделюсь с госпожой Верещагиной мнением о вас. Полагаю, она положится на мой профессионализм и умение разбираться в людях.

Я поднял брови в безмолвной просьбе объясниться.

Стужев нахмурился и защёлкал пальцами.

– На языке вертится что-то о конях и переправах.

Я засмеялся. Действительно, до «переправы» – нелегально добытого Стужевым отчёта – мы уже дошли.

– Я вас понял.

В дверь снова постучали, но уже без воодушевления.

– Войдите.

В кабинет просунулся выкрашенная в пепел макушка, знакомая с минувшей субботы. Футболка, джинсы, кеды и сумка были те же, а вот лицо хозяина примечательной макушки приобрело не только живой оттенок, но и вменяемое выражение.

Я мельком взглянул на часы и сказал, поднимаясь:

– Вы рано, господин Лакин. Однако пройдёмте побеседуем, раз уж пришли.

Стужев тоже встал. Мне показалось, господин консультант смотрел на Лакина со спокойным интересом.

***

Больше всего в работе я не любил формальности. В допросной велась аудиозапись и были установлены камеры. Одна программа синхронно переводила аудио в текстовый формат, а при просмотре видео другая программа прекрасно распознала бы лица всех присутствующих, но этого кому-то когда-то показалось мало.

– …год, двенадцатое августа. Помещение номер четырнадцать. При опросе присутствуют трое. – Я сверился с текстом в планшете: – Борис Валерьевич Лакин, свидетель по делу Кристины Алексеевны Верещагиной. Опрос ведёт следователь Управления охраны правопорядка Марк Михайлович Горский. По решению начальника отдела Троицкого Александра Игоревича Виктор Николаевич Стужев выступает в качестве приглашённого консультанта.

Лакин заёрзал на стуле. Стужев ничем не выдавал своего присутствия. Господин консультант почему-то не стал садиться на стул рядом со мной, а решил подпирать стену между зеркалом и дверью, вооружившись бумажным блокнотом и ручкой в серебристом – серебряном, что вероятнее, – корпусе. Чем бы не баловался – лишь бы не мешал!

Я сосредоточился на Лакине. Тот теребил ремень сумки, которую положил на стол. Возможно, я поторопился с выводами насчёт его вменяемости.

– Итак, Борис Валерьевич, расскажите, что произошло в минувшую субботу. Для протокола – десятого августа.

Лакин свободной рукой подёргал себя за пепельную прядь и заговорил:

– Если можно, то сначала я расскажу небольшую предысторию. – Он просительно посмотрел на меня, и я жестом попросил продолжать. Лакин опустил взгляд, уставившись на ремень сумки. – В среду Кристина сказала, что приготовила для меня сюрприз. В пятницу вечером она передала с курьером ключ-карту от номера, а утром в субботу сбросила адрес и время.

– В котором часу пришло сообщение? – уточнил я, глядя в планшет.

– В начале десятого. Кажется. – Лакин оставил в покое волосы, залез в сумку, вытащил телефон и собирался разблокировать, но остановился и посмотрел на меня. – Можно?

Я кивнул.

– В девять пятнадцать, – сказал Лакин, проверив время. – Кристина написала, что ждёт меня к двум.

Я долистал отчёт до переписки Лакина и Верещагиной.

– Я приехал на десять минут раньше. – Лакин начал бездумно вертеть в руках телефон. – Пока разговаривал с администратором, пока поднялся на лифте… В номер я вошёл без трёх минут два.

Я мысленно кивнул: тайминг с камер совпадал с рассказом. А ещё на камерах было видно лицо Лакина – он выглядел спокойным.

– Вы хорошо чувствуете время, – подал голос из своего угла Стужев.

Лакин озадаченно посмотрел на него, но ничего не сказал.

Трудно было не догадаться, к чему клонил господин консультант. Возможно, я поспешил, посчитав его непредвзятым.

– Что произошло в номере? – спросил я.

Лакин покачал головой.

– Ничего. В гостиной Кристины не было. Когда часы пробили два, я заволновался.

– Часы? – уточнил я.

– Да. Между окнами стояли огромные старинные часы.

Внимательный парень, этот Лакин! Над стойкой регистрации в лобби тоже висели часы, и тоже «огромные». Я обернулся на Стужева. Тот поймал мой взгляд и едва заметно дёрнул правым плечом.

– Вы заволновались? Почему?

– Кристина пунктуальна. Это её… – Лакин замялся, – пунктик… Один из.

– Значит, в два часа госпожа Верещагина к вам не вышла.

– Нет, не вышла, – Лакин положил телефон на стол и сцепил пальцы в замок. – Сначала я открыл одну дверь, но комната оказалась пуста. Потом – другую. Это была спальня. На кровати лежали платье, бельё и чулки. Возле кровати стояли туфли. На столе я заметил бутылку шампанского, телефон Кристины и зажигалку. Дверь в ванную была приоткрыта.

Лакин замолчал. Костяшки на его пальцах побелели. Я не стал торопить парня.

– Именно тогда я понял, что произошло что-то плохое.

– Почему?

– Кристина терпеть не может открытые двери. Это тоже её пунктик.

– Пунктик? У неё невроз?

Лакин нахмурился и недовольно посмотрел на меня.

– Я музыкант, а не психолог.

– Что произошло дальше?

Лакин так резко изменился в лице, словно тумблер щёлкнул. Он упёрся локтями в столешницу и снова дёрнул себя за прядь.

– Я подошёл к двери. Позвал Кристину. Она не ответила. Я толкнул дверь…

– Дальше.

Лакин уставился в столешницу и тяжело сглотнул.

– Кристина лежала на полу недалеко от двери. На её лице была кровь… и на стене была кровь… и на полу… Я думаю, Кристина собиралась выйти из ванной, когда упала. И упала она до моего прихода.

– Почему вы так решили?

Лакин пожал плечами.

– Я бы услышал звук падения. Разве нет?

Я сомневался, что в отеле, который выбрала Верещагина, при строительстве сэкономили на звукоизоляции.

– И ещё… – Лакин невидящим взглядом посмотрел куда-то влево, – мне показалось, что её волосы немного подсохли.

Касательно состояния волос… Я пролистал несколько страниц отчёта и с сожалением признал, что эту деталь в нём не зафиксировали.

– Пунктуальность опять же, – продолжал Лакин. – Не могла Кристина не рассчитать время! А если бы что-то пошло не по плану, она бы обязательно предупредила меня.

– И что вы сделали? – спросил я, положив на стол планшет, от которого сейчас не было толку.

– Ничего. – Лакин покачал головой. – Я не стал её трогать. – Он прикусил губу и спрятал лицо в ладонях. – Я решил, что…

Голос парня зазвучал глухо и неразборчиво.

– Господин Лакин, – позвал я.

Он медленно убрал руки и посмотрел на меня совершенно больным взглядом.

– Я решил, что могу навредить Кристине, если травмирован позвоночник, поэтому не стал её трогать. Я позвонил по внутреннему телефону администратору, включил громкую связь и назвал номер апартаментов. Параллельно со своего телефона я связался со службой спасения. Администратор слышал этот разговор.

– Вы знаете, что госпожа Верещагина употребляет запрещённые препараты?

– Она ничего не употребляет!

– Вы знаете, что показал экспресс-тест, сделанный в субботу?

– Да, но… – Лакин покачал головой и твёрдо произнёс: – Я не знаю, как так получилось, но она ничего не употребляет. Она даже алкоголь не пьёт и не курит. В спальне была куча вещей, но я заметил только шампанское и зажигалку, потому что это были алкоголь и… зажигалка… Откуда там взялась зажигалка?

Я не стал отвечать на вопрос растерявшегося Лакина. «Зажигалка» была обычной металлической коробочкой, но с необычным содержимым. В ней нашли следы вещества с почти бесконечным составом, который не смог целиком определить экспресс-тест. Эксперты утверждали, что Лакин коробочку не трогал. На ней обнаружили пальчики Верещагиной и частичный отпечаток неизвестного, который отсутствовал в базах.

Лакин, так и не решившись повторить свой вопрос, заговорил снова:

– Михей… это мой друг… Он как-то пошутил, что в словаре сленга фото Кристины можно разместить в статье о хороших девочках. Хорошая девочка. Это самая точная характеристика Кристины.

– Как вы считаете, у госпожи Верещагиной есть недоброжелатели?

Лакин покачал головой.

– Не думаю. Она неконфликтный человек.

– Вы упомянули, о пунктиках госпожи Верещагиной, – напомнил я. – Что конкретно вы имели в виду?

– У каждого свои особенности, – ответил Лакин так спокойно, будто они действительно его не волновали.

– То есть, вы миритесь со всеми… особенностями госпожи Верещагиной?

Лакин пожал плечами.

– Мы знакомы год и встречаемся семь месяцев, и ни разу не ссорились. Так что да, я принимаю её такой, какая она есть. И это взаимно.

– А как вы охарактеризуете себя? – спросил Стужев.

Лакин вздрогнул от неожиданности – как я его понимал! – и посмотрел на господина консультанта недоумённо. Поскольку на этот раз Стужев задал вопрос, Лакин ответил:

– Я обычный. Не золотой мальчик, которого мать Кристины, хочет видеть рядом с ней, но и не пропащий, каким она меня представляет.

Я обернулся на Стужева. Тот удовлетворённо кивнул, и я задал следующий вопрос:

– Как вы думаете, зачем госпоже Верещагиной могли понадобиться наркотики?

Лакин снова запустил обе пятерни в волосы. Я всерьёз опасался, что к концу разговора он выдернет-таки пару-тройку клоков.

– Кристина любит устраивать сюрпризы. Однажды она сняла номер с огромным домашним кинотеатром. Мы устроили марафон старых фильмов под какао и зефир. Как-то она пригласила меня на квест по книге, которая нам обоим нравилась. – На губах Лакина появилась слабая улыбка, но сразу исчезла. – Это так, для примера. Наркотики… Думаю, она могла принять их из-за сюрприза. Пока я не вошёл в спальню, понятия не имел, что она задумала, – произнёс Лакин изменившимся голосом.

– Так какой сюрприз, по вашему мнению, госпожа Верещагина планировала для вас в минувшую субботу?

Лакин уставился на своё отражение в хромированной столешнице и предпочёл ответить ей:

– У нас ещё не было секса. Кристина не хотела торопиться. Я был готов подождать… Вы же видели спальню. Бельё, шампанское…

– И наркотики понадобились госпоже Верещагиной, чтобы… – подтолкнул я парня.

Лакин сглотнул.

– Думаю, она хотела расслабиться.

– Значит, у вас не было секса. Вы Кристину не торопили. Однако, когда она решилась на близость, ей понадобились наркотики, чтобы расслабиться. Я правильно вас понял?

Лакин кивнул.

– Выглядит так, будто вы всё же проявляли нетерпение. Возможно, неосознанно.

Лакин отчаянно замотал головой.

– Я ничего такого не делал.

– Вы уверены?

– Я бы никогда не стал давить на неё в этом вопросе, – с жаром заявил Лакин, вскинув голову.

– Уверены?

Лакин стиснул зубы, но взгляда не отвёл и повторил:

– Я бы никогда не стал давить на неё в этом вопросе.

Я тоже не стал давить и сменил тему:

– У кого госпожа Верещагина могла достать наркотики?

Лакин покачал головой.

– Понятия не имею. Я знаком с её ближним кругом. Там все в основном адекватные, и никто ничего не употребляет. Я, кстати, тоже.

Результаты экспресс-теста Лакина в отчёт тоже включили, но Сергей доложил о них ещё в субботу и уточнил, что парень согласился на анализ без раздумий.

– А кто неадекватный? – уточнил я.

– Алла Кузнецова, – Лакин назвал имя нехотя. – Она… своеобразная.

– В чём это выражается?

– Играет роль бунтарки.

– Играет роль?

– Очень аккуратно. Чтобы родители не отлучили от кредиток и наследства.

– Она близка с госпожой Верещагиной?

Лакин пожал плечами.

– Я не замечал, чтобы Кристина кого-то выделяла.

– Кто ещё входит в ближний круг госпожи Верещагиной?

Я знал ответ на этот вопрос, но хотел проверить, насколько хорошо Лакин знал свою девушку.

***

Отпустив Лакина восстанавливать изрядно пошатнувшееся душевное равновесие, я запросил у техников местоположение друзей Верещагиной, прихватил рабочий планшет и направился на служебную парковку, погрузившись в свои мысли.

– Как вам рассказ Лакина?

– Без комментариев, – ответил я на автомате и только потом вспомнил о своей новой тени – о Стужеве. Я остановился. Господин консультант не выглядел недовольным.

– Рассказ похож на правду, – сказал я. – Лакин выглядит и ведёт себя так, словно расстроен и переживает за свою девушку. Он не похож на человека, которого за три минуты можно довести до состояния, когда он начнёт распускать руки. Тем не менее, факты, которые у нас есть, при желании можно повернуть против Лакина. Вот если бы кто-то догадался внести в отчёт заметку про волосы… Или администрация установила камеры хотя бы в гостиной…

Как же я ненавидел сослагательное наклонение!

– Борису может понадобиться хороший адвокат.

Я кивнул – Стужев озвучил мои собственные мысли двухдневной давности.

– Я запросил местоположение контактов Верещагиной.

– Кого мы осчастливим своим визитом в первую очередь?

– Того, кто идёт первым в списке аналитиков.

Стужев кивнул. Он знал имя из отчёта.

– Так мы будем ждать ответ на запрос? – спросил я на всякий случай.

– Конечно, – ответил Стужев.

Я удивился. У Стужева была лицензия на слежку, и история с отчётом выглядела впечатляюще.

– Это моя, – я кивнул на машину, но подозревал, что Стужеву об этом известно – слишком уж уверенно тот шагал в нужном направлении. – Или вы поедете на своей?

– Не сегодня, – ответил Стужев.

Взявшись за ручку, он вопросительно посмотрел на меня. Я ткнул пальцем в экран часов, и двери разблокировались.

Обычно информацию присылали через пятнадцать минут, но сегодня у сетки день не задался, поэтому я не отказался бы от помощи или хотя бы от подстраховки со стороны господина консультанта.

Я убрал планшет в бардачок и обречённо схватился за ремень безопасности, завидуя щелчку крепления со стороны пассажирского кресла.

– Можно закурить? – неожиданно спросил Стужев.

Я готов был согласиться, но промолчал, поскольку вдохновенно материл про себя вечно заедающее крепление, которое вело себя прилично только при техосмотре. И хорошо, что я не ответил сразу! Стужев курил не электронную сигарету, а вполне себе настоящие и не из пачки, а из портсигара. Я посмотрел на него взглядом «не в этой жизни или не в моей машине».

– Могу открыть окно, – предложил Стужев.

Я отвернулся.

– Чтобы пепел оставил подпалины на костюме? Да пожалуйста!

Стужев достал-таки сигарету, но прикуривать не спешил, просто стучал ей по крышке портсигара.

– У меня предложение.

– Слушаю, – откликнулся я.

– Давайте перейдём на ты. Хотя бы без свидетелей.

Я согласно кивнул – излишние формальности всегда всё усложняли. Часы завибрировали. Пришли результаты запроса.

– Вот так удача, – пробормотал я, заводя двигатель.

– И в чём она заключается?

– Все детки в одном месте. Кроме Матильды Вишневской.

– Её сейчас нет в стране.

Значит, кое-какую информацию Стужев всё же искал.

Я завёл двигатель.

– Попробуем успеть к ним, пока не разбежались.

Стужев убрал портсигар. Боковым зрением я увидел, как вещица исчезла в том же кармане, что и телефон. У него там что, пятое измерение? Пиджак по-прежнему сидел как влитой!

Стужев посмотрел вопросительно. Я предпочёл уйти от ответа на невысказанный вопрос:

– Начальник сказал, что ты мой пропуск в мир титулованных, богатых и знаменитых.

– Буду рад помочь.

– Только этим?

– Окажу любую посильную помощь.

– Например, с… технической поддержкой, – я тонко намекнул на отчёт.

Стужев кивнул.

– По мелочам, – добавил я, хотя и не считал пресловутый отчёт мелочью.

Стужев снова кивнул, чем напомнил Сергея. Тот тоже часто кивал. Правда выглядел напарник при этом игрушечным болванчиком.

– А что-нибудь более существенное?

– Я не стану мешать.

– А помогать?

– Сам справишься.

– И сколько ты получишь за это дело? – спросил я не из любопытства даже, а от резко возросшего уровня ехидства.

– Двадцать пять процентов будут твоими, – пообещал Стужев. – Если мы сработаемся, я сделаю тебе предложение, от которого ты не сможешь отказаться.

– Уверен?

– Я планирую расширить штат сотрудников.

Я скривил губы в усмешке.

– Поздравляю, но…

– Но тебе это, конечно же, неинтересно.

Я порадовался бы сообразительности Стужева, если бы не ощущение, что он прячет козырь в рукаве.

– А новость о повышении тебя не заинтересует?

– О чём? – опешил я.

– О повышении.

Я промолчал.

– В ближайшее время тебя ждут новые погоны, перевод, подчинённые и кабинетная работа. Твой начальник тянул с этим, сколько мог, но сейчас на него давят.

На это я мог сказать лишь сакраментальное «Вот дерьмо!», поэтому снова промолчал.

– Покажи мне какой ты, Марк.

– Обычно просят проявить себя с лучшей стороны, – ответил я, лишь бы не промолчать в третий раз. Однако Стужев прокомментировал мои слова:

– Об этом просят идиоты, которые не понимают, что в итоге получат человека целиком, а не одни только его ценные качества.

## Глава 11

Кафе вызывало сомнения, если не опасения.

– Всё не так плохо, – сказал Стужев.

– О чём ты?

– У тебя унылый вид.

– Правда? – Я посмотрел в зеркало заднего вида, но не увидел ничего примечательного на своей физиономии. – Подловил? – спросил я.

– Должен же я как-то определять твоё состояние, – Стужев пожал плечами.

– Должен? – уточнил я, не в силах постичь, зачем потенциальному работодателю потребовалось мониторить мой эмоциональный фон.

– Да.

Тон этого «да» намекал на бесполезность дальнейших расспросов. Я мысленно махнул рукой – чем бы консультант не тешился, лишь бы помогал! Хотелось надеяться, что он станет моим пропуском в кафе.

Я забрал планшет из бардачка и решительно произнёс:

– Выходим!

Кафе находилось в исторической части города, поэтому отсутствие брусчатки удивило. Но если у владельца заведения в приоритете была забота о ножках дражайших посетительниц и их обуви, то с учётом цен в здешнем меню спецразрешение от администрации давно себя окупило.

Стужева такие низменные вещи не интересовали. Он рассматривал зелёную зону, вдоль которой мы шли. Мне же хватило одного взгляда – я сравнил сад с миниатюрой Эдемского и потерял к нему интерес, переключившись на здание. Оно относилось к той категории построек, что с удовольствием брали под свою опеку исторические ведомства. Во мне проснулся любитель архитектуры и начал искать на фасаде соответствующую табличку, но впереди уже маячили массивные деревянные двери. Сделав мысленную заметку найти в сети информацию о здании, я шагнул на широкую каменную лестницу.

Встретивший нас парень, как и Верещагина-старшая, вызывал ассоциации с манекеном, только из массмаркета – идеальный и никакой одновременно.

– Приветствую! Вы заказывали столик? – осведомился он хорошо поставленным голосом и сверкнул хорошо поставленной улыбкой.

– Мы хотим присоединиться к компании, которая уже здесь, – ответил я, запоздало сообразив, что стоило проверить не пришли ли сообщения о смене местоположения друзей Верещагиной-младшей. В старых районах бывали проблемы со связью, и оповещения могли не сработать.

– К какой именно? – спросил хостес.

Я убедился в отсутствии сообщений, а потом прочёл имя парня, вышитое на рубашке сложного серого цвета. Эдуард напрягся. Яркость его улыбки снизилась на четверть. Ещё бы! Никто из гостей не просил проводить к столику новых посетителей.

Я осмотрел зал.

– Мы ищем троих молодых людей и барышню.

Стужев кивнул на стеклянную стену, точнее, на террасу за ней.

– Вот и они, – я жестом указал на искомую компанию.

Эдуард не обернулся, но его улыбка побледнела ещё на четверть. Он смерил нас откровенно оценивающим взглядом и выключил улыбку совсем.

Я с мысленным вздохом достал удостоверение и заговорил тихим и спокойным голосом, чтобы не привлекать внимание посетителей:

– Марк Горский. Управление охраны правопорядка. Прошу, поинтересуйтесь у ваших гостей, захотят ли они побеседовать с нами. Если нет, мы сразу же покинем это чудесное заведение.

Эдуард нахмурился. Я посмотрел на Стужева в поисках поддержки, но он был занят. Господин консультант изволил любоваться какой-то скульптурой сомнительной эстетической ценности. Я начал в уме подсчитывать сколько времени уйдёт на вызов всех друзей Верещагиной повестками, однако Эдуард неожиданно согласился:

– Я провожу вас.

– Мы будем вам признательны, – сказал Стужев, вмиг потеряв интерес к скудно одетой деве с кувшином.

Эдуард с серьёзной миной кивнул, развернулся, будто по команде «Кругом!», и степенно, как потомственный дворецкий с многолетним стажем, понёс себя к стеклянной стене.

Стужев утром вспомнил о конях и переправах, а я сейчас – о козле и огороде. Запустив меня в свою вотчину, Эдуард выбрал меньшее зло и собрался лично проследить, чтобы хаос не начался на всех грядках, то есть за всеми столиками. А атмосфера за столиками вызвала из глубин сознания поэтичное сравнение: «Повседневная жизнь богемы звенела и искрилась хрустальным ручейком». Я понятия не имел откуда в моей голове появилась такая цитата, потому что не любил ни лирику, ни классическую прозу.

Эдуард открыл проход на террасу. Разговор в компании тут же прекратился. Когда стена скользнула на место, Эдуард произнёс, обращаясь к друзьям Верещагиной:

– Приношу извинения за беспокойство! С вами хотят побеседовать. Если это нежелательно, господа согласны удалиться.

Я ещё раз продемонстрировал удостоверение и представился:

– Марк Горский, следователь Управления охраны правопорядка. Виктор Стужев, приглашённый консультант, – я кивнул себе за левое плечо, по взглядам молодёжи определив, что мой спутник именно за ним и стоит.

– Вы по поводу Кристины? – спросила пепельная блондинка в экстравагантном платье с крупным геометрическим принтом. Марта, увидев его, наверняка вспомнила бы Кандинского.

– Да, – ответил я.

– Если мы сейчас откажемся с вами беседовать, нам придётся по повестке в Охранку являться? – уточнила девушка.

– Вы правы.

– Алла Кузнецова, – представилась блондинка, – но вы это знаете. Роман Ковальский. – Она махнула рукой в сторону развалившегося в кресле улыбчивого шатена астенического телосложения с облаком кудрей на голове и со щенячьими каре-зелёными глазами. Парень был увешан браслетами-фенечками, как ёлка гирляндами под Новый год.

Если бы я попробовал заявиться сюда в раздолбанных кедах, драных джинсах и футболке на два размера больше, охрана подстрелила бы меня ещё на подступах, чтобы не портил пейзаж.

– Тимофей Илларионов, – Кузнецова представила второго друга, чья стрижка-ёжик горела золотом в лучах солнца, спортивный костюм слепил глаза своей белизной и не скрывал пристрастие владельца к железу. Однако карие глаза господина Илларионова светились умом и сообразительностью.

– Дмитрий Попов, – Кузнецова положила ладонь на локоть сидевшего рядом с ней брюнета со стильной стрижкой, который значительно уступал габаритами только что представленному блондину. Попов был одет в чёрное. Молодые люди обычно выглядели смешно в чёрном – они как будто играли во взрослых. Попов являлся исключением из правила. Он выглядел, как студент топового вуза и обладатель золотого билета в будущее, что соответствовало действительности.

– Интересное тату, – заметил Стужев.

Кузнецова приподняла левую руку. На внутренней стороне плеча красовалась надпись «МРАК и ТД». Девушка провела пальцем по буквам:

– Матильда, Алла, Роман, Кристина и Тим, Дим. Они присоединились к нам в старшей школе. После десятка шотов на выпускном нам показалось отличной идеей сделать такое.

– А когда алкоголь выветрился? – поинтересовался я, уверенный, что на трезвую голову мало кто станет увековечивать на своём теле подобную надпись.

Кузнецова пожала плечами:

– Мастер – мой знакомый. Когда мы протрезвели, он порекомендовал специалиста для сведения и пообещал скидку, если придём все вместе, но мы остались верны своему решению.

Илларионов и Попов кивнули. Ковальский так блаженно улыбнулся, что мой взгляд сам заскользил по разнокалиберным чашкам и бокалам на столе.

– Всё исключительно безалкогольное, – сказал Илларионов. Голос у него оказался под стать внешности, низкий и глубокий.

– Не возражаете? – я поднял планшет, намекая на желание записать разговор. По протоколу я должен был озвучить вслух своё намерение, однако трезво рассудил: в случае необходимости адвокаты каждого из присутствующих с вероятностью девяносто процентов опротестуют результаты беседы и при соблюдении всех формальностей. Однако я терпеливо дождался четырёх кивков и только тогда включил запись.

– Расскажите о Кристине Верещагиной, – попросил я. – Какие отношения её связывают с Борисом Лакиным? Есть ли у неё враги?

– Присаживайтесь! – Кузнецова махнула на два свободных кресла за столом.

Я воспользовался предложением, а Стужев снова отошёл в тень. На этот раз в прямом смысле. Над креслом возле стеклянной стены, которое он занял, нависала раскидистая ветка дерева. Господин консультант опять вооружился ручкой и блокнотом.

– Кристина и Борис познакомились почти год назад, – сказала Кузнецова.

– Год был в минувшую субботу, – мрачным тоном уточнил Попов и отпил из чашки. Я услышал запах кофе.

– Ты запомнил дату? – Кузнецова с удивлением посмотрела на Попова.

– Ещё бы он её не запомнил! – Илларионов усмехнулся. – Местечко, где мы встретили Лаки-Боя, Дим будет помнить до конца жизни и видеть в каждом кошмаре.

– Не сгущай краски, – попросил Попов, но своими впечатлениями всё же не поделился.

– Обычный бар! – Кузнецова беззаботно пожала плечами.

– Пра-а-авда? – протянул Илларионов.

– В жизни всё нужно попробовать, – ответила Кузнецова, вздёрнув подбородок. Посмотрев на меня, она уточнила, сбавив тон: – Если только это не противоречит уголовному кодексу.

– От действий, нарушающих остальные кодексы и законы, тоже стоит воздержаться, – посоветовал я.

– Конечно-конечно! – с улыбкой защебетала Кузнецова.

– Так что это за бар? – спросил я.

– Борис и его компания не звезды первой величины. Играют там, куда зовут. – Кузнецова снова пожала плечами. – Однако у их творчества есть поклонники. В «Скарабея» пришло много их фанатов. Милейшие люди, как оказалось. Вечер прошёл прилично.

– Я бы сказал – душевно, – поделился мнением Илларионов.

– Согласен, – Попов кивнул и добавил: – несмотря на антураж.

Ковальский мягко улыбнулся, словно вспомнил о чём-то приятном.

– И как же Верещагина познакомилась с Лакиным?

– После выступления кто-то из организаторов пригласил его к нашему столику, – ответила Кузнецова.

Я ожидал, что «Тим» и «Дим» как-то прокомментируют слова подруги, но они промолчали, а у Ковальского на лице появилось выражение приятной расслабленности.

– Мы немного поболтали. Потом все захотели танцевать. Кроме Кристины, конечно! – Кузнецова состроила рожицу. – Она пришла послушать живую музыку. Борис остался с ней поговорить о музыке, раз уж для прослушивания на тот момент предлагали только записи. И танцы – не самая сильная сторона Кристины.

– Я бы так не сказал, – возразил Попов. – Просто Кристина предпочитает лично следить за своим бокалом.

– Были прецеденты? – спросил я.

Попов пожал плечами.

– Кристина – хорошая девочка. Всегда всё делает по правилам, – сказал Илларионов, подтвердив уже услышанную характеристику Верещагиной.

– Однако у неё проблемы с приоритетами! – Кузнецова закатила глаза.

Попов посмотрел на неё искоса и уткнулся в чашку, но Кузнецова заметила взгляд.

– Разве нет? Для неё ведь всё одинаково важно. Это странно! И я не критикую! Просто рассказываю о характере лучшей подруги. Я ведь не обязана говорить только хорошее… – Кузнецова замолчала, глубоко вздохнула, медленно выдохнула и, поправив чёлку произнесла: – В конце концов, Кристина ещё жива.

Дрожащей рукой она потянулась к бокалу с остатками чего-то жёлто-оранжевого и фруктового на вид.

– Вы знаете, почему Кристина Верещагина попала в больницу? – спросил я.

Все в компании дружно покачали головами.

– Её мать сказала, это был несчастный случай. Но таким тоном… – Кузнецова наморщила нос. – Понятно было, что это ложь. К тому же вы появились.

– Кристина употребляла запрещённые препараты? – спросил я, наблюдая за реакцией друзей Верещагиной.

Лисьи глаза Кузнецовой сделались почти круглыми. Попов замер с недонесённой до рта чашкой. От неожиданности он расслабил пальцы, и кофе полился ему на брюки. Что-то шипя сквозь зубы, парень со звяканьем поставил чашку на блюдце и потянулся за бумажными салфетками. Илларионов, как заведённый, качал головой. Ковальский… Ковальский рассмеялся.

– Простите, – сказал он, когда приступ смеха прошёл. – Ваше заявление… Это не шутка, я понимаю, но всё же…

Кузнецова, совладав с лицом, села ещё прямее, чем прежде, и серьёзно заявила:

– Кристина – хорошая девочка. А то, о чём вы говорите, противоречит кодексу хороших девочек.

– Тебе-то откуда знать, что в этим кодексе, – пробормотал Попов, бросая на стол мокрые комки, в которые превратились салфетки.

Кузнецова фыркнула и скрестила руки на груди.

– Господин Илларионов? – я обратился к блондину, продолжавшему качать головой. Услышав свою фамилию, он остановился.

– Это невозможно, – произнёс Илларионов с уверенностью, которой позавидовали бы некоторые фанатики от веры.

Во избежание новых неадекватных реакций со стороны Ковальского я не стал у него ничего спрашивать.

– Мы тоже ничего не употребляем, – сказал Илларионов – не иначе, заметил мой взгляд в сторону друга. – В универе нас периодически тестируют на это дело, прикрываясь заботой о здоровье.

– Опять ты со своими конспирологическими теориями! – Кузнецова закатила глаза.

– А за что, по-твоему, на нашем потоке в середине прошлого семестра отчислили двоих?

– За поведение, недостойное студента нашего славного вуза с его восхищающей историей и кристальной репутацией, –произнесла Кузнецова манерно, а потом нормальным голосом добавила: – Или что-то в этом духе. Я уже не помню ту бредовую заметку.

Илларионов криво улыбнулся и спросил:

– И что же такого они натворили?

Кузнецова отмахнулась от него. Илларионов посмотрел на меня:

– И нет, те двое с Кристиной не общались.

– Благодарю за исчерпывающий ответ. А что вы скажете об отношениях между Верещагиной и Лакиным? У них бывают конфликты?

– Конфликты? У этой парочки? – Кузнецова рассмеялась. – Разве что они наедине спорят, кто кого больше любит!

Я изобразил вежливую заинтересованность и поочерёдно посмотрел на Попова, Илларионова и Ковальского.

– Это два адекватных человека, которые прекрасно владеют искусством налаживания коммуникации, не прибегая к повышенному тону и экспрессивной лексике, – ответил Попов.

Илларионов кивнул:

– Всё у них нормально.

Я в предвкушении посмотрел на Ковальского, но тот лишь обрисовал в воздухе указательными пальцами полукружья, замкнув их в круг.

– Полная гармония, – пояснил он свои действия.

– Чудесно, – пробормотал я.

– Но они, конечно, принадлежат к разным мирам, – неожиданно заявила Кузнецова.

–К разным социальным слоям, – Попов обжёг её взглядом. – В наше время это не катастрофа.

– Объяснишь эту концепцию её матери, умник?

Попов снова схватился за чашку, позабыв, что кофе был где угодно – на столешнице, салфетках, его брюках и даже на полу – только не в чашке. Поморщившись, Попов вернул её обратно.

– То-то же! – Кузнецова фыркнула.

Я решил развить тему:

– Какие отношения между Лакиным и родителями Кристины?

– Насколько мне известно, они никогда не встречались, – сказала Кузнецова.

Ковальский нарисовал в воздухе пальцами две параллельные линии.

– Именно! – Кузнецова кивнула. – Отец Кристины вообще не вникает в её личную жизнь. Мать заочно поставила на Борисе крест и употребляет мозг Кристины чайной ложечкой при каждом удобном случае.

– Тоже мне аристократка! – процедил сквозь зубы Попов.

Илларионов на это замечание усмехнулся. Ковальский… Ковальский увидел какую-то птичку, что села на ветку в паре метров от перил террасы.

– Как бы вы описали настроение Верещагиной в последнее время? – спросил я.

– Она была воодушевлена! – выпалила Кузнецова.

Попов замер с открытым ртом, видимо, подруга его опередила. Илларионов удивлённо поднял брови. Ковальский недоумённо смотрел на Кузнецову, чьё восклицание отвлекло его от созерцания птахи.

– Перед началом учебного года? После адской стажировки? – с сарказмом спросил у подруги Попов.

Илларионов, как и я, с интересом ожидал ответа.

Кузнецова покраснела.

– Ничего вы не понимаете! Учебный год и стажировка – это рутина.

Я был несколько озадачен, поэтому спросил прямо:

– Алла, вам известно, что воодушевило Кристину?

Кузнецова смутилась.

– Нет, но наверняка, что-то, связанное с Борисом.

– А что конкретно могло бы её воодушевить?

Кузнецова развела руками и сделала большие глаза:

– Всё, что угодно!

Я посмотрел на парней.

– Я не видел Кристину дней десять, – сказал Попов.

– Я с ней не переписывался примерно столько же, – отчитался Илларионов.

Я был готов услышать от Ковальского об отсутствии внетелесных контактов с потерпевшей во время медитаций, но парень удивил.

– Пять дней назад я встретил Кристину в винном магазине. Я подумал, мать попросила её помочь с организацией какого-то мероприятия.

– В винном магазине? – переспросил Илларионов. Он помахал рукой перед лицом Ковальского. – Ты ничего не путаешь?

Ковальский спокойно отвёл руку, чтобы не мешала, и пояснил:

– Она выбирала шампанское.

– Что-нибудь добавите к сказанному? – спросил я.

Ковальский сделал плечами какое-то невообразимое движение, которое могло быть чем угодно, включая экспресс-растяжку для мышц шейно-воротниковой зоны.

– Что ж, в таком случае, благодарим за беседу, – сказал я и посмотрел на Стужева, тот согласно кивнул. Я достал из внутреннего кармана пиджака четыре визитки. – Если что-то вспомните, позвоните.

– Винтаж, – заметила Кузнецова, разглядывая карточку.

Илларионов закатил глаза.

– Теперь ты не сможешь сказать, что у тебя не было контактов господина следователя, – съязвил Попов.

– Не делай из меня дуру! – взвилась Кузнецова.

– Никто не может сделать из человека кого бы то ни было. Человек сам решает, каким ему быть, – изрёк Ковальский.

Кузнецова застыла с открытым ртом. Попов подхватил её под локоть и вытащил из-за стола.

– Вот сейчас ты был вообще не к месту, Ромашка, – хохотнул Илларионов.

Ковальский снова оторвался от созерцания птицы, уже другой, сидевшей подальше, и недоуменно посмотрел на Илларионова. Тот кивнул в сторону Кузнецовой. Ковальский перевёл взгляд на разъярённую подругу, которую тихим голосом успокаивал Попов. Или парень страдал биполяркой, или его грызня с Кузнецовой носила ритуальный характер.

– Я опять что-то ляпнул? – Ковальский сложил руки в молитвенном жесте и протянул: – Алла, ну, прости-и-и!

– Мы, пожалуй, пойдём. – Я подхватился с места. За спиной зашуршало. Стужев тоже встал.

Мне требовалось срочно покинуть террасу, чтобы не присоединиться к хохотавшему Илларионову.

Я подошёл к Стужеву и увидел карикатурные зарисовки друзей Кристины Верещагиной. Ещё бы господин консультант не старался держаться в стороне со своим блокнотом! Разносторонне одарённая личность, чтоб его.

Стужев захлопнул блокнот и с каменной физиономией направился к стеклянной стене-двери. Стена чудесным образом отъехала в сторону при его приближении.

– Благодарю, – бросил он на ходу, и тогда я заметил Эдуарда.

Неужели он всё время стоял поблизости, готовый вмешаться, если ситуация примет неблагоприятный для гостей оборот? Я изучал причудливо выстриженный затылок Эдуарда, который уже не плёлся со скоростью издыхающей улитки, а торопился выпроводить неуместных гостей – меня и Стужева.

– Предлагаю пообедать, – неожиданно сказал Стужев и остановился.

– Я сегодня даже не завтракал, – ответил я.

– Тем более нужно пообедать.

Эдуард поворачивался к нам медленно, как герой ужастика, который знает, что позади притаился монстр. Я вздохнул. Жалости к парню я не испытывал – у каждой работы свои издержки. Я жалел свой кошелёк. Разумеется, обед меня не разорил бы, но всё же.

– Я угощаю, – сказал Стужев, словно подслушал мои мысли.

Эдуард смотрел на нас обречённо, но голос его прозвучал решительно:

– Могу предложить вам отдельный кабинет.

Я буквально услышал невысказанную угрозу: «И только попробуйте от него отказаться!»

– Это было бы прекрасно! – Стужев одобрительно кивнул.

Эдуард даже немного взбодрился от его слов.

## Глава 12

Предложенный кабинет находился недалеко от входа. Добротная дверь отделяла его от основного зала.

– Я принесу вам меню, – пообещал Эдуард и умчался из комнаты так быстро, что оставил дверь приоткрытой.

Стужев успел сесть на диван и уже расстёгивал пиджак. Я решил, что второй диван мне даже больше нравится. Глубина сиденья оказалась не очень удобной, но пара подушек исправила ситуацию.

– Ты действительно не возражаешь, если я заплачу за обед?

– Поверь, моя гордость это… – Я обернулся на шум в коридоре. Мимо кабинета прошли друзья Верещагиной. Процессию возглавлял Илларионов. Следом под ручку шли Кузнецова с Поповым. Ковальский замыкал шествие. Неожиданно он остановился и громко произнёс:

– Эй! Я сумку забыл.

– Подождать? – спросила Кузнецова.

– А смысл? – сказал Илларионов.

– Всё равно в разные стороны разъедемся, – поддержал его Попов.

– Тогда до встречи! – попрощался Ковальский.

Ему ответил нестройный хор затихавших голосов.

Ковальский, улыбаясь, махал рукой. Наконец, улыбка на его лице растаяла, а рука нырнула в карман джинсов. Парень повернул голову в сторону кабинета и встретился со мной взглядом.

– …переживёт, – закончил я.

Ковальский усмехнулся и зашёл в кабинет, плотно закрыв за собой дверь. Он топтался возле входа, но вряд ли испытывал смущение. По тому, как внимательно парень рассматривал меня и Стужева, я решил, что он о чём-то размышлял.

– Ваша сумка на террасе, – напомнил я.

– Вообще-то, она осталась в машине, – ответил Ковальский, прижавшись спиной к стене.

– Что подумают ваши друзья, когда вспомнят об этом? – спросил Стужев

– Ничего. – Ковальский пожал плечами. – Я же рассеянный.

Я поднял брови.

– У нас неплохая компания, – сказал Ковальский с улыбкой, непохожей на те, что я видел на террасе. – Ребята не хуже, чем другие в моём кругу, в чём-то даже лучше. У нас каждому отведена своя роль. Мне повезло больше всех. Я могу говорить, что думаю.

Я вспомнил последнюю реплику Ковальского в адрес подруги.

– Действительно. И как вам живётся?

– Легко и прекрасно, – ответил Ковальский. – Будучи правдолюбом и правдорубом, то есть не генерируя ложь, я экономлю уйму сил и времени.

– Не возникает конфликтов? – поинтересовался я.

– Умные на правду не обижаются. Глупые уходят, а злые… Какой спрос с невменяшки?

– Удобно, – оценил я.

– Весьма, – согласился парень.

Я решил его поторопить:

– Вы хотели что-то рассказать?

Ковальский кивнул на планшет, лежавший на столе. Я разблокировал экран и возобновил запись.

– Бар, в котором я, Матильда, Кристина, Тим и Дим познакомились с Борисом, не нашего уровня. Идея его посетить принадлежала Алле. Она неделю нас осаждала. Несвойственная для неё настойчивость, когда дело касается такой мелочи, как выбор заведения.

– И с чем это связано?

– Алла познакомилась с Борисом до вечера в «Скарабее». Это она пригласила его за наш столик. Ребята могли не понять первое и забыть второе, потому что к моменту знакомства были уже навеселе. Все, кроме Кристины, разумеется, – уточнил Ковальский. – Алла добивалась внимания Бориса весь вечер, но он остался равнодушен. Алла способна генерировать проблемы на пустом месте. Это её второе хобби после верховой езды. Борис же – не только славный, но и умный парень. Он понимает, что не обладает ресурсами для решения проблем уровня «Алла Кузнецова». Он всегда избегает её и делает это весьма виртуозно, чтобы не впасть в немилость.

– А как госпожа Верещагина относится к поведению подруги?

– Никак. – Ковальский снова пожал плечами. – Она видит только Бориса.

– Вы настолько близки, чтобы так говорить?

Ковальский покачал головой, его кудри зашевелились. Они больше не напоминали мне пушистое облако. Глядя на шевелюру парня, я думал о клубке змей.

– Кристина ожила после знакомства с Борисом. В течение двух лет с ней было что-то не так. Это моё субъективное мнение. Возможно, кто-то скажет, что она просто повзрослела. Или стала серьёзнее. Только Кристина никогда, по сути, и не была ребёнком. Не с её родителями.

– Что-то ещё?

Ковальский ещё раз покачал головой, но вопреки движению произнёс:

– Борис славный парень. Вы бы видели, как он смотрел на Кристину!

– Всякое бывает, – заметил я.

– Кроме того, чего не может быть, – ответил Ковальский, оттолкнувшись от стены. – Всего доброго.

– И вам, – ответил я.

Стужев ограничился кивком.

Ковальский вышел из кабинета. Я остановил запись и некоторое время смотрел на место, где стоял парень.

– Вот тебе и добродушный пудель с глазами бассета.

– Как невежливо, – отозвался Стужев с улыбкой в голосе.

– Правда? – не без сарказма спросил я. – Говорить такое нельзя? А рисовать можно?

Стужев улыбнулся уже открыто, но сразу же помрачнел. Я разделял его чувства.

– Хреново.

Стужев кивнул.

– Что мы имеем на данный момент… Отсутствующий в жизни отец и мать, действующая на основе собственных фантазий. Это раз. Кристина Верещагина – со всех сторон положительная особа. Это два. В отношениях между потерпевшей и Лакиным царят любовь и гармония. Это три. Илларионов не писал Верещагиной, но не факт, что не контактировал с ней. Как и Попов, который, конечно же, с ней не встречался, но другие способы взаимодействия никто не отменял. Очевидно и то, что Кузнецова – не лучшая подруга Верещагиной.

– Думаю, лучшая подруга Кристины – Матильда, – сказал Стужев.

– Может быть, – я не стал спорить, хотя Лакин утверждал, что Верещагина никого не выделяла. Возможно, господин консультант что-то нашёл о взаимоотношениях Вишневской и Верещагиной, но интересоваться этим имело смысл, когда барышня станет доступна для беседы. О чём-то из ряда вон он бы уже сообщил.

– Тебе не показалась странной реакция Аллы, когда ты начал допытываться о причинах воодушевления Кристины?

– Показалась. Недоумение она изобразила довольно бездарно. Но тут возможны варианты. Первый, и самый очевидный, – Кузнецова просто по привычке отыгрывала роль, на сей раз – лучшей подруги – и попала в просак. Второй – Кузнецова знала о романтических планах Верещагиной и помогла добыть ту самую коробочку, которую Лакин принял за зажигалку. Естественно, она не захотела бы предавать огласке сей факт. После такого скандала с кредитками и наследством можно и навсегда попрощаться.

– И почему этот вариант ты считаешь менее вероятным?

– Потому что в кодексе хороших девочек ум должен входить в первую десятку требований. Верещагина не пошла бы с такой проблемой к Кузнецовой.

– А если сделать скидку на влюблённость Кристины?

Вопрос стал неожиданностью. Глупели ли люди от любви? Я не обращал внимания. Как показали мои отношения с Лизой, лично я от любви слеп.

– Это ты по собственному опыту судишь? – спросил я у Стужева.

– По профессиональному, – ответил он, предоставив мне решать, то ли собственного опыта у господина консультанта было негусто, то ли чувства никак на него не влияли.

– Как тебе теория Илларионова о проверке студентов на приём запрещённых препаратов без их ведома и согласия?

Стужев покачал головой.

– Сам знаешь, это незаконно. Контингент в этом университете такой, что руководство потом проблем не оберётся за подобную заботу о престиже заведения и здоровье студентов. Однако, если хочешь, я могу найти ту парочку и поднять их личные дела.

– Для очистки совести можно найти и поднять, но я с тобой согласен – маловероятно, что такое проворачивают.

Стужев достал телефон и, видимо, занялся раздачей распоряжений по поводу поиска и подъёма.

– Судя по записям с камер в номере никого кроме Верещагиной и Лакина не было, – сказал я, скорее, для себя, чем для занятого набором текста Стужева, но тот отреагировал:

– Судя по отпечаткам на лжезажигалке Борис её не трогал. Иначе на ней не обнаружили бы неизвестный пальчик.

– Нам нужно найти ответы на три вопроса. Первый: зачем Верещагиной понадобились наркотики? Второй: как она их достала?

– А третий: знала ли Кристина, что принимает? – предположил Стужев.

Я кивнул, подтверждая его догадку.

– Ты считаешь версию с несчастным случаем приоритетной?

Я улыбнулся, точно зная, что улыбка вышла неприятной.

– Лакин выглядел убедительно, когда говорил о зажигалке. Но ведь ему необязательно было знать, что именно это такое. И о том, что Верещагина предупредила бы, если бы задерживалась, мы знаем только со слов Лакина. И мы не знаем, когда Верещагина приняла наркотик. Как тебе вариант, в котором Лакин обнаружил подругу под кайфом и вспылил по этому поводу. Как итог…

– Причинение вреда по неосторожности, – закончил Стужев.

– В лучшем случае.

– Предлагаешь внимательнее изучить биографию Бориса?

– Именно. Также нужно установить, каким образом и с какими целями Попов и Илларионов связывались с Верещагиной.

– И у нас по-прежнему три версии.

– Четыре, – поправил я и объяснил: – Допустим, Верещагина верила, что содержимое лжезажигалки должно успокоить, а человек, который её дал, знал, что оно способно упокоить.

– Намекаешь, что Алла из ревности решила убить Кристину?

Я пожал плечами.

– РА и ТД постоянно врут, изворачиваются и что-то скрывают. Верещагина могла узнать какой-нибудь секрет любого из них. И мы ещё с Вишневской не беседовали.

Стужев посмотрел на закрытую дверь, достал портсигар и вытащил сигарету. Глядя, как господин консультант с ней развлекается, я понял, что комментариев от него не услышу.

– Где наше меню? – проворчал я.

Словно в ответ на мои слова раздался деликатный стук. Вернулся Эдуард с двумя папками и официантом, принёсшим комплемент от шефа.

## Глава 13

Понедельник вопреки расхожему мнению не выдался тяжёлым.

Утром, попивая кофе на своём любимом мышонке-диване, я заказала мебель ему для компании, стол и стулья на кухню, а также высокий ортопедический матрас на замену кровати в спальню.

В клуб я приехала к часу и – не иначе как чудом! – избежала встреч с коллегами-инструкторами, с новенькой, с Семёном и со своими клиентами. Все документы были готовы, а деньги на счёт пришли, едва я поставила последнюю подпись.

После обеда я получила перевод и от Старого Лиса. До визита его помощника со свитой из четырёх грузчиков я успела договориться с фотографом и оператором. Они согласились поработать со мной уже на этой неделе – у одного клиент перенёс дату фотосессии, а у другого заказ просто сорвался. Неприятности Славы и Тимура, как бы эгоистично это ни было, оказались мне на руку. Иначе начало проекта пришлось бы отложить на месяц, если не дольше.

Почему бы и вторнику не быть таким же продуктивным и приятным, как понедельник? Этим вопросом я задавалась уже не в первый раз. Последним пунктом в списке неприятностей стал внезапный приступ головной боли, а время только приближалось к обеду.

Массируя правый висок, я шла по парковке к одному из корпусов старейшей больницы города. Самое древнее здание этого уродливого в своей эклектичности комплекса было построено триста лет назад, а новое – пять. Мне пришлось любоваться сомнительными видами, так как Рита назначила меня своим доверенным лицом, потому что считала лучшей подругой. Я согласилась, потому что Рита была моей единственной подругой. Её попросили срочно забрать какой-то документ, но на ближайший месяц ареал обитания Риты ограничивался квартирой.

Конечно, у подруги был «любимый мужчина», но ему она не доверила бы даже кактус. Валера искренне считал, что однажды Рита станет его женой. Я удивлялась такой наивности. Подруга ценила исключительно красоту Валеры и таланты, которые он демонстрировал в спальне. С Ритиной оценкой внешности партнёра я была согласна процентов на шестьдесят. От высказываний по второму пункту воздерживалась. Однако мы сходились на том, что Валеру на брак во многом мотивировала Ритина квартира, пятикомнатная, расположенная в центре города. Шесть лет назад она перешла Рите по завещанию какой-то дальней родственницы. Я полагала, что старушка была одинокой, впечатлительной и обладала хорошей памятью. Подруга как-то показала мне фото двадцатилетней давности. На нём запечатлели её благодетельницу и саму Риту – пятилетнюю девчушку, невозможно рыжую, веснушчатую и невероятно милую! Рита и сейчас была такой же рыжей и усыпанной веснушками. А ещё она была настолько очаровательна в своей женственности, что я ей иногда даже завидовала. По моему мнению, подруга заслуживала кого-то получше, чем Валера, кого-то более серьёзного и надёжного. Я была бы рада найти и себе в пару человека, на которого можно положиться. Вот только с доверием у меня дела обстояли неважно. Я и к Рите год присматривалась прежде, чем подпустила к себе. До сих пор удивляюсь её терпению. К счастью, решение принять дружбу оказалось правильным.

Рита помимо квартиры с восхитительным в любую погоду видом владела прекрасной коллекцией вин. И ещё обладала хорошим музыкальным вкусом. Я любила сидеть на диванчике в эркере, смотреть на город и на небо, смаковать вино и вести беседы с Ритой под негромкую музыку. Доступ к этим и многим другим благам дружбы я и отрабатывала сегодня.

По дороге к больнице я застряла в пробке. Сорок минут, проведённые на неудобном сиденье в душном салоне такси, стали предпоследней неприятностью.

Предпредпоследней я считала закончившийся кофе. До неё – отключение горячей воды. Плановое, как запоздало уведомил меня бот управляющей компании.

Начало этому списку положил звонок Старого Лиса в семь утра, а я до трёх просидела за ноутом. Филатов сообщил, что обнаружил в одном из столов секретный ящик, а в ящике – шкатулку. Даже спросонья я поняла: ящик Старый Лис смог вскрыть, а шкатулку – нет, вот он и звонил в неурочный час. Сам Филатов уверял, что как честный человек и профессионал, дороживший репутацией, хотел как можно скорее вернуть шкатулку во избежание недопонимания.

Через пять минут после окончания разговора подъехал курьер. Пришлось встречать его с растрёпанными волосами, несколько помятым после непродолжительного сна лицом и в спортивном костюме, который должен был ещё вчера отправиться в стирку. Непрезентабельный вид не стал помехой раздевающему взгляду курьера. Я мстительно захлопнула дверь перед его носом. Ругань не услышала – нахал успел-таки отскочить.

И вот, пять часов спустя мой вид снова оставлял желать лучшего! Лифты в больнице не работали, чему я даже не удивилась, а система кондиционирования воздуха справлялась со своей задачей на троечку по пятибалльной шкале. Я поднималась по лестнице, и с каждым шагом футболка липла сначала к груди, потом к спине, снова к груди и снова к спине…. Радовало, что головная боль отступила.

Как только я оказалась на лестничной клетке шестого этажа, зашумели лифты. Я открыла дверь в коридор, и из его глубин раздался радостный возглас:

– Заработали!

– Ещё бы понять с чего они остановились, – проворчала из-за стойки неподалёку грузная особа, облачённая в белую медицинскую форму.

– Так когда я могу увидеть врача, наблюдающего госпожу Верещагину?

Моё внимание переключилось на мужчину возле стойки. Его голос не показался знакомым, он был мне знаком, как и забранные в аккуратный хвост волосы, татуировка-оперение на шее и серый пиджак в чёрную клетку. Я даже вспомнила запах этого пиджака.

Меньше всего я ожидала увидеть здесь Марка Горского.

Дверь за моей спиной закрылась с тихим щелчком. Медсестра посмотрела на меня. На её лице читалась усталость от настойчивого посетителя. Марк, проследив за взглядом собеседницы, повернул голову в мою сторону.

– Вера? – удивился он. Его голос сделался чуть мягче.

– Врач на обходе, – сказала медсестра. – Я могу дать вам номер его телефона.

Марк обернулся к ней.

– Благодарю, – сказал он, переходя на прежний ледяной тон, – номер у меня есть. Вот только мои звонки игнорируют.

– Сейчас врач на обходе, – повторила медсестра. – А в отделение вас не пустят.

– Когда закончится обход?

– Через полчаса.

– И где я смогу найти врача через полчаса?

– Я не знаю. Я не секретарь.

– Спасибо за помощь, – с прежним каменным выражением лица произнёс Марк.

Мысленно он наверняка послал медсестру к чёрту, если не дальше. Должно быть, женщина разделяла мои догадки, потому что на «спасибо» она лишь фыркнула и обратилась ко мне:

– Чем я могу вам помочь?

– Я за документами Маргариты…

– Королёвой?

– Верно.

– Вы её доверенное лицо?

Я кивнула.

– Паспорт, – медсестра протянула руку.

Я полезла в сумку, проклиная свою несообразительность – могла ведь и заранее достать! Телефон попался под руку два раза, а паспортная карточка оставалась неуловимой.

– Да что же это за… – пробормотала я со злостью.

Телефон, скользнув между пальцев в третий раз, ради разнообразия отправился в свободное падение на пол, а не в глубины сумки. Я уже на автомате сунула руку в сумку. В висок снова кольнуло, и я рефлекторно сжала пальцы, под которыми словно из воздуха материализовался некий предмет.

Перед глазами потемнело. Потом темнота рассеялась.

– Поймал! – воскликнул Марк.

Я устало кивнула. Со зрением и с давлением у меня всё было в порядке – это Марк, проявляя чудеса ловкости и реакции, перекрыл обзор. Причиной усталости наверняка стал откат после скачка адреналина – разбитый телефон добавил бы мне проблем!

Я шлёпнула на стойку свою добычу и даже не удивилась тому, что ей оказалась паспортная карточ