Борис КресТ
Восемь плохих табуреток

Случай в поликлинике

– Доктор, у меня в голове пустота.

– То есть как пустота?

– Вот так… Пусто.

Доктор оторвал взгляд от журнала, который он заполнял быстрым, убористым почерком и пристально посмотрел на мужчину напротив: высокий и толстый, с отёчным лицом, с начинающейся лысиной надо лбом в крупных каплях от дождя и потной испарины. Позабыв снять тяжёлое пальто, он неуклюже замер на краешке стула, словно цирковой медведь на велосипеде.

– Это что же, у Вас мозгов нет?

– Нет, нет, что Вы, есть. – Торопливо ответил пациент. – Мозги-то есть… а вот мыслей в них нет… никаких… совсем.

Доктор сдвинул плотнее прямые брови и с удвоенной энергией застрочил ручкой в журнале неразборчивые символы. Мужчина терпеливо ожидал, водя большими, по телячьи круглыми глазами за рукой доктора. Молчание затягивалось, и он решил подробней описать свою проблему.

– Понимаете, – начал он торопливо и сбивчиво, – я и книги читаю, и фильмы смотрю… серьезные, документальные, развивающие. Музыку слушаю… классическую. На природу езжу регулярно – в мир вокруг вглядываюсь.

Но сколько я ни смотрю, слушаю, вникаю, а мыслей своих всё равно не получается. Всё о делах каких-то: работа, быт, покупки, новости по телевизору…

А вот чтобы сесть и задумать чего-то этакого, нового, свежего, своего – никак не выходит… Пусто, понимаете?

Выдав эту сумбурную исповедь, мужчина замер в тревожном ожидании.

Доктор откинулся в своём кресле и устало провел ладонью по коротко остриженному, тёмному ежику волос.

– Пустота говорите… – Вздохнул он. – А у кого её нет, этой пустоты? Все мы знаете в какой-то мере…. Займитесь делом в конце концов.

– Каким?! – Внезапно воскликнул мужчина. – Каким таким делом, мы все, тут заняты! Скажите! И я займусь!

Доктор был тоже не железный и от внезапного окрика нервы его дрогнули. Он с силой бросил ручку в журнал и грохнул кулаком по столу так, что мужчина подпрыгнул и чуть было не свалился с краешка своего стула.

– Вы что мне тут устроили?! Мы тут, между прочим, людей лечим! А Вы тут… устроили, понимаешь!

Подите вон со своей пустотой! Корову себе заведите! А лучше двух!

Вислые щёки мужчины тряслись в такт с каждым криком доктора, а глаза увлажнились. Он вскочил, опрокинув стул, кинулся его подымать, уронил ещё раз, споткнулся о него сам.

– Оставьте, – уже спокойней, но всё еще чеканя слог, сказал доктор, и мужчина, путаясь в длинном пальто, наконец выскочил из кабинета. Через секунду дверь приоткрылась и в проёме появилась голова.

– Можно?

Спросила голова.

– Ждите.

Голова исчезла.

Доктор обвёл взглядом свой кабинет. Старые шкафы, плотно забитые журналами, потёртая кушетка, стол с календарём десятилетней давности под стеклом, крашеные в зелёный цвет стены и белёный потолок со свисающей на длинном шнуре люстрой. Неизменный на протяжении долгих лет работы доктора в клинике, кабинет вдруг стал очень тесным. Доктору почудилось, будто стены сдвинулись, стали выше, вытянувшись к далёкому потолку, тяжеловесной громадой навалились ему на грудь, выдавливая из нее воздух. Пыль из старых журналов рванулась наружу, заполонив духоту кабинета тысячами призраков больных и болезней. Доктор невольно замахал руками и, стремительно вскочив, распахнул большое окно за спиной. Тяжело облокотившись на подоконник, он глубоко вдохнул мокрый октябрьский воздух, полный запахов сырых листьев и земли. Тёмное небо низко нависало над городом одеялом серых мятых облаков. То и дело моросил дождь.

Почувствовав себя лучше, доктор уселся на подоконник, вытряхнул из халата мятую пачку сигарет и закурил. По разбитой дорожке, прямо по лужам, неровным шагом удалялся мужчина в мешковатом пальто. Глядя на широкую поникшую спину странного посетителя, доктор почувствовал, как по его спине пробежал противный холодок.

– Тьфу ты!

Доктор выбросил недокуренную сигарету, захлопнул окно, захлопнул окно вглубь себя, и крикнул:

– Следующий!

Автопортрет

Образное мышление будто крохотный островок, белеющий среди бескрайнего чёрного океана уныния и депрессивных мыслей, почти погрузился в пучину под бесконечным прибоем волн самобичевания. В центре этого крохотного островка голодный, продрогший, забитый и запуганный, сжавшись в комочек и обхватив худыми ручонками худые коленки, сидит маленький мальчик. Это внутреннее Я большого взрослого человека, живущего в большом внешнем мире, который научен горьким опытом никому никогда не доверять. Даже себе и своему внутреннему голосу.

Мрачной гранитной скалой возвышается он над своим внутренним ребёнком и грозным судиёй пресекает все его желания и мечты. "У тебя ничего не получится" – восклицает он, "Ничего не выйдет!", "Это никому не интересно!" и прочие подобные приговоры грохотом разносятся между затянутым тучами небом и тающим островом.

В этом биении себя по рукам взрослый человек думает, что оберегает своего внутреннего ребёнка. Чтобы не дать разным посторонним лицам даже попытки приблизиться с критикой и осуждением, он сам критикует и осуждает так, что от воздушных замков мальчика не остаётся камня на камне. "Сам! Сам! Сам! Я сам!", – шепчет он истерически, заряжая дрожащими холодными пальцами ружьё. – "Уж лучше это буду я, чем кто-то другой". Он вскидывает ствол, целится… БАХ!!… И юношеская мечта, приставленная к стенке, разлетается серебристой пылью в стороны и опадает на землю с тонким, чуть слышным, хрустальным перезвоном.

И долго после этого большой взрослый человек из внешнего мира смотрит стеклянными глазами в образовавшуюся пустоту, после чего вздрагивает и недоуменно оглядывается, выходя из забытья.

"Посуда. Надо помыть, – вспоминает он. – Ещё в магазин сходить, утром на работу, надо что-то собрать, а ещё…" Повседневная рутина вихрем врывается в его голову ,заполоняя бесконечным бормотанием черепную коробку от уха до уха. И он начинает идти. Сначала медленно, потом всё быстрее, пока не переходит на бег.

Штаны

Родион Романович поправил штаны и огляделся – все вокруг продолжали бежать. Значит он делает всё правильно. Просто встал передохнуть. Просто надо немного отдышаться. Ведь не может же быть такого, что штаны не подходят ему? Он вместе со своей женой выбирал их. Он сам их выбрал, потому что они ему понравились.

Пока Родион Романович размышлял, с ним поравнялись Редькины.

– Чего встали? – Окликнули они Родиона. – Все бегут.

– Да вот, – Родион боязливо оглянулся на жену. Та обиженно надув губы, с глазами полными слёз смотрела в сторону. После чего ткнул пальцем в штаны и шепнул. – Жмут.

– Как жмут?! – Воскликнула Редькина так громко, что несколько пробегавших рядом с любопытством обернулись.

– Вот жмут теперь, говорит!

Подхватила жена срывающимся голосом, дав наконец волю слезам:

– Ты же сам мерил!

– Ну, мерил…

Родион Романович тяжело вздохнул и потупился, искренне страдая своим добродушным сердцем от слёз жены.

– Ну вот, довёл Светочку до слёз. – Всплеснула руками Редькина. – Все бегут. Вон Филимонову

на четыре размера велики, но он же бежит. И Самойловы, и Дудины… Что? Что ты делаешь!?

Редькина хлопнула по рукам супруга, задумчиво оттягивающего пояс штанов не по размеру.

– Что?! – Вскинулся он. – Я же бегу!

– Ну вот и побежали.

И Редькины убежали.

Родион Романович долго смотрел вдаль: со всех сторон, насколько хватало глаз, бежали в штанах самого разного кроя и почти всегда не по размеру. Кому-то удавалось бежать "в ногу", большинству нет. А кто-то и вовсе лежал в своей штанине, меланхолично поглядывая как супруг пытается двигаться вперед.

Жена громко всхлипывала рядом, спрятав лицо в ладони.

– Ладно. – Он погладил её мягкие растрёпанные волосы. – Побежали.

– Точно?

– Точно, точно.

– Ой, Родечка, миленький, я тебя так люблю! Так люблю!

И жена бросилась ему на шею, целуя и смачивая слезами.

– Ну ладно, побежали уже, – пробурчал он.

И они побежали. Уже через несколько шагов жена совсем успокоилась и принялась вовсю поправлять Родиона: как бежать, куда бежать, с какой скоростью и т.д. и т.д. и т.д.... Пояс болезненно тёр поясницу, бедро ныло, а ступня отекала от пережатых тканью икр. Родион Романович мужественно бросился

вперёд, не обращая внимания на боль, и быстро вернулся в лидеры забега.

Затуманенным взором смотрел он вдаль, стараясь не думать о цели и смысле своего бега. Он бежал изо всех сил, теша себя надеждой что, когда добежит, будет лежать, сколько ему захочется. Но так вышло, что на его бесцельный взгляд попались два знакомых силуэта – далеко впереди медленно шагали родители Родиона. Их штаны были в многочисленных заплатах и швах, а сами они, скособоченные, с кровоточащими болячками от многолетнего, неудобного бега, устало плелись, продолжая пихаться локтями и мешая друг другу.

В этот момент в груди Родиона что-то звонко лопнуло, и он весело и свободно расхохотался. Жена испуганно уставилась на него, когда они снова остановились.

– Нет! – Взвизгнула она, когда Родион стал расстёгивать пояс. – Нет! Нет, я сказала! У нас ипотека!

– Да! Да! Да!

– Ты обещал, что будешь носить их со мной до конца!

Родион Романович застыл на мгновение и, полными отчаяния глазами, посмотрел в глаза жене.

– Я обещал! Но я ошибся… Что же теперь замучить меня этими штанами до смерти?!

И он с новой силой принялся сдирать с себя ,словно приклеенную, штанину. Жена, вцепившись тонкими пальцами в пояс, шипела и пыталась затащить её на место.

– Нет! Ты не можешь со мной так поступить!

– А ты со мной, значит, можешь?!

Её пальцы ослабели, и Родион рывком выскочил наружу. Кровь жгучим потоком хлынула к ступням, прохладный ветер ласково гладил истомившиеся в тесноте ноги. Жена прижимала к груди опустевшую штанину и плакала.

– Родечка! А как же я? Я ведь так сильно тебя люблю…

Родион Романович решительно прижал подымающуюся в груди волну сердобольности, чмокнул жену в лоб и шепнул банальность:

– Тогда отпусти меня.

И, не дожидаясь ответа, рванул с места что было сил. И так ему было легко и свободно, как давно уже не было. И он смеялся без конца, подпрыгивал, перебирал пятками в воздухе, делал руками самолётик и крутился, и скакал, чувствуя, как с каждым шагом из ног и поясницы исчезает боль.

– В сорок лет… без штанов… с голой задницей… И чему радуется?

Шептались со всех сторон.

Женщины с негодованием следили за поступком Родиона, с любопытством поглядывая на его голые ноги, но и крепче подтягивали пояса на мужьях.

Родион Романович ещё какое-то время бежал в общем потоке, а потом резко повернулся и побежал в сторону. И уже далеко, на линии горизонта, когда его фигура превратилась в крошечную тень, Редькину показалось будто тот взмахнул руками и, обернувшись птицей, взмыл вверх, исчезнув в темноте вечернего неба. И только его звонкий смех

переливался колокольчиком под небосводом ещё какое-то время, а потом и он стих.

Экспресс до конечной

Ветер беспокойно сновал по улицам, пролетал вдоль домов, заглядывал в закоулки, под скамейки, в урны; встряхивал кроны деревьев, дёргал одинокого прохожего за полы пальто и будто всё искал чего-то, торопливо, тревожно кружась. Лужи щетинились под его порывами серой сталью в цвет неба, низко нависшего над домами, как неровно крашеный потолок. Мелкий дождь глухо стучал по обитым жестью козырькам подъездов, шуршал опавшими листьями, бросался прохожему в лицо мокрой пылью, развеянной неугомонным ветром.

Высоко подняв плечи, тщетно пытаясь укрыться от непогоды, прохожий быстро шагал своими длинными массивными ногами по спальному району среди старых "хрущёвок". Одной рукой он стягивал к носу концы воротника своего пальто, а другой удерживал за ручку потрёпанный чемодан, с грохотом подпрыгивающий на своих маленьких пластиковых колёсах по разбитому тротуару. Подойдя к очередному безликому подъезду, мужчина вынул из кармана планшет и проверил адрес, после чего торопливо выудил из внутреннего кармана пачку сигарет и закурил. На площадке под козырьком, вопреки всем ожиданиям, расположилась огромная лужа, не оставляя ему выхода, как остаться стоять под дождём. Попыхивая зажатой в зубах сигареткой, он огляделся. На третьем этаже неубранные простыни болтались из стороны в сторону и громко хлопали на ветру. Под облезлым кустом лежал, поджавшись, большой рыжий кот. Он недовольно топорщил свои роскошные усы от дождя, залетавшего в его убежище с порывами ветра. На первом этаже у окна сидела дремучая бабка, сухая и сморщенная, тёмная, как картошка. Она пристально и строго смотрела на пришедшего, плотно сдвинув свои жиденькие брови. Мужчина взмахнул рукой с сигаретой и приветливо улыбнулся старушке, застывшей как изваяние. Ни единый мускул не дрогнул на её суровом лице в ответ. Взгляд выцветших глаз был твёрдо направлен в центр лба мужчины, а может и сквозь него, за тот невидимый горизонт, который виднеется в столь пожилом возрасте.

Сорвавшись с плотного навеса туч, одинокая, крупная капля пролетела сотни метров и, со снайперской точностью упав на тлеющий уголёк сигареты, зашипела. Окончив, так внезапно, приём никотина и смол мужчина бросил сигарету в кучу мусора, удобно располагавшуюся справа от подъездной дорожки и подошёл к двери. После третьего гудка домофона послышался щелчок поднятой трубки и тут же открыли.

Поднявшись на носки, мужчина перевесился через лужу и потянул на себя ручку. Не переставая отпихивать то и дело норовившую захлопнуться обратно дверь, он, сколь возможно аккуратно, перемахнул увесистый чемодан через порог и уже было занёс ногу, чтобы войти внутрь, как вдруг, прямо из-под ноги, рыжей молнией выскочил кот и метнулся в темноту подвала. Это мгновенное происшествие выбило

мужчину из равновесия и он, чертыхнувшись от неожиданности, опустил ногу прямо в лужу. Ледяная вода моментально заполнила ботинок. Мужчина недоуменно опустил взгляд в мутные воды небольшого озера и неторопливо поднял ногу.

Пробурчав неразборчиво что-то философское, Сергей Валерьевич (так звали нашего прохожего) зашагал по ступеням, подняв на руки чемодан, с каждым пролётом всё громче отдуваясь под его тяжестью. Стены подъезда, покрытые старой потрескавшейся краской, тускло освещались редкими лампочками, придавая этому месту таинственное и романтическое настроение. На площадке третьего этажа Сергея Валерьевича уже ждали с распахнутой дверью.

– Здравствуйте!

Молодой человек шагнул навстречу гостю, протягивая правую руку для рукопожатия, а другой пытаясь взять чемодан. Сергей Валерьевич руку пожал, но чемодан держал крепко и не отдал.

– Позвольте, я сам. Дорогое оборудование.

Объяснился он.

– Конечно! Конечно!

Юноша отошёл назад, пропуская гостя в маленькую прихожую.

Войдя внутрь, Сергей Валерьевич остановился перед висевшим на стене зеркалом и, достав из нагрудного кармана ладно скроенного пиджака платок, отёр от дождя свою лысеющую голову. Критически осмотрев свое отражение и оставшись довольным, он шагнул следом за хозяином вглубь квартиры. Проходная во все стороны комната, гордо именуемая гостиной,

со следами давнего ремонта, была уставлена, обвешана, забросана всевозможными вещами или попросту хламом. Поверх всего этого великолепия лежал густой слой пыли и кошачьей шерсти. На молодом человеке были светлые шорты со старыми пятнами и растянутая животом футболка. Густо татуированные щуплые руки были словно приставлены к телу. Он неловко махнул рукой и предложил посетителю сесть.

Сергей Валерьевич, высокий и статный в своём костюме, резко контрастировал с окружающей обстановкой. Не дрогнув даже бровью, он ласковым движением согнал угревшуюся в кресле кошку и сел на её место. Юноша присел на краешке дивана напротив, не сводя по-детски восторженных глаз с пришедшего, который тем временем высоко подняв изогнутые брови и опустив глаза вниз, распаковывал свой чемодан. Как фокусник выуживал он из его недр своими длинными ухоженными пальцами мудреную аппаратуру, пучки проводов, ноутбук, медицинскую аптечку и … дефибриллятор.

Положив последний на журнальный столик рядом с креслом, Сергей Валерьевич пристально посмотрел на хозяина, взгляд которого был прикован к аппарату запуска сердца. Холодно и серьёзно он отчётливо проговорил:

– Мы с вами обсуждали это ранее, и я предупреждаю вас вновь: инсталляция довольно рискованная процедура, могут произойти осложнения… или даже смерть.

Он помолчал и продолжил.

– Как видите, я готов к любым неожиданностям и хочу заверить, что регулярно прохожу курс медицинской подготовки для поддержания формы. Хотя, – добавил он после короткой паузы с улыбкой, и как-то сразу весь потеплев, – мне ни разу не довелось применять эту штуковину за все три года моей практики. Я специально работаю только с молодыми, потому что все возможные осложнения, как правило, это от болезней и износа организма, то есть – возрастное.

Молодой человек облегченно выдохнул и радостно закивал головой.

– Что ж, – Сергей Валерьевич причмокнул и, высоко подбросив свои дугообразные брови, протянул тонкую пачку листов, – прочтите ещё раз договор и подпишите в отмеченных местах.

Молодой человек скользнул взглядом по листам и торопливо нарисовал подписи. Сергей Валерьевич уложил договор обратно в чемодан и скомандовал:

– Ложитесь.

Пока его ловкие пальцы колдовали с аппаратурой и проводами, он учительским тоном пояснял происходящее.

– Виталий, сейчас я закреплю этот “шлем” на вашей голове и подключу его к своему компьютеру. Постарайтесь не двигаться. После этого мы проведем диагностику Вашего мозга и, если всё будет в порядке, программа даст добро. Я сделаю Вам укол, от которого Вы погрузитесь в глубокий и спокойный сон… Вы выбрали стать художником. Создание всех необходимых нейронных связей займёт около

четырёх часов, может быть меньше. Всё зависит от восприимчивости Вашего мозга. Вы проснётесь только утром, поэтому я с Вами заранее прощаюсь и напоминаю, что следующие две недели нужно поберечься и не подвергаться тяжелым физическим и умственным нагрузкам.

– Я взял отпуск на работе.

– Замечательно. Лучшее для Вас – это смотреть в окно. Короткие прогулки, побольше пить жидкости и в общем: отдых, отдых, отдых. И ни в коем случае! Я повторяю. Ни в коем случае не пытайтесь рисовать! Новые нейронные связи будут ещё нежные, им нужно время, чтобы окрепнуть. Иначе Вы можете испортить всю работу и, в лучшем случае, Вы впустую потратите деньги. В худшем – навредите своему здоровью. Это понятно?!

– Да, конечно.

– Ну вот и прекрасно!

Сергей Валерьевич пробежал глазами показания датчиков на ноутбуке, удовлетворённо кивнул и ловко затянул жгут на руке клиента.

– Работаем кулачком.

Он склонился ниже, чтобы лучше видеть вену на пёстром предплечье, и аккуратно ввёл иглу с анестетиком.

– Иии… готово! Ждём пять минут и можно будет начинать.

Выждав для верности десять, и проверив ещё раз все показатели, Сергей Валерьевич запустил программу. Лицо Виталика приняло безмятежное выражение, а тело как-то сразу обмякло. Процесс пошёл.

Удобно расположившись в кресле, продавец талантов углубился в чтение книги, время от времени бросая внимательные взгляды на экран ноутбука. Шлем на голове пациента то и дело издавал характерные щелчки и попискивания, мигая сигнальными лампочками.

Время шло. Сергей Валерьевич выпил три чашки чая из термоса, дождь прекратился и предзакатное солнце, выглянув из-за туч, окрасило улицу за окном в теплые тона. Виталик становился художником, лёжа на диване.

Это ли не мечта? Сколько часов, дней и лет уместилось в одной маленькой программе благодаря научному прогрессу! Сколько людей получило возможность перешагнуть через пропасть трудов, разочарований, нервных срывов, неудач. Сколько творцов не случилось из-за этого безжалостного сита становления! Научный прогресс! Движимый единицами, освобождающий миллионы.

Станки и роботы освободили человека от физического труда, компьютеры и интернет от умственного, и вот, наконец, он стал по-настоящему свободен ,избавившись от труда творческого. Затёртые лозунги о том, что труд сделал с обезьяной и продолжает делать с человеком, были отброшены за ненадобностью. Будущее наступило! И в этом будущем каждый мог позволить себе, за умеренную плату, купить одну или несколько способностей.

Скрупулёзно записанные наблюдения в течении восьми лет, сотни наблюдаемых, тысячи датчиков, миллионы человеко-часов работы раз и навсегда

избавили всех последующих от однообразного и утомительного пути. Скопировать – вставить!

На исходе четвёртого часа на экране ноутбука замигала надпись о благополучном завершении. Сергей Валерьевич звучно потянулся и пружинисто поднялся из кресла.

– Ну что ж, всё готово, всё прекрасно. Будем собираться.

Ловко поснимав все приборы и отсоединив датчики, он стал укладывать чемодан. Весело мурча что-то под нос, он отряхнул брюки от шерсти и вышел в прихожую одеться. Забытая туфля сырым холодом встретила его ступню, омрачив приятное ощущение от согревающего тепла на банковском счёте. Сдвинув брови, он хмуро посмотрел на туфлю, несколько раз выдавил из неё смачное чавканье, переступив с пятки на носок, глубоко вздохнул об упущенном времени и, пожав плечами, наконец вышел, захлопнув за собой дверь. Сопя под весом чемодана, Сергей Валерьевич спешно спустился по лестнице и так крепко задумался о своей мокрой туфле, что чуть было не промочил вторую, сходу распахнув подъездную дверь. Но вовремя отшатнулся и встал на пороге.

Рыжий кот грелся в последних лучах солнца на капоте припаркованного автомобиля и довольно жмурясь, изредка вспыхивал изумрудами глаз. Окна панельки напротив блестели золотыми зеркалами. Осенний воздух, вымытый дождём от пыли и газов, был чист и обдавал морозной свежестью.

Сергей Валерьевич остановился на краю площадки у тротуара и несколько раз глубоко вздохнул с закрытыми глазами. В отличном расположении духа

он достал сигареты и закурил. И действительно было отчего прийти в хорошее настроение. Дела шли в гору, новое веяние набирало обороты, и аппаратура, программы и откаты с лихвой окупали себя и даже, казалось, обеспечивали беззаботную старость и отдых уже через три-четыре года, а может и раньше.

Ах как прекрасно, как хорошо и приятственно на душе, когда из-под руки, без труда и напряжения, вдруг, появляется произведение достойное собственной гордости за него. Лень благополучно дремлет в тёплом уголку естества и никакие внутренние противоречия не мешают заниматься любимым делом.

Виталик, как это часто бывает, не утерпел положенного срока и выбрался с мольбертом и красками к подъезду на следующий же день. Так сказать, “обкатать” новые навыки. В два счёта был набросан каркас рисунка, и работа закипела – краски смешивались идеально, кисть безошибочно выводила плавные контуры, рука “художника” порхала над холстом легко и уверенно.

Виталик был так увлечён, что даже не заметил, как позади хлопнула дверь подъезда и за его спиной на обветшалую скамейку уселась соседка с первого этажа. Старушка аккуратно разгладила тёмное коричневое платье на коленях, поправила наброшенное на плечи пальто и, со строгим немигающим взглядом, замерла. Лучи восходящего солнца нежно серебрились в пучке её редких волос.

Виталик завершил небо и отступил назад оглядеть проделанную работу, продолжая автоматически

подчиняться загадочной игре в новообразованных рефлекторных дугах. Старушка перевела взгляд на открывшееся полотно с искусно изображённым рисунком. Виталик тут же вернулся к своему произведению и не видел, как по её лицу промелькнула живая искра, будто разгладившая крепко заложенные морщины. Её сухие тонкие губы дрогнули и приподнялись в робкой, неуверенной улыбке. Наконец она судорожно вздохнула и заговорила, ни к кому не обращаясь

– Вот и мой Серёжа тоже рисовал… Давно… Мы с ним в одну школу искусств ходили… Там и познакомились. Я на танцы, а он на рисование… Да…

Виталик обернулся через плечо, но увидев, что бабуся говорит сама с собой, вернулся к своей картине.

– Всё портфель мой таскал, да шутил, да плюшками сахарными угощал – мать его тогда в столовой работала. Так и ходили вместе, да к ЗАГСу и пришли… Ох и ругались на нас тогда родители… Да ничего, обошлось… Серёжа- то мой сразу работать пошёл, а я через год ушла с танцев – доченькой Господь одарил. Так и не доучились ни он, ни я… А потом – родители помогли – квартиру купили, а я уже сына под сердцем носила, Бог милостив… И всё вместе, везде и всюду.

То ли от воспоминаний, то ли от солнца, лицо бабушки посветлело. Мягким движением женщина смахнула одинокую слезинку и, опустив руку обратно на колени, посмотрела на мокрые пальцы.

– Три года уж, как нет его. Дети далеко… Только и радость – память. Ведь чего только не было за эти годы… Одним словом – жизнь…

Виталик докончил картину и снова отступил полюбоваться. На мольберте красовалась миниатюрная копия, с холодной фотографической точностью повторявшая все детали и цвета разбитого старого двора и утреннего неба.

Пресыщение

Трачу, трачу, трачу своё время. Пялюсь и пялюсь бездумно в экран телевизора, компьютера, смартфона. Пролистываю свою жизнь взмахами пальца, потому что боюсь. Боюсь жить! Боюсь делать что-то новое, незнакомое, боюсь рисковать, брать на себя ответственность. Сижу оцепеневший от страха, дожидаясь, когда наступит утро и я с облегчением займу себя работой. Сижу и жду: конца дня, конца недели, конца года, конца жизни…

 Жалуюсь, жалуюсь, жалуюсь на нехватку сил, времени, настроения, желания, фантазии, денег, покоя, интереса…

 Зато лень в достатке.

 Я ленюсь и ленюсь, и ленюсь думать, считать, записывать, планировать, учиться, ограничиваться, расти.

 И я голоден. Я бездонно голоден!

 Я хочу есть сладкого, солёного, жирного, мясного, хрустящего, с майонезом, с кетчупом, в подливе, в соусе, чаще, больше, чаще!

 Я хочу пить! Чёрный, зелёный, кофе, газировку, пиво, вино, виски, йогурты, кокосовое молоко, сладкий сок, солёный сок и даже айран.

 Я хочу развлекаться фильмами, играми, гаджетами, шмотками, клипами, контентами, сплетнями, наркотиками или хотя бы хлебом.

 Но сколько бы я ни съел, сколько бы я ни выпил, скурил, посмотрел, потратил – я хочу ещё! Я всё голоднее и голоднее, и голоднее и только скука бесконечней моего голода. Тонны еды, питья и развлечений без конца летят в эту чёрную дыру, отчего она становится только шире…

Каша.

– Не хочу! Не буду!

– Что значит не хочу? Что значит не буду? Надо Серёжа, надо.

– Не пойду!

– Ну, – Вадим Виталич вздохнул и погладил по поникшей голове сидевшего перед ним Сережу, – тогда, братец, разговор короткий будет. Сам знаешь. Думать надо было прежде чем…

– Так ведь не я один все это ж!

Взмолился Сережа подымая дрожащее лицо к Вадим Виталичу.

– Так вы все вместе и пойдете. Плечом к плечу так сказать… На вот, обувай сапожки. Хорошие, разношенные.

– А как же?

Захлопал глазами Сережа.

– Да ты не переживай. Прошлому владельцу они уже ни к чему. Вчера прикопали.

– Нет! Не хочу! Не надо!

– Отставить истерику!

Крепкий удар ребром ладони по пухлой шее разом дал понять, что крики не помогут. Сережа наклонился обуваясь и две крупные капли упали на запыленный нос сапога. Вадим Виталич усмехнулся и потер загрубевшим пальцем пышную щетку усов у себя под носом.

– Ну будет реветь-то. – Сказал он. – Как никак ты министр внешней политики.

– Вот именно! Политики! Как я могу на фронт идти?! – Хех! Народный закон суров и ясен… Ты пойми, голова, нам простым жителям в своих городах и сёлах за тыщу вёрст от вашего Олимпа почем знать чего вы опять промеж себя не поделили? Ты же со своего высокого поста всю картину видишь. И ежели где несправедливость творится или зло разгулялось по миру и выход только один ты видишь, сам Бог тебе велел в этот выход первым шагать. И если за правое дело ты нас, с собой, на смертный бой призываешь, то и мы, глядя на тебя, воодушевимся и воспрянем. Вот, держи бронежилет.

– А ежели ты, собака лживая, обманом нас хочешь на смертоубийство направить, то тем паче место твое в ряду первом.

Продолжал поучать Вадим Виталич, чудно растягивая слова на последнем слоге.

– Да какой из меня военный?! Шестой десяток разменял!

Взмолился Серёжа.

– Так из тебя и политик никудышный, раз до войны дело довел. Вот тебе касочка… с дырочкой. Примеряй… А войне, милый мой, как и любви все возрасты покорны.

– И что ж это? Кто страной тогда управлять будет?

Вадим Виталич фыркнул в усы.

– Ну уж сиротами не останемся. Глядишь после вашего примера следующие лучше друг друга слушать будут.

– А генералы военные? Они же…

– И генералы с вами пойдут.

Добродушно протянул Вадим Виталич, похлопывая Серёжу по каске.

– Встретитесь со своими зарубежными коллегами, пообщаетесь. Вот тебе орало.

Об пол стукнул приклад автомата.

– А словарный запас тебе на месте выдадут… А когда вы все там передохнете, мы, глядишь, и по домам разойдемся. Потому как без вас это мероприятие очень сложно организовать…

И тут Вадим Виталич проснулся. Как обычно резко, с выбитым дыханием, содрогнувшись всем телом.

– Фу ты, ну ты, напугал!

Раздалось сбоку. Он повернул голову и продирая глаза посмотрел на сослуживца. Витька Косогоров курил сигарету сидя на корточках, прислонившись к кирпичной стене рядом.

– Что ты дергаешься-то каждый раз как эпилептик?

Вадим Виталич, сползший во время сна, приподнялся и потер затекшую шею.

– Это меня как осколочной в прошлый раз огрело, так и дергаюсь теперь.

Он помял ноющее плечо из которого хирурги по осени достали три осколка и добавил:

– Сырость.

– Весна. – Вздохнул Витька. – Скоро птички запоют.

– Взвооод!!

Громогласное эхо заметалось в пустых комнатах небольшого двухэтажного здания, служившего им укрытием.

Вадим Виталич повернулся и привстал на колено. Взял в руки автомат,  тщательно осмотрел и щелкнул затвором. После чего выглянул в разбитое окно, под которым спал всё это время, и прищурился.

Под ясным неделимым небом, по изрытой снарядами и траками земле быстро приближались фигуры наступающих. На краю лесополосы, подымая в воздух клубы копоти, показалась техника. Вадим Виталич крепко прижал ствол к подоконнику, пригнулся пониже и вздохнул:

– Прости Господи душу грешную.

Проще

Утро.

Степь да степь кругом. Голая земля после зимы. В предрассветном тумане качают большими головами журавли-маятники, тянут из под земли многотонной силушкой Сырьё. Гудят насосные станции. Длинные трубы простираются над землей к резервуарам, к чадящим очистным и дальше к узкой ленте железной дороги. В лучах восходящего солнца поблескивает круглыми боками железнодорожный состав. Туман влагой оседает на цистернах. Пыхтит тепловоз. Станционные работники делают последний осмотр.

Загорается светофор. Тепловоз протяжно свистит и подается вперёд. Тысячи лошадей, сгорая, натягивают поводья. Длинная вереница цистерн, с лязгом, трогается с места. Закрутились, побежали большие стальные колёса по рельсам, издавая на стыках знакомые каждому ту-дум, ту-дум, ту-дум, ту-дум. Мерно плескаясь о стенки цистерн начинает свой далекий путь Сырьё.

Едет поезд через степи, через лес, через реки и мосты далеко на запад. День и ночь сменяются дважды. Наконец вечером третьего дня прибывает стальная гусеница в пункт своего назначения.

Снова трубы, снова гудят насосные станции, снова резервуары. Не спят операторы на посту управления, не спят работники на своих местах, не спят водители тяжелых грузовиков. Один за одним въезжают они

на погрузочную площадку. Одна за одной наполняются Сырьём цистерны на колесах. Путешествие продолжается.

Разгоняя сумерки светом фар движется колонна автомобилей, кутаясь в облаках сгоревшего дизеля. Снова степь, снова лес, снова реки и мосты. Едут тягачи мимо сел и городов, разбредаясь по пути в разные стороны. Бьётся о борта цистерн Сырьё, томясь ожиданием.

Вдалеке от города N серой громадой высится завод, издали похожий на гнездо в переплетении многочисленных труб. Как муравьи по своим тропкам ползут грузовики к гигантскому муравейнику. Снова трубы, снова гудят насосные станции, снова перебегает в резервуары Сырьё.

Закипела работа! Закрутились валы, застучали механизмы, зажужжали ленты. Засопела, запыхтела, заворочалась громадина. Сотни рук делают сотни дел, сотни ног спешат, сотни глаз следят. Сырьё бушует, переливается, перемешивается, вскипает, сдавливается и … превращается в Материал.

Угрюмые станки тянут его на себя, накручивают, складывают, толкают к выходу где его уже подхватывают на вилы юркие погрузчики. Радостно озаряясь оранжевой мигалкой снуют они туда и сюда между складом и грузовиками, перекладывая палеты с Материалом.

Зафырчали двигатели, зашуршали колеса по асфальту, затянули выхлопные своё бу-бу-бу. Материал отправился в путешествие.

Замелькали реки и мосты. Солнце поднялось над степью, приласкало лес вдалеке. Бегут муравьишки

по бетонным тропкам к следующим муравейникам.

Снова люди, снова погрузчики, снова станки. Строчит, стучит, жужжит завод. Материал режут, складывают, шьют, пропитывают, клеят, штампуют… Сотни рук, сотни глаз сопровождают его преображение. И вот! Материал становится Товаром. Товар едет по ленте, делится, формуется, прессуется. Последний из станков, будто паук, оборачивает его упаковкой, сделанной на соседнем заводе и толкает к выходу.

Загремели прицепы по пандусу, запищали погрузчики сдавая задом. Покрикивает бригадир на нерасторопных грузчиков, курят водители ожидающие своей очереди.

Товар едет через реки и мосты, через степь, через лес, во все концы и во все стороны. Сначала он приезжает на огромный склад, оттуда он едет на большой склад, с большого склада на маленький, с маленького в магазин.  В магазине его ждет Полка, сделанная на заводе из материала сделанного на заводе и т.д.

Наконец руки рабочего водружают Товар на место. Вот Он! Гордый, красивый, упругий, блестящий! Венец!

В двух дворах от магазина, на первом этаже серой панельной пятиэтажки горит окно. За окном, посреди комнаты, бесцельно глядя перед собой, замер молодой мужчина с использованным Товаром в руках.

– Серёжа ты поменял?

Раздается с кухни и тут же слышатся шаги.

– Ну чего опять то? Я тебя десять минут назад попросила сыну памперс поменять, ты стоишь до сих пор. Ох, горе ты мое.

Вздыхает она и берется сама доделывать начатое.

– Да я… – Муж с растерянной улыбкой смотрит за женой. – Да я просто подумал: как родители нас растили без всего этого? А мы не можем… и вообще…

– Как, как? Трудно, Серёжа,  трудно они нас растили. И мы можем, но так удобней. И проще.

Она распрямилась, поправила растрепавшиеся волосы и улыбнулась мужу.

– Мусор выкини сразу, пожалуйста. И я тебя прошу – не потеряйся по дороге, философ.

Утро.

Пробуждается спальный район города, загорается свет на кухнях, вскипают чайники, мажутся бутерброды, ароматится кофе. Во дворах спецмашины грузят в свое нутро содержимое мусорных контейнеров. Потраченный Товар, вместе со своими одноразовыми собратьями всевозможных назначений, отправляется в последнее путешествие до конечной.

Забор

Сёмка задумчиво скоблил грязным пухлым пальчиком острый край щебня, выступающий из монолитной стены бетонного забора. Привстав на носочки, он в очередной раз попытался заглянуть через круглые отверстия в верхней половине ограды наружу. Ему очень хотелось посмотреть на этих взрослых людей снаружи, свободно шагающих во все стороны. Но единственное, что ему удавалось, только слышать их шаги и разговоры. Недалеко от забора возвышался девятиэтажный, свежевыбеленный дом. Сёмка любил смотреть на его прямоугольную фигуру упирающуюся в самое небо. От этого в груди становилось и радостно, и тревожно.

– Ну и ладно, – бурчит он отворачиваясь от забора, – вот вырасту …

Но закончить свою мысль не успевает, потому что его лучший друг Женька Горелов уже залез в ракету и готовится к старту. И надо было успеть слетать на Луну и обратно, пока воспитательница не начала собирать группу и вести всех на обед.

* * *

Сегодня с пацанами на перемене опять лазили через забор, на территорию бывшего детского сада. Нет, не того в который ходил Сёмка, другого. Этот забор выше и совсем без отверстий, но одна его секция, почему-то, была металлической – вся в ребрах и перекладинах. По ней то они и перелезали. Территория за забором была вся заросшая высоким сорняком, неровная, будто перерытая, с пирамидами

строительного мусора и с лужами какой-то черной тягучей жижи, в которую если вляпаться, то с обувью можно было только попрощаться. Но если в ней вымазать палку и поджечь спичками, то она сразу начинала трескуче гореть и падать горящими каплями, прожигая все на своем пути. И будто этого было мало – охраняли этот полигон с сокровищами бездомные собаки. Ух и весело было дразнить их кидаясь всяким мусором, а потом бежать без оглядки с перехваченным дыханием к спасительному забору. Как то раз одной даже удалось хватить зубами за пятку Сёминого кроссовка, после чего они организовали сложнейшую операцию по возвращению утраченной обувки из стана врага.

Вообще школьный забор, который не примыкал к территории детского сада, был такой же как и в саду, только теперь он не казался таким высоким. Сёма с друзьями часто устраивали на нём испытание – пройти весь периметр не касаясь земли. А это, скажу я вам, было не просто. Деревья и разросшийся кустарник то и дело норовили столкнуть их с узкой бетонной тропинки.

После школы и домашнего задания можно было сколько угодно носиться с друзьями по двору у дома и играть в мяч или догонялки. Но почему-то именно во время уроков хотелось перемахнуть через забор и отправиться в путешествие. Почему-то именно тогда, когда было нельзя ощущение свободы в груди от такой прогулки было сильнее всего. Правда оно всегда омрачалось неизбежным наказанием в школе и дома. А если попытаешься соврать, то можно было и ремнем получить. Поэтому Сёма крайне редко так делал.

Но сидя у окна, за партой, он часто думал глядя на прохожих за забором:

– Ну ничего, вот вырасту и буду ходить куда хочу и когда…

– Ермаков! Опять ворон считаешь? Повтори что я сейчас рассказывала.

* * *

В техникуме, куда пошёл учиться Семён после девятого класса, забора не было вовсе. Поначалу это сбивало с толку, но вскоре выяснилось, что забором здесь служат огромное количество предметов и строгий спрос по успеваемости и посещению. Всего пятьдесят академических часов можно было пропустить за год, конечно по уважительной причине. Острое желание гулять по весенним утренним солнцем уважительным конечно же не считалось.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.