# Тайна пропавшей ведомости

Ольга Риви, Вадим Фарг

Третий курс юрфака, где голод страшнее сессии. Профессор «Цербер» потерял ведомость, грозя всем пересдачей. У Светы Истоминой нет денег, зато есть шпилька и желание докопаться до истины. Спасая курс, она усваивает первый урок: Закон и Справедливость пересекаются только при наличии хорошего компромата.

Copyright

* * *

## Глава 1. «Ave, Caesar, идущие на пересдачу приветствуют тебя»

Желудок предательски заурчал, нарушая гробовую тишину аудитории. Звук получился такой, будто кто-то завёл старый мопед. Сидящий впереди Лёня дёрнулся и испуганно оглянулся, поправляя очки. Я лишь плотнее закуталась в растянутый свитер.

На календаре красовался промозглый ноябрь, в аудитории было чуть теплее, чем в морге, а в моём кармане лежала одинокая сушка с маком, стратегический запас на весь день.

Третий курс юридического. Время, когда ты уже понимаешь, что система тебя пережуёт, но ещё надеешься, что выплюнет в приличном месте.

Моя цель была проста и цинична, как протокол осмотра места происшествия: повышенная стипендия. Это был мой единственный шанс выжить в этом городе без родительской помощи и не скатиться до питания голубями. В меню на неделю значилась пачка пельменей «Студенческие», состав: картон, соя, надежды производителя и банка кабачковой икры. Если я слечу с «автомата» по гражданскому праву, стипендии мне не видать. А значит, придётся либо грабить ларьки, либо возвращаться в родной Мухосранск и выходить замуж за тракториста.

Оба варианта тянули на пожизненное.

Дверь аудитории распахнулась с таким грохотом, будто её вышибли тараном спецназа. На пороге возник профессор Валерий Мартынов, в народе значился как «Цербер».

Человек-легенда. И человек-катастрофа, в одном лице. Говорили, что он однажды завалил на экзамене собственного сына, потому что тот забыл статью Гражданского кодекса. Мартынов был одет в безупречный костюм, который стоил как моя жизнь, умноженная на три, и излучал ауру чистого, дистиллированного зла.

Он прошёл к кафедре, чеканя шаг. Встал. Обвёл аудиторию тяжёлым взглядом, от которого у половины потока случился коллективный энурез.

– Господа студенты, – его голос звучал тихо, но слышно было даже в дальнем углу, где обычно спали двоечники. – У нас ЧП.

Поток затаил дыхание. ЧП у Мартынова могло означать что угодно: от начала ядерной войны до пятна на его ботинке.

– Из моего кабинета, – он сделал театральную паузу, достойную МХАТа, – который я запер на ключ ровно двадцать минут назад, исчезла «Священная Ведомость».

По аудитории пронёсся шелест. «Священной Ведомостью» был список тех счастливчиков, кто своей зубрёжкой, потом и кровью заработал «автомат». Моя фамилия была там. В первой пятёрке.

– Я не знаю, кто из вас, юных дарований, решил поиграть в шпионов, – продолжил Цербер, и его лицо налилось нездоровой краснотой. – Но если ведомость не ляжет на этот стол завтра к восьми утра, я аннулирую все предварительные оценки.

Кто-то на задней парте тихо всхлипнул от услышанного.

– Весь поток пойдёт на тотальную пересдачу, – припечатал Мартынов. – И поверьте мне, сдать этот экзамен будет сложнее, чем доказать невиновность Чикатило. Ave, Caesar, идущие на смерть приветствуют тебя! Свободны.

Он развернулся и вышел за дверью, оставив нас с этой «потрясающей» новостью. В аудитории начался хаос.

Девчонки рыдали, размазывая дешёвую тушь. Парни матерились. Староста Лёня, суетливый парень с вечно потными ладонями, вскочил на стул и начал орать что-то про коллективную ответственность.

– Тихо! – рявкнул он, пытаясь перекричать гул. – Надо скинуться! Мартынов же зверь! Купим ему коньяк… Дорогой! И сервелат!

Я достала из кармана ту самую сушку, откусила кусок и с хрустом прожевала. Еда помогает думать. Мозг, получив углеводы, перестал паниковать и начал работать в штатном режиме.

– Лёня, слезь со стула, не позорь эволюцию, – сказала я, не повышая голоса.

Как ни странно, меня услышали. Лёня замер.

– Светка, ты чего такая спокойная? – он подбежал ко мне, глаза бегают, руки трясутся. – Ты не поняла? Это конец! Он всех завалит!

– Лёня, у Мартынова печень твёрже, чем твои знания по римскому праву, – я меланхолично посмотрела на него. – Ему не коньяк нужен. Ему нужна жертва или виновный.

– Но кто мог спереть ведомость? – взвыл староста. – Кому это надо?

Я хмыкнула. Вопрос правильный, только задаёт он его не тем тоном.

– Cui prodest, Лёня. Ищи того, кому это выгодно. У кого в этой ведомости стояло «неуд»? Или у кого папа ездит на шестисотом «мерине» и считает, что оценки покупаются, как картошка на рынке?

– Да полгруппы таких! – махнул рукой Лёня.

– Или того, кто просто идиот, – добавила я, оглядывая аудиторию. – Статистически, второе вероятнее. Я встала, отряхнула крошки со свитера. Моя стипендия, пельмени и моё будущее сейчас зависели от того, найду ли я этот чёртов листок бумаги.

В аудитории все стояли на ушах. Кто-то планировал, что скажет родителям. Кто-то считал мелочь, а кто-то всерьёз думал подкараулить «Цербера» в тёмном переулке и выбить свою оценку. Атмосфера 90-х во всей красе: каждый сам за себя, и Бог против всех.

– Так, – я подошла к Лёне вплотную. – Кто последний выходил из кабинета Мартынова до того, как он его закрыл?

– Ну… Секретарша его, Людочка, – промямлил Лёня. – Она чай ему носила.

– Людочка отпадает. Она в Мартынова влюблена, как кошка, и скорее съест эту ведомость, чем украдёт, – отмела я версию. – Кто оттирал стены в коридоре?

– Зуев с параллельного, – вспомнил кто-то из толпы. – У него «хвост» с прошлого семестра.

– Зуев… – протянула я. – Этот качок, у которого бицепс больше, чем IQ?

– Он самый.

Я прикинула расклад. Зуев мог. Не со зла, а просто по глупости. Или кто-то его надоумил. Но была ещё одна категория – «мажоры». Те, кто привык, что проблемы решаются звонком папе.

В углу аудитории, вальяжно развалившись на парте, сидел Антон. Сын местного прокурора. Кожаная куртка, золотая цепь толщиной с палец, взгляд победителя по жизни. Он не паниковал, а просто ухмылялся.

– Лёня, – тихо сказала я. – Ты пока собирай деньги на коньяк. Пусть народ успокоится, им нужна имитация бурной деятельности. А я пойду, проветрюсь.

Я вышла в коридор. Холодный, с высокими потолками, крашенный в тот самый тоскливый зелёный цвет, которым красят всё: от подъездов до казарм.

Ситуация была паршивая. Пересдача – это лотерея, в которой Мартынов крупье с краплёными картами. Он будет валить из принципа, просто чтобы показать власть. Ему плевать на знания, ему нужен порядок и страх. Он классический продукт системы, только с докторской степенью.

А мне нужны деньги.

Я направилась к мужскому туалету. Именно там, в прокуренном тамбуре, обычно решались все важные вопросы потока. Это была наша местная «биржа слухов» и «комната допросов» в одном флаконе.

Толкнув дверь, я поморщилась от густого дыма. Хоть топор вешай. У окна стоял тот самый Зуев. Огромный, в спортивном костюме, он нервно курил, стряхивая пепел прямо на подоконник.

– Привет, спортсменам, – сказала я, вставая рядом.

Зуев дёрнулся, чуть не проглотив бычок.

– Истомина? Тебе чё, женского мало? Вали отсюда.