Антон Хлопников
Тьма Египетская

Том 1

Глава 1

Воздух в коридоре пах старым лаком, машинным маслом и сыростью. Дмитрий Бузыч шёл последним, прислушиваясь к эху своих шагов по выщербленному плиточному полу. Позади осталась дверь с потёртой табличкой «Зав. кафедрой, проф. Семёнов И. П.», а впереди – пять лет жизни, сжатые в одну фразу, которую старик произнёс, не глядя на них, копаясь в бумагах: «Тему согласуете с научниками. Модели, расчёты, чертежи. Защита в июне. Не подведёте».

Не подведёшь. Как не подвести бетонную плиту.

– Ну что, будущие Королёвы? – огрызнулся Андрей, спускаясь по лестнице. Он был «чётким пацаном» не по бандитской жилке, а по внутреннему стержню: куртка, стилизованная под милицейскую, короткая стрижка, взгляд, высекающий искры из воздуха. Он три дня в неделю мотался на Центральный рынок разгружать фуры с ширпотребом, чтобы было на что «гульнуть» в пятницу. Институт посещал по остаточному принципу, между сменами. – Шесть недель на диплом, а нам «согласуйте». Я им сейчас согласую…

– Спокойно, – буркнул Степан, молчаливый нормальный парень, в чьей голове, казалось, уже крутились матрицы и интегралы. Он подрабатывал ночным сторожем на автостоянке – тихо, денежно, можно было читать конспекты. Сессии сдавал, как шахматную партию: выверенный ход, холодный расчёт, иногда – «ничья» путём незаметно подсунутой в зачётку пятисотки. Спокойствие его было тяжелее истерики.

Олег, высокий, нескладный, с добрыми глазами за толстыми стёклами, пытался шутить: «Может, по баллистической траектории… в окно?». Шутка повисла в воздухе, не найдя адресата. Он единственный из них ходил на все пары. Для него учёба была священным ритуалом, а не досадной помехой между работой и гулянкой. Он сник, замолчав, его мир формул был чище и понятнее этих сложных людских игр.

Егор, в своей новёхонькой, но кричаще-дешёвой куртке, уже нёс свою повестку: «Да чё вы паритесь? У моего братана знакомый в КБ работает! Я ему пару бутылок «Янтарного» занесу – он нам всё, раз, два! Готовые расчёты, только фамилии поменять!». Он подрабатывал «менеджером» в сомнительной конторе, откуда постоянно приносил байки о больших деньгах и связях. Все знали, что «братан» – такой же фантом, как и его карьера. Егор выезжал на харизме, списанных через жопу лабораторных и умении втереться в доверие к уставшим преподам. Каждая его сессия была тонким фарсом, где роль «знающего студента» он отыгрывал с блеском шулера.

Боль будущего. Она была не острой, а тугой, глухой, как несварение желудка после дешёвой еды. Боль от понимания, что сейчас, сию секунду, нужно начать делать что-то огромное и важное, а в жилах – лишь усталость от ночных смен, рынков и вранья, а в голове – каша из полузабытых лекций, пропущенных из-за похмелья или графика.

Ларёк «У дяди Васи» стоял у выхода из институтского парка, будто специально поставленная ловушка для потерянных душ. Деревянная, облупленная будка, изнутри пахло сыростью, хлебом и вечным пивом «Янтарное», которое здесь продавали со скидкой 70% за три дня до окончания срока годности.

– Пять «Янтарного» – Андрей бросил на прилавок смятые купюры, заработанные вчерашней разгрузкой. – И пачку «Бонда».

Бутылки, тёплые от стояния на солнце, были вручены в руки, словно медали за выживание. Не за учёбу – за неё им давали справки и долги. А за то, что прорвались через этот день. Они расселись на покосившейся лавочке у парка. Первый глоток был горьким и спасительным. Химическая горечь дешёвого хмеля выжигала из горла вкус институтской пыли и пыли рыночной, сторожевой, офисной.

– Вот скажите мне, – начал Дмитрий, глядя на бутылку, где пузырьки медленно ползли вверх, словно ленивые космические корабли в невесомости, до которой им, казалось, было как до Луны. – Я пять лет… в перерывах между работой… учил, как считать сопло Лаваля. А теперь сижу и думаю: а нахуя? Чтобы шесть недель париться над бумажкой, которую мы будем писать по ночам, после смен? Как на той зимней сессии, помните? «Битва за Сталинград» в 32-й аудитории?

Андрей хмыкнул, вспоминая: «Когда мы Семёнычу бутылку коньяка в стол сунули, а он сделал вид, что не заметил? Классика».

– А я у Хрущёвой списал, – равнодушно сказал Степан. – Она близорукая. Просто сел напротив и переписал.

– Я… я готовился, – тихо пробормотал Олег. Для него каждая сессия была не битвой, а экзаменом чести. И это вызывало у остальных не столько уважение, сколько лёгкое, невысказанное раздражение. Он был белой вороной, напоминающей о том, как должно быть.

– Да все они там… консервы, – снова вступил Егор, пытаясь вернуть себе инициативу. – Мой братан говорит, сейчас главное – связи, а не эти ваши дипломы…

– Егор, – Дмитрий посмотрел на него устало. – Твой братан нас уже три года от сессии до сессии спасает. Хватит. Просто выпей.

Наступило молчание. Солнце клонилось к вечеру. Где-то в парке кричали вороны. Боль будущего никуда не делась. Она просто разбавилась этой тёплой, горькой жижей, став фоном, постоянным гудением. Они были не студентами, доделывающими учёбу. Они были уставшими солдатами, только что получившими приказ на последний, самый бессмысленный штурм. И первым делом после приказа – достали сигареты и тёплое пиво.

Дядя Вас, видя опустошённые бутылки, уже протягивал из тёмного проёма ларька вторую порцию «Янтарного». Он кивал понимающе. Он-то знал: таких, как эти, у него было много. Завтрашних инженеров, менеджеров, безработных. Все они начинали здесь, с бутылки пива за тридцать рублей. И для многих это было не начало пути, а его тихий, горький эпилог.

Молчание после второй бутылки «Янтарного» было уже не тягостным, а сосредоточенным. Пиво за три рубля делало своё дело – притупляло страх и развязывало языки на тему, которая всех жгла изнутри: как выжить.

– В общаге, – выдохнул Дмитрий, разминая пустую бутылку, – можно купить. Готовые дипломы. Старые, лет пяти–семи давности. Комплект: чертежи, пояснительная записка. Три тысячи.

Андрей тут же оживился. Для него, человека действия, это был идеальный выход. Логика была железной: деньги у него были (с рынка), время – нет. Риск? Ну, риск везде.

– Три штуки? Это же копейки за спокойствия! – Он уже мысленно прикидывал бюджет. – Берём. Главное – не брать те, что сдавали нашим же преподам в прошлом году. Возьмём те, что из архива, те, что давно пылятся. Они и не вспомнят.

Олег, который до этого молча смотрел в землю, резко поднял голову. Его лицо выражало не просто несогласие – оскорбление.

– Это… это воровство. И не интеллектуальное даже. Это… подлог. – Он сглотнул. – Я буду делать сам. По своей теме. Научусь. Это же наша специальность.

Его принципиальность повисла в воздухе неудобным, острым углом. Егор, почуяв, что чистую позицию Олега можно использовать, быстро сориентировался:

– Олег, ты же гений! Конечно, самому делать – это правильно, – он дружески хлопнул Олега по плечу, от чего тот съёжился. – Ты мне потом… ну, глянешь мои расчёты? А то я тему тоже сложную хочу, но один, знаешь ли, боюсь не потянуть. Ты же не бросишь?

Это была классическая тактика Егора – примазаться к тому, кто делает работу, под видом дружбы и общего дела. Олег промямлил что-то невнятное, смущённо кивая. Сопротивляться напрямую он не умел.

Дмитрий же вёл свою, более изощрённую игру. Он повернулся к Степану, который молча курил, наблюдая за ними, как за интересным социальным экспериментом.

– Степан, а вот слушай, – начал Дмитрий, понизив голос, будто предлагая выгодную аферу. – Есть же ещё вариант. У тебя там, на стоянке, мужики с завода оборонного околачиваются. У них же наверняка старые отчёты, наработки есть… Не готовые дипломы, а именно материалы. Настоящие. За бутылку или немного кэша они слили бы что-нибудь несекретное.

Степан медленно выпустил дым, оценивая.

– Слить – сольют, – согласился он. – Но это сырьё. Его перерабатывать, перелопачивать… Это почти как самому делать. Полдиплома, не меньше.

– Ну так мы же не одни! – живо подхватил Дмитрий, ловко подводя к своей главной цели. – Вот если взять одну, но серьёзную тему на двоих… Объёмную. Ту, которую один за полтора месяца не сделает, а двое – уже реально. Я, например, чертежи могу взять. А ты – расчёты, теорию. Ты же в этом собаку съел. Мы как команда.

Он смотрел на Степана с наигранным, но убедительным энтузиазмом. Расчёт был прост: Степан был самым умным и дисциплинированным из них. Если зацепить его сложной, интересной задачей, он увлечётся и сделает львиную долю работы. Дмитрий же, взяв на себя «чертежи какие-нибудь», формально будет в проекте, а по факту – на буксире у гения. Это была авантюра поопаснее, чем покупка готового диплома, но зато с элементом честной игры.

Степан докурил, бросил окурок под лавочку и посмотрел на Дмитрия своим проницательным, ничего не выражающим взглядом. Он всё понял. Просто понял.

– Подумаю, – ровно сказал он. Этого было достаточно. Для Дмитрия – надежда. Для остальных – ещё один непредсказуемый фактор в уравнении их общего провала.

На лавочке снова воцарилась тишина, но теперь это было молчание пяти человек, каждый из которых только что выбрал свою тактику выживания в предстоящей шестинедельной войне. Андрей с обречённой решимостью банкира, покупающего себе свободу. Олег – с наивной и страшной серьёзностью солдата, идущего в лобовую атаку. Егор – с хищной ухмылкой паразита, ищущего, к кому бы присосаться. Дмитрий – с нервной надеждой дипломата, в последний момент заключившего шаткий союз. И Степан – с холодной, недоступной для понимания других, уверенностью снайпера, который уже выбрал цель и просто ждёт удобного момента для выстрела.

Пивное оцепенение начало сходить на нет, обнажая не решённые, а лишь отложенные проблемы. Три рубля за бутылку давали эйфорию дешёвую и недолгую.

– Херня это всё, – мрачно констатировал Андрей, с силой ставя пустую бутылку на землю. – Пиво… оно расслабляет, а надо, чтоб торкнуло и отпустило. Надо покрепче.

Молча покопались в карманах. Мелкие купюры и звонкая мелочь, выложенные на лавочку, выглядели жалким скарбом. На ещё одну порцию «Янтарного» бы хватило, а на «что покрепче» – нет. Взоры, как по команде, медленно повернулись к Степану. Тот, не меняя выражения лица, уже доставал из внутреннего кармана куртки замусоленную, но хрустящую купюру в пятьдесят рублей.

Секретный полтинник. Его фирменная фишка. Он подрабатывал таксованием на своей десятке, и эта купюра всегда лежала наготове – на случай, если гаишник остановит. Взятка в пятьдесят рублей в 2005-м была универсальным пропуском для небогатого водителя. Сегодня полтинник пошёл на другое выживание.

Компанией, уже изрядно подшатанной, двинулись в ближайший супермаркет «Бахетле». Купили бутылку самой дешёвой водки «Глазовская», половину дарницкой буханки, четыре плавленых сырка «Дружба» в фольге и полторашку ярко-оранжевой «Апельсиновой» газировки в пластиковой бутылке. На сдачу взяли десять бумажных стаканчиков.

На свою лавочку вернулись уже как хозяева положения, с добычей. Было около шести вечера, солнце клонилось за корпуса общежитий, отбрасывая длинные тени. Их уже изрядно штормило от пива, но теперь, с водкой и стратегическим запасом еды в виде хлеба и сырков, они чувствовали себя не неудачниками, а героями, готовыми встретить суровый вечер.

Водку наливали в стаканчики, иногда запивая сладкой, химической газировкой. Заедали хлебом, закусывали плавленым сырком, который лип к нёбу. После третьего стаканчика мир окончательно потерял острые углы. О дипломе, кафедре, соплах Лаваля и другой хрене не говорили ни слова. Эти темы были наглухо похоронены под слоем алкогольной анестезии.

Говорили о другом. О бабах. О том, у кого какая была, на что надеялся и как обломался. Андрей хвастался знакомой с рынка, которая «ого-го». Егор, разгорячённый, пустился в фантазии о дочери какого-то мифического начальника. Олег слушал, краснея, и пытался вставить что-то о девушке с гуманитарного, с которой один раз говорил о Достоевском. Степан отпускал редкие, точные и циничные комментарии, от которых все хрипели от смеха.

Говорили о политике. Беззлобно, как говорят о плохой погоде. «Эти у власти», «куда катится страна», «надо валить». Фразы-клише, заезженные до дыр в каждой подобной компании. Ни у кого не было ни настоящего интереса, ни знаний, ни энергии что-то менять. Это был ритуал, такой же, как распитие водки с сырком.

Говорили о том, где заработать. Вот это уже было серьёзнее. Андрей делился планами «встать на поток» на рынке, может, даже свою точку открыть. Егор рисовал воздушные замки о собственном бизнесе по продаже «чего-нибудь эдакого». Дмитрий, сбивчиво и с горящими глазами, рассуждал, что с дипломом ракетчика можно в КБ устроиться, «там, говорят, платят». Олег тихо сказал, что хотел бы в аспирантуру, но тут же замолчал, будто признавшись в чём-то постыдном. Степан, пригубливая из стаканчика, заметил, что на той же автостоянке «мужики с завода третью машину покупают, пока мы тут водку пьём».

Разговор прыгал с темы на тему, сбивался, возвращался. Бутылка «Глазовской» таяла. Хлеб и сырки кончились. Газировка выпита. Сумерки сгущались, превращаясь в ранние апрельские сумерки. Они сидели на своей лавочке, в центре маленькой вселенной, границами которой были общага, кафедра и ларёк «У дяди Васи». Герои своего застоя. Полупьяные, полуголодные, напуганные будущим и отчаянно притворяющиеся, что всё под контролем. Штормило уже не только от алкоголя. Штормило от всей этой жизни, которая, казалось, вот-вот выйдет из берегов и накроет их с головой. Но пока они сидели здесь, на лавочке, глотками убивая секретный полтинник и последние надежды, им казалось, что они хотя бы не тонут в одиночку.

Бутылка была допита до последней капли сладковато-горькой водочной бурды. Олег откровенно мычал, уткнувшись лбом в колени, его мир формул окончательно рухнул под натиском «Глазовской» и апельсиновой химии. Андрей, наливаясь бычьим упрямством, включил режим уличного философа: «Щас, бля, если кто на нас нарвётся… Получат пиздюлей на раз-два. Мы же не просто так… Мы инженеры, блять, будущее!» Он говорил это скорее для себя, пытаясь вдохнуть в озябшие от вечерней сырости тела хоть каплю боевого духа.

Дмитрий, чья голова плавала в более авантюрных планах, предложил: «Давайте цеплять телок! По набережной Казанки! Там всегда народ тусуется!» Степан, уже давно перешедший в режим безмолвного одобрения, просто кивнул, поднимаясь с лавочки. Его «секретный полтинник» таинственным образом снова материализовался. На него купили ещё пять полторашек самого дешёвого пива – теперь уже не «Янтарного», а какого-то безымянного, с жёлтой этикеткой.

Покачиваясь, двинулись в сторону центра, вдоль длинной набережной реки Казанки – классического маршрута для таких, как они: от ларька к центру, а оттуда – по домам.

Андрей шёл впереди, дерзко озираясь на проходящих парней, его взгляд буравил пространство, выискивая хоть намёк на вызов. Дмитрий со Степаном, подхватив инициативу, время от времени отрывались от группы и подбегали к проходящим девчонкам с развязным, пьяным «Привет, красавицы, познакомимся?». Ответом были испуганные взгляды, ускоренный шаг или откровенный смех. Олег и Егор просто волочились сзади, но держались наравне со всеми, отхлёбывая из своих полторашек тёплого, газированного пойла. Егор при этом пытался что-то кричать девушкам вслед, но слова путались в негнущемся языке.

Итог не заставил себя ждать. Одна такая группа «красавиц» оказалась не беззащитными цыплятками. Две девушки, к которым пристал Дмитрий, резко остановились, и из-за угла одноэтажки, как из-под земли, вывалилась их компания: трое парней, тоже явно не трезвых, настроенных решительно.

– Ты чё, умник, к моей тёлке лезешь? – шагнул вперёд самый рослый, глаза узкие, злые.

Андрей, почуяв наконец-то реальный вызов, а не фантомы, тут же вступил: «А тебе чё? Мы просто познакомиться хотели. Улица, бля, свободная страна!» Началась словесная перепалка – грязная, пьяная, полная взаимных угроз и мата. Ситуация зашла в тупик, напряжение нарастало, вот-вот должно было вспыхнуть.

И тут произошло необъяснимое. Внезапно, словно по негласному пьяному договору, кто-то из парней другой компании мутно произнёс: «Да выпьем, чё ли, пацаны, а? Чего лбами-то толкаться…» видимо подсчитав численное неравенство с предполагаемыми противниками. И напряжение, как по мановению волшебной палочки, схлынуло. Бутылки с пивом пошли по кругу. Андрей и тот рослый парень, ещё минуту назад готовые разорвать друг друга, теперь, стоя плечом к плечу, обсуждали, «где тут нормально бухнуть можно». Они даже обменялись парой дружеских, чуть слишком сильных, толчков в плечо – уже не как враги, а как братья по несчастью и градусу.

Но вселенская гармония пьяного братства длилась недолго. Из ближайшего подъезда вышли две бдительные пенсионерки в пуховых платках. Одна, тыча пальцем в их общую компанию, уже истошно кричала другой: «Я же говорила! Дебоширы! Уже вызвала милицию! Смотри, уже едут!»

Дмитрию, у которого от водки и адреналина в глазах двоилось, показалось, что в конце улицы действительно мелькнули проблесковые маячки «девятки». Мозг, отравленный, но всё ещё инстинктивно трусливый, сработал на уровне рефлекса.

– Менты! – сипло крикнул он, не разбирая, правда это или галлюцинация.

Эффект был мгновенным. Обе компании, только что братавшиеся, в одно мгновение рассыпались. Словно по сигналу тревоги, все рванули в разные стороны – в переулки, через дворы, в темноту. Андрей, забыв о новообретённом «братане», исчез первым. Дмитрий, схватив за рукав ошалевшего Олега, потянул его за собой в сторону общежитий. Степан и Егор растворились в темноте бесшумно, как призраки.

Хмельной туман и адреналиновый выброс после милицейской тревоги сделали своё дело – минут через двадцать-тридцать их тела остыли, а головы прояснились до состояния тоскливой, трезвеющей пустоты. Волшебным, но совершенно предсказуемым образом все пятеро вновь соединились у знакомого, освещённого тусклыми фонарями входа в парк аттракционов, который в этот час походил на сонное чудовище из железа и погасших лампочек.

Опасность миновала, но ощущение пережитого вместе пограничного состояния требовало логического завершения – продолжения банкета. Ритуал должен быть доведён до конца. Покопавшись в карманах, выгребли последнюю мелочь: несколько потёртых десяток, пятерок и копеечную россыпь. На пару полторашек самого дешёвого пиваса – хватало, а на что-то более существенное – уже нет.

– Олег, Егор, – скомандовал Дмитрий, чей авторитет в такие минуты почему-то возрастал. – Сгоняйте до ночного ларька у собора в переходе. Берите что дадут. Мы тут подождём. Я Саньку позвоню.

Олег и Егор, особенно последний обрадовались идеи продолжения банкета, поплёлись в указанном направлении. Их фигуры растворились в сизой предночной мгле.

– Да. Надо Санька, – решительно заявил Андрей, потирая виски. – С ним и гулянка веселее, и подмога.

Александр. Одного с ними возраста, но учился на курс младше, в том же КАИ. Учился так себе, но был золотым парнем в другом: он работал грузчиком в магазине сантехники, получал деньги каждый день и обладал тремя несокрушимыми качествами: он никогда не отказывался прийти на выручку, у него всегда были наличные, и у него тоже был сотовый телефон.

Дмитрий, как единственный обладатель этого символа статуса – потрепанного «Эриксон 677» – достал свой кирпиче подобный мобильник. Набрал номер. Короткие гудки, затем хриплое «Алё!».

– Санек, здорова! Ты где?… Мы тут… подвис. У парка аттракционов у заднего входа со стороны реки. Гулянка только началась, а запасы на нуле. Выручай. Купи четыре полторахи пиваса, пару водяры – чтоб не «Глазовскую» лучше «Татспиртпром», или что покрепче, и закусона… да чего найдёшь. Всё вместе – и двигай к нам, а потом все вместе к моей хате. Тут я, Егор, Андрей, Степан и Олег. Ок, ждем.

Санек не задавал лишних вопросов. Ответ был предсказуем: «Через пол часа буду».

Олег и Егор вернулись первыми, неся в охапке две холодные полторашки какого-то мутного пива. Почти одновременно с ними к тротуару, с противным скрипом тормозов, подкатила видавшая виды волга-такси жёлтого цвета. Из переднего пассажирского окна высунулась рука с пакетом, из которого торчали горлышки. За рулём сидел хмурый дядька.

– Залезайте, блин, быстрее! – просипел Санек, уже распахивая заднюю дверцу.

Пятерым взрослым парням втиснуться в салон «Волги» было издевательством над физикой. Они запихались, как селёдки в бочку: кто на коленях, кто полусидя. Водитель начал было бурчать, но Санек сунул ему свёрнутый в трубочку червонец сверх счётчика.

– Без сдачи, шеф.

Водитель понимающе хмыкнул и помчал.

Волга, проседая на рессорах, с рёвом рванула в сторону спального района. Через десять минут они, давясь смехом и вылезая друг из друга, как из танка, прибыли к шестнадцатиэтажной панельной громаде на улице Родина. Дмитрий вёл их к подъезду с видом заправского хозяина, хотя снимал однушку на двенадцатом этаже исключительно на родительские деньги, которые те регулярно выдавали ему «на самостоятельную жизнь».

Войдя в лифт, пахнущий мочой и табачным дымом, они на мгновение замолкли. Гул поднимающейся кабины, отражения их уставших, но оживлённых лиц в потёртых зеркалах – всё это знаменовало переход в финальную, домашнюю фазу их бесконечного сегодня. Санька все дружески похлопывали по плечам – он был героем вечера, мобильной кассой и спасительным грузчиком в одном лице. Банкет, несмотря на все перипетии, упрямо продолжался. Теперь – в тёплых, хоть и бедных, стенах.

Заскочив в квартиру, все, как по накатанной, разместились на просторной кухне. Сначала – главный ритуал: Дмитрий врубил комп, монитор заморгал, и через пару минут из колонок полился хриплый бас – в Winamp'е запустился проверенный плейлист «Для таких посиделок». Музыка, заезженная до дыр, но знакомая до каждой ноты. У Дмитрия гостили постоянно, поэтому никто не церемонился: Андрей сразу полез в холодильник за оставшейся с прошлого раза колбасой, Степан принялся искать нож и тарелки, Санек расставил на столе привезённое – водку, пару банок шпрот, хлеб.

Сначала Олег, бледный и пошатывающийся, пробормотав «мне плоховато», поплёлся в туалет. Через минуту оттуда донёсся приглушённый, но отчётливый звук блевотины. Затем, спустя ещё несколько глотков водки, аналогичным образом потянуло и Егора. Санек, вздохнув с видом опытного няньки, последовал за ними. Он вывел сначала Олега, потом Егора – мокрых, жалких, с пустыми глазами – из тесного санузла и уложил на один из двух старых, продавленных диванов в комнате. Те оба вырубились почти мгновенно, будто их выключили. Дмитрий, матерясь сквозь зубы, ушёл в ванную смывать следы чужой тошноты.

Оставшаяся четвёрка – Дмитрий, Андрей, Степан и Санек – плотно уселась за стол. Водка, которую привёз Санек, оказалась на удивление сносной.

– Нормуль, – хрипло похвалил Андрей, закусывая хлебом с шпротой. – Терпкая, но мягко идёт. Не палёная.

– В ларьке у работы беру, – кивнул Санек, наливая новую порцию. – Мужик там не дурит. Всегда одна и та же. Никогда не подводила.

Курили прямо на кухне, стряхивая пепел в пустую банку из-под шпрот. Разговор пошёл о чём-то своём, бесформенном, пьяном. И тут началось.

Сначала Дмитрий почувствовал, как в животе зашевелилось что-то холодное и тяжёлое, непохожее на обычное похмельное недомогание. Потом Андрей перестал говорить и притих, побледнев. Почти одновременно скривился и Степан. Санек, который выпил не меньше, но, видимо, был крепче или водка ему досталась из другой партии, смотрел на них с нарастающим беспокойством.

– Мужики, вы как?

В ответ Дмитрий резко вскочил и, зажав рот рукой, побежал в туалет. Не добежав. Рвота, тёмная, с примесью выпитого и съеденного, хлынула прямо на пол в коридоре. Следом, уже не в силах сдержаться, вывернуло Андрея, который склонился над раковиной. Степан молча, но с дикой силой, начало рвать в чугунную, старую ванну, куда ещё недавно Дмитрий смывал чужие следы.

Рвота лилась ручьём, не принося облегчения, только истощая. Сердце у каждого колотилось дико, неровно, выскакивая из груди. В ушах стоял звон, в глазах темнело.

Санек метался между ними, пытаясь помочь, но не зная как. Он видел, как глаза друзей теряют фокус, как тела становятся ватными.

– Блять, держитесь! Сейчас в скорую позвоню! – закричал он, хватая телефон.

Но было поздно. Сначала, со стуком, ударившись головой о край ванны, потерял сознание Степан. Затем, сползя по стене в коридоре в лужу собственной рвоты, отключился Дмитрий. Андрей, ещё пытаясь что-то сказать, просто тяжело рухнул на пол кухни. Санек, склонившийся над ним, вдруг почувствовал, как мир резко накренился, и пол поплыл ему навстречу. Последнее, что он увидел перед тем, как тьма накрыла с головой, – это три неподвижных тела и дикий, нечеловеческий беспорядок вокруг.

В квартире повисла тишина, нарушаемая только хриплым, прерывистым дыханием и бульканьем в раковине. Плейлист в Winamp'е доигрывал свою беспечную мелодию, звучащую теперь зловещим саундтреком к отравлению. Четыре тела лежали без движения, а на старом диване в комнате мирно посапывали двое других, не подозревающих, что их уже никто не разбудит…

Глава 2

Дмитрий приходил в сознание волнами, каждая – с новой порцией боли. В голове пульсировало, будто в виски вбили ржавые гвозди. Мир вертелся с такой силой, что даже с закрытыми глазами его выворачивало. Подкатила тошнота – невыносимая, из самой глубины горящих внутренностей. Грудь свело спазмом, глаза залипли, в ушах стоял оглушительный гул, заглушавший всё.

Еле перевернулся на бок – и его снова вырвало. Пусто, сухо, болезненно. Потом почувствовал прикосновения. Мягкие, но уверенные. Чьи-то руки легли ему на спину, а другие бережно взяли за подбородок, приподняв голову. Изо рта полилась жидкая, горькая до слёз рвота – одна желчь и судороги. Это длилось вечность.

Потом его уложили на что-то мягкое – не матрас, а грубую ткань, набитую чем-то упругим, вроде сухой травы. Снова приподняли голову, аккуратно разжали челюсти и начали вливать в рот тёплую, пахнущую чем-то пряным и чуть сладковатую жидкость. Запах был чужим – не чай, не трава, что-то густое. Сделал несколько глотков – и снова спазм, снова рвота. Руки снова мягко повернули его на бок, поддерживая. Рвало уже почти нечем, только сухими, мучительными толчками.

Потом ему протерли рот и подбородок куском грубой, но мягкой ткани. Уложили, и снова к губам поднесли тот же сосуд. На этот раз тошнота отступила, оставив после себя ледяную пустоту в желудке и дрожь во всём теле. Голову бережно положили на нечто, напоминающее низкую подушку – плоскую, твёрдую, но не неудобную.

Дмитрий еле разлепил веки. Мир плыл перед глазами, расплывался в мутных пятнах. Попробовал приоткрыть один глаз совсем чуть-чуть, сквозь щель ресниц.

В полумраке, освещённом колеблющимся, тусклым светом, над ним склонилась расплывчатая фигура. Женская? Он не мог разобрать. Она держала в руках не стакан, а что-то вроде небольшой чаши из тёмного материала – глины или дерева. Рядом виднелись ещё несколько неясных силуэтов, тихо перешёптывающихся.

Сознание снова начало уплывать, как песок сквозь пальцы. Последнее, что он успел услышать, – тихий, мелодичный, явно женский голос. Слова были неразборчивы, звучали странно, певуче и совершенно непонятно. Ни одного знакомого слова. Ничего.

«Куда я попал… и что они мне влили…» – успела мелькнуть последняя смутная мысль, прежде чем тьма накрыла его снова, уже не такая беспросветная, но не менее пугающая своей неизвестностью.

Сознание вернулось, принеся с собой не адскую пульсацию, а тупую, ноющую боль в висках и во всём теле, словно его хорошенько отбили дубинами. Дмитрий открыл глаза и несколько секунд просто смотрел в потолок, дав зрению сфокусироваться. Потом медленно перевёл взгляд на стену прямо перед собой.

Она была светлой, цвета слоновой кости или тёплого песка, и покрыта не просто краской. Это была фактурная штукатурка, а по ней шёл чёткий, геометрический орнамент – синие и охристые полосы, стилизованные лотосы, волны. Что-то между арабской вязью и китайскими иероглифами, но не то и не другое. Слишком правильное, слишком ритмичное.

«Отравился палёной водярой, – первая связная мысль прорезала туман. – Санька козёл. Притащил какую-то хуйню. Нафига я его ваще позвал… Лучше бы по домам разошлись. Чуть не помер… Как там пацаны? Писец… От родаков прилетит. Из хаты обратно в квартиру к родокам отправят, ещё и мозг будут выносить год…»

Он заставил себя оторваться от стены и медленно, с трудом повернул голову, оглядевшись. Мысли о вчерашнем мгновенно умерли, сменившись леденящим, тошнотворным недоумением.

Это была не больница. И уж точно не его квартира.

Он лежал в просторной комнате с высоким потолком, поддерживаемым двумя стройными, расписными колоннами из тёмного дерева. Свет лился откуда-то сверху – через высокие, узкие окна под потолком, затянутые тончайшей тканью, смягчавшей ослепительный утренний свет. Воздух был прохладным, сухим и пахнул кедром, ладаном и чем-то чуть сладким, вроде мёда.

Сама кровать была не просто кроватью. Вместо матраса – пружинящий, толстый тюфяк, набитый, судя по ощущениям, шерстью или пухом, застеленный тончайшим, почти невесомым льняным полотном. Он был накрыт до пояса лёгким, белым покрывалом, по краю которого шла та же сине-охристая вышивка, что и на стене – бегущие волны и цветы.

«Чё это за больница такая? Старая советская палата? В больницах лежал – ничего такого не видел… Где врачи? Медсёстры? Надо позвать…»

Инстинктивно он попытался крикнуть: «Эй!»

Но из горла вырвался только хриплый, беззвучный выдох. В горле стоял ком, а грудь при попытке вдохнуть глубже и говорить сжала тупая боль. Он посмотрел вниз и увидел, что его грудь плотно перевязана широкими полосами грубоватого, но чистого белого полотна – не советским бинтом, а чем-то вроде льняных лент. Правая рука, лежавшая поверх покрывала, тоже была в таких же перевязках от локтя до ладони и ныла глухой, ноющей болью – не как при переломе, а скорее как после сильнейшего ожога или глубоких царапин.

Тишина в комнате была абсолютной, если не считать далёкого, едва слышного жужжания – может, насекомых, а может, жизни за стенами этого странного, слишком красивого для больницы места. Дмитрий замер, пытаясь осмыслить увиденное. Ни мониторов, ни тумбочки, ни запаха лекарств. Только эти колонны, росписи, странная кровать и тишина, давящая своей нереальностью. И эта боль… не похожая на похмелье. Похожая на то, как будто его драли когтями.

На его хриплый выдох из глубины комнаты, словно из воздуха, появилась фигура. Это была молодая девушка, почти девочка, лет шестнадцати. Её тёмные волосы были гладко убраны в простую, но изящную прическу, а лицо, с миндалевидными глазами, подчеркнутыми тонкими линиями сурьмы, было сосредоточенно-спокойным. На ней было простое, но чистое платье из тонкого белого льна, доходившее до икр, на шее – скромное ожерелье из фаянсовых бусин в форме скарабеев. Она двигалась бесшумно, босыми ногами по прохладному полу.

Подойдя к ложу, она тихо полусклонила голову, сложив руки у груди, и проговорила мелодичным, но чуждым голосом:

– Иб, ун-нехем? (Господин, ты пробуждаешься?)

Дмитрий уставился на неё, пытаясь разобрать хоть что-то знакомое в этих звуках. Ничего. Полная абракадабра. Он попытался открыть рот, спросить: «Где я? Ты кто?» – но в груди всё сжалось острой болью, выжав лишь беззвучный стон и заставив его скривиться.

Девушка, не меняя выражения лица, мягко повернулась и быстрым, скользящим шагом направилась к высокому полукруглому арочному проёму в стене, занавешенному тяжёлой тканью густого, как кровь, красного цвета с вытканными золотыми узорами. Она на мгновение скрылась за ней, и он услышал её голос, снова заговоривший на том же непонятном языке, чуть громче и быстрее. Затем она так же бесшумно вернулась, вновь заняв место у кровати, и приняла смиренную позу, склонив голову и опустив взгляд.

«Чё за фигня… Я ваще ничего не понимаю. Сплю что ли? Глюки от водяры… Белочка на подходе…»

Но ощущения были слишком реальными. Боль, сухость. Во рту будто насыпали песка, горло кололо при каждом движении. Он снова попытался издать звук, но получился лишь хрип. Тогда, отчаявшись, Дмитрий поднял здоровую левую руку. Сначала он указал пальцем на свой рот, широко его открыв. Потом он сжал ладонь, изобразив, будто держит стакан, и поднёс её ко рту, делая вид, что пьёт, жадно глотая воздух.

Девушка мгновенно поняла. Она повернулась к невысокому столику из тёмного, полированного дерева на изогнутых ножках. На нём стояли странные сосуды: глиняный кувшин с узким горлышком, несколько небольших чаш из того же тёмного материала и один – блестящий, металлический, желтоватого оттенка (медь или бронза?), по форме напоминающий широкий, неглубокий кубок. Именно его она и взяла.

Она вернулась, осторожно поднесла прохладный металл к его губам. Дмитрий жадно, с хрипом, начал пить. Жидкость была тёплой, пахла травами – мятой, чем-то горьковатым и одновременно сладковатым, как мёд или финиковый сироп. На вкус – травяной чай с непонятными добавками. Он пил, торопясь, иногда давясь и пуская пузыри обратно в кубок, не в силах контролировать жадные глотки.

Сделав несколько больших глотков, он почувствовал, как обжигающая влага ударила в опустошённый желудок, а в груди отозвалась новая волна тупой, разлитой боли. Он закашлялся, отстранился от кубка и откинулся на низкую, твёрдую подушку, выбитый из сил этим простым действием. Жидкость принесла облегчение горлу, но мир от этого не стал понятнее. Он лишь теперь разглядел, что на запястье девушки, подающей ему питьё, тонко звенят браслеты из синих фаянсовых бусин. И в её глазах, полных почтительного внимания, не было ни капли знакомого ему выражения – ни медсестринской деловитости, ни человеческого любопытства. Только тихое, безличное служение. Это пугало больше всего.

Дмитрий решил сдаться. Сопротивляться бессмысленно. Он отключил попытки понять и просто уставился в стену. Его взгляд ухватился за геометрический орнамент – синие полосы на охристом фоне. Он начал механически считать вертикальные черточки в одном узоре. Получилось семь. Потом начал складывать их с горизонтальными. Потом пересчитал с другого конца комнаты – получилось восемь. Не сходится. Значит, ошибся. Начать заново. Семь… плюс четыре… И снова. Счёт стал якорем, единственной точкой опоры в этом тошнотворно-красивом бреде. Так прошло несколько минут, пока его не прервали шаги.

В комнату зашли трое мужчин.

Первый, лет тридцати-тридцати пяти, был одет с простой, но очевидной роскошью. Его льняной схенти (набедренная повязка) был ослепительно белым и тонкой работы, на груди сверкало массивное ожерелье из золотых пластин и лазуритовых бусин. Его лицо, гладко выбритое, было серьёзным и властным, взгляд – острым и оценивающим. Это был человек, привыкший повелевать.

Второй, лет пятидесяти, облачён был в длинное, простое белое одеяние. Его голова была чисто выбрита, а на шее висело тяжёлое, сложное ожерелье с изображением глаз и символов. Его лицо было аскетичным, а глаза смотрели не на Дмитрия, а сквозь него, будто видя иные миры. От него веяло холодной, отстранённой силой.

Третий, тоже немолодой, лет пятидесяти, но с живыми, внимательными глазами, был одет скромнее. Его схенти был чистым, но без изысков, через плечо была перекинута сумка из грубой ткани. В его манерах читалась практичность и сосредоточенность.

Именно третий быстро, но без суеты, подошёл к ложу. Он склонил голову в почтительном, но не рабском поклоне и произнёс чётким, бархатистым голосом:

– Хери-иб, ун-нехем? Хау джерет? (Благородный господин, ты пробуждаешься? Как твоё состояние?)

Через пару секунд, не услышав ответа и увидев лишь пустой, сосредоточенный на стене взгляд Дмитрия, мужчина мягко коснулся его лба тыльной стороной ладони, проверяя жар. Потом его пальцы, лёгкие и опытные, начали осторожно касаться разных частей тела, сопровождая каждое прикосновение коротким вопросом:

– Им-едж? (Здесь?) – дотронулся до левого плеча.

– Им-едж? – коснулся здоровой руки.

– Им-едж? – мягко надавил на неповреждённые участки груди.

Дмитрий не реагировал, пока те пальцы не коснулись перевязанной груди и особенно правой руки. От прикосновения к повреждённой ткани и воспалённой коже под ней по телу Дмитрия пробежала волна острой, жгучей боли. Он невольно скривился, резко дернувшись.

Мужчина тут же убрал руки, как обжёгшись. Он быстро что-то проговорил, обращаясь сначала к Дмитрию с выражением сожаления на лице, а затем – к двум другим вошедшим. Его речь для Дмитрия была набором звуков, но по интонации было ясно: «Он жив, но слаб. Боль здесь и здесь. Раны заживают, но нужен покой».

Затем приблизился второй мужчина – похожий на жреца из фильмов. Он склонил голову в почтительном, но куда более формальном и глубоком поклоне, чем врач. Его голос, когда он заговорил, был низким, размеренным и казался скорее ритуальным, чем обращённым к живому человеку:

– Ди анх, уджа, сенеб нечеру пер-аа, ирех-ка нехет уас, хери-иб. Мери Амон-Ра уа Асир удеху-ка нехех. (Да будет жизнь, сила, здоровье, дарованное богами и фараоном, благородному господину. Милость Амона-Ра и Осириса защищает тебя всегда.)

Он произносил это, глядя куда-то поверх головы Дмитрия, будто обращаясь к духам в углах комнаты. Затем он сделал короткий, едва уловимый жест рукой в воздухе – что-то вроде благословения или очищения – и отступил на шаг, дав снова подойти врачу и важному господину. Дмитрий лишь тупо наблюдал за этой немой пантомимой, продолжая в уме считать полоски на стене. Восемь плюс пять… тринадцать. Значит, в прошлый раз точно ошибся. Надо пересчитать сначала.

Потом человек, который произнёс эту речь (жрец), подошёл к ложу. Его движение было неспешным, полным достоинства. Он мягко, почти отечески, прикоснулся тыльной стороной ладони ко лбу Дмитрия, проверяя жар. Потом его пальцы скользнули к затылку, нащупывая что-то под кожей, и надавили чуть сильнее.

Острая, стреляющая боль, будто кто-то ткнул иглой прямо в основание черепа, заставила Дмитрия скривиться и невольно дёрнуться.

Жрец резко убрал руку, словно обжёгшись. Его спокойное, властное лицо внезапно нахмурилось. Он что-то довольно резко, отрывисто спросил у второго человека – того, что с сумкой (врача). Тот потупил взгляд, тихо, почти шёпотом, ответил что-то односложное, а затем быстро, виновато посмотрел на первого, более молодого мужчину.

Лицо первого помрачнело ещё сильнее. Он снова повернулся к Дмитрию, и его следующий вопрос, обращённый уже прямо к нему, прозвучал жёстче, требовательнее. Но в ответ – лишь пустой, уставший взгляд и тишина. Важный мужчина замер на секунду, его брови сошлись, а в глазах мелькнуло что-то сложное: разочарование, досада и, возможно, тень тревоги. Не дожидаясь больше ничего, он с лёгким, холодным поклоном повернулся и вышел из комнаты, его льняной схенти мягко зашуршал по полу.

Человек в белом одеянии (жрец) не ушёл. Он стоял неподвижно, и его долгий, пронизывающий взгляд изучал Дмитрия так, будто пытался прочесть невидимые знаки на его коже или увидеть тень души за глазами. Потом он медленно подошёл ко второму, к врачу, склонился к его уху и начал что-то говорить тихим, размеренным шёпотом, не сводя глаз с лежащего.

Тот внимательно слушал, кивая почти после каждой фразы. Когда жрец закончил и отошёл, врач с новой решимостью подошёл к Дмитрию. Он достал из своей грубой сумки несколько небольших предметов: продолговатые глиняные бутылочки с узкими горлышками. Они были покрыты изящным золотым орнаментом в виде волн и солнц, а вместо пробок их затыкали туго скрученные кусочки тонко выделанной кожи, завязанные шнурком. Выглядело это одновременно примитивно и дорого.

Врач взял со столика пустую чашу. Это была широкая, неглубокая чаша из обожжённой глины с гладким чёрным лощением внутри и геометрическим рисунком снаружи. Он налил в неё из глиняного кувшина чистой, прохладной воды. Затем, с сосредоточенностью алхимика, начал своё таинство: откупорил одну бутылочку, высыпал в воду щепотку зеленовато-серого порошка, который с шипением растворился, окрасив воду в мутный цвет. Из другой он добавил несколько капель густой, тёмной жидкости с резким, терпким запахом, вроде сосновой смолы с мёдом. Всё это он аккуратно размешал маленькой деревянной палочкой.

Затем он снова осторожно приподнял голову Дмитрия и начал вливать ему в рот этот микстур небольшими порциями, давая проглотить каждую.

Дмитрий наблюдал за этим, как за процедурой в другой реальности. Он решил не сопротивляться. «Какая разница, – пронеслось в голове. – Если хотят травить – затравят. Если лечить – ну, ок». Ему было откровенно пофиг. Внутри царила усталая, опустошённая апатия. Он снова перевёл взгляд на стену и продолжил считать полоски в орнаменте, лишь изредка морщась от горьковатого привкуса снадобья. Это было похоже на просмотр документального фильма по телевизору про какие-то древние ритуалы – интересно, чуждо, но не имеет к тебе прямого отношения. Главное – чтобы этот «фильм» поскорее кончился, и можно было снова отключиться.

Вязкий, пряный туман снадобий врача завернул Дмитрия в плотный кокон, из которого он сначала погрузился в глубокую, безвидную дрему, а потом и вовсе провалился в небытие.

Следующее пробуждение было иным. Оно пришло не с рассветом и не с болью, а с тишиной. Глухой, густой, нарушаемой только однообразным, назойливым стрекотом цикад за стенами. Ночь. Время призраков и сомнений.

В комнате царил полумрак, нарушаемый единственным источником света – глиняной масляной лампой в форме распустившегося лотоса. Она стояла на низком столике, и её крошечное пламя, питаемое оливковым маслом, отбрасывало на стены и потолок гигантские, пляшущие тени. Тот самый изысканный орнамент на стене теперь был поглощён тьмой, превратившись в смутные, нечитаемые рельефы.

У входа, затянутого тяжёлым пологом, в той же позе безмолвного, смиренного ожидания, стояла девушка-служанка. Её лицо было обращено к полу, профиль чётко вырисовывался в контровом свете от лампы. Она казалась статуей. Из коридора доносились редкие, приглушённые шаги, иногда – обрывки всё той же незнакомой, гортанной речи, звучавшей в ночи особенно зловеще и чуждо.

Именно эта тишина и эта неподвижная фигура стали катализатором. Разум Дмитрия, отдохнувший от шока и боли, начал работать с холодной, почти механической ясностью. Он начал перебирать гипотезы, как просчитывал когда-то варианты чертежей.

Вариант первый: кома, бред, сон. Самое логичное. Он отравился палёной водкой, его мозг умирает в реанимации, и это – предсмертный галлюциноз. Сомнение: Слишком реалистично. Болевые ощущения были настолько конкретны, тактильными были текстуры ткани, запахи кедра и ладана, сухость во рту после снадобья. В своих обычных снах он не чувствовал, как липнет к нёбу плавленый сырок «Дружба». Здесь же он чувствовал всё. Слишком много деталей, не свойственных сновидениям.

Вариант второй: розыгрыш, «скрытая камера». Родители, отчаявшись его «образумить», вложились в какой-то запредельно дорогой, жёсткий психологический спектакль. Сомнение: Слишком сложно и незаконно. Организовать такое в России – нереально. Фальшивые раны, декорации такого уровня, актёры, говорящие на наречии… и главное – реальное отравление. Ни один юрист не одобрит. Хотя… если они сговорились с его друзьями? Но Олег ни за что не стал бы участвовать в таком циничном фарсе. Да и Андрей с Егором – те ещё актёры. Не верю.

Мысль метнулась в другую сторону. Старик что-то говорил… «Амон-Ра». Это же египетский бог. Значит, Египет.

Вариант третий: реальность. Его, Дмитрия Бузыча, каким-то непостижимым образом перевезли в Египет. И он сейчас находится не в туристической Шарм-эль-Шейхе, а в какой-то глухой, консервативной деревне или частной, ультрадорогой клинике, где практикуют архаичные, «натуральные» методы лечения. Может, это такой специфический элитный санаторий для богатых чудаков, жаждущих «аутентичного опыта»? Русские туристы везде бывают. Может, это даже какое-то извращённое реалити-шоу? Выйдет сейчас из-за колонны ведущий в набедренной повязке и крикнет: «Дмитрий, это «Нажрались в говно»?! Ты выиграл сто тысяч, если проживёшь неделю без пива!» Сомнение: Опять эти раны. Они настоящие. Их лечат по-настоящему. Значит, травма реальна. И лечение – реально. Его родители – простые инженеры, им такое не по карману. Спонсор? Совмещение с шоу? Чушь собачья.

В голове, наконец, выкристаллизовалась первая здравая мысль, похожая на план действий. Надо прекратить этот балаган. Требовать. Звать. Кричать.

Он собрал воздух в избитые лёгкие, заставил голосовые связки напрячься.

– Эй! – хриплый, но вполне различимый звук разорвал ночную тишину.

Девушка у входа вздрогнула, как от удара, и подняла на него широко раскрытые глаза.

– Я требую… объяснений! – продолжал Дмитрий, силясь говорить громче и чётче, подавляя кашель. – Где я? Позовите… главного врача. Или того старика. Мне нужен… переводчик. Переводчик, понимаешь?

Он снова показал жесты: указал на себя, на неё, на рот, изобразил фигуру человека в одежде, похожей на ту, что был на вельможе.

Девушка смотрела с неподдельным, животным ужасом. Она не понимала ни слова, но понимала интонацию – требовательную, чужеродную, агрессивную. Она отпрянула к пологу, замерла в нерешительности.

– Консул! – выпалил Дмитрий последнее, что пришло в голову как символ связи с реальным миром. – Мне нужен консул Российской Федерации! Или посол! Рашен эмбасси! – повторил он на ломаном английском, тыча себя в грудь.

Это слово, «эмбасси», похоже, стало последней каплей. Лицо девушки исказилось паникой. Она резко развернулась, шмыгнула за полог и скрылась, её быстрые, лёгкие шаги почти сразу затихли в коридоре.

Дмитрий остался один в трепещущем свете лотосовой лампы. Внезапная тишина после его собственного голоса оглушила его. Он лежал и слушал, как в пустоте комнаты эхом отдаётся стук его собственного сердца. Он только что совершил первый активный поступок в этом мире. И результат был не обнадёживающим. Он не получил ответа. Он посеял панику.

«И что теперь?» – подумал он, уставившись в пляшущую на потолке тень, которая теперь казалась похожей на гигантскую, кривую птицу. «Ждать, пока придут не с лекарством, а с верёвками для буйнопомешанного?»

Ночь за стенами казалась бесконечно глубокой, а стрекот цикад – насмешливым, всевидящим хором.

Спустя короткое время, показавшееся вечностью, за пологом послышались быстрые, почти бегущие шаги. Не дожидаясь приглашения, в комнату впорхнул, как встревоженная птица, тот самый врач. Его лицо было бледным даже в тусклом свете.

За ним вбежал другой человек, помоложе, лет двадцати. На нём был простой, чистый схенти, но через плечо была перекинута такая же холщовая сумка с завязками – явно ученик или послушник. Его волосы были коротко острижены, лицо – открытое, с живыми, умными глазами, в которых сейчас читался испуг и предельная сосредоточенность.

Вслед за ними, словно тени, проскользнули служанки. Первая – та самая девушка, с глазами, полными ужаса. Следом – вторая, постарше, лет двадцати пяти. Её движения были спокойнее, осанка – увереннее, а во взгляде, помимо служения, мелькнула секундная, острая оценка ситуации. Её тёмные волосы были убраны сложнее, в них блеснула простая серебряная заколка.

Вслед за женщинами в проём втиснулся мускулистый парень в коротком облачении из толстой кожи, перехваченном широким поясом. Его торс и руки были покрыты ритуальными татуировками в виде солярных дисков и глаз Гора. В руке он сжимал длинную, полированную палку из твёрдого дерева – скорее символ статуса и инструмент для поддержания порядка, чем настоящее оружие. Это был стражник. Его нахмуренный взгляд метнулся по углам, прежде чем зафиксироваться на лежащем Дмитрии.

Все они, как по команде, мгновенно склонили головы. Врач, держа сумку у груди, проговорил торопливо и почтительно, его голос дрожал от волнения:

– Хери-иб, иу-сен-ек? Иу-и-ен ан! (Господин, ты звал? Мы пришли, чтобы служить!)

Дмитрий на пару секунд впал в ступор, глядя на эту внезапно собравшуюся делегацию. А потом терпение лопнуло. Вся накопившаяся ярость, страх и беспомощность вырвались наружу хриплым, но громким криком, который разорвал благоговейную тишину:

– Чё за хуйню вы тут устроили?! Где я, блять?! Какого хрена?! Я не согласен участвовать в этом вашем бреде! Я не подписывал никаких бумаг! Дайте мне позвонить! Родителям! Послу! В милицию! В ФСБ! Вы меня похитили, суки! Я требую нормальную больницу, вы меня какими-то травами поите! Я не согласен!

Реакция была мгновенной и ошеломляющей. Не понимая слов, но прекрасно считывая интонацию яростной, неконтролируемой агрессии и власти, люди в комнате рухнули ниц, как подкошенные.

Девушки, вскрикнув от ужаса, повалились на четвереньки и прижались лбами к прохладному каменному полу, застыв в абсолютной, трепетной неподвижности.

Стражник, от неожиданности и священного ужаса перед гневом «господина», пошатнулся, неуклюже сел на задницу, а затем, запутавшись в своей длинной палке, перевернулся на бок и застыл в неловкой позе на четвереньках, прижимая к полу своё «оружие».

Врач, в отличие от них, не рухнул, а плавно опустился на колени. Он склонил голову, но не лёг. В тусклом свете лотосовой лампы было видно, как он не просто покорно ждёт, а вслушивается. Его брови сдвинулись, на лице появилось не испуганное, а глубоко недоуменное выражение. Он ловил звуки, слоги, интонации этой дикой, неистовой речи.

Его молодой ученик, застыв на коленях рядом, из положения низкого поклона украдкой, с немыслимым для слуги изумлением, поднял глаза на Дмитрия. В его взгляде был не просто страх, а жгучее любопытство и потрясение: «Что это за язык? Кто этот человек, что извергает такие странные, резкие звуки?»

Дмитрий замолчал, выдохшись и окончательно изумлённый такой тотальной, физической реакцией. Его крик повис в воздухе, а затем растворился, оставив после себя лишь тяжёлое дыхание самого Дмитрия и абсолютную тишину от лежащих на полу людей.

– Чё за театр… – прохрипел он уже тише, почти себе под нос, чувствуя прилив слабости. – Чем-то меня накачали, блин… За это ответите… Я на вас… заявление…

Он выдохся и тяжело откинулся на подушки, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Сцена замерла. Дмитрий тяжело дышал, уставившись в потолок. Девушки так и лежали, превратившись в каменные изваяния покорности. Стражник, краснея от стыда и напряжения, потихоньку, стараясь не шуметь, перевернулся с бока и принял «правильную» позу коленопреклонённого воина, уставившись в пол перед собой.

Тишину нарушил только лёгкий звук. Врач и его ученик, не поднимая голов, переглянулись. Взгляд старшего был вопросительным и озадаченным. Взгляд младшего – полным растерянности, но и азарта, как у ученика, столкнувшегося с неразрешимой загадкой.

Потом врач, не меняя позы, заговорил снова. Его голос был тихим, мягким, успокаивающим, но в нём сквозила твёрдая, почти отеческая настойчивость. Он говорил на том же непонятном языке, медленно и чётко, словно обращаясь к глухому или безумцу:

– Хери-иб, иен меду нетеру пер несу. Ии-рех ведж-меду-ен-кемет. Джед меджет? (Господин, мы не понимаем твоей речи. Это язык чужеземных племён, песчаных демонов или далёких морей. Говори, прошу, на языке Кемет [Египта]. Скажи, что тебе нужно?)

Он замолчал, подняв голову и глядя на Дмитрия не с покорностью раба, а с внимательностью учёного, столкнувшегося с уникальным и тревожным феноменом. Весь его вид говорил: «Я здесь, чтобы служить и лечить. Но то, что происходит с тобой, выходит за рамки обычной болезни. Помоги мне понять».

Дмитрий сделал глубокий вдох, чувствуя, как последние волны адреналина и ярости отступают, оставляя после себя ледяную, трезвую усталость. Крик не работает. Истерика – тоже. Он в клетке, где законы физические, похоже, действуют, а законы социальные – иные. Надо действовать иначе. Как на той автостоянке с гаишником: не кричать, а договариваться. Спокойно. Чётко.

Он перевёл взгляд на старшего врача – того, кто слушал, а не просто падал ниц. Тот явно был здесь главным, умнейшим. Дмитрий собрался с силами и начал говорить медленно, раздельно, вкрадчиво, как будто объяснял что-то очень важное невнимательному начальнику:

– Уважаемый… – он начал, пытаясь вложить в это слово весь возможный пафос уважения. – Мне… нужно… связаться. С родными. Или с начальством. С кем-то, кто мне всё объяснит. Где я? Что происходит? Почему я так перемотан? И почему болит затылок, рука и грудь?

Он даже попытался жестами проиллюстрировать: коснулся пальцем здоровой руки к виску, изобразил мнимый телефон у уха, показал на свои бинты и скривился, изображая боль. Он делал это уже спокойнее, но с настойчивостью загнанного в угол, но не сломленного человека.

Врач наблюдал за этой пантомимой с тем же сосредоточенным, аналитическим недоумением. Он видел попытку коммуникации, но смысл ускользал. Фразы Дмитрия были для него не связной речью, а потоком чуждых, диковинных звуков – стрекотом саранчи или рёвом далёкого неведомого зверя.

Когда Дмитрий закончил и умоляюще посмотрел на него, врач медленно выпрямился на коленях. Его лицо стало серьёзным, почти суровым. Он явно решил перейти от выслушивания к констатации фактов. Чтобы достучаться до помрачённого разума господина, нужно напомнить ему о реальности. Он заговорил снова – медленно, чётко, вбивая каждое слово, как гвоздь, в сознание больного, сопровождая речь простыми, понятными жестами:

– Хери-иб, Небхепрура, Уаэнра, Тутанхамон, Хека-Иуну-Шема… (Господин, Владыка проявлений Ра, Единственный Ра, Живой образ Амона, Повелитель Гелиополя [полная титулатура фараона])…

Он сделал почтительный жест рукой в сторону, где, как Дмитрий мог предположить, находился дворец или храм.

– …Ии-рех ведж-меду-ен-кемет. Кем мит-ен-уха-уа-сепеш. Ка-ен шесеп-ем-урет. Ка-ен хеджед-ем-са. Ии-ааб-ек хер-тепит-ен-джерет. Ии-ха-ек хер-иб-ен-джерет уа рет-ен-джерет.

(…Мы не понимаем твоей [новой] речи. Ты упал с боевой колесницы во время царской охоты на газелей в западной пустыне. Твоя голова встретилась с камнем. Твоя грудь и рука – с землёй. Благодаря милости богов и искусству врачей ты жив. Твоё сердце [разум] и твоё тело ранены.)

Врач сделал паузу, глядя прямо в глаза Дмитрию, пытаясь прочесть в них хоть каплю понимания, хоть тень воспоминания о том злополучном дне. Он говорил не просто как лекарь, а как официальное лицо, напоминающее члену царской семьи (или высокопоставленному лицу, в которого, судя по всему, вселялся Дмитрий) об обстоятельствах его «несчастного случая».

И в этот момент в сознании Дмитрия, наконец, грохнулось, как обвал.

Небхепрура… Тутанхамон…

Отдельные слоги складывались в знакомое, школьное, музейное, телевизионное имя. Тутанхамон. Мальчик-фараон. Золотая маска. Проклятие гробниц. Учебник истории за 5-й класс.

Всё, абсолютно всё – орнаменты, колонны, благовония, одежды, речь, поклоны, палка стража – всё это не было розыгрышем, не было тайной клиникой для богатых. Это не было даже просто «Египтом».

Это был Древний Египет. Настоящий. И он, Дмитрий Бузыч, был в теле кого-то, кого эти люди называли Тутанхамоном.

Это осознание было таким оглушительным, таким чудовищным, что у него просто отнялась речь. Он не закричал, не застонал. Он просто уставился на врача широко раскрытыми, абсолютно пустыми глазами, в которых отражалось мерцание лотосовой лампы и вся бездонная глубина невозможного, что вдруг стало реальностью.

Он был не в больнице. Он был в гробнице, которая ещё не стала гробницей. Он был в живом теле самого знаменитого мертвеца в истории.

Так. Стоп. Это невозможно.

Мысль ударила в виски, как молот. Дмитрий ткнул указательным пальцем себе в грудь, туда, где под бинтами ныли сломанные рёбра, и выдохнул одно-единственное слово, вложив в него весь свой скепсис, весь ужас и последнюю надежду на ошибку:

– Тутанхамон?

Он сделал предельно ясное, вопросительное лицо, которое он корчил, когда на рынке пытался понять, не обвешивает ли его продавец.

Врач, всё ещё стоя на коленях, увидев этот жест и услышав наконец-то не дикий рёв, а членораздельное (пусть и странно произнесённое) имя своего повелителя, с облегчением и почтением утвердительно закивал. Это был простой, однозначный ответ: «Да, господин. Это ты».

Для Дмитрия этот кивок стал последним гвоздем в крышку гроба его старой реальности. Он не моргая смотрел на врача десять секунд – целую вечность. В его глазах отражались не колонны и не тени, а калейдоскоп абсурда: бутылки «Янтарного» на лавочке, сопло Лаваля в конспекте, золотая маска из телепередачи, строгий взгляд профессора Семёнова. Всё это наложилось друг на друга, спрессовалось в одну нелепую, чудовищную картинку.

И тогда из его горла вырвался звук. Сначала это был хрип, потом сдавленный всхлип, а затем – громкий, надрывный, истерический хохот. Он хохотал так, как не смеялся никогда, сотрясаясь всем телом, пока приступ смеха не вызвал резкую, режущую боль в груди и тупой удар в затылке. Он закашлялся, слезы выступили на глазах, но смех не унимался, превратившись в болезненное удушье.

– Ре-ребята… – прохрипел он сквозь смех и кашель, глядя в потолок, – это уже не смешно…

Он говорил это в пустоту, будто обращаясь к Андрею, Степану и Олегу, будто они всё ещё могли быть где-то рядом, за кулисами этого кошмара. Потом его взгляд снова нашел врача. Ярость и бессилие нашли новый выход.

– Вис ис щит! – выпалил он на ломаном, отчаянном английском, последнем языке «цивилизации», который пришёл ему в голову. – Ай эм нот ступпед! Ю а бастерс! Я… Ай эм инжинир! Рокет ингайн! Вот ю толк ми… зис из крази! (Это дерьмо! Я не идиот! Вы ублюдки! Я инженер! Ракетный инженер! Что вы мне говорите… это бред!)

Он почти кричал, тыча пальцем в свою голову, потом разводя руки, изображая полёт ракеты, снова хватая себя за перевязанную грудь. Это было жалкое, беспомощное представление безумца.

– Дайт ми йор боос! Ай вонт ту спик виз хим! – продолжил он свою тираду, уже не в силах остановиться. (Дайте мне вашего босса! Я хочу говорить с ним!)

Его силы иссякли так же внезапно, как и появились. Дыхание сбилось, в глазах потемнело от боли и эмоционального истощения. Он посмотрел на застывших в почтительном ужасе людей – на врача, который смотрел на него теперь с оттенком профессиональной тревоги (явный признак повреждения разума), на припавших к полу служанок, на остолбеневшего стражника.

«Всё. Концерт окончен», – промелькнула последняя ясная мысль.

С демонстративным, детским презрением Дмитрий тяжело перевернулся на бок, спиной к стоящим на коленях. Он натянул на себя тонкое льняное покрывало, укрывшись с головой, как ребёнок, прячущийся от монстров в шкафу. Из-под ткани донёсся его глухой, сдавленный голос, обращённый уже явно к самому себе или к невидимому зрителю этого абсурда:

– Я не буду. Участвовать. В этом спектакле.

В комнате воцарилась гробовая тишина, нарушаемая только его прерывистым, тяжёлым дыханием из-под простыни. Люди на полу не решались пошевелиться. Врач медленно поднялся с колен, его лицо было озадачено и серьёзно. Перед ним лежал не просто раненый человек. Перед ним лежала загадка, покрытая тайной, болью и явным безумием. И разрешать её предстояло ему. Он сделал едва заметный знак рукой служанкам: «Оставайтесь. Следите». А сам, в сопровождении ученика и стража, тихо вышел, чтобы доложить – не о физическом состоянии фараона, а о состоянии его разума. Дело принимало совсем иной, гораздо более опасный оборот.

Все, кроме молодой служанки, вышли. Тяжёлый полог упал за ними, отсекая мир. Дмитрий лежал, укрывшись с головой тонким льняным покрывалом. Под ним пахло солнцем, глиной и чуть сладковатой пылью – запахом белья, сушёного на жарком ветру, а не стирального порошка.

«Прекратить этот фарс. Просто не участвовать», – эта мысль была твёрдой, как гвоздь.

Он мог отказаться от общения. Молчать. Объявить голодовку. Бунт пассивного сопротивления, как он читал у того же Жюля Верна про узников. Когда силы вернутся – попытаться сбежать. Сначала – разведка. Проверить границы своей клетки. Выбраться на этот «двор», осмотреться. Передать сигнал бедствия. Если есть хоть клочок неба – можно выложить SOS камнями, поджечь что-нибудь заметное… Мысли лихорадочно проносились, натыкаясь на стены страха.

«Не перестараться. Неизвестно, кто стоит за всем этим. Не доктора и актёры…» Под льняной тенью его лицо исказила гримаса. «Культисты? Сектанты? Фанатики какой-нибудь мистической хрени? Возьмут и прибьют нафиг, как назойливую муху. Или бросят в яму. Или начнут пытать, выпытывая, какой я «демон» и куда делся их настоящий… кто бы он ни был».

Страх был кислым и густым, как та рвота от непонятной водяры. Он заставлял мозг метаться, искать хоть какую-то опору.

«Может, подыграть? Притвориться… кем они меня считают? Начать говорить на их языке, выучить пару фраз? Но это путь в их систему. Попадёшь – не выберешься. Игру на обострение, на побег, можно начать в любой момент. Но если сорваться – пути назад не будет. Тогда – яма. Или костёр. Значит, пожар – отмена. Слишком заметно. Побег… Побег возможен, но нужна информация».

Его инженерный ум, привыкший к разнообразным задачам, начал выстраивать план разведки.

Определить уровень наблюдения. Есть ли камеры? Вряд ли. Но посты охраны? Наверняка. Та мускулистая туша с палкой была не для красоты.

Нужно выйти наружу. Увидеть, где он. Город? Селение? Изолятор в пустыне?

Ресурсы. Что можно использовать как оружие? Инструмент? Что съедобно, кроме их травяных отваров?

Он почти до рассвета размышлял в этой льняной темноте, прислушиваясь к звукам. Где-то далеко, за стенами, слышалось однообразное, ритмичное поскрёбывание – точили ли что-то, или это был звук какого-то примитивного станка. Изредка – приглушённые шаги и голоса за пологом. Служанка не шевелилась, но он чувствовал её присутствие, как чувствуют чужой взгляд в затылок. Она была стражем его молчания.

И иногда, прорываясь сквозь паутину страха и планов, в его голову приходила абсурдная, «весёлая» (в самых чёрных кавычках) мысль:

«А вдруг… я и правда умер? В той хате, в своей блевотине. И всё это… не розыгрыш. А что-то вроде… реинкарнации? Переноса сознания?»

Он тут же отгонял её, как навязчивую мошкару. Это было слишком. Это было из области того, чем он никогда не увлекался – фэнтези, эзотерики, дешёвой мистики. Его мир был миром строгих линий. Его любимыми авторами были англоязычные писатели «Золотого века» научной фантастики 40-70-х годов: Азимов с его чёткими Тремя Законами, Кларк с величественной, но познаваемой космической инженерией, Хайнлайн с его социальным инжинирингом. Там были роботы, звездолёты, парадоксы времени, но не было этого. Не было внезапных воплощений в тела фараонов. Это была не научная фантастика. Это было что-то другое. Что-то, к чему его разум, воспитанный на интегралах и сопротивлении материалов, оказался катастрофически не готов.

Дмитрий не был готов принять главное: что он мог умереть. В двадцать с небольшим. Не героем, не на испытаниях нового двигателя, а тупо, по-свински, от палёной водяры в дешёвой съёмной однушке. Что все его планы – диплом, который всё равно купили бы или списали, работа в КБ (мифическая), мечта когда-нибудь своими руками собрать хоть маленький, но настоящий ракетный двигатель – все эти схемы с множеством неизвестных полетели к чёртовой матери. Исчезли. Как пузырьки в том самом «Янтарном».

Вместо них… Египетский царь. Тутанхамон.

Глава 3

Он заставил себя вспомнить. Школьная программа. Музейные открытки. Фильмы по телеку. Тутанхамон – мальчик-фараон. Умер молодым. Причина смерти – загадка (перелом, малярия, убийство). Его гробницу нашли в начале прошлого века, почти нетронутой, с сокровищами. Это было в… в Долине Царей. Значит, если это он, и если это реальность, то он сейчас в Фивах? Или в Мемфисе? Дмитрий сжал веки под тканью, пытаясь выудить из памяти цифры. Эпоха. Бронзовый век. Железа ещё нет? Или только начинают использовать метеоритное? Греки в это время… да, дикари. Микенская культура ещё в зачаточном состоянии. Основные цивилизации – Египет, Месопотамия (шумеры, аккадцы, потом вавилоняне), Хеттское царство где-то в Малой Азии. В Китае – династия Шан, вроде бы. Индская цивилизация, возможно, уже в упадке. Это был мир богов, жрецов, рабов и меди, закалённой в примитивных горнах. Мир, где колесница была вершиной военной технологии, а письменность – магическим искусством, доступным единицам.

Он, Дмитрий Бузыч, студент-недоучка из Казани 2005 года, со своими обрывочными знаниями физики, химии и истории из учебников, оказался в теле правителя этого мира. Правителя, который, согласно истории, должен вскоре умереть.

Это осознание было не паническим, а леденящим. Оно вползло в него медленно, как холодная вода, заполняя все пустоты, оставленные страхом и гневом. Он лежал неподвижно, и ему казалось, что он чувствует тяжесть этого знания в каждой клетке. Он не хотел этого. Но факты, как детали неопровержимого уравнения, начинали сходиться: неизвестный язык, архитектура, одежды, имя, наконец. Отрицать это дальше значило сойти с ума по-настоящему.

Под покрывалом стало душно. Дмитрий медленно, чтобы не привлечь внимания служанки, приоткрыл край ткани и вдохнул прохладный ночной воздух комнаты. В щель он увидел слабый серый свет, пробивающийся через высокие окна. Рассвет. Ночь бессмысленного планирования и паники заканчивалась. Наступал новый день. День, в который ему предстояло сделать первый шаг. Не к побегу. А к пониманию. Кто он здесь? Какие у него возможности? Какие – угрозы? И главный вопрос, от которого зависело всё: знают ли они? Знают ли эти люди, что в теле их фараона проснулся чужой, потерянный дух из будущего? Или для них он просто Тутанхамон, очнувшийся после удара с повреждённым рассудком?

От ответа зависело, будет ли его следующее утро началом скрытой войны или мучительной попытки вжиться в роль, которой он не знал и не хотел.

Когда почти наступило утро, сознание Дмитрия, измождённое шоком, болью и нескончаемым внутренним диалогом, не выдержало и погрузилось в сон. Не в спасительное забвение, а в тревожный, обрывочный кошмар наяву, где прошлое перемешалось с отчаянием.

Сны приходили волнами, липкими и неотвязными.

Вот он бежит по длинному, знакомому до боли институтскому коридору, паркет скрипит под кроссовками. В руке – зачётка, в голове – каша от вчерашнего «Янтарного». Он опаздывает на лекцию по термодинамике, но дверь в аудиторию 312 перед самым его носом захлопывается. Из-за стекла на него смотрит суровое лицо пожилой преподши Хрущёвой. Она не говорит ничего, просто качает головой и указывает пальцем на его собственную, небритую, помятую физиономию, отражённую в стекле. «Пьяный, Бузыч, – будто бы говорит её взгляд. – Место пьяных – не здесь». Он стучит в стекло, но звук глухой, будто он под водой. Лекция идёт без него.

Картинка дергается, перематывается. Вот он уже стоит, ссутулившись, перед столом того же преподавателя. Сессия. В зачётке – зияющие пустоты. Он не заискивает, нет. Он клянчит. Его голос, противный даже ему самому, бормочет что-то о «семейных обстоятельствах», о «ночных сменах», о том, что «обязательно всё выучу». Преподаватель молча смотрит на него поверх очков, и в этом взгляде нет ни гнева, ни презрения. Только усталое, профессиональное разочарование, словно он видит перед собой не человека, а типовой брак на конвейере.

Снова скачок, звуки техно. Дискотека в каком-то клубе. Он пытается заговорить с девчонкой из другого универа, с которой до этого целый час обсуждал «Гарри Поттера» и покупал ей не дешёвое пиво. Теперь она смотрит на него пустыми, стеклянными глазами, а потом поворачивается спиной, её плечо резким, чётким движением отстраняется от его протянутой руки. Жест без слов: «Отстань. Ты – никто». Унижение обжигает горче перцовки.

И тут – провал в глубину. Глубокое, пыльное детство. Он, маленький, в ватных штанах, бежит по незнакомой улице, задыхаясь от страха и странного восторга свободы. Он сбежал из детского сада. Зачем? Уже не помнит. Помнит только всепоглощающий ужас, когда понял, что потерялся, и как потом, среди чужих ног и автомобильных фар, его нашла заплаканная воспитательница. Тогда он впервые ощутил ледяной укол последствий своего необдуманного поступка.

Пьянка. Гулянка. Лица. Андрей, ссутулившийся над гитарой, которую никогда толком не учился играть, но всегда брал с собой «для антуража». Олег, красный от одной рюмки, горячо что-то доказывающий о преимуществах жидкостных ракетных двигателей перед твердотопливными. Степан, наблюдающий за всем этим с балкона, с сигаретой и своим вечным, нечитаемым спокойствием. Егор, уже размашисто жестикулирующий, повествующий о новой «схеме». Они были хорошими парнями. Не глупыми. Где-то внутри, под слоем цинизма и усталости, в каждом тлела своя, особенная искра инженерной мысли, любопытства к устройству мира. Но ко второму, от силы к третьему курсу эта искра почти у всех начала затягиваться пеплом глубокого, горького разочарования.

Им на первых же лекциях показывали слайды с «Союзами», с Гагариным, с могучими цехами заводов. Рассказывали про былые победы. А потом выходили на практику – в те же цеха заводов, которые ещё дышали, или на кафедры, где оборудование не менялось со времён Королёва. Они видели разрыв между легендой и реальностью. Видели, как их будущие начальники, талантливые инженеры, коптят небо над чертежами модернизации тридцатилетних агрегатов, потому что денег на новое нет, а заказы – копеечные. Там, в прошлом, были вызовы, достойные титанов, и ресурсы, чтобы эти вызовы победить. Здесь и сейчас был медленный, бесславный закат.

Почему-то особенно ярко, в самых мельчайших деталях, снился момент поступления. Дмитрий снова стоял перед огромным стендом в фойе института, залитом липким летним зноем. Его палец, слегка дрожащий, скользил по спискам. Фамилии, баллы… Его фамилия. Бузыч Д.А. Рядом – балл. Полупроходной.

Это слово било по нему тогда, как обухом, и било сейчас, во сне. Полупроходной. Это значило, что места для него нет. Что первый семестр он будет учиться на птичьих правах. Вольнослушатель. Призрак. Он будет сидеть на лекциях, но официально студентом станет только после первой сессии, если сдаст её на «хорошо» и «отлично». И только тогда его зачислят приказом задним числом. Это был унизительный статус, постоянное напоминание: «Ты здесь на шатких основаниях. Ты – почти чужой».

И снова откат во времени. За несколько месяцев до того рокового экзамена. Он, ещё школьник, пришёл в тот же вуз на пробное тестирование для абитуриентов. Результат был плачевным. Горьким. Откровением. Школа, с её вечными «проходными» темами и учителями, давно махнувшими на всех рукой, не дала ему нужных знаний. Он вышел из аудитории с ощущением, что его обманули. Что его 17 лет жизни потратили впустую.

И тогда в нём что-то щёлкнуло. Не ярость, а решимость. Если школа его подвела, он всё сделает сам. Он взял учебники. Начал не с десятого класса. Он откатился на несколько лет назад, туда, где у него образовалась первая пробоина в фундаменте. И пошёл, сутки напролёт, страница за страницей, задача за задачей, навёрстывая. Он превратил свою комнату в бункер, завесил стены формулами, заставил родителей нанять репетиторов – не для «натаскивания на выпускные и вступительные экзамены», а для того, чтобы с нуля выстроить здание понимания. Математика перестала быть набором заклинаний, физика – сборником фокусов. Они стали языком, на котором можно описать мир. Труд был каторжным, почти безумным. Результат ошеломил всех: троечник и прогульщик за несколько месяцев закончил школу с аттестатом, где сияли одни четвёрки и пятёрки. Учителя, которые ещё вчера ставили ему «автоматом» тройки, лишь бы не видеть, смотрели на него, как на пришельца.

Но этого почти не хватило. Почти. «Полупроходной». И весь первый семестр он снова стал «заучкой», тем самым серым, невыносимо упорным вольнослушателем, который не пропускал ни одной пары, сидел на первых рядах и дотошно переспрашивал. Он это сделал. Он прорвался. Его зачислили.

А потом… потом началась «весёлая» студенческая жизнь. Та самая, которая в итоге привела его на лавочку с «Янтарным» и секретным полтинником. Но нельзя было сказать, что он и его одногруппники не учились. Полные тупицы, те, кому было абсолютно неинтересно, как устроена вселенная, отсеивались сами собой уже после первой или второй же сессии, многократно завалив экзамены по начертательной геометрии или сопромату. Чтобы учиться на инженера-ракетчика, нужно было обладать специфическим сознанием. Любопытством к «как оно работает» на молекулярном, на физическом уровне. Без этого смысла не было. Зачем мучиться, если сейчас в этом образовании не было и тени былого престижа, не было обещания великих свершений? Была серая, неуверенная перспектива. Проще, логичнее, престижнее было стать юристом, экономистом, «менеджером». Их путь был иррациональным. Путь последних романтиков, заблудившихся не в том времени.

И они, даже своей разудалой компанией, выработали свой ритуал выживания. За две-три недели до сессии они запирались у кого-нибудь на квартире. У Дмитрия, у Степана. И начиналась другая работа. Не весёлая. Аскетичная, напряжённая, почти монашеская. Они тупо, сутками, на голом кофеине и дешёвых пельменях, навёрстывали всё упущенное за семестр веселья. Конспекты, учебники, типовые расчёты летали по комнате. Кто-то объяснял тому, кто проспал тему. Совместными усилиями они собирали пазл знаний, который в одиночку уже было не осилить. Преподы от этого вешались – к ним за несколько дней до окончания зачётной недели являлась эта ватага, с покрасневшими от недосыпа глазами, но с полным комплектом решённых типовых, наскоро сляпанных курсовых, докладов… Они брали не качеством, не глубиной, а напором и объёмом. Они ставили систему в тупик своим наглым, отчаянным трудоголизмом в сжатые сроки. Это была их тактика. Их способ выжить в мире, который больше не нуждался в их мечтах, но всё ещё выдавал дипломы.

Во сне эти сцены мелькали, как обрывки старой, потёртой киноплёнки. Лица, формулы, пустые бутылки, залитые светом настольной лампы чертежи, смех, переходящий в кашель от усталости… Всё это было его жизнью. Его школой выживания. Школой, которая научила его главному: когда сталкиваешься с невозможной задачей, нужно откатиться к основам, построить план и биться головой об стену, пока она не даст трещину. Или пока не треснешь сам.

И теперь, в полусне, на границе двух реальностей, эти уроки прошлого начали тихо, исподволь, проникать в настоящее. Беспорядочный ужас начал кристаллизоваться во что-то иное. Ещё не в план. Но в привычку мысли. Привычку инженера, оказавшегося в неисправном, страшном, но, возможно, поддающемся изучению механизме под названием «Древний Египет».

Дмитрий проспал почти сутки, провалившись в беспамятство, как в глубокую, тёмную воду. Его разбудил резкий, пронзительный крик – не птичий, а какой-то металлический, дерзкий. Уа-а-а! Уа-а-а! То ли павлин, то ли какая-то незнакомая тварь за окном возвещала рассвет.

Он открыл глаза. Серый, предрассветный свет уже размывал очертания комнаты. И на том же месте, у входа, стояла та же девушка. Но теперь, в этом холодном свете, он разглядел детали, которых не замечал вчера в горячечном бреду. Её лицо, обращённое в пол, по-прежнему выражало покорность, но в уголках плотно сжатых губ, в малейшей складке между бровями читалась не физическая, а нервная боль. Его взгляд скользнул вниз, к её коленям. Льняное платье слегка, едва заметно, подрагивало над ними. Мышцы, доведённые до предела статическим напряжением, сдавались.

«Она всё время здесь стояла, – промелькнула у него мысль, тяжёлая и неприятная. – Сутки. Чё за безумие». Это не было заботой. Это было рабством. Чистым, беспримесным. И от этого становилось не по себе.

Он попробовал потянуться. Спина затрещала, рёбра ноюще напомнили о себе, но в целом тело слушалось. Видимо, переломов всё-таки не было, только ушибы, но и они уже почти перестали доставлять боль. И тут мощно, неумолимо заявил о себе мочевой пузырь. Давление стало неотложным делом.

Со стоном, больше от необходимости действовать, чем от боли, Дмитрий перевернулся на бок, упёрся левым локтем в упругий тюфяк и приподнялся. Спустил ноги с ложа. Каменный пол был ледяным. В тот же миг служанка, будто её током ударило, порывисто рванулась к нему.

Он инстинктивно вскинул руку – резкий, отталкивающий взмах ладони, как останавливают надоевшую собаку. Девушка замерла на месте, будто вкопанная. Но в её глазах, впервые поднятых на него в ослушании приказа «не двигаться», плескался настоящий, животный ужас – не перед его гневом, а перед тем, что он, хрупкий бог, может упасть и разбиться по её вине.

Дмитрий скинул с себя простыню и тут же недовольно хмыкнул. Он был абсолютно гол. Никаких следов трусов, кальсон, ничего. Только бинты на груди и руке. Он окинул взглядом комнату – никаких шкафов, комодов. Лишь ларцы да сундуки у стен. С раздражённым вздохом он обмотал простыню вокруг бёдер, сделав подобие юбки, и, держась за край кровати, начал подниматься. В висках засверлила тупая, ритмичная боль, мир поплыл, но он устоял.

От служанки донёсся тихий, жалостный писк – звук предельного напряжения. Он грозно, по-волчьи, посмотрел на неё. Осознание пришло быстро. Он начал издавать шипящие звуки: «Пссс! Псссс!», и, придерживая простыню на бёдрах, сделал несколько мелких, характерных движений тазом, явно изображая процесс.

Лицо девушки сначала было пустым от непонимания, потом на нём промелькнуло просветление. Она быстро опустилась на колени и вытащила из-под кровати, из специальной ниши, неглубокий, широкий сосуд. Он был выкован из тонкого металла, отполирован до зеркального блеска. В тусклом свете он отливал не красноватой медью, а тёплым, жёлтым, почти маслянистым сиянием. Электрум, мелькнуло в голове у Дмитрия, всплывая из обрывков прочитанного где-то – природный сплав золота и серебра. Лёгкий, дорогой, гигиеничный. Не таз. А ночная ваза фараона.

Он взял её из рук девушки. Металл был прохладным и неожиданно лёгким. Жестом – ладонью, выставленной вперёд, как знак «стоп», – он приказал ей выйти. Она смотрела на него с немым вопросом, всем своим существом выражая готовность броситься и поддержать. Ему пришлось сделать более резкий, отмахивающийся жест, несколько раз указать пальцем на выход за полог, буквально изображая, как он её оттуда выталкивает. Наконец, нерешительно, пятясь и не сводя с него испуганных глаз, она скрылась за тяжёлой тканью.

Дмитрий остался один. Он посмотрел на блестящий сосуд, потом на каменный пол. «Ладно. Унитаз не дают – буду в ведро. Не впервой», – с горькой усмешкой подумал он, вспомнив общежитие и сломанную сантехнику. Но тут же вспомнил лицо служанки. Юное, испуганное. Ей, наверное, лет максимум семнадцать. И её, скорее всего, заставят вытирать и выносить это. Взрослой тётке – пофиг, а тут… как-то стало мерзко и неловко. Сделал свои дела быстро, аккуратно, стараясь не расплескать. Закончив, громко, нарочито хмыкнул.

Девушка вошла мгновенно, будто ждала за дверью. Быстрым, привычным движением она забрала сосуд, даже не взглянув на содержимое, и исчезла, вернувшись буквально через пару минут с абсолютно чистым, сияющим тем же мягким блеском сосудом. Всё это время Дмитрий стоял, прислонившись к колонне, и прислушивался к телу. Голова кружилась, но держаться на ногах было можно. И тут его нос, наконец, пробив барьер запахов ладана и кедра, уловил знакомый, стыдный запах – запах немытого за несколько дней, пропотевшего в лихорадке тела. Он демонстративно, при служанке, понюхал собственную подмышку, скривился, показательно поморщился, повторил жест несколько раз.

Понимание озарило девушку мгновенно. Она стремительно выбежала в коридор и что-то прокричала – не робко, а громко, чётко, отдавая приказ. Голос у неё оказался звонким и властным.

Менее чем через минуту в покои вошли двое мужчин. Молодые, лет двадцати пяти, с гладко выбритыми головами и телами атлетов, покрытыми лишь короткими белыми схенти до колен. Их мышцы играли под кожей от напряжения. Они несли на своих плечах две длинные, прочные полированные палки, а на них – кресло. Не трон, а именно переносное кресло из тёмного, красноватого дерева, с изогнутыми ножками и низкой спинкой, украшенное тонкой резьбой в виде стеблей папируса. Они поставили его перед Дмитрием с такой почтительной осторожностью, будто устанавливали алтарь, а затем, не глядя на него, рухнули на колени, уткнувшись лбами в пол.

Дмитрий молча, со внутренним вздохом обречённости, уселся в кресло. Дерево было твёрдым, но удобным. Мужчины, не вставая с колен, ловко подхватили палки, вставили их в специальные скобы по бокам сиденья, и в один миг он оторвался от пола. Движение было мягким, плавным, отточенным до автоматизма. Его понесли.

За пологом открылся длинный, прямой коридор. Стены были расписаны фресками: боги с головами животных, процессии с дарами, иероглифические строки. Через равные промежутки у стен стояли стражи. Не вчерашний один парень с палкой, а воины в коротких кожаных доспехах, с боевыми топорами у пояса и длинными, узкими щитами. При появлении носилок каждый, как по мановению невидимой руки, резко склонял голову, уставляясь взглядом в собственные сандалии. Никто не смел поднять глаза на несущегося мимо живого бога. Эта синхронность, это молчаливое, всеобщее, абсолютное самоуничижение давило сильнее каменных сводов.

Они миновали несколько арочных проходов, вышли под открытое небо, во внутренний двор, залитый первыми лучами солнца. Воздух пахнул водой, глиной и цветами. Дмитрия внесли под тенистый навес, увитый виноградом, где уже ждала купальня. Это была не ванна, а неглубокий бассейн, выложенный голубой фаянсовой плиткой, в которую по желобу из крана в виде львиной головы струилась вода. Рядом на низком столике из алебастра лежали куски пасты, скребки из слоновой кости, губки и кувшины с ароматными маслами.

Носильщики опустили кресло у самого края бассейна и снова пали ниц. Появились ещё двое слуг – тоже молодые, сильные, с опущенными глазами. Они приблизились к Дмитрию, и их руки потянулись к простыне на его бёдрах.

Вот тут его накрыло. Волна абсолютного, физиологического некомфорта. Эти молчаливые, безликие мужчины собирались его раздеть, вымыть, как младенца. Он был гол как червяк под пристальными взглядами десятка людей (к служанкам присоединились ещё несколько, стоявших в отдалении с полотенцами и одеждами). Это был не медицинский уход, а ритуал. И он, Дмитрий, был в его центре – беспомощным, грязным, смертным объектом.

Он снова сделал тот же резкий, запрещающий жест. Руки слуг замерли в воздухе. Все застыли. В тишине было слышно лишь журчание воды. Дмитрий взял себя в руки. Медленно, сам, сцепив зубы от боли в рёбрах, он сбросил простыню на каменный пол. Встал голый перед всеми, чувствуя, как горит лицо. Но взгляд его был направлен не в пол, а прямо перед собой, поверх голов прислужников. Он шагнул к бассейну, ощущая на своей спине десятки испуганных и преданных взглядов, и медленно, преодолевая головокружение, опустился в прохладную, чистую воду. Это был его первый, маленький и предельно нелепый акт неповиновения в этом новом мире. Он вымылся сам.

После мытья его перенесли в другие покои. Если первая комната была лазаретом, то эта – личными апартаментами. Просторный зал с потолком, поддерживаемым четырьмя резными колоннами в виде связок папируса, стволы которых были инкрустированы лазуритом и малахитом. Стены покрывала не простая штукатурка, а нижний регистр из плит розового асуанского гранита, а выше – фрески невероятной живости: сам фараон (его лицо было стёрто временем или намеренно не прописано, оставляя место для настоящего) охотился в зарослях папируса на гиппопотамов с гарпуном, а бог Гор с головой сокола парил над ним, простирая защитные крылья.

Мебель здесь была не просто функциональной, а искусством. Низкий, широкий ларь из чёрного эбенового дерева с инкрустацией из слоновой кости в виде лотосов. Столики на изящных, гнутых ножках в форме лап льва. Шкатулки, обитые тончайшей золотой фольгой. И в центре – ложе. Не кровать на тюфяке, а внушительное сооружение из тёмного дерева, с высоким изголовьем, украшенным золотым рельефом: солнечный диск с крыльями, оберегающий спящего. Матрас на нём был мягче, покрыт тончайшей тканью.

В углу стоял гардероб в виде раскрытого сундука и ряда настенных крючьев. Там висели не просто схенти, а одежды разного статуса: простые льняные – белее снега; более плотные, с вышитой золотой каймой по подолу; и один, явно парадный, плащ-накидка из тончайшей, полупрозрачной белой шерсти, отороченный синей бахромой.

Дмитрий, уже сидящий в кресле после переноски, заметил свою первую служанку. Она шла за ним, но её шаги стали заплетаться, а лицо под слоем смирения было серым от усталости. Она буквально спотыкалась о собственные ноги от изнеможения и нервного срыва. Простояв сутки на ногах, она была на пределе.

В нём что-то ёкнуло – не рыцарский порыв, а простая, бытовая жалость. Он подозвал её жестом. Когда она приблизилась, дрожа, он ткнул указательным пальцем ей в грудь, потом сложил свои руки под головой, склонил её набок, закрыл глаза и изобразил храп. Потом снова ткнул в неё. Повторил несколько раз: «Ты – спать». Затем начал отмахиваться от неё, делая явные, отталкивающие жесты в сторону выхода, постоянно возвращаясь к знаку «спать».

Девушка сначала смотрела с пустым, непонимающим ужасом. Потом до неё начало доходить. Не само разрешение (такое было немыслимо), а то, что её прогоняют. Её лицо исказилось не облегчением, а новой волной страха – страха перед наказанием за изгнание. Она неуверенно, задом, попятилась к выходу, её глаза лихорадочно бегали по сторонам, словно она искала у старших подтверждения, что это не ловушка.

И подтверждение пришло. В проёме появилась та самая, старшая служанка, которую Дмитрий видел мельком в первый день. Её лицо было спокойным, а взгляд – острым, оценивающим. Она едва заметно, но совершенно однозначно кивнула младшей. Только после этого юная служанка, не оборачиваясь, почти выбежала из покоев. Место у Дмитрия заняла другая. Новая девушка была чуть смуглее, черты её лица – чуть шире, глаза – больше, миндалевидные. Она выглядела как уроженка южных земель. Она встала в ту же позу смиренного ожидания, но её взгляд, украдкой скользнувший по Дмитрию, был не паническим, а наблюдающим, умным.

Тем временем подошли слуги-мужчины. Они сняли с Дмитрия простые льняные полотнища, в которые его укутали после купальни. Дмитрий стоял, сжав кулаки и глядя куда-то в пространство над головами слуг, стараясь отрешиться. Его уши горели, но внутри царило ледяное решение: терпеть. Это часть исследования. Часть цены.

Процесс одевания был сложным и многослойным.

Сначала на него надели короткие, плотные, белоснежные льняные трусы-пояс (шендит).

Затем – основной схенти. Не простой прямоугольник, а сшитое, плиссированное изделие из тончайшего полотна, которое слуги искусно обернули вокруг его бёдер, создав аккуратные, симметричные складки спереди, и закрепили сложным узлом на талии. Ткань доходила до середины икр.

Поверх схенти на талию надели широкий, жёсткий пояс из кожи, окрашенной в синий цвет и украшенной золотыми бляшками в виде скарабеев. Его застегнули сбоку.

На грудь, поверх бинтов (которые сменили на свежие), надели нагрудное украшение-воротник (ушебти). Оно было не из золота для парада, а из множества рядов разноцветных фаянсовых бусин – синих, зелёных, белых, жёлтых, – образующих геометрический узор. Оно было тяжёлым и прохладным.

На запястья слуги надели простые, но массивные браслеты из полированного чёрного дерева.

Наконец, на босые ноги надели сандалии. Подошвы были из плотной кожи, а ремешки, переплетающиеся вокруг лодыжки, – из тончайшего позолоченного папируса.

Когда всё было закончено, слуги отступили и пали ниц. Дмитрий сделал шаг. Ткань шелестела, браслеты мягко стукали друг о друга, а ушебти оттягивало плечи. Он подошёл к отполированному до зеркального блеска медному диску на стене – подобию зеркала. В нём отразился не он. Отражён был юноша с короткими, чёрными, аккуратно подстриженными волосами, гладко выбритым лицом и большими, тёмными глазами, в которых читалась не божественная мощь, а растерянность и усталая решимость человека, попавшего в чужой, безупречно отлаженный спектакль, где он был главным, но совсем не режиссёром.

Он был одет, прибран, приведён в порядок. Он выглядел как фараон. И от этого ему было в тысячу раз страшнее, чем когда он лежал грязный и беспомощный. Теперь ему предстояло играть.

Дмитрий ещё стоял перед зеркальным диском, пытаясь привыкнуть к отражению незнакомого юноши в царских браслетах, когда в покои бесшумно вошли два новых слуги. Они несли небольшие ларецы из чёрного дерева. За ними следовала старшая служанка – та самая, с оценивающим взглядом. Она молча склонила голову и жестом указала на низкий стул с прямой спинкой, стоявший перед зеркалом.

Это был не вопрос, а спокойное руководство. Дмитрий, поняв, что сопротивляться очередному ритуалу бессмысленно, тяжело опустился на стул. Его тело благодарно отозвалось на возможность сидеть.

Слуги открыли ларцы. Внутри, в аккуратных углублениях, лежали странные предметы и небольшие сосуды.

Небольшая плоская палитра из сланца с двумя углублениями.

Тонкие кисточки с ручками из слоновой кости.

Гладкие, отполированные палочки из обсидиана и бронзы.

Несколько миниатюрных горшочков с крышками из кожи.

Старшая служанка взяла один из горшочков, открыла его и наклонила к свету. Внутри была густая, маслянистая паста насыщенного чёрно-серого цвета с металлическим отливом. Она пахла не духами, а минеральной пылью, жиром и чем-то сладко-терпким – возможно, добавленной миррой.

Один из слуг, юноша с невероятно ловкими и осторожными пальцами, взял кисточку. Старшая служанка маленькой лопаткой из кости положила немного пасты на палитру, капнула туда же несколько капель масла из другого сосуда и начала быстро растирать смесь до идеально гладкой консистенции.

Затем она кивнула слуге-визажисту. Тот приблизился к Дмитрию. Его дыхание было неслышным, глаза опущены, но движения – уверенными и точными. Он мягко, но недвусмысленно взял Дмитрия за подбородок, слегка приподняв его лицо к свету.

Первое прикосновение холодного, скользкого кончика кисточки к веку заставило Дмитрия вздрогнуть. Он инстинктивно отпрянул. Слуга мгновенно замер, не убирая руки. Старшая служанка из-за его спины произнесла одно короткое, успокаивающее слово, обращённое, казалось, к обоим – и к слуге, и к «богу».

Дмитрий сглотнул. «Терпеть. Наблюдать. Это просто краска», – прошипел он про себя. Он кивнул, давая разрешение, которого от него, в общем-то, и не ждали.

Процесс возобновился. Это было не нанесение макияжа в привычном смысле. Это был ритуальный акт. Кисточка скользила по линии верхнего века от внутреннего уголка к внешнему, выписывая идеально ровную, толстую, стреловидную линию, которая чуть загибалась вверх у виска. Затем – линия под нижним веком, создавая эффект гипертрофированной, идеальной миндалины. Движения были быстрыми, отточенными тысячами повторений. Слуга дышал ртом, стараясь не дышать на лицо фараона.

Паста была холодной и жирной. Запах свинца и мирры стоял в носу. Дмитрий сидел, уставившись в своё отражение, и наблюдал, как его знакомые, человеческие глаза постепенно превращаются в символ. В тот самый Всевидящий Глаз Гора (Уаджет), который он видел на фресках. Разница между «до» и «после» была разительной. Подведённые глаза казались больше, глубже, пронзительнее. В них появлялось нечто нечеловечески внимательное и отстранённое.

Слуга сменил кисточку на тонкую бронзовую палочку. Он аккуратно, с едва заметным нажимом, продлил линию от внешнего уголка глаза вверх и чуть в сторону, на висок, создав знаменитый «кошачий» изгиб – «кривую богов».

Затем, той же палочкой, он нанёс немного другой пасты – зеленоватой, из толчёного малахита – на внутреннюю слизистую нижнего века. Это было самое неприятное ощущение: холод, лёгкое пощипывание и рефлекторное желание зажмуриться.

Процесс занял не больше десяти минут. Когда слуга отступил и пал ниц с кисточкой в руке, в зеркале на Дмитрия смотрел уже не растерянный юноша, а иконографическое изображение. Его собственные черты будто стёрлись, уступив место этому доминирующему, сакральному взгляду. Он был похож на статую или на изображение на стене собственной спальни.

Старшая служанка поднесла к его носу небольшую чашечку с густым маслом. Он понял – нужно вдохнуть аромат. Запах кедра и чего-то цветочного ударил в голову. Затем она нанесла несколько капель ему на темя, на запястья, за уши. Теперь он не только выглядел, но и пах как бог.

Только после этого, когда ритуальное преображение было завершено, к нему снова подошли слуги с одеждами. Теперь они облачали не просто человека. Они облачали живой символ. И Дмитрий, глядя в зеркало на своё новое, чуждое отражение, с холодом в груди осознавал, что эта краска на его лице – не просто косметика. Это была первая и самая прочная из стен его новой тюрьмы. И одновременно – его самый мощный доспех. Отныне мир будет видеть не его. Мир будет видеть Фараона. А ему, Дмитрию, предстояло научиться смотреть на мир из-под его несмываемой, тяжёлой тени.

После окончания ритуала облачения и макияжа наступила тишина. Слуги, закончив работу, замерли в ожидании. Дмитрий сидел на стуле, чувствуя на себе вес ушебти, прохладу подведённых век и давящую тишину покоев. Действовать нужно было сейчас. Сидеть в этой позолоченной клетке дальше – значило сойти с ума.

Он медленно поднялся. Слуги встрепенулись. Старшая служанка сделала шаг вперёд, её взгляд вопрошал: «Куда изволите, владыка?». Дмитрий игнорировал её. Он сделал несколько шагов – сначала неуверенных, потом твёрже – к высокому арочному проёму, за которым виднелся солнечный свет и зелень. Это был выход во внутренний сад.

Никто не остановил его. Когда он переступил порог, за его спиной раздался лёгкий шорох – слуги и стража бесшумно двинулись следом, сохраняя почтительную дистанцию.

Сад оказался не клумбой, а целым микро-миром. Дорожки из белого щебня вились между аккуратно подстриженными финиковыми пальмами и сикоморами. В центре бил фонтан в виде лотоса, из которого вода по системе глиняных желобов растекалась к клумбам с ярко-синими и жёлтыми цветами (неужели васильки и какие-то местные маки?). Воздух гудел от пчёл и пах мёдом, водой и нагретым камнем. Всё было неестественно идеально, как диорама в музее. Дмитрий шёл, чувствуя на своей спине десятки глаз. Он подошёл к невысокой каменной ограде.

За ней открывалась панорама.

Сначала он увидел ещё ярусы садов, спускающиеся террасами по склону. Потом – огромный, прямоугольный бассейн, размером с несколько футбольных полей, в который впадал широкий канал, по зеркальной глади которого скользили ладьи с алыми парусами. По берегам сновали сотни крошечных фигурок.

А потом его взгляд поднялся выше, и дыхание перехватило.

На противоположной стороне бассейна, за высокой стеной, вздымался грандиозный храмовый комплекс. Десятки, сотни колонн, каждая толщиной с вековой дуб, поддерживали гигантские каменные плиты. Они были раскрашены в ослепительные цвета: охру, лазурь, киноварь. Между колоннами мелькали процессии – вереницы людей, несущих какие-то носилки, сосуды, щиты. Над всем этим царили два исполинских пилона – сужающиеся кверху башни с развевающимися на флагштоках длинными полотнищами. И за ними, уходя в голубую дымку зноя, виднелись вершины ещё более грандиозных сооружений. Это был не отдельный дворец. Это был целый священный город, высеченный из камня и вправленный в ландшафт.

Но и это было ещё не всё. Дмитрий повернул голову и увидел, что его дворец – лишь одно крыло в череде строений, тянущихся вдоль длинной, прямой аллеи сфинксов. Каменные львы с человеческими лицами, окрашенные в пёстрые цвета, стояли по обе стороны дороги, уходящей к горизонту. И по этой аллее, как муравьи, двигались тысячи людей.

Одни, согнувшись под тяжестью корзин с камнями, шагали в ритме, отбиваемом надсмотрщиком с палкой. Другие, одетые в белые схенти, несли на плечах брёвна кедра. Третьи, в более дорогих одеждах, шли неспешными группами, о чём-то споря. А между ними, чеканя шаг, проходили отряды воинов. Бронзовые наконечники их копий сверкали на солнце сплошной искрящейся гребёнкой. Щиты, покрытые кожей, отбрасывали тяжёлые тени. Их было не двадцать, не сто. Их были сотни. И всё это – шум, движение, масштаб – было лишь маленькой, видимой с балкона, частью гигантского организма.

В голове Дмитрия, которая уже несколько дней была ареной для паники и абсурда, вдруг воцарилась ледяная, кристальная ясность. Все мелкие сомнения, все теории о «розыгрыше» или «сектантах» рассыпались в прах под тяжестью одного простого наблюдения: масштаб.

Это была непостижимая, астрономическая трата ресурсов. Декорации такой величины и детализации? Тысячи статистов, каждый из которых идеально вписан в свою роль раба, ремесленника, писца, воина? Костюмы, оружие, архитектура, логистика… Ради чего? Ради того, чтобы обмануть его, Дмитрия Бузыча, студента-недоучку с птичьими правами из провинциального российского вуза? Это было абсолютно иррационально. Экономически, технологически, логически невозможно. Никакие родители, никакое ТВ-шоу, никакая секта не потянули бы такого. Это был бы проект масштаба национального государства. И всё это – ради него? Нет. Закон сохранения энергии и здравый смысл восставали против такого безумия.

Оставалось два варианта, оба одинаково чудовищные.

Вариант первый: Он сошёл с ума. Настоящий, клинический психоз. Его мозг, не выдержав отравления, стресса и жизни на износ, создал эту галлюцинаторную реальность невероятной сложности. Он лежит в психушке, затянутый в смирительную рубашку, а всё, что он видит и чувствует, – плод работы повреждённого нейронного ансамбля.

Вариант второй: Это реальность. Невероятная, невозможная, нарушающая все известные законы физики реальность. Он каким-то образом переместился в пространстве и времени и оказался в теле молодого фараона Древнего Египта. Тутанхамона.

Дмитрий стоял, впиваясь пальцами в каменный парапет балкона, и его ум, тот самый технический, скептический ум, начал сравнивать гипотезы.

За психическое расстройство говорило:

Собственное недавнее состояние (отравление, потеря сознания).

Абсурдность происходящего с точки зрения известной науки.

За реальность говорило:

Тактильность и боль. В галлюцинациях, даже самых ярких, редко бывает такая физиологичная, постоянная, разнообразная боль – в рёбрах, в голове, в мышцах от непривычных поз. Запахи (кедр, ладан, пот, миндальное масло) были слишком сложными и устойчивыми.

Непротиворечивость системы. Мир вокруг жил по своим внутренним, жёстким законам. Ритуалы, иерархия, технологический уровень (медь, камень, отсутствие железа) – всё складывалось в единую, непротиворечивую картину. Его мозг, даже больной, вряд ли смог бы сгенерировать такую сложную, исторически достоверную симуляцию, не зная тонкостей.

И главный, решающий аргумент: МАСШТАБ И БЕЗЛИЧНОСТЬ. Безумие эгоцентрично. В его кошмаре он был бы в центре вселенной. Здесь же он был лишь частью, причём частью, на которую почти не обращают внимания, кроме как для исполнения ритуалов. Весь этот гигантский город жил своей жизнью. Рабы таскали камни не для него. Воины маршировали не перед ним. Это был самостоятельный, дышащий организм. Его безумие не могло быть настолько… скромным.

Оба варианта были ужасны. Но логический вес второго постепенно перевешивал. Если это галлюцинация – он бессилен, заключён в своём черепе. Если это реальность… то у него есть поле для действий. Пусть крошечное, пусть смертельно опасное.

И это привело его к простому, практическому выводу: стратегия действий в обоих случаях идентична.

Осторожно наблюдать. Собирать данные. Картировать окружение, запоминать лица, титулы, распорядок. Искать слабые места в системе, источники информации, потенциальные угрозы.

Помалкивать. Его речь – смертельный риск. Любое неверное слово, любой странный звук выдают чужеродность. Молчание можно списать на травму, на состояние шока. Молчание – его лучший щит.

Учить язык. Это первостепенная задача. Без языка он слеп, глух и нем. Он должен начать считывать его из контекста, запоминать часто повторяющиеся слова, связывать их с действиями и предметами.

Создать алиби. «Амнезия после травмы» – идеальное прикрытие. Оно объясняет его растерянность, незнание обычаев, даже частичную потерю речи. Это даст ему время. Самое ценное, что у него есть.

Он стоял на балконе, а в его голове, среди руин старой жизни, уже выстраивался план выживания. Страх никуда не делся. Он превратился из панического визга в постоянный, низкочастотный гул на заднем плане – фон, с которым придётся жить. Но поверх этого страха теперь работал мозг.

Он увидел, как внизу, у подножия пилона, группа писцов что-то оживлённо обсуждала, тыкая пальцами в свиток. «Сначала базовые глаголы: идти, есть, пить, дать, принести», – подумал он. «Потом названия предметов: вода, хлеб, одежда, оружие. Потом имена и титулы».

Дмитрий медленно разжал пальцы, оставив на нагретом камне парапета влажные отпечатки. Он сделал последний глубокий вдох воздухом, пахнущим пылью, цветами и далёким дымом кузниц. Затем развернулся и, не глядя на свиту, жестом, полным новой, показной уверенности, велел себя нести обратно в покои. У него была работа. Ему предстояло заново родиться. На этот раз – сознательно, расчётливо и молча. Времена пьяного студента Дмитрия Бузыча окончились. Начиналась эпоха фараона, который должен был научиться править, чтобы выжить. И первый урок начался прямо сейчас, с изучения алфавита этого жестокого и великолепного мира.

Глава 4

Слабость накатила внезапно, как прибой изнутри. Дмитрий стоял в саду, пытаясь осмыслить масштаб раскинувшегося перед ним каменного царства, когда мир вдруг потерял плотность. Звон в ушах, знакомый по тем утрам, когда тело, отравленное дешёвым пойлом, мстило за бессонную ночь. Ноги стали ватными. Он инстинктивно вцепился в шершавый, живой ствол финиковой пальмы, оставив на коре белые от напряжения отпечатки пальцев.

Рядом вспыхнула тихая, отточенная паника. Не крик, а сдавленный выдох служанки. Ещё мгновение – и перед ним, бесшумно опустившись на мелкий белый щебень, замерли на коленях двое носильщиков. Их полированное кресло из тёмного кедра уже ждало, протягивая поручни, как руки. Они не смотрели на него. Их взоры были прикованы к земле у его сандалий, но всё их существо было напряжено, как у псов, улавливающих малейший жест хозяина.

Дмитрий, всё ещё держась за дерево, грузно опустился в кресло. Мгновенно, без толчка, он оторвался от земли. Его понесли обратно, в прохладную тень колоннад, а служанка бежала впереди, её голос, теперь звонкий и повелительный, расчищал путь: «Дорогу Владыке! Солнце опалило его!»

Его доставили прямо в его личные покои. Усадили на низкий табурет у стола из чёрного дерева. Слуги и служанка замерли у входа, растворившись в тени, но их присутствие было осязаемо – как давление атмосферы.

Дмитрий сидел, сжимая виски, пытаясь взять под контроль дрожь в коленях и тошнотворную пустоту в желудке. Это был не голод. Это была требующая ответа пустота божественной утробы. И система ответила.

Беззвучно, как по волшебству, в покоях появились новые слуги. Процессия была неспешной и ритуальной. Сначала внесли и поставили перед ним на пол неглубокий серебряный таз и кувшин с прохладной водой. Старший из слуг, мужчина с внимательным, лишённым фантазии взглядом хранителя списков (чати, управляющий хозяйством), неспешно опустился на колени. Он не смотрел Дмитрию в лицо, его взгляд был прикован к его рукам. Мягким, но уверенным движением он взял правую руку фараона и полил на пальцы тонкую струйку воды, собирая её в таз. Затем подал мягчайшее льняное полотенце, расшитое у края синей нитью. Затем – левую руку. Процедура была молчаливой, медитативной. Омовение перед трапезой. Не гигиена, а очищение.

Затем появилась еда. Её вносили на простых, но безупречных подносах из светлого дерева.

Плоские, дымящиеся лепёшки из ячменной муки, сложенные в пирамидку на широком листе пальмы. Пахло тёплым зерном и золой. Небольшая глиняная миска с кусочками тушёной утки в густом, тёмном соусе, от которого потянуло ароматом кориандра, тмина и чего-то терпкого, вроде гранатового сока. Чаша из глазурованного фаянса с отварными стручками бобов и зелёным луком. На отдельной тарелке из полосатого кальцита – дольки арбуза с чёрными блестящими семенами, финики и что-то похожее на мелкий зелёный виноград. Два сосуда. Высокий глиняный кувшин с узким горлом – из него пахло чем-то хлебным и кисловатым (пиво). И небольшой графин из полупрозрачного кальцита с водой, в которой плавали дольки чего-то цитрусового.

Рядом положили ложку из слоновой кости с изящной ручкой и небольшой кинжал с рукоятью из эбенового дерева – лезвие бронзовое, тщательно отполированное, но не острое, скорее для нарезания, чем для боя.

Слуги расставили всё и отступили, образовав вдоль стены немую шеренгу. Чати остался ближе всех, его руки были сложены на животе, взгляд опущен, но всё существо было антенной, настроенной на фараона.

Дмитрий замер. Голод боролся с паникой. Как есть? Он потянулся к ложке – единственному знакомому предмету. Зачерпнул немного соуса с кусочком утки. Поднёс ко рту. Вкус ударил – насыщенный, пряный, непривычный. Он кивнул, стараясь изобразить одобрение. Чати почтительно склонил голову на миллиметр.

Но дальше пошли проблемы. Он попытался левой рукой отломить кусок лепёшки. В воздухе повисло лёгкое, ледяное напряжение. Никто не двинулся, но Дмитрий почувствовал, как все присутствующие мысленно ахнули. Он быстро переложил лепёшку в правую руку. «Правой, – прошипел он про себя. – Всё правой. Запомни».

Обед превратился в мучительную игру в шахматы с невидимым противником. Он пробовал резать мясо кинжалом – оно не резало, а рвало волокна. Пришлось брать куски пальцами, пачкая их в соусе. Он макал хлеб, откусывал, жевал под пристальным, скрытым наблюдением. Он сделал глоток пива – оно было густым, мутным, больше похожим на жидкую хлебную кашу, с терпким, незнакомым послевкусием. Лицо его не дрогнуло. Он отпил воды с цитрусом – она была спасением.

Когда он, наконец, отодвинул от себя чашу с мясом (она была опустошена наполовину – он физически не мог съесть больше), её тут же унесли. Недоеденное исчезло без следа, без вопроса. Порция фараона не обсуждалась. Она предлагалась и принималась – или не принималась. Всё.

Слуги растворились так же бесшумно, как и появились. Остался лишь лёгкий запах специй да странная тяжесть в желудке от непривычной пищи.

И тут пришёл врач. Тот самый, с внимательными глазами учёного и руками, помнящими каждую кость в теле фараона. Он молча поклонился, попросил позволения жестом. Дмитрий кивнул, чувствуя новую волну усталости.

Пальцы врача, лёгкие и безошибочные, скользнули под край повязки на его груди. Он отогнул ткань, заглянул – и замер. Его бесстрастное профессиональное лицо дрогнуло. В глазах вспыхнуло чистое, неподдельное удивление. Он быстро пробормотал что-то себе под нос, глаза бегали от раны к лицу Дмитрия и обратно.

Раны – те самые ссадины и глубокие ушибы от «падения с колесницы» – заживали с невозможной скоростью. Воспаление спало, кожа под повязкой была чистой, розовой, лишь слегка стянутой молодой кожей. Это противоречило всему его врачебному опыту.

Врач выпрямился. Его взгляд стал тяжёлым, аналитическим. Он не задал вопросов. Он лишь низко поклонился, достал из своей грубоватой льняной сумки маленький глиняный пузырёк и налил в чашу густую, тёмную жидкость, пахнущую полынью и мёдом. Лекарство «для успокоения духа и крепкого сна». Дмитрий выпил, скривившись от горечи. Доктор удалился, оставив после себя шлейф недоумения и тишину.

Горький настой сделал своё дело. Мысли о картах, языках и заговорах спутались, потонули в ватной тяжести. Дмитрий, не в силах бороться, доплёлся до ложа и рухнул на него, как подкошенный. Сон был чёрным и безвидным.

Он проснулся от чёткого, неумолимого сигнала организма. Давление в мочевом пузыре было настойчивым фоном. Но к нему, набрав силу, присоединилось другое, шевелящееся в глубине, требующее немедленного внимания. Кишечник, переработавший незнакомую пищу, выносил ультиматум.

«Вот и сказке конец», – тупо констатировал про себя Дмитрий. Он сел. В полумраке комнаты, у входа, как и положено, стояла на посту служанка – сегодня другая, с лицом, не выражающим ровным счётом ничего. Он поймал её взгляд и просто беззвучно указал пальцем в угол комнаты, туда, где за невысокой ширмой из тростника он утром смутно разглядел знакомые очертания сосудов.

Она кивнула и скрылась. Через минуту она вернулась, и за ней двое слуг вносили за ширму необходимое. Не спрашивая, не глядя, они подготовили всё. Дмитрия проводили за перегородку.

Здесь, в этом камерном пространстве, пахло сухой глиной, водой и слабым, чистым запахом – терпкой, свежей смесью соды и раздавленной мяты. На полу стояли: суден для малой нужды – тот же, из полированного электрума, сияющий в полутьме; горшок для большой нужды – более массивный, из тёмного, глазурованного фаянса, с удобным округлым сиденьем и двумя ручками по бокам для переноски. На каменной полочке: медный таз с чистой водой, кувшин для омовения, несколько гладких, отполированных плиток известняка разной гладкости и небольшая чаша с густой пастой, пахнущей содой и раздавленными листьями мяты.

Слуги вышли, отступив за ширму, но Дмитрий знал – они там, в двух шагах. Готовые.

Процесс был физиологически облегчающим и одновременно унизительно сложным. Разобраться со складками схенти, устроиться на холодном фаянсе, стараясь не звякнуть браслетами… А потом – кульминация цивилизационного шока. Никакой бумаги. Только вода, гладкие камни и эта странная паста. Это был самый прямой, тактильный контакт с древностью. С её простыми, эффективными и абсолютно беспощадными к комфорту решениями. Он чувствовал себя не фараоном, а первобытным человеком, сидящим в пещере, пусть и сделанной из фаянса и золота.

Когда всё было закончено, он вышел из-за ширмы, чувствуя не столько облегчение, сколько глубокую, тотальную усталость от этого спектакля на выживание. Он был чист, накормлен, отлежался. Его новое тело работало идеально, даже слишком.

Он не стал подходить к зеркалу. Вместо этого опустился на край ложа. В темноте под закрытыми веками его разум, отточенный годами заучивания формул и конспектов, начал работать. Не как у паникера, а как у инженера, получившего ТЗ на выживание в агрессивной среде.

Мысли текли холодно и чётко. Страх никуда не делся. Он просто был взят в расчёт как одна из переменных, как сопротивление материала.

Завтра он начнёт. Не с героических попыток бежать. А с первого управляемого эксперимента. Он попросит (жестами) кусок глиняного черепка. А для рисования… он огляделся мысленным взором. Уголь? Его не видел. Но на краю медного светильника лежала засохшая чёрная копоть. Её можно соскоблить. Или использовать саму пасту для глаз – её у него отнимут? Риск. Лучше начать с копоти. Примитивные значки: круг (солнце), волны (вода), колос (хлеб). И будет смотреть, как отреагирует писец или слуга. Кто подскажет название? Кто испуганно отшатнётся? Кто побежит докладывать?

Так он убьёт двух зайцев: получит первые лингвистические данные и протестирует границы дозволенного, выяснит, кто из слуг более склонен к взаимодействию.

«Ладно, – мысленно сказал он тому, чьё тело теперь занимал. – Ладно, Тутанхамон. Посмотрим, что у тебя тут за дела такие».

И впервые за двое суток его губы, сухие и потрескавшиеся, дрогнули в подобии улыбки. Без юмора. Без надежды. С холодным, профессиональным любопытством инженера, получившего в работу самый аномальный, самый безумный проект в истории.

И тут он почувствовал на лице засохшую маску. Стянутость кожи, будто лицо заковали в гипс. Он потер веко. На пальце остался чёрный сажный след.

Он позвал служанку едва заметным жестом.

Та появилась мгновенно, неся небольшой ларец. В нём лежали: плоская чаша с тёплым оливковым маслом, смешанным с каплей чего-то хвойного; несколько мягких льняных лоскутов; и маленькая палочка с обмотанным кончиком.

Служанка опустилась на колени перед ним. Её движения были такими же ритуальными, как и утром, но теперь – обратными. Она смочила лоскут в масле и нежными, точными движениями начала стирать чёрные линии с его век. Сначала с одного, потом с другого. Прохладная влажность сменила стянутость краски.

Дмитрий сидел неподвижно, чувствуя, как с его лица буквально снимают панцирь. Когда она закончила и отступила с поклоном, он медленно поднялся и подошёл к медному зеркалу.

Из тёмного круга отполированного металла на него смотрел просто юноша. Бледный от нескольких дней в покоях, с тёмными кругами под глазами (настоящими, не нарисованными), с непривычно короткими, аккуратно подстриженными волосами. Глаза были его собственными – без защитной скорлупы сурьмы они снова казались уязвимыми, испуганными и бесконечно уставшими. Без подводки они были меньше, человечнее, моложе.

Это был он. Дмитрий. Заточённый в этой идеальной, чуждой оболочке.

Он потянулся и потёр лицо, словно пытаясь стереть и само отражение. Потом погасил светильник и лёг в темноту. Теперь он чувствовал кожей прохладу воздуха на веках. Он был раздет до самого лица. И от этого было в тысячу раз страшнее.

Снаружи, в чёрном египетском небе, горели чужие звёзды. Но ему было не до них. У него была работа.

Утро началось не с пробуждения, а с погружения в новый, безупречный ритм. Его разбудил не свет, а лёгкое движение воздуха – служанка зажигала светильники. Первым, ещё до глаза, отозвался мочевой пузырь. Дмитрий поднялся, и ритуал повторился: бесшумное появление электрумовой утвари из-под кровати, отступление слуг за ширму, немое ожидание. Процесс уже не казался таким унизительным – просто ещё одна бессмысленная, обязательная операция по обслуживанию этого тела-механизма.

Но затем его провели не к умывальному тазу, а дальше, через короткий прохладный коридор, в небольшую сводчатую комнату, от которой пахло влажным камнем и кедром. Ванная. Не бассейн, как в первый день, а неглубокая прямоугольная чаша из розового асуанского гранита, вмурованная в пол. В неё по желобу из бронзовой пасти львиной головы уже струилась вода – не холодная, а тёплая, подогретая, судя по лёгкому парку, где-то в печах.

Слуги помогли ему сбросить ночной схенти. Дмитрий ступил в воду. Она обняла его до пояса приятным, почти телесным теплом. Ещё одни слуги, стоя на коленях у борта, начали натирать его тело пастой из толчёных бобов и оливкового масла, смывая пот и остатки вчерашних масел. Затем – ополаскивание чистой водой из кувшинов. Всё молча, быстро, эффективно. Его отдраили, как дорогой экипаж. Высушили мягчайшими полотенцами.

Только после этого, вернувшись в покои, начался следующий акт – гигиена рта. Служанка поднесла небольшой лакированный поднос. На нём лежала тонкая палочка из ароматного кедра – один её конец был искусно расщеплён на упругие, шелковистые волокна. Рядом в фаянсовой чашечке дремал мелкий розоватый порошок, пахнувший терпкой смесью толчёной мирры, ладана и чего-то острого, вроде мяты. Дмитрий, следуя немому примеру служанки, обмакнул волокна в порошок и поводил по зубам. Вкус был странным, минерально-бальзамическим, оставляя во рту ощущение ледяной, дорогой чистоты. Он сплюнул розоватую кашицу в небольшую чашу из полированного оникса. Даже его слюна здесь требовала отдельного священного сосуда, – мелькнула мысль, горькая и точная.

Затем пришла очередь облачения и грима. Сегодня он сидел спокойно, почти отстранённо, изучая в полированной меди процесс собственного превращения в сакральный объект. Художник с кистью выписывал на его веках всевидящее око Уаджат. Холодная, жирная краска ложилась знакомым грузом. Сегодня это не было шоком. Это было надеванием рабочей униформы, тактического камуфляжа. Его доспехи из льна и сурьмы.

Завтрак был лёгким: дыня, сырные шарики в мёде, лепёшка. Дмитрий ел механически, его мозг, получив топливо, уже работал на высоких оборотах, выстраивая планы.

После еды, без всякой команды, в дверях замерли носильщики. Его снова отнесли в сад. Но сегодня взгляд Дмитрия, спрятанный за линией сурьмы, был прицельным и аналитическим. Он отслеживал траекторию солнца, отмечал тень от обелиска, фиксировал точки, где стояли стражи с топориками у пояса. Его сознание, привыкшее к чертежам, мысленно набрасывало карту местности. Калитка в дальней стене, увитая виноградом, была теперь не просто деталью, а объектом №1 для изучения.

Вернувшись в покои, он застал врача. Тот, без прежнего изумления, лишь кивнул, осматривая гладкую, зажившую кожу.

– Джерет нек хет, хери-иб, – ровно произнёс он. (Тело сильно, господин).

И удалился, оставив ощущение окончания официального больничного. Период «травмы» кончился. Теперь от него ждали возвращения к обязанностям. Или он должен был начать их придумывать.

И тогда в дверях возникла она. Та самая юная служанка с первого дня. Выглядела менее измотанной, но в её позе читалась всё та же абсолютная готовность. Она была идеальным «датчиком». Теперь Дмитрию нужно было превратить её в инструмент.

Он подозвал её жестом – точным, как команда. Она мгновенно скользнула через комнату и замерла на коленях, уткнув взгляд в пол. Он заставил её поднять голову.

Указал на себя.

– Тутанхамон, – произнёс он медленно, отчеканивая единственное известное имя.

Девушка вздрогнула, её глаза округлились от святотатственного ужаса. Называть вслух имя фараона?

Он повторил. Настойчиво. Указал на свою грудь, потом перенёс палец на неё. И поднял бровь в вопросе.

Она замерла, губы беззвучно шевелясь. Это было выше её прав. Выше её понимания.

Он повторил жест. Не грозно. С вопрошающей, почти детской настойчивостью. И наконец, она, сдавленно, словно выдавливая из себя смертный грех, прошептала:

– Мерит… Меня зовут Мерит, владыка.

«Мерит». Возлюбленная. Простое служилое имя. Первый ключ. Дмитрий кивнул, вбивая звучание в память.

Теперь нужны были инструменты. Его план созрел. Он подозвал Мерит и показал на широкие бледные листья, на которых подавали фрукты. Потом на себя, потом сделал жест письма. Затем взял со стола спелый финик, раздавил его пальцами о край столика. Тёмно-коричневая, липкая мякоть. Идеальные чернила.

Служанка, наблюдая за его манипуляциями с божественной едой, бледнела, но повиновалась. Она принесла чистый лист и сложила финиковую пасту в пустую раковину. Дмитрий обмакнул в неё заострённый конец всё той же кедровой палочки – теперь это был стилус.

Он развернул лист. Мерит замерла в двух шагах, превратившись в один большой вопросительный знак.

Дмитрий начал. Медленно, старательно вывел на бледной поверхности простой круг. Потом поднял глаза на Мерит и указал на рисунок.

Она молчала, её разум отказывался принять реальность. Бог рисует и спрашивает её, слугу?

– Солнце… Ра? – неуверенно прошептал он, вспоминая звучание из речи жреца.

Это сработало. Она встрепенулась, и её голос, срываясь от волнения, стал чуть громче:

– Итн, владыка. Солнце – итн. Ра – бог солнца.

Итн. Солнце. Дмитрий кивнул и тут же рядом нарисовал неровные волны. Указал.

– Му? – попробовал он.

– Му, – подтвердила Мерит, и в её глазах на секунду мелькнула искорка – не страха, а удивлённого понимания. Он учится? Фараон учит слова?

Он нарисовал подобие колоса.

– Те-т, – сразу сказала она. Хлеб.

Тет. Он сделал отметку. Затем схематичное подобие ноги.

– Регет. Нога.

Указал на её руку.

– Дрет. Рука.

Так, затянувшейся паузой между утренним туалетом и обедом, начался первый урок. Итн. Му. Тет. Регет. Дрет. Звуки врезались в память, связываясь с каракулями на листе. Его инженерный ум выстраивал первую таблицу соответствий. Мерит постепенно переставала цепенеть. Её ответы становились быстрее, хотя благоговейный трепет никуда не делся. Она ловила каждое его движение, стараясь угадать следующее слово.

Потом был обед – рыба на гриле, чечевичная похлёбка. Дмитрий ел, мысленно повторяя заученное. Врач заглянул на минутку, констатировал полное здоровье и удалился с видом человека, выполнившего свою миссию.

После обеда Дмитрий снова подозвал Мерит. И снова достал лист и финиковую пасту. Теперь он рисовал предметы в комнате: ложе (серех), стол (не просто «пер» – дом, а «хати», как тут же поправила Мерит), кувшин (хесут). Он пытался складывать: указал на воду (му) в кувшине (хесут) – «му эн хесут». Мерит кивнула, и в её взгляде промелькнуло что-то вроде… уважения? Нет, пока ещё не это. Но уже не животный страх. Было понимание задачи. Фараон играет в странную игру, и она, Мерит, стала в ней необходимым элементом. Эта мысль, должно быть, потрясала её до глубины души.

Он заметил, как другие слуги, входя и выходя, замедляли шаг у двери, пытаясь краем глаза заглянуть в их угол. Дмитрий не прогонял их. Но однажды, поймав такой взгляд, он медленно, не отрываясь от листа, поднял руку и сделал отстраняющий жест. Не яростный, а спокойный, как отмахиваются от мухи. Слуга мгновенно исчез. Мерит наблюдала за этим, и Дмитрий увидел, как она напряглась. Он положил стилус, посмотрел на неё и приложил палец к губам. Потом указал на неё, на себя и сжал кулак, изображая единство. Потом повторил жест «тихо» и махнул рукой, указывая на дверь, – никому.

Она застыла, её лицо стало совершенно бесстрастным, но глаза выдали бурю. Ей только что доверили тайну фараона. Её, младшую служанку фараона, Мерит. Её привязали к нему невидимой нитью соучастия. От этого доверия – или ловушки – у неё перехватило дыхание. Она медленно, торжественно, кивнула. Не как служанка. Как сообщник.

Солнце за окном уже клонилось к вечеру, отбрасывая длинные тени. Дмитрий отложил испещрённый коричневыми значками лист. Он выучил два десятка слов. Приобрёл первого, крайне неуверенного, но реального агента. И начал, сам того не ведая, менять правила игры в этой золотой клетке.

Он отпустил Мерит кивком. Та удалилась, двигаясь неестественно прямо, будто несла на голове невидимую, драгоценную ношу.

Дмитрий подошёл к окну. Где-то внизу, за стенами, гудела жизнь его царства – чужая, непостижимая. Но здесь, в этой комнате, он только что установил первый свой маяк в океане незнания. Маленький, ненадёжный, но свой.

Завтра он попробует выучить глаголы.

Следующие несколько дней текли, как густая, медленная река по известному руслу. Утро – ванна, чистка зубов, грим. Завтрак. Прогулка в саду. Полдень – урок с Мерит. Обед. Продолжение урока. Вечер – ужин, снятие грима.

Его не беспокоили. Никто не входил без вызова, кроме врача, появлявшегося раз в два дня, и старшего слуги (чати), который каждый вечер, опустив взгляд, что-то докладывал. Дмитрий кивал, вылавливая из потока речи знакомые звуки. Система, казалось, приняла его молчаливый, странный режим существования. Это рождало в нём сначала облегчение, а потом – нарастающее, ледяное недоумение.

Слишком тихо, – думал он, лёжа в темноте. Я – царь. Где приказы? Где люди, которые должны что-то решать? Где хоть какое-то движение? В его голове были обрывки школьных знаний: фараон, пирамиды, рабы, Нил. И полное отсутствие понимания, как это работает изнутри, в будний день. Может, страной правят жрецы, пока царь молод? Может, есть советники? Он не знал. Он знал только, что эта тишина в его покоях, эта идеальная, безлюдная организация быта, была неестественной. Это было не правление. Это было содержание. Красивое, комфортное, но содержание.

Значит, правлю не я, – пришла к нему простая и логичная мысль. Пока я тут учусь говорить «хлеб» и «вода», кто-то другой решает всё важное. Кто? Он не знал. Может, тот самый старик в белом, что смотрел на него в первый день холодными глазами? Может, тот суровый мужчина, которого он мельком видел в саду в окружении воинов? А может, сам этот чати, который так ловко управлялся со слугами? Дмитрий не знал их имён. Не знал, кто они. Он даже не был уверен, что видел их наяву, а не в горячечном бреду после пробуждения. Для него они были пока лишь смутными тенями из прошлого, которое старалось стереться. Всё, что у него было реального – это сейчас: Мерит, врач, чати и безмолвная армия слуг.

Его ум работал с данными. Данные были таковы: его изолировали, за ним ухаживали, ему давали учиться в комфортном темпе. Это не было хаосом. Это был план. И этот план исполнялся слишком гладко, чтобы не иметь автора. Кто-то разрешал ему это безделье. Кто-то считал это выгодным.

От этого понимания по спине пробежал холодок. Его «выздоровление» и обучение были для кого-то нужны. Или, наоборот, неопасны. Он не знал. Чтобы узнать, нужно было перестать быть удобным.

Уроки с Мерит стали его полигоном. Он уже строил фразы.

– Мерит, ди итет. (Мерит, дай хлеб).

Она подавала.

– Иу анх, Мерит. (Спасибо, Мерит).

Эти слова, «иу анх», заставляли её каждый раз замирать. Такого простого человеческого обращения она, видимо, в жизни не слышала от него раньше.

Потом он начал экспериментировать на других. Когда юноша-носильщик вносил цветы, Дмитрий указывал на стол:

– Хеси эн-па. (Поставь тут).

Слуга замирал, глаза бегали, затем ставил вазу точно в указанное место и падал ниц. Его приказы – пусть крошечные – исполнялись. Механизм повиновения работал. Это давало крошечную, но реальную опору. Он был не просто обитателем. Он был источником команд. Даже самых глупых.

Он выучил ключевые слова: седжем (слушать), ири (делать). И новые понятия: ер-па (дворец), сехем (сила, власть).

Как-то раз, убирая после врача, Мерит вдруг тихо проговорила, не глядя на него:

– Хери-иб, пер-аа… сехем-ек неджер. (Господин, великий дом… твоя сила – божественна).

Он уловил странный оттенок в её голосе. Не страх. Не лесть. Тревога. Она как бы напоминала ему о его статусе, которого он сам, казалось, не осознавал. Или предупреждала, чтобы он не забывал.

– Сехем неджер? (Божественная сила?) – переспросил он.

Она быстро кивнула и принялась протирать стол, будто стараясь стереть и сами эти слова.

«Божественная сила». Но если она божественна и всем очевидна… то почему его держат в этой золотой изоляции? Значит, его сила была для кого-то проблемой. Или её боялись. Или… её пытались обезопасить, заперев подальше.

Однажды вечером в дверях мелькнула тень старшей служанки – той самой, с острым, запоминающимся взглядом. Она стояла секунду, её глаза скользнули по разложенным листьям с каракулями, по его лицу, и она исчезла. На следующий день чати на вечернем докладе был чуть более почтителен, а в его речи промелькнуло больше сложных, витиеватых фраз, будто он проверял, понимает ли их фараон.

За ним наблюдали. Всё пристальнее. Его маленькие шаги из роли пассивного больного не оставались незамеченными. Он переставал быть предсказуемой переменной.

Лёжа в постели, Дмитрий осознал главное. Его одиночество было иллюзией. Его тихое обучение – частью чьего-то замысла. Чтобы вырваться из замысла, нужно было нарушить его правила.

Он не знал имён. Не знал сил. Но он начинал чувствовать давление этой тишины. Оно было плотнее каменных стен.

Завтра он попросит Мерит о другом. Не просто «что это?», указывая на предмет. Он попросит её рассказать, кто входит в Большие Двери с утра и выходит последним. И кто носит на груди золотое изображение жука. *Пора было начинать давать имена и титулы тем безликим силам, что держали его в этой позолоченной, безмолвной ловушке. Первый урок закончился. Начиналась разведка.

Уроки изменили свой характер. Дмитрий больше не просил Мерит назвать стол или кувшин. Теперь, во время утренней прогулки в саду, он останавливался у парапета с видом на главную аллею – широкую дорогу, вымощенную отполированным известняком, ведущую к исполинским пилонам центрального входа. Это была артерия, по которой в сердце дворца текли люди.

– Мерит, – говорил он, указывая на процессию внизу. – Пен-иу? (Кто этот?).

Сначала она отвечала общими словами, дрожа от того, что они делают: сехеру (писец), хему (слуга), хекау (правитель). Но Дмитрий настаивал. Он учил её точности.

Они наблюдали, как рабы в простых льняных повязках, с мускулами, играющими под тёмной кожей, несли на плечах длинные, прочные шесты, а на них – крытые носилки-паланкины. Они были сделаны из светлого дерева, обтянуты тонкой кожей, расшитой геометрическими узлами, а с боков свисали полосы ткани, скрывавшие сидящего внутри от солнца и чужих глаз. Это были не просто носилки – это были персональные микрокосмы знати, плывущие над толпой.

– Хери-иб, – шептала Мерит, указывая на один такой паланкин, который несли особенно плавно, а вокруг него шла охрана из молодых воинов с полированными топориками. – Пер-аа анх уджа сенеб, нефер-неферу Ийа. (Тот, чья жизнь, сила и здоровье велики, прекраснейший Ай).

Так у первой тени появилось имя. Ай. Дмитрий кивнул, запоминая не только звук, но и детали: размер носилок (скромнее других, но несомненно качественных), цвет занавесок (неброский, тёмно-красный), поведение стражи (не гордое, а сосредоточенное, почти монашеское). Жрец. Старший жрец. Это знание падало в сознание, как первый камень в фундамент.

Потом появились другие. Панехси – именно так называли чати, его управляющего. Мерит пояснила, что это не просто слуга, а джаджат – судья, управитель, тот, кто «считает всё». Он не приезжал на носилках. Он приходил пешком, но перед ним бежал мальчик-слуга, расчищавший путь, а за ним несли ларец с табличками. Сила не в показной роскоши, а в знании чисел и распоряжений.

Хоремхеба Дмитрий узнал сам. Тот появлялся не на аллее, а со стороны плаца для учений, куда был виден из другой части сада. Его не носили. Он шёл впереди отряда, и солдаты, отбивая шаг, ступали в идеальном ритме, от которого дрожала земля. На Хоремхебе был не белый льняной схенти, а короткий, жёсткий килт из толстой кожи, а на плечах – лёгкий панцирь из нашитых бронзовых пластин. Мерит, глядя на него, не называла титулов. Она просто сказала, сжавшись: Мешеу несу – «воин царя». И добавила, ещё тише: Имау пер-аа – «правая рука великого дома». Это был человек силы в чистом виде. Его власть не нуждалась в занавесках.

Так, день за днём, карта обрастала именами и смыслами. Дмитрий перестал вставлять в речь египетские слова – они растворились в его мышлении. Теперь он говорил с Мерит короткими, но грамматически верными фразами, и она понимала. Страх в её глазах сменился сосредоточенной серьёзностью. Она стала его проводником не только в язык, но и в этикет этой иерархии.

– Видишь того, с посохом из чёрного дерева? – спрашивал он на местном, зная, что она уловит суть.

– Вижу, владыка. Это Пианехси, главный хранитель складов благовоний. Он подчиняется Панехси, но имеет право доклада жрецу Ай о тратах ладана.

– А эти двое в одинаковых париках, что спорят у фонтана?

– Писцы из Дома Жизни, владыка. Из канцелярии Ай. Они спорят о переводе текста из архива прошлого царствования.

Он узнал, что «воинов царя» возглавляют не просто «офицеры», а хека-пехти – «повелители силы», и у каждого свой знак на щите: сокол, змея, бык. Узнал, что жрецы делятся на херихеб – чтецов, уаб – чистых, и хему-нечер – слуг бога, к которым, судя по всему, принадлежал Ай. Каждое имя тянуло за собой клубок связей, обязанностей, прав.

Однажды он увидел, как к центральному входу подъехали не носилки, а лёгкая, быстрая колесница, запряжённая парой белых коней с позолоченной сбруей. В ней стояла молодая женщина в платье из тончайшего плиссированного льна, с коротким париком, украшенным золотой диадемой и завитком урея на лбу. Её лицо было непроницаемо, а взгляд, скользнувший по фасаду, был твёрдым и усталым. Мерит, увидев её, тут же опустила глаза и прошептала, как молитву:

– Хемет-несу уерет, Анхесенамон, анх уджа сенеб. (Супруга царя и великая жена, Анхесенамон, жизнь, сила, здоровье).

Жена. Анхесенамон. Дмитрий смотрел, как она сошла с колесницы, не приняв помощи раба, и скрылась в тени портала. Он не почувствовал ничего, кроме холодного любопытства. Она была частью уравнения, ещё одной фигурой на доске. Красивой, юной, но такой же отдалённой и непонятной, как и все остальные. У неё была своя свита, свои жрицы, свои покои где-то в другом крыле этого бесконечного дворца.

Прошли недели. Его знание языка стало глубже, чем просто бытовые фразы. Он начал понимать оттенки, почтение в обращении, скрытый смысл формальных титулов. Он научился слушать не только слова, но и паузы в речи чати Панехси, и замечать, как именно старшая служанка Таис (её имя он тоже узнал) следила за тем, как Мерит выходит из его покоев.

Он больше не был слепым узником. Он стал наблюдателем. И от этого мир вокруг стал одновременно яснее и страшнее. Теперь он видел не просто стены и слуг. Он видел систему – сложную, древнюю, живую. И себя внутри неё – как центральную, но пока что самую беспомощную и потому самую защищаемую её деталь. Его изоляция была не случайностью. Она была стратегией, выбранной кем-то для его же «пользы». Или для пользы системы.

Он стоял у парапета в последний раз в тот день, когда увидел, как Ай и Хоремхеб, выйдя из разных дверей, сошлись на середине аллеи и заговорили. Они не кланялись друг другу. Они стояли почти на равных – старый жрец в белом и молодой воин в бронзе. Их разговор был недолгим, но даже издалека Дмитрий почувствовал напряжение, резкий жест Хоремхеба и сдержанный, но твёрдый ответной кивок Ая. Потом они разошлись в разные стороны.

«Вот она, – подумал Дмитрий, чувствуя, как в груди замирает что-то холодное и знакомое. – Настоящая жизнь дворца. Не в моих покоях. Там, внизу».

Он повернулся к Мерит, которая стояла, затаив дыхание, наблюдая ту же сцену.

– Завтра, – тихо сказал он ей. – Завтра ты узнаешь, о чём они говорили. Не бойся. Узнаешь и расскажешь мне.

Он не приказывал. Он констатировал. И в её широко раскрытых глазах он увидел не ужас, а что-то новое – осознание неизбежности. Её тихое ученичество тоже подходило к концу. Пора было не только наблюдать, но и действовать. Пусть даже через неё.

Мерит начала приносить ему крохи подслушанного. Обрывки фраз у дверей кладовых, шепоток в прачечной, перебранки поваров у печей. Ничего важного – споры о том, чья очередь нести дрова, чей родственник получил место приписечника в номе. Но Дмитрий слушал внимательно, как радиоприёмник, ловящий далёкие помехи. В этих бытовых сплетнях проступала живая ткань дворца – зависть, амбиции, мелкие союзы. У него зрела мысль поручить Мерит осторожно привлечь других – юного носильщика, который всегда смотрел на неё украдкой, или старую прачку, ворчащую на всех подряд. Создать свою, примитивную сеть осведомителей. Но он отложил это. Сначала нужно было понять, как система отреагирует на одного-единственного агента.

Реакция не заставила себя ждать. Однажды после полудня, когда Дмитрий брёл по галерее, ведущей к большому бассейну, он услышал за спиной сдавленный, шипящий голос. Старшая служанка Таис, наклонившись к самому уху Мерит, что-то говорила быстро и гневно, её пальцы впивались в руку девушки. Мерит слушала, не поднимая глаз, но Дмитрий, отражавшийся в полированной меди ритуального щита на стене, увидел, как её лицо, обычно мягкое и покорное, вдруг стало резким, словно вырезанным из известняка. Челюсти сжались, брови чуть сошлись. Она не дрожала. Она застыла.

Таис, закончив тираду, ждала ответа, оправдания, покорности. Но Мерит лишь медленно, с холодной, почти неуловимой точностью, наклонила голову в формальном, ничего не значащем поклоне, высвободила руку и пошла прочь – в сторону Дмитрия.

Он не повернулся. Он сделал вид, что изучает орнамент на одной из колонн – чередующиеся бутоны лотоса и папируса, символы объединённого царства. Но уголком глаза следил. Мерит остановилась в почтительной дистанции, ожидая.

Тогда он, не оборачиваясь, жестом велел ей следовать и неспешно направился в сад.

За ним, как тени, двинулась свита. Двое носильщиков с креслом – всегда наготове. Четверо стражников с полированными дубинками из тяжёлого тамариска. Три молодые служанки с плоскими корзинками из пальмовых листьев. В корзинках, обложенные влажной тканью и кусками льда, добытого с горных вершин и хранимого в глубоких ледниках, стояли сосуды: кувшин с охлаждённым настоем гранатовой кожуры и мяты, другой – со слабоалкогольным пивом, смешанным с финиковым соком для сладости, и третий – с простой родниковой водой, настоянной на лепестках голубого лотоса. Всё это сопровождало фараона, как мобильный пункт гидратации. Вся эта процессия держалась в десяти шагах, усвоив его нелюбовь к близкому присутствию.

Войдя под сень сикомор, Дмитрий остановился и наконец повернулся к Мерит. Он жестом подозвал её ближе.

– Что хотела Таис? – спросил он тихо, но так, чтобы она поняла: уклониться нельзя.

Мерит опустила глаза, её пальцы нервно перебирали складки простого платья из грубоватого, но чистейшего льна. Она хотела соврать, но подняла взгляд и встретила его твёрдый, ожидающий правды взгляд. Она сдалась.

– Она… говорила о зависти, владыка, – выдохнула Мерит. – Но зависть не к моей судьбе. К твоему вниманию.

Она сделала паузу, глотнув воздуха.

– Мой отец, владыка, был мерит-меша – «начальником войска» в крепости Бухен, что у вторых порогов. Его звали Небамон. Его долг был сехедж кемет – «держать в страхе Чёрную землю» от набегов ихсиу нехеси – племён лука, нубийцев. Он пал не в поле, а на стене, отражая ночной штурм. Его нашли на рассвете у пролома, с перерубленным хопешем – серповидным мечом – в руке и тремя копьями в груди. За эту верность Казначейство пер-аа назначило нашей семье хету – удел: зерно, масло, ткани. А меня, старшую дочь, взяли на службу в иперу – внутренние покои дворца. Это была иаху – почётная награда для дочери хека-пехти – начальника отряда. Мы – немху. Люди, чьё положение выросло по милости фараона. У меня есть младший брат, Пахери, ему восемь. И две сестры-близнецы, Хенут и Хекет, им двенадцать. Их будущее – емет – замужество в среде сешу – писцов или хемуу – ремесленников южного нома – зависит от моей службы здесь. Наша почва – воля фараона, а не ахут – поля предков, что служат в долине поколениями.

Она говорила тихо, но чётко.

– У дворца, владыка… есть свои законы. Доступ к Солнцу… это шедет – влияние. Моё присутствие рядом с тобой, владыка… для них это как если бы хему та-сети – слуга из Нубии – вдруг стал уаб нечер – чистым жрецом у статуи Амона. Это нарушает ирет – порядок. Таис говорила, что ропщут в покоях царицы и в приёмной херихеба – верховного жреца. Говорят, что ты, возможно, ещё не вполне в себе, раз допускаешь такое. Она требовала, чтобы я просила тебя назначить в помощь мне кого-то из девушек знатных фамилий. Чтобы восстановить сенут – правильное старшинство. Чтобы я знала своё место – где-нибудь у дверей, а не у твоего кресла.

Дмитрий слушал, и в его голове складывалась чёткая, мерзкая картина. Он думал о политике в терминах жрецов и генералов. А она оказалась вшита в самую ткань быта. Его личное пространство, его выбор собеседника – всё было полем битвы кланов. Мерит была не просто служанкой. Она была пешкой, которую он, сам того не ведая, передвинул на чужую клетку, нарушив многовековой негласный договор.

– И что ты ответила? – спросил он, глядя на её напряжённое лицо.

– Я сказала, что служу только воле фараона, – тихо, но чётко ответила Мерит. – И что если он пожелает видеть рядом с собой дочерей номархов, то сам прикажет. А пока его воля – чтобы при нём была я.

В её словах не было вызова. Была простая, отчаянная констатация факта. Она связала свою судьбу с его волей, отрезав пути к отступлению. Теперь гнев обойдённых знатных семей падал не только на неё, но и косвенно – на него, на его «странное» поведение.

Дмитрий медленно кивнул. Он посмотрел на процессию, застывшую в десяти шагах. Среди служанок с корзинами он теперь видел не просто девушек. Видел представительниц влиятельных семей, возможно, доносящих каждую деталь до своих отцов и дядьёв. Даже стражи – разве они были просто телохранителями? Или среди них были глаза Хоремхеба?

– Хорошо, – сказал он наконец. – Запомни, Мерит. Теперь ты служишь не просто фараону. Ты служишь моей воле. А моя воля такова: баланс меня больше не интересует. Меня интересует правда. Поняла?

Она подняла на него широкие глаза, в которых читался ужас и невероятная, выстраданная преданность.

– Поняла, владыка.

– Тогда иди. И пусть Таис и все, кто ропщут, знают: следующий, кто осмелится упрекнуть тебя в том, что ты выполняешь мой приказ, будет наказан. Не тобой. Мной.

Он произнёс это достаточно громко, чтобы первые ряды свиты могли расслышать. Потом развернулся и пошёл дальше, к пруду с лотосами, оставив Мерит стоять под деревом, дрожащей от совершённого прыжка в пропасть, но уже по-иному прямой.

В воздухе запахло не цветами. Запахло первой, крошечной, но уже настоящей войной – войной за контроль над пространством вокруг полубога. И Дмитрий только что сделал свой первый, осознанный ход.

Глава 5

На следующий день, когда Дмитрий под предлогом изучения светотени на барельефах прогуливался по Уаджет-иб – Зелёному залу с фресками охоты, – к нему приблизилась знакомая пара. Они шли бесшумно, но их появление было ощутимо, как падение тени от большого облака.

Старший жрец Амон-Ра-Хорахти, Ай, «Уста, произносящие тайны». И рядом с ним – Панехеси, номарх и начальник тайных дел, управляющий дворцом, человек со смуглым лицом и проницательными глазами, которого Дмитрий помнил со дня пробуждения.

Они остановились в трёх шагах и совершили церемониальный, безупречный поклон. Уважение было абсолютным, выверенным до миллиметра. Но Дмитрий уловил разницу. В глазах Ая – привычная, ледяная глубина. Во взгляде Панехеси сквозила быстрая, пренебрежительная оценка, взгляд псаря на необъезженного щенка.

Дмитрий не спешил. Он дал жестом Мерит, стоявшей сзади, кувшин с водой. Сделал мелкий, ритуальный глоток, будто освящая беседу, и только потом едва заметно кивнул, позволяя им выпрямиться. Жест был не милостью, а скучающим разрешением.

Ай начал первым. Его голос – низкий, бархатистый, лишённый обертонов.

– Тело твоё, господин, здорово? Прекрасно ли? Божественная сила вернулась?

Вопрос был пустым, ритуальным. Дмитрий молча поднял подбородок, взгляд скользнул поверх голов жреца. Затем он сделал тот же снисходительный кивок. Мол, «констатируете очевидное?». В воздухе повисла микроскопическая, но оглушительная пауза. Даже Ай замер. Эта надменная пассивность была не в их сценарии.

Панехеси вступил, слегка подавшись вперёд. Его голос был суше, быстрее.

– Господин, мощь великого дома… обитательницы покоев царицы и старшие дома бога высказывают озабоченность. – Он сделал паузу. – Служанка твоя, Мерит, оказывает тебе помощь… у неё уши слушателя. Это отнимает силу у твоего тела. Есть другие слуги, служанки, божественной силы, для твоего восстановления.

Дмитрий слушал, сохраняя маску безразличия. Внутри всё сжалось. Они требовали. Убрать его глаза и уши. Вернуть в изоляцию.

И тогда он решился. Не на спор. На удар.

Он медленно перевёл взгляд с Панехеси на Ая. Когда заговорил, голос его был спокоен, почти ленив, но каждый слог выговаривался с неестественной, заученной чёткостью – плод часов с Мерит.

– Довольно. Выслушайте меня.

Он сделал паузу, впитывая их изумление.

– Прошли многие месяцы страдания для меня. Говорят, что сила моего тела ушла. Я делал милость для народа всегда.

Он выдержал паузу, глядя на фреску, где фараон поражал гарпуном гиппопотама.

– Сила великого дома не в слугах вокруг тела. Сила великого дома – в Двух Землях, в Девяти Луках, в небе, в целой вселенной.

Он видел, как Ай чуть прикрыл глаза, оценивая цитату – она была почти дословно из «Поучения царю Мерикара», текста, который знали только высшие жрецы. Мерит, оказывается, запоминала речи отца.

– Я явлюсь перед великими в течение десяти дней. – Он произнёс это как приговор. – Скажите мою волю: пусть придут великие, начальники войск, писец над писцами, начальники тайных дел, номархи, слуги великого бога, владыки Фив.

Это был приказ о созыве Совета Великих, который собирался только по воле фараона для вопросов войны или престолонаследия. Дмитрий узнал об этом от Мерит.

Панехеси аж подпрыгнул внутри своего бесстрастного обличья.

– Господин, время страдания… созыв совета при твоём состоянии…

Но Ай резко, почти грубо, перебил его. Он видел не каприз. Он видел первый проблеск политической воли. И эта воля была направлена на демонстрацию силы. Оспаривать это публично – значило признать, что фараон неспособен править.

– Фараон сказал – да будет услышано! – провозгласил Ай, и его голос приобрёл металлический оттенок. – Мы исполним волю в течение десяти дней. Совет будет сосчитан перед ликом фараона.

Панехеси, пойманный в ловушку, сглотнул. Его взгляд стал переоценивающим, с холодной настороженностью. Он склонился.

– Господин, мы услышали твою волю.

Дмитрий не удостоил их больше ни взглядом, ни словом. Он медленно, с преувеличенной неспешностью, развернулся и направился в сторону арочного проёма, ведущего в сад. И тогда, уже отходя, поднял руку и сделал отчётливый, властный жест – два пальца, подзывающие к себе. Жест, адресованный не носильщикам. Жест, выхватывающий из тени одну фигуру.

– Мерит. Со мной.

Он произнёс это негромко, но так, что слова отчётливо долетели до застывших сановников. И пошёл прочь, не оборачиваясь, чувствуя, как Мерит, побледневшая, но с невероятно прямой спиной, бесшумно скользит за ним. Он вёл за собой не служанку. Он вёл за собой свой первый, крошечный, но уже реальный триумф и живой символ своего неповиновения.

За их спинами, в прохладе Зелёного зала, воцарилась тишина. Ай и Панехеси медленно выпрямились. Они не смотрели друг на друга. Они смотрели на исчезающую в солнечном свете сада пару.

Панехеси наконец нарушил молчание, его голос был сух и ядовит:

– Его небо вернулось к горизонту?

Ай ответил не сразу. Он смотрел в пустой проём.

– Небо таит в себе превращения. – Потом он медленно повернулся. – Совет будет сосчитан. Нубиец, твои люди готовы к явлению войска перед ним?

Игра изменилась. Щенок приказал собрать стаю. И теперь стая должна была решить: притвориться, что слышит в его тявканье рык льва… или показать ему, где его место. Дмитрий вынул их из тихой, контролируемой тени покоев на ослепительный, опасный свет публичной сцены. Битва за трон только что перешла в новую фазу.

Тот же день, час, когда солнце начинало клониться к западу, отбрасывая длинные, искажённые тени от колонн. Дмитрий, не возвращаясь в покои, свернул в самую глухую часть сада, где заросли тамариска и сикоморы скрывали каменную скамью от любых глаз.

Он обернулся и поднял руку. Жест был отрезающим, как удар топора.

– Отойдите. За пределы слышимости.

Свита застыла на миг. Тридцать шагов – это не почтение, это изгнание. Но приказ прозвучал чётко. Молча, пятясь, они растворились за поворотом. Остались только зной, жужжание мух и тяжёлый запах нагретой хвои.

Дмитрий указал Мерит на скамью. Она опустилась на самый край, спина неестественно прямая. Она старалась казаться спокойной, но белые костяшки её пальцев, вцепившихся в колени, выдавали всё. Тишина висела между ними, густая и тяжёлая.

Дмитрий смотрел на её лицо. Шестнадцать. Ребёнок. Взрослая. Неглупая. Преданная. Если к её годам мозгов нет – то и не будет. А если есть…

– Мерит.

Он произнёс её имя, и она, как всегда, внутренне вздрогнула. Для фараона помнить имя служанки – милость. Постоянно его употреблять – неслыханная честь.

– У меня есть важное поручение для тебя. Дело, требующее твоего сердца и глаз.

Он сделал паузу, глядя прямо на неё.

– Могу ли я на тебя рассчитывать?

Вопрос ударил её, как удар весла по воде. Воздух вырвался из её лёгких беззвучно. Фараон… рассчитывает? На неё? Не приказывает, а спрашивает о доверии? Это было выше её понимания, страшнее любой кары. Она низко поклонила голову, скрывая лицо, перекошенное от смятения.

– Я – твоя тень, владыка. Где ступит твоя нога – там и я. Рассчитывай.

– Поднимись. Я должен видеть твоё лицо, – сказал Дмитрий. Его голос потерял оттенок повелителя, в нём появилась странная, непривычная серьёзность. – То, что я скажу сейчас, – шенш хемемет, величайшая тайна. Она должна умереть в тебе. Поклянись мне. Не богам. Мне.

Мерит подняла голову. Глаза её были огромными. Она медленно, почти ритуально, поднесла руку к губам, а затем приложила ладонь к своему сердцу. Жест означал: «Мои уста будут закрыты, тайна останется в моём сердце». Она не произнесла ни слова. Этого было достаточно.

Дмитрий глубоко вдохнул. Момент истины.

– Ты знаешь, что я многое забыл после того дня, когда колесница перевернулась. Это правда. Мир был пустым. Я не помнил своего имени.

Он видел, как она кивает, это было общим знанием.

– Но есть и другая правда, о которой не знает никто. Когда моя ка – душа – отлетела от разбитого тела, она не пошла в Дуат, к суду Осириса. Она… поднялась выше. К самой ладье Ра.

Мерит замерла, не дыша. Её взгляд стал остекленевшим, полным священного ужаса.

– Я видел солнце не с земли. Я видел его изнутри. Я плыл с ним по небесному Нилу, над горами, которые являются краем мира, над бездонными водами Нун. И бог… Ра… коснулся моего сердца. Он не вернул мне старые воспоминания. Он дал мне другое знание. Знание, которого нет у людей. Знание о мире, который простирается далеко за пределы Чёрной Земли, за великое море, за горы, где рождаются реки.

Он делал паузы, давая каждому слову проникнуть в её сознание.

– Я знаю о землях, где солнце встаёт из иных вод. О народах, чьи лица никогда не видел ни один египтянин. Я знаю тайны движения звёзд, о которых молчат жрецы. Я знаю… как строить вещи, которые могут изменить всё.

Он замолчал, изучая её лицо. Изумление на нём сменилось недоверием, потом – трепетом, и, наконец, – вспышкой ослепительной, почти фанатичной веры. Для неё, выросшей в мире, где сны были посланиями, а фараон – земным богом, эта история не была безумием. Она была откровением. Самым страшным и великим, какое только можно было получить.

– Ра повелел мне, – продолжил Дмитрий, и его голос приобрёл металлический отзвук, – использовать это знание. Не для личного величия. Для того, чтобы вернуть истинную власть великого дома. Не ту, что заключается в золоте и рабах. А ту, что заставит дрожать не только нубийцев и хеттов. Ту, что проложит путь в земли за морями. Ту, что сделает Египет центром не просто царства, а… всего мира. Но для этого, Мерит, мне нужны глаза и уши здесь, на земле. Мне нужен человек, который будет знать правду. Который поможет мне ходить среди людей, не забывая, кто я. Который будет моим мостом между знанием богов и реальностью этого дворца.

Он наклонился к ней, сокращая дистанцию до неприличной близости.

– Я выбрал тебя. Не из-за твоего отца. Из-за тебя. Из-за твоего ума, который не побоялся учить фараона. Из-за твоей преданности, которая сильнее страха. Я не могу сделать это один. Ты… будешь хемет-ен-уаджет-и? Хранителем моей тайной воли?

Мерит сидела, словно окаменевшая. Слёзы – не от страха, а от невыносимого, всесокрушающего потрясения – катились по её щекам. Фараон, живой бог, переживший смерть и озарённый солнцем, предлагал ей не службу, а союз. Участие в божественном замысле. Это было настолько огромно, что её разум отказывался это вместить. Всё её существо рвалось упасть ниц и закричать о недостоинстве. Но в его глазах, в этих странных, слишком человечных глазах, сквозь божественную линию сурьмы, она видела не требование, а просьбу. И в этом была страшная, пьянящая правда.

Она не упала. Она медленно, дрожащей рукой, стерла слёзы.

– Владыка… – её голос был хриплым шёпотом. – Я… я прах под твоими сандалиями. Моя жизнь – пылинка в луче твоего солнца. Но если этот прах, эта пылинка… могут быть полезны великому замыслу Ра… – она сглотнула ком в горле. – Тогда я – твоя. Не хранитель. Инструмент. Остриё твоего кинжала или тень за твоим плечом. Что прикажешь.

В её словах не было рабской покорности. Было страшное, добровольное самопожертвование и первый проблеск осознания своей роли в истории, которая была больше её, больше дворца, больше самого Египта.

Дмитрий откинулся назад, чувствуя, как камень свалился с души. Первый, самый опасный шаг был сделан. Он нашёл не просто агента. Он нашёл сообщника. Теперь игра начиналась по-настоящему.

Неделя, оставшаяся до Совета Великих, стала для Мерит временем тихого, внутреннего землетрясения. Дмитрий, поняв, что её острый ум – это не только инструмент, но и почва, начал методично её засевать. Он не читал лекций. Он рассказывал истории.

Вечерами, когда сад погружался в сизые сумерки и свита отстояла на положенных тридцати шагах, его голос, тихий и размеренный, начинал свой странный урок.

– Представь, Мерит, не Нил, а другую реку, широкую, как море. На её берегах живёт народ. У них нет фараона, который получает власть от отца. У них каждый год собираются все свободные мужчины, воины и землевладельцы, на большое поле. И они кричат. Кричат имена. Кто накричал громче всех – того и ведут на каменную платформу, и накидывают ему на плечи пурпурную ткань. И он год правит. А через год – снова кричат. Иногда того же, иногда другого.

Мерит слушала, широко раскрыв глаза. Выбор правителя криком? Это было дико, немыслимо, как если бы скот сам выбирал пастуха. Но в логике этого безумия была своя, чудовищная стройность.

– А теперь представь, – продолжал Дмитрий, – страну, где говорят: «Всё, что на земле и под землёй, принадлежит не фараону и не номархам, а всем, кто на ней трудится. Нет господина и раба. Есть община. И она решает, кому пахать, кому строить, кому судить».

Это была та самая история, которая сперва повергла Мерит в ступор, а потом зажгла в её глазах странный, тревожный огонёк. Идея общности без господина… Для дочери воина, чья жизнь была цепью приказов и иерархии, это звучало как прекрасная, невозможная сказка. Она даже спросила, неужели такое возможно. Дмитрий, увидев этот огонёк, внутренне содрогнулся. «Так, стоп. Комсомолку я тут растить не собираюсь. Ещё начнёт агитировать рабов против „эксплуататоров“».

– Это лишь одна из многих идей, Мерит, – быстро сказал он. – Как узор на ткани. Красивый, но не всегда практичный. Запомни её, но не цепляйся. Мир идей велик.

Он учил её смотреть на всё под разным углом. На примере ссоры двух садовников за лейку он растолковал понятия конфликта интересов, компромисса и арбитра. На истории про торговца, обманувшего покупателя, – о доверии как основе долгосрочной выгоды. Он говорил о том, как армии строятся не только в линию или каре, но и рассыпаются, как песок, чтобы потом собраться в кулак в другом месте. Он, осторожно, намекнул на существование иных систем счёта.

Мерит ходила по дворцу в состоянии тихого шока. Её мир, прежде чёткий, как иероглифическая строка – фараон, боги, порядок, долг – треснул. Из трещины лился ослепительный, пугающий свет бесконечного множества «а что, если». Она видела теперь не просто служанку Таис, ревнующую к близости к власти. Она видела представителя клана писцов, чья власть зиждется на монополии знания, и потому новый источник знания для неё – смертельная угроза. Она видела в страже не просто воинов, а инструмент, который может быть направлен куда угодно, если понять, кто держит рукоять. Её взгляд стал непривычно острым, аналитическим. Она перестала просто наблюдать – она начала рассуждать. И это пугало окружающих больше, чем любая наглая близость к фараону. От неё начали шарахаться. В её глазах светился тот самый фанатично-проницательный блеск неофита, увидевшего истину.

За день до собрания, в том же укромном уголке сада, Дмитрий снова остался с ней наедине. Сумерки были гуще, воздух пропитан запахом ночных цветов.

– Мерит, – начал он, и в его голосе появилась новая, торжественная нота.

Она не упала на колени, как раньше, но застыла в почтительной, напряжённой позе, вся внимание.

– Ты многое узнала за эти дни. Но знай: это лишь малая крупица праха у подножия горы знаний, которыми наделил меня Ра.

Он сделал паузу, давая словам проникнуть вглубь.

– Великий бог повелел мне не только хранить эти знания, но и… отмерять их. Делиться ими с теми, чьи сердца и умы окажутся достойны вместить частицу солнца, не ослепнув.

Он говорил медленно, веско, глядя поверх её головы в сгущающуюся темноту, как оракул, говорящий с богами.

– Все эти дни, Мерит, когда я рассказывал тебе истории о далёких реках, иных народах и странных порядках… это не были просто рассказы. Это была передача. Я облекал божественные истины в формы, доступные твоему разуму, чтобы он мог прикоснуться к ним, не сгорев. Я испытывал тебя. И ты… ты оказалась достойна.

Эффект был сокрушительным. Мерит не просто была поражена. Её будто физически отбросило от этой мысли. Она отшатнулась, её руки инстинктивно прижались к груди (Дмитрий отметил про себя автоматическим, инженерным взглядом: «Третий. Рост 155, пропорции хорошие»). Её лицо стало абсолютно белым в синеве сумерек. Губы беззвучно зашевелились.

Потом из неё вырвался сдавленный, хриплый звук, смесь восторга, ужаса и предельного благоговения.

– Неб-маат… Ка-нечер-ен-Ра… Ун-нефер… – «Владыка порядка… Дух-бог Ра… Совершенный…» – она бормотала древние, сакральные эпитеты, которые простые смертные не смели произносить всуе, обращаясь к нему не как к повелителю, а как к воплощённому чуду. – Ии-медж-ек пер-и-хау… хер-тепит-ек… «Твоё присутствие наполняет дом мой… по милости твоей…»

Она не падала ниц, но её согнутая фигура, дрожащие плечи, прерывистое дыхание – всё это было поклонением более искренним, чем любая церемония. Потому что теперь она понимала. Осознавала масштаб. То, что она принимала за увлекательные байки, оказалось священным знанием, каплей из океана божественной мудрости. Всё, что она усвоила – и про «кричащие народы», и про общины без господина, и про хитрости войн и торговли – всё это обрело новый, ослепительный статус. Это были не просто идеи. Это были истины, дарованные солнцем.

И самая сокрушительная из них, та, что переворачивала её мир с ног на голову – мысль о том, что труд раба или бесправного слуги, лишённый выгоды для них, в долгой перспективе слабее труда свободного, заинтересованного человека. Для общества, построенного на костях хему, это была ересь страшнее, чем отрицание самих богов. И от того, что эту ересь ей передал живой бог, она становилась не кощунством, а страшной, новой правдой.

Дмитрий наблюдал за её трансформацией. Он видел, как в её глазах благоговение смешивается с осознанием чудовищной ответственности. Она стала не просто ученицей. Она стала первой адептом. Хранительницей тайного знания в мире, который к нему не готов.

– Завтра, – сказал он тихо, возвращая её из экстаза в реальность, – передо мной предстанут те, кто считает, что правит этой землёй. Они будут смотреть на моё тело, слушать мои слова, искать слабость. Они не знают, что позади меня стоит не только тень Амона. Позади меня – знание всех земель и всех времён. И теперь… позади меня стоишь ты. Ты, Мерит, будешь моими глазами на этом совете. Ты увидишь то, что я, возможно, не замечу. Потому что ты теперь смотришь иным зрением. Зрением, коснувшимся солнца.

Он протянул руку, не чтобы её поднять, а чтобы положить ей на плечо. Жест не фамильярный, а посвящающий. Лёгкое, холодное прикосновение.

– Не бойся их. Бойся только одного – оказаться недостойной того света, который тебе был доверен.

Мерит подняла на него лицо. Слёз не было. Был лишь тот самый фанатичный блеск, теперь очищенный и закалённый пониманием своей миссии. Она медленно кивнула.

– Я буду твоими глазами, владыка. И стеной между твоей тайной и их слепотой.

В этот момент Дмитрий понял, что создал нечто большее, чем агента. Он создал идеологическое оружие. Хрупкое, опасное, но невероятно мощное. И завтра это оружие впервые выйдет с ним на публичную арену, скрытое в форме простой служанки с глазами, в которых горел отражённый свет далёкого, чужого солнца.

Пер-Несут, «Дом Царя» в Мемфисе, древней столице, резиденции административной власти. Здесь, в Белых Стенах, фараон правил в сезоны между разливами Нила, когда Фивы на юге изнывали от зноя. Город богов оставался духовным сердцем, а здесь, в Мемфисе, бился пульс имперской бюрократии и военной машины.

Зал Совета Великих (Уаджет-нехет) – «Зелёный зал Победы».

Это был не просто тронный зал. Это был микрокосм вселенной, подчинённой фараону. Пол выложен гигантскими плитами алебастра, отполированными до зеркального блеска, в которых, как в неподвижной воде, отражались колонны и сотни ног. Сами колонны – не менее二十 – были вырезаны из цельных стволов ливанского кедра, привезённого за тысячу километров. Их стволы, толщиной в два обхвата, были обёрнуты листовым золотом и расписаны витиеватыми иероглифическими текстами – летописью побед предков. Капители же были выполнены в форме закрытых бутонов папируса – символа Нижнего Египта, из чьей земли и поднимался Мемфис.

Стены были сплошной полихромной фреской. Нижний регистр: пленники всех известных рас – нубийцы с кольцами в ушах, ливийцы с перьями в волосах, азиаты в пёстрых одеждах, – скованные одной верёвкой и подведённые к подножию трона. Выше – сам фараон (лик нынешнего, Тутанхамона, был намеренно стёрт и пока не восстановлен, оставшись безликим символом) в образе сокола, парящего над картой мира, которую поддерживали боги. Потолок, высокий и тёмен, был расписан золотыми звёздами на тёмно-синем фоне – карта ночного неба, как её видели жрецы-астрономы.

В дальнем конце зала, на невысоком двухступенчатом даисе из чёрного базальта, стоял трон. Не массивный золотой престол для парадов, а предмет власти: кресло из эбенового дерева с подлокотниками в виде крылатых львов. Спинка его была инкрустирована лазуритом, сердоликом и бирюзой в виде крыльев защищающего сокола. За троном, на стене, сияло большое позолоченное рельефное солнце с расходящимися лучами-ладонями (хеперами), каждый из которых заканчивался символом анх – жизни. Это был не просто декор. Это было напоминание: фараон – источник жизни и порядка, его власть излучается, как солнечный свет.

Воздух гудел от низкого гомона, смешанного с запахом дорогих благовоний – мирры, ладана, кипарисового масла, – которыми умащались знатные мужчины. Запах пота и пыли отсутствовал напрочь, вытесненный этой тяжёлой, священной парфюмерией.

Первые три ряда, на плетёных циновках с подушками, заполнили около тридцати избранных. Это была элита элит.

Справа от трона (по правую руку бога): Военные. Хоремхеб в простом, но безупречно отглаженном белом схенти, через плечо – широкая лента из леопардовой шкуры, знак высшего командования. Его торс, покрытый шрамами и ритуальными татуировками, был лишён украшений, кроме массивного золотого ошейника «шекем» с изображением сокола. Рядом – хека-пехти других армий, в панцирях из нашитых бронзовых чешуек, с золотыми запястьями в виде змей. Их лица были выбриты, взгляды – жёсткие, оценивающие.

Слева от трона (по левую руку бога): Жрецы и Писцы. Ай восседал, подобно статуе, в длинном, плиссированном белом одеянии. Его гладко выбритый череп был умащен благовонным маслом, на груди – многоярусное ожерелье усех из золота, фаянса и сердолика с символами богов. Его руки, сложенные на коленях, держали жезл с навершием в виде головы шакала – знак Анубиса, хранителя тайн. Рядом – херихебы (главные чтецы) других номов в похожих, но менее роскошных одеяниях, их лица – бледные от жизни в полумраке храмовых библиотек.

В центре, между двумя фракциями: Управленцы. Панехеси, в белом схенти и коротком нагруднике из бусин, с палеткой писца на коленях и свитком в руке – живое воплощение административной машины. С ним – хати-а (номархи) главных областей, чьи схенти были оторочены цветной вышивкой, а на груди сверкали массивные печати-скарабеи на золотых цепях – знак их губернаторской власти. Некоторые из них, «случайно оказавшиеся рядом со дворцом», были теми самыми наместниками ключевых, богатых номов, чьё присутствие было необходимо для санкции любых решений.

Далее, до самых дверей, стояли на коленях или сидели на голом полу сотни других. Менее знатные военные, младшие жрецы, начальники царских работ, управители складов, писцы казначейства. Их одеяния были проще, украшения скромнее, но каждый здесь был вершиной своей ветви могущественной пирамиды власти. Они не имели права голоса. Их роль – быть свидетелями, наполнить зал почтительным молчанием или ропотом одобрения, донести дух решений до низов.

Тишина упала не сразу. Она начала расползаться от тронного даиса, как круги по воде, когда в боковую дверь за троном вошёл церемониймейстер – древний, высохший жрец с голосом, подобным скрипу камыша. Он ударил резной палкой об алебастровый пол. Тук. Гомон стих наполовину. Тук-тук. Замолчали даже шёпоты в первых рядах.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.