# НАША СТАРАЯ ХАТА

Геннадий Скобликов

Повесть Наша старая хата Геннадия Николаевича Скобликова посвящена жизни русской советской деревни, судьбе отдельной крестьянской семьи и глубокой привязанности человека к малой родине.

Произведение затрагивает вечную любовь к матери, труженице-крестьянке, и истоки человеческого творчества через воспоминания о былом быте в старой хате.

Повесть впервые опубликованная в 1974 году в журнале Урал, входит в сборник Старослободские повести вместе с повестью Варвара Петровна.

Геннадий Скобликов

## Наша старая хата

### 1

От Курска по железной дороге на Воронеж – двадцать девять километров, последний час моего пути. Потом пять километров пешком.

Было время, когда я три года подряд раз в неделю проезжал и проходил эти километры в обоих направлениях. Я учился в городской десятилетке, жил на частной квартире в Курске, сам себе готовил еду – и каждую субботу ехал вечерним поездом домой в деревню за продуктами.

Наверное, любая из тех поездок, пусть самая обыденная, чем-то отличалась от других. Но сейчас, спустя годы, когда «под стук колёс» всё того же пригородного поезда вспомнились мне и те поездки, они увиделись… как одна постоянно повторяющаяся картина. Время стёрло в памяти многие отличительные детали, но осталось то, чего не помнить – значит, не помнить самого себя…

Так, в субботу домой, в деревню, я всегда ехал с пустой кошёлкой. Стеклянная банка-четвертинка под масло, пустой засахаренный мешочек (вмещавший в себя ровно два стакана сахару), одна или две резиновые грелки да поверх всего этого цветная тряпица от какой-нибудь старой кофты мачехи – вот и всё, что было в моей большой кошёлке. И редко-редко – булка белого хлеба, или связка сушек, или килограмм дешёвой селёдки.

Мой друг Федя, тоже учившийся в городе, в электромеханическом техникуме, был более хозяйственным или расчётливым: у него как-то так получалось сэкономить из своих недельных затрат – и его субботняя сумка всегда была тяжелее. А я не умел расходовать, да, честно сказать, мне и не из чего было экономить, к концу недели у меня не оставалось и рубля – и каждый раз я ехал домой с чувством неудобства перед мачехой и отцом, что я ничего не везу им из города. И всякий раз давал себе зарок, что, мол, ладно, нынче на вопрос, не привёз ли я «случайно» «булочки или селёдочки», переморгаю, а уж на будущее, в следующий раз!.. Но и в последующие разы мало, мало чего у меня в этом смысле менялось. Мне хронически не хватало денег – и чувство вины перед мачехой и отцом становилось моим постоянным субботним состоянием.

А в воскресенье, из дома, шёл к поезду с полной кошёлкой. И этот мой недельный провиант тоже всегда был один и тот же: полведра картошки, банка-четвертинка топлёного масла, иногда творог или что-то ещё там молочное да в мешочке два стакана сахару-сырца. Сахар мачеха получала в колхозе за работу на сахарной свёкле (колхозу ж тот сахар за свёклу поставлял «наш» какой-то там сахарный завод, и почему-то всегда этот самый их сахар-песок был жёлтым и таким отчего-то там влажным, что сминался в руке, как сырой же природный песок из свежих ям) – просушивала его на печке, потом прятала в свой маленький сундук под замок и еженедельно отсыпала из мешка в сундуке мне мою порцию. Деньгами же мне выдавалось— самое большее двадцать рублей, из них 6 р. 70 коп. предполагались на билет до города (домой, пустые, мы, как правило, ездили без билета), остальные на хлеб. Денег этих, понятно, было ничтожно мало, но и не повернулся б язык обвинить мачеху и отца в скупости или скаредности: их, денег, просто-напросто неоткуда было взять; в колхозе же, чтобы деньгами, не получали тогда ни копейки.

И поэтому часто вёз я в той самой кошёлке и недозволенный, просто преступный «продукт» – одну или две резиновые грелки с самогоном.

Что ж тут теперь нам таить! В те трудные годы, когда в колхозе колхозникам едва выдавали по двести-триста граммов зерна на трудодень, да и то лишь в последнюю очередь, а главный хлеб урожая уже сразу ж в уборочную весь подчистую и без всякой оплаты вывозился в заготовку, государству, в выполнение плана, и об оплате деньгами труда терпеливых колхозников и думать никто и не думал, этот самый презренный, обруганный всеми самогон (наше как постоянное, так, собственно, и единственное настоящее преступление законов) был и нашим единственным денежным источником. И мы, те немногие счастливчики, кого родители решались-таки содержать на годы учёбы в городе, принимали самое прямое участие в этом нашем общем преступлении.

Их было две у нас дома – купленные в аптеке двухлитровые красновато-коричневые грелки с чёрными пластмассовыми пробками. Новые, они подпорчивали самогон – он от них отдавал неприятно и приторно резиной. Но со временем спирт вытягивал из резины эти её противные запахи, и наш «коньяк три свёколки» уже ничего не терял от такой тары, зато пользоваться ею было куда как удобнее и безопаснее, чем громоздкими стеклянными бутылями.

Отец наливал грелки «с верхом», чтоб не оставалось пустоты и не булькало в дороге, крепко-накрепко завёртывал пробки и, всегда сам, старательно укладывал на дно кошёлки. «Поаккуратней там!..» – каждый раз наставлял он меня, и это значило, чтоб я и довёз их благополучно – не нарвался бы в поезде или на вокзале на милицию, и чтоб и с клиентами не был лопухом. «В первый раз, что ли!..» – в тон отцу отвечал и я. «Ну, да тебя учить нечего!..» – как бы подводил черту этому краткому разговору отец, что означало, что он и не беспокоится за меня, потому что, мол, он и сам знает: не такой уж я и недотёпа. И хотя отец в этой своей оценке меня явно же передавал лишку, – и он, и я это хорошо понимали, – была в таких вот его ободряющих словах всё же и как бы необходимость, или даже глубинная потребность и для него самого, и для меня.

До поезда, пять километров, я нёс кошёлку попеременно на плечах, и с каждым шагом грелки в ней вздрагивали, как живые, а над ними, в кошёлке, подпрыгивал и весь остальной мой груз. Знающему человеку этого было б вполне достаточно, чтобы сказать, что там в кошёлке, но рядом шли свои деревенские и несли то же ж самое. Не испытывал я особой боязни и на вокзале в Курске, когда, по тогдашним порядкам, надо было проходить всем с вещами через контрольные весы, где рядом с весовщицей всегда стоял дежурный милиционер. Только надо было придать своей физиономии самый безразличный и беззаботный вид да по-умному – спокойно или даже небрежно, но в то же время и мягко, без толчка – поставить на весы свою кошёлку (которая, кстати, как и у большинства таких же, как я, всегда была легче дозволенного веса). Ну, а случись и попасться милиции, тоже было не так уж и страшно, некоторые из наших попадались: уведут там куда-то к себе, отберут самогон – и катись ты на все четыре стороны.

С молчаливого согласия хозяев (а жить мне пришлось за три года на трёх разных квартирах) я сбывал самогон свой соседям. Отдавал приходившим почти всегда в долг, долги же оплачивались плохо, по частям, от зарплаты и вновь до зарплаты, бывало не раз, что о них как-то будто вообще «забывали», а один, «дядя Паша» (из соседнего жактовского дома на Интернациональной, близь вокзала, где – за этим за синим двухэтажным их домом, деревянным и с длинными общими коридорами на первом и на втором этажах, выходящими в общий их двор – в глубине за сарайками, в частном доме на двух хозяев, у бранчливой старухи, в комнатушке на трёх квартирантов я тогда, восьмиклассником, и проживал) – этот самый подлец дядя Паша (как все только и звали его), заказавший мне аж восемь литров (четыре грелки) на какую-то в их семье свадьбу, потом… вообще отказался платить; и затем, всякий раз, когда я, виновато, всё ж к нему заходил, чтоб несмело спросить про те деньги, он так бессовестно нагло смотрел на меня и, главное, главное, смотрел всегда т а к, будто он вообще в первый раз в своей жизни и видит меня… вот такого – нахального, мол, нахалюгу!.. Но и ведь не пойдёшь же ты с жалобой на него на такого – в милицию!.. что тебя так надули с твоим самогоном!.. И за мной, по домашним расчётам, ещё долго висела та самая кругленькая сумма, из которой я, кстати, был должен и сам же питаться ещё; и я так же долго тогда и не знал, как её погасить, как свести наконец мне концы с концами; а о том, как порой там рассчитываются со мной, и тем более о бессовестном, подлом таком «дяде Паше» я сказать дома просто боялся. Боялся, скорее всего, я того, что вдруг наш горячий, всегда нетерпимый к бессовестным людям отец, сам-то не позволявший нигде никому, чтобы его самого в чём-нибудь там охмурили или облапошили, возьмёт да и нагрянет, приедет туда, ко мне в город, специально по этому поводу, и потребует, просто потребует, чтобы я и отвёл его к этому самому Паше: такого мне только тогда там, в моём положении, и не хватало! В этом их общем и шумном переселённом дворе, где все и друг друга, да и меня самого тоже знали. Скандала отца с их бессовестным Пашей – из-за меня, моего самогона!.. И где к тому ж тоже жили и мои городские теперь одноклассники.


Зимой волей-неволей приходилось тратиться на билет и ехать в вагоне… точь-в-точь вот в таком, в каком ехал я, по истой случайности, и теперь: деревянный, с двумя этажами грязных коричневых полок, с неистребимыми запахами затхлости, клопов и карболки. Уже тут, в вагоне, на моё развесёлое удивление, что ещё сохранились у нас тут, на нашей дороге, и вот такие музейные раритеты, мне пояснили, что, мол, это – «р а б о ч и й», рабочий вагон, он один вот такой и оставлен в составе, специально для постоянных рабочих, едущих на смену или со смены, а остальные вагоны – вполне современные, даже и с мягкими сиденьями. Но мой путь недалёк, до четвёртой остановки от Курска, и я не стал переходить в какой-то другой там, комфортный.


А весной и осенью я чаще всего ездил на подножках, не забывая перед очередной остановкой перелезть по клацающим буферам на тыльную сторону состава, в то время как моя кошёлка ехала в вагоне под присмотром кого-нибудь из наших деревенских. Разумеется, ездить «зайцем» было не совсем и «комфортно», хотелось бы видеть себя уже этаким взрослым, самостоятельным и независимым, просто достойным, не отводить взгляда от каждой проводницы, – но дорога в оба конца обходилась в пятнадцать рублей, что было нам просто не по карману.

…А и хорошо было ездить тогда на подножках! Усядешься на верхнюю ступеньку у глухого тамбура, для страховки обхватишь рукой засаленный до черноты деревянный поручень, подставишь лицо ветру – и пой себе песни или читай вслух стихи. А чаще – просто грезишь о чём-то своём самом разном да привычно всё смотришь и смотришь, как мчатся назад придорожные посадки и кусты, плывут и разворачиваются на поворотах поля и перелески, да через равные промежутки пространства мелькают, мелькают, мелькают деревянные телеграфные столбы с колонками чёрных цифр на них каждом, да между столбами непрерываемой «американской горкой» скользят провисающие провода: то быстро спадают они вниз, то стремительно взлетают опять вверх, к белым в два ряда изоляторам… – и так от столба и к столбу, от столба и к столбу, бесконечно. Было что-то особое притягательное в этих ритмичных падениях и взлётах проводов, то привычно серых на уровне глаз, то – когда поезд шёл по высокой насыпи – серебряных над зеленью травы и кустов, а то совсем чёрных и с фосфорическим блеском в лучах освещавшего их солнца. Я следил за их этой безостановочной игрой… и предощущал всю поэзию своих будущих долгих дорог по «дальним странам» моей необъятной Родины, о чём я всегда и мечтал, завистливо провожая глазами на курском перроне созданные для других пассажиров-счастливчиков поезда дальнего следования. Особенно завидовал я почему-то стройненьким тоненьким девочкам в тюбетейках и с их бесчисленными чёрными косичками из-под этих самых цветных тюбетеек: они вот могут – и целыми сутками! – ехать из своей Средней Азии, или там Кавказа, могут так вот свободно и вольно разгуливать стайками по перронам чужих городов, могут вот так, без смущенья, в упор, и со смехом, смело смотреть на тебя своими чёрными и узкими, прекрасными глазами и дождаться-таки, что ты первый не выдержишь этой с ними дуэли и отведёшь от них сероглазый свой взгляд… – могут, а ты вот не можешь…

Теперь, когда и для меня самого настала очередь быть тем самым, таким же «счастливчиком», каким я завидовал когда-то, и я, в моих частых поездках, прислонившись к вагонному стеклу, подолгу смотрю на те «дальние страны», я часто и вспоминаю и словно бы вижу вот эту изогнутую и трудную для машинистов дорогу от Курска и на Воронеж, из одних постоянных изгибов, подъёмов и уклонов, эти вот самые поля и перелески, размежёванные во всех направлениях логами и оврагами, и себя на подножке рабочего поезда с былыми вот теми моими мечтаниями о будущих дальних дорогах по нашей просторной Родине… С теми самыми молодыми мечтаниями, с которыми мы и бываем, наверное, тогда ж и счастливее, чем… чем когда они все позади…


Я был рад, что учусь теперь в городе.

Ещё раньше, когда я ходил за четыре километра в нашу сельскую семилетку, сколько раз я, бывало, идя там полями, мечтал о заманчивой и желанной такой жизни в городе, о городской, мне неведомой, школе, о будущих городских одноклассниках и друзьях… и – чего ж тут греха мне таить – и о том, каким стану тогда я и сам!

Да и не только один я мечтал там об этом. С лучшим моим другом Федей, ныне он инженер-химик, мы, бывало, часами говорили о том, как казалось – почти что несбыточном, как оно будет – случись нам уехать учиться в город!.. Помнится, мы согласны бы были бы пересесть из шестого класса в пятый, из седьмого в шестой (для школьника – невозможная жертва!..), но только сейчас бы уже идти там, в нашем Курске, по городским улицам в школу, сидеть в классе рядом с городскими ребятами и девчонками (мы даже не знали, что там – раздельное обучение, что там школы – мужские и женские…), запросто разговаривать с ними, дружить… Я думаю, что такая мечта о притягательном городе – мечта большинства деревенских мальчишек и девчонок, если не всех, и мы с Федей в том не были исключением.

И, естественно, я был рад, когда меня приняли тут, в Курске, в школу, да ещё, чтобы близко от вокзала. В мужскую школу Московско-Курской Донбасской железной дороги, на полторы тысячи учеников. И что директор Бакланов оценил тогда моё свидетельство за семилетку (оценил, сказать правду, совсем ошарашив меня своей шуткой – «И сколько ж вы баранов отнесли за все эти оценки?..) и зачислил меня в 8-й «Б».

И, одновременно, учась теперь в городе, я часто скучал по своей, недалёко ж от Курска, деревне. Куда я ездил ведь каждую неделю!..

И чаще всего тоска оживала внезапно, вдруг – ранней весной, и тогда опостылевал город.

Утром на уроках в классе, куда солнце попадало лишь только к обеду, а под окнами по рытвинам улицы ВЧК газовали в грязи и громыхали машины, мне виделась освещённая солнцем наша длинная Старая Слободка по-над логом, обтаявший на припёке и сразу зазеленевший наш выгон, и там, на горе, вдоль по выгону тут и там стоят многие-многие наши же деревенские и смотрят вниз, в лог, где, после ночи, опять набирает силу половодье. Я словно слышал утренний перезвон оживающих ручейков в подмёрзших хрустальных их руслицах – с огородов и мимо хат вниз по выгону, перекличку одиноких гусаков, неприкаянно бродящих теперь по деревне, пока их усердные гусыни сидят терпеливо по хатам, в широких лукошках, и клювами заботливо поворачивают под собой горячие крупные яйца…, шум пребывающей и пребывающей большой уже полой воды там, в логу, гомон грачей за деревней над тёмным ольховым болотом, почти чёрным местами от сотен и сотен там гнезд…

Бывали минуты, когда, оставшись один в нашей убогой и тёмной комнатёнке с окном в дощатый забор, где я, в восьмом классе, квартировал вместе с двумя кочегарами паровозов с железнодорожного депо, я прерывал свой домашний урок и зарывался лицом на кровати в подушку… Иногда просто-напросто даже почти что и плакал. И я не останавливал себя, давал себе так вот пожалобиться, после чего постепенно потом становилось и легче, и просто спокойнее. А чаще я просто лежал и, постепенно забывшись, как бы оказывался в своей этой самой деревне и с каким-то особым являвшимся чувством созерцал всё известное мне, что там есть. Особенно зримо всегда виделись мне наши ореховые засеки за огородами, уже загустевшие в первой зелёной их дымке: в кустах, над прошлогодней сырою листвой, пахнущей прелью, стоят один к одному целыми стайками всегда неизменные там наши толкачики – крепкие яркие подснежники с их изумрудно-зелёными перьями листьев и с холодными белыми и синими цветочками на тоненьких прозрачных стебельках, а вокруг, и из каждого куста, сыплется звоном радостно-хлопотливая птичья речь… Или – наша Рать, зелёные луга и просторное ольховое болото, и особенно просторное, раздольное, когда смотришь на них с высоты Городища за Селищем… Или разгар сенокоса, а потом жнитвы – и наши ночёвки в копнах под звёздным небом, когда лежишь, зарывшись в солому или сено, смотришь ввысь, в недоступную звёздную глубину, и мучаешься в сладчайшем бессилии постичь бесконечность мироздания… а вокруг, и особой, своей жизнью звуков и шорохов, живёт-продолжается ночь…

Всё, когда-то привычное, вспоминалось теперь, чуть-чуть издали, в городе, уже по-иному, совсем по-иному!.. И тогда появлялись стихи.


Я помню: камыши шуршат над Ратью быстрой,

Наполнен воздух гоготом гусей,

Звучит в болоте запрещённый выстрел,

Чуть слышен с луга говор косарей,

Пух тополей летит и, невесомый,

Земли коснувшись, вновь над ней парит.

В моей душе – распахнутой, свободной –

Костёр мечтаний пламенем горит…


А мне ли, мне ли, если оставить все эти, такие вот, тоже ведь искренние и правдивые стихи и «приземлиться»… мне ли было не знать, каким был он у нас там в реальности, этот же самый наш ежегодный сенокос! Отец будит нас, хоть и жалея нас, пораньше утром, и мы, позавтракав, уходим в болото. По колено вода и грязь, босые ноги до крови исполосованы резукой, хоть плачь от оводов… Мы выносим из кустов к речке подсохшее накошенное отцом сено, а потом за два-три километра носим его на себе же домой. Тяжко, и жарко, и заливает потом твоё лицо. И так каждый год, каждый год, с июня и на всё лето. Пока отец сам наконец-то уже и не скажет, что – хватит, мол, хватит, довольно, довольно, что корова, мол, на зиму обеспечена, молодцы, молодцы.

Но не о таком – в грязи и в поту – сенокосе писал я в свою тетрадку из ужасной рыхлой бумаги, о которую спотыкалось, разбрызгивая чернила, мое быстрое и трепетное перо: в минуты такого вот поэтического взлёта души всё как-то само преображалось – и в мои те стихи попадало лишь только хорошее.


Всё это прошло и ушло, как и должно было пройти и уйти, но что-то во мне и осталось…

Словно в пасмурный день

Засветилась вдали

Под невидимым солнцем

Полоска земли…


Я и в самом деле будто увидел на мгновенье освещенное солнцем далёкое поле, но это мне так показалось; небо же за окном было низкое, серое, непробиваемое. Рядом резались в карты и безобидно материли друг друга шестеро в промасленных телогрейках, работающие, как я понял из их разговоров, в Курске, а живущие в разных придорожных деревнях и едущие теперь после смены домой. А за окном был знакомый пейзаж: узкая лесополоса, желтеющее кругом разнолесье, зелёная озимь покатых полей, лога, овраги, далёкие и близкие всё так же желтеющие перелески, неказистые наши деревеньки… И на всём – приглушающий краски золотой поры осени след затяжных дождей…


***


Вывеска была та же, знакомая: «ПЛАТФОРМА 29 КМ» – узкими серыми буквами по грязной голубоватой эмали жестяного прямоугольника, прибитого на углу у самой крыши деревянного тёмно-коричневого вагона, где-то, наверное, списанного по ветхости и лет пятнадцать назад оборудованного на нашем полустанке под кассу и зал ожидания, где до прихода поезда и коротают время в основном пожилые женщины, поплевывая на пол подсолнечной шелухой да без устали обмениваясь новостями. У вагона стояла приехавшая за кем-то подвода: пегая кобыла, совершенно равнодушная к такому страшилищу, как подкативший сюда тепловоз со всеми за ним вагонами, и лёгкая рессорная бричка, на каких раньше ездили все наши председатели колхозов. Было тут человек десять и жителей недалёкой деревеньки Плоты, пришедших на будку купить свежего хлеба (его, в металлических ящиках, как раз выбрасывали из почтового вагона), и среди них я увидел и нашего окрестного дурачка Митю – Картомышьего Дмитрия Васильевича, как он сам называет себя.

…Всегда любопытно встретить знакомого дурачка. Ну, а Митя… С ним, я думаю, для всех нас, слободских, связано нечто как будто бы большее, чему я тут как-то и не умею сейчас найти нужное слово, чтобы точнее сказать. Вышло так, что этот несчастный, обиженный судьбой от рождения, не захотел жить где-то в какой-то родной своей деревне, километрах в двадцати или больше от нас, бродил из одной деревни в другую, пока и не попал в нашу Старую Слободку, где и остался потом аж на несколько лет. Он как бы приписался к нашей деревне, вошёл в нашу жизнь, в повседневность, придал ей свои дополнительные штрихи – и, одновременно, нашим же поведением с ним, нашим отношением к нему как бы чётче проявил уже нас же самих, уточнил – кто есть кто. Для одних он и был бессловесным забавным дурачком и мишенью для всяческих шуток, другие позволяли себе уже откровенные насмехательства над Митей и его чисто мужским уже достоинством (в том числе и одна у нас пара незамужних отпетых и «озабоченных» бабёнок…), третьи бессовестно эксплуатировали его на различной работе.

Я увидал Митю и вспомнил тот жаркий какой-то там летний день сорок третьего года, когда он впервые появился у нас на деревне и назвал себя Дмитрием Васильевичем. Было это под Федькой Царём, у проулка. Митю окружала толпа уже собравшихся баб, девок и, конечно, мальчишек. Оказывается, он обитал до этого в деревне Титово, за Ратью, в трёх-четырёх километрах от нас, и некоторые наши слободские видели его там и знали, на что он способен. Кто-то из баб и попросил теперь Митю, чтоб он сплясал. И Митя, одетый в солдатскую шинель и литые шахтёрские калоши, плясал в окружении довольных, смеющихся баб: открыв рот, он прыгал на месте, хлопал большими мясистыми ладонищами друг о дружку и неуклюже при этом приседал, что, естественно, и вызывало особый хохот. Отдельные, те самые бесстыжие и «озабоченные», тогда же и побуждали всё Митю показать «счастье»… Тогда ему было, наверное, что-то за двадцать уже.

Митя не попрошайничал, ждал, пока те, к кому он теперь заходил, сами ни догадаются дать ему, бедолаге, поесть, а большей же частью он зарабатывал свой кусок трудом. Чаще всего он носил из болота дрова – сырые и тяжёлые ольшинки, на эту работу охотней всего соглашался и сам же любил и рассказывать, кому и сколько он приносил когда дров. Кстати, всё помнил!.. И даже «читал» о них, о своих о любимых ольшинках, в газете. И это был уже всеми у нас там любимый и безобидный для самого Мити номер – попросить его или даже заставить «почитать» что-нибудь в газете. Дадут ему районный наш «Коммунар» – и Митя, держа его перед собою, на полном серьёзе для всех и «читает»: «Наши войска отбили у германцев-супостатов Лапчево болото, забрали в плен пять ихних ракиток, восемь ольшинок и много ишшо разных дров…» Кто его научил про германцев, про плен и такое всё прочее, уже и не вспомню, не знаю. Да и мало ли было всего, чему его там у нас учили, кому только было не лень! Всё ж как никак – развлечение…

Вскоре его приручила одинокая бабка Мирошиха (проводившая на фронт двоих своих сыновей и жившая одна в большой её хате-пятистенке) – крепкая и суровая старуха и отпетая матершинница, что не мешало ей слыть ещё и ведьмой (поговаривали, что бабка, мол, знает «с л о в о» ), а нам, и не только мальчишкам, но кому и постарше, не мешало величать её не иначе, как «Товарищ комендант!» и «Товарищ майор!» Коменданта Мирошиха ещё терпела, но майорское звание выводило её из себя, за что она немилосердно и боговала нас и даже гоняла палкой, но никогда, что уж правда, не опускалась до того, чтоб пойти и пожаловаться на кого-то из нас матерям или другим старшим: она лучше, при случае, тех же самых матерей отбогует!.. Мирошиха взяла неограниченную власть над Митей, запрещала ему работать на других, но кормить своего работягу, сказать правду, старуха жадничала и посылала его походить по деревне, чтоб поел у других. Года три терпел Митя эту власть над собою Мирошихи, но, как мы убедились, и дурачки, видно, тоже теряют терпение: ушёл он от бабки. А после он и совсем уже оставил нашу Слободку, приходит к нам больше теперь на престольные праздники.

Последние несколько лет Митя живёт тут же рядом, в Плоте, у тёти Моти, жены нашего дяди Степана, родного младшего брата нашего отца. Нашего дяди Стёпы, не вернувшегося с войны…

Старшая дочь тёти Моти, Валя, вышла замуж и живёт тут в Плоте, своей отдельной семьёй, две другие, Клава и Зина, живут теперь в Курске, и тётя Мотя осталась в своей хате одна. И вот она-то и приютила бездомного Митю, дала ему крышу над головой, а он ей носит из леса и рубит дрова, носит воду, помогает на огороде.


В длинном защитном плаще (конечно же, подвязанном веревкой!), в добротной шапке и в резиновых сапогах, Митя стоит у вагона и, раскрыв рот, смотрит на отходящий поезд. Он увидел меня – кажется, и узнал и, помешкав, двинулся тут же навстречу: вразвалку, хаотично размахивая полусогнутыми руками, без всякого выражения на рыхлом лице с редкой, как у казаха, и белесой щетиной.

– Здорово были, – низким сиплым басом говорит Митя, и таким тоном, будто мы виделись с ним не десять или более лет назад, а, может, только вчера. Он переминается с ноги на ногу, потирает шершавыми ладонями, и всё не находит, на чём остановить бесцветные глаза. Я знаю, что ему надо, но жду, когда он попросит сам.

– Закурим давай, – с своей особой интонацией говорит Митя: не просит, а так вот тебе – предлагает. Я подаю ему начатую пачку «ТУ-134». Митя вытаскивает из неё сигарету и, не торопясь вернуть пачку, достаёт свои спички и прикуривает, отвернувшись от ветра и карикатурно свернув набок голову над сложенными в жменю ладонями. А я смотрю, как постарел теперь этот бедолага: рыхлое лицо пожелтело, светлые жидкие волосы торчат из-под шапки жалкими клоками, когда-то пухлые мясистые ладонищи усохли, из-под кожи выпирают синие вены и сухожилия. Где-то под пятьдесят ему.

– Помнишь, отец тебя порол, – говорит Митя… точно так же, как говорил он мне это десятки раз при каждой и раньше встрече, в былые годы, и я уже знаю дословно, что скажет ещё он и дальше. А Митя тем временем беспрерывно сосёт сигарету, переминается с ноги на ногу и всё ещё не может решить, что же ему делать с пачкой: оставить её у себя или всё же вернуть опять мне.– А што ш… – продолжает он слово в слово всё то же известное мне из давнишнего. – Пошто у школу не пошёл, дураком хотел стать?.. Я у вас погреб копал, мы картошку с молоком ели, а твой отец, Коля Прошечкин, порол тебя… Пошто, говорил, супостат, у школу не пошёл, дураком хочешь стать?.. Твой отец мне солдацкие штаны тогда дал, а ты с ребятами у лесе пробегал… Да… Дураком хотел стать…

Митя говорит о действительно бывшем событии в том давнишнем моём ученичестве, кроме неточности как раз в самой существенной во всём этом детали: порки тогда всё же не было. Отец всего лишь месяц назад, в конце августа, тогда вернулся с войны, и хотя его и возмутил мой прогул и моё первоначально враньё, что я, мол, был в школе, наказать поркой меня было и для него ещё всё же рано. Тут Митя сам от себя всю ту разгневанность нашего и горячего и вспыльчивого отца перевёл в порку. В остальном же всё было, как он и теперь говорит.

В ту осень сорок пятого года наша начальная деревенская школа квартировала в уцелевшей от сожжения хате на колхозной базе. Это от деревни за засеками. И вот в тот самый памятный день – в прекраснейший тёплый и солнечный день бабьего лета – мы с моим дружком Федькой (ещё одним Федькой, не тем, кто теперь инженер-химик), второклассники, по дороге в школу во вторую смену и задержались в наших ореховых засеках, выискивая на ветках кустов у самой земли – по позёмушкам – жёлтые восковые грани совершенно уже спелых, почти что коричневых, с белыми жупками, и необычайно вкусных орехов. Увлеклись и не заметили времени, а потом, когда спохватились, то поняли, что, наверно, теперь опоздали и получим от нашей учительницы непременный за то нагоняй и записки к отцу или матери.. И… и вот решились, чтоб в школу уже вообще не пойти. И так и пролазали эти долгих-предолгих полдня всей второй смены по засекам, боясь показаться кому-либо на огородах и с полным сознанием того, что даром нам это не сойдёт. И когда я вернулся домой, делая вид, что вернулся из школы, то… То дома отец уже знал, учительница уже переслала с девчонками о моём о прогуле записку. Деревня! Родная деревня!.. Тут всё и всегда обо всех узнают почти сразу, ничего тут не скроешь. Но а я-то, конечно, сказал, что был… что был в школе!.. Вот тогда-то отец и разгневался, в первый раз, как вернулся с войны, на меня, и за это моё ему враньё. И пригрозил, пригрозил мне ремнём. Что было мне очень и очень тогда же обидно – получать нагоняй от отца. Хотя на него, на отца, я не обиделся тогда нисколько, я получал всё по делу. И Митя действительно присутствовал при этом, он копал у нас новый погреб на выгоне, и наша мачеха тётя Поля как раз кормила их, вместе с отцом, той самой картошкой с молоком. Но ведь это же было – четверть века назад!..

– Тётя Мотя не обижает тебя? – спрашиваю я его просто так, чтобы как-то продлить разговор. Потому что я знаю и сам, как добра эта кроткая женщина. Маленькая, с круглым личиком, с ясными и добрыми глазами – с какой приветливой улыбкой она всегда встречает всех нас, певучей речью выражает вслух свою радость, что ты зашёл к ней проведать, и тут же, не прекращая всё спрашивать, как там дела у тебя и всех наших, и не принимая отказов, начинает собирать уже на стол, выставляет всё лучшее, что у неё теперь есть, а сама всё так искренне радуется, радуется твоему к ней приходу и расспрашивает-расспрашивает всё тебя – что у тебя там и как, удивляется самым простым сообщениям и опять же всё радуется, радуется, когда у тебя всё в порядке, и никогда, никогда сама первой не заговорит о себе, пока ты не спросишь, и разве что в исключительных случаях пожалуется на какие-то трудности, чего у неё, как и у всякой вдовы, всегда в жизни бывало с избытком. Да, трёх дочерей вырастила тётя Мотя без мужа, все они, знаю я, почитают мать, все замужем, сама же она остаётся жить дома, тут, в своей хате и при своей же усадьбе, сажает и сеет на ней, как это и должно, и всем своим дочерям и помогает, и помогает ещё. Как и все наши сельские матери…

– А чего ей Митя!.. – отвечает мне Митя о тёте Моте. – Митя и дрова носить, и воду носить. Летом отец твой, Коля Прошечкин, приезжал – Митя с ним крышу у Моти делал. Вот… И завалинку тоже делал… Мирошиха, бывало, скажить: «Иди, Митя, походи по деревне, люди поесть дадуть». А дров принесу: «Чаво, – говорить, – принёс мало». Вот… А Мотя и плащ Мите дала, и сапоги дала, и шапку дала, и исподнее новое купила… И по деревням на праздники пускаить…

Оставляю ему сигареты, прошу передать привет тёте Моте.

– Сам придёшь, – говорит Митя. – Мотя выпить поставить, и Митя с тобой тоже выпьить. А што ш…

– Приду, приду, Митя.

– А што ш не приходить…Приходи…

– Приду, Митя. Как-нибудь обязательно приду.

И, видя, что я собираюсь идти, он направляется к будке, где стоят, ожидая хлеб, бабы. Он никогда не был навязчивым, Митя.


Я отпускник, свободный человек, мог бы и сейчас зайти на час-полтора к тёте Моте, Плота в полукилометре отсюда. Но так ещё не было, не случалось, чтоб с поезда шёл я в другую деревню, а не к себе, в свою Слободку, и, может, что именно это теперь и удерживает меня от соблазна навестить всегда и радушную и гостеприимную тётю Мотю.

И я выхожу на дорогу, что ведёт уже к нашей деревне: сначала редким кустарником с частыми воронками от бомб (их, взрывы немецких бомб, мы слышали за пять километров отсюда в нашей деревне и даже оттуда и наблюдали пикирующие тут, на железную дорогу, бомбардировщики…), а потом дорога пойдет мимо большой Монашенской рощи, по зелёному полю озими.


…И, наверное, потому, что я всё ещё думал о тёте Моте и её дочерях, моих двоюродных сёстрах, с кем мы не виделись уже многие-многие годы и бог знает когда ещё снова увидимся, я ведь редко теперь приезжаю сюда,– я вспоминаю сейчас, как по этой вот самой дороге зимой сорок первого года отец вёз нас, всех младших, троих сыновей – Виктора, Петра и меня – сюда в Плоту, в семью тёти Моти, чтоб мы пожили тут месяц или, может, два, пока он с тремя нашими старшими сёстрами будет хоть как-то отстраивать спасённую им горницу нашей хаты, сгоревшей во время сожжения всей нашей деревни: … белое поле, позёмка, и на пустынной дороге (по которой тогда в страхе вдруг встретиться с немцами вообще мало кто ездил) наша подвода: маленькая тёмная лошадка и сани… Задерживаю память на этой на чёрной точке средь белого дня… и вот почти уже совсем явно и зримо: у головашек саней сидят отец в старом рваном тулупе (специально от немцев, хотя их тут пока ещё никто и не видел) и старший из нас, из ребят, девятилетний Виктор; а сзади, за ними, лицом назад, сидим Пётр и я, укутанные (скорее всего) в наш чёрный суконный зипун, потому что из-за боязни всё тех же встреч с немцами отец вряд ли и взял бы в дорогу хотя бы один из двух спрятанных наших добротных тулупов, что были сшиты задолго ещё до войны: один для отца, другой – матери. И ещё я вспоминаю себя… как бы отдельно от отца и от братьев: я смотрю и смотрю всё назад, на выбегающие из-под саней две борозды в снегу от полозьев, и всё мне и кажется, кажется, что мы едем куда-то совсем не в ту сторону…

Как из сна – из давних и давних далей…


Тут весь сентябрь шли дожди, и моя дорога представляла собой чёрную полосу грязи, исполосованную узкими колесами телег.

Со стороны я, конечно же, являл собой незавидное и вызывающее усмешку зрелище: чудак в светло-сером пальто, в таких же светлых и марких брюках и мелких туфлях старается как-то благополучно пройти по грани меж непролазной грязью дороги и не менее топких зеленей, в то время как сильный и встречный ветер вынуждает его гнуться вперёд и придерживать левой рукой совсем уже неуместную, глупую по этой погоде шляпу; правая ж рука отпускника оттянута тяжёлой ярко-красной сумкой, на ней болтаются по ветру две несорванные бирки «Аэрофлот».

Ветер до боли уже надувал мои бедные уши, ноги вязли в раскисшем чернозёме. Но я не сетовал ни на погоду, ни на дорогу и нисколько не думал о том, как бы поскорей одолеть эти пять километров, в своё время измеренные мной сотни раз. Я приехал к себе, домой, что случалось теперь крайне редко, – и принимал за благо всё, как есть.

И когда меня догонял вихляющий по грязи серый «газик» – ГАЗ-69А, со старым брезентовым кузовом, я и не помышлял поднять руку: только отошёл в сторону, чтобы не быть заляпанным грязью. Конечно, останови водитель машину, я охотно бы сел бы в неё, чтобы хоть часть пути не топать по этой грязи. Но чтоб самому сейчас поднять руку – что-то удерживало меня. Может, и то обстоятельство, что тут, на нашей просёлочной дороге, этого и не принято делать: шофёры и сами, если хотят подвезти, останавливают.

В «газике» были двое: шофёр – такой средненький мужичок в серой кепке – и рядом с ним, на «хозяйском» месте, хозяин – тучный краснолицый мужчина в чёрной каракулевой шапке. Шофёр смотрел за дорогой и словно не замечал тут меня. Ну, а его хозяин… Он осмотрел меня выпученными крупными глазами с набрякшими фиолетовыми мешками под ними и, проезжая совсем уже рядом, даже не отвернулся, как это обычно делают, когда не хотят оказать кому-либо какую услугу, так очевидно подсказываемую обстоятельствами.

И хотя, говорю, мне было почти безразлично, «подбросят» они меня или нет, неприятный осадок остался; и я с недобрыми мыслями в адрес этого самого хозяина и провожал глазами их машину. И ещё я невольно и думал: ну, а они?.. ведь и у них же, наверное, у каждого как-то по-своему, тоже должен остаться такой же вот самый, для них неприятный осадок: что вот ведь могли же они сделать хоть малое доброе дело для кого-то другого, а вот и не сделали, не захотели, не хватило простой доброты…


На изволоке я остановился. Отсюда поле идёт под уклон, в так называемую у нас тут Лощину, а там опять начнётся пологий подъём, до следующего перевала-изволока, за которым и пропадает из глаз моя дорога.

Всё поле засеяно озимой пшеницей, зеленя взошли густо, и в этом покрове зелёной озими, отемнённой низким серым небом, вид поля был одновременно и ярко хорош, и чем-то своим и печален.

Вдоль дороги тянется узкая старая посадка из дубняка, диких яблонь и груш и немногих кустов боярышника – продолжение когда-то обсаженной и ухоженной Титовской дороги, что пойдёт скоро влево от меня. Дубняк и боярышник стоят пока зелёные, грушенки начали краснеть, а многие яблони-дички уже совсем пожелтели и этой своей чистой лимонной листвой ярко выделяются среди прочей зелени. Левее посадки, за полосой поля, хорошо видать вглубь огромную по нашим местам Монашенскую рощу: густые массивы дубов, островки высоких осин и берёз, развесистые груши, яблони, вязы и клёны… И всё уже тронуто осенью, всё в своем многоцветном наряде.

До революции эта роща принадлежала какому-то монастырю, да и сами мы в нашей Старой Слободке были не «барскими», а «монастырскими», и в этой роще у нас тут была усадьба монахов – у края уютного пахотного поля в девять гектаров, что врезается в саму рощу, и я зачем-то долго стою и смотрю, и смотрю на провал в массиве высоких дубов, где когда-то была та усадьба и посаженный монахами сад – их Монашенский сад. От той неведомой мне давней тут жизни только и остался вот этот провал средь дубов, густо заросший теперь одичавшей там вишней и другим разнолесьем: постройки там все разломали и растащили ещё сразу ж тога, в революцию, а затем постепенно был вырублен и сад…

А справа за полем – Слободский наш лог, и в трёх километрах, на левой его стороне, открылась и наша Слободка – несколько видных отсюда знакомых мне хат да садов между ними.


…В полевом вагончике на целине в Казахстане, в солдатской казарме в Крыму, в студенческом общежитии в Москве, учителем в классах школы, а после газетчиком на Урале, в поезде или в самолёте вдруг высветит память вот этот вот уголочек земли в тридцати километрах от Курска, на границе Щигровского и Бесединского районов, родную деревню вот так, по-над логом, и в самом центре её – а сказать коль по-нашему, на С е р ё д к е – и нашу старую хату… И ничего больше и не хотел бы я в эти, такие минуты, как оказаться вот тут, среди вот этих полей и лесов, изрезанных во всех направлениях логами и лощинами, стоять и смотреть бы на них, ходить по своим тут дорогам, разговаривать со знакомыми и незнакомыми людьми и слушать, и слушать, и слушать родную свою курскую речь, которую – и стыдно, и страшно признаться себе – как будто начинаешь забывать. И тогда ждёшь не дождешься отпуска…

– Ну, вот, – говорю я себе, – стой и смотри в своё удовольствие. Всё на своих местах, всё как и было. Только сам ты теперь редкий гость…

И я долго стою тут, стою лицом к ветру и курю. Смотрю на зелень озимых по обеим сторонам дороги, на Монашенскую рощу по левую сторону от меня, на Слободку свою вдалеке впереди… Да на серое тусклое небо над всем над этим…

Сворачиваю с дороги, иду вдоль посадки. Бледно-лимонные мелкие листья яблонек-дичек густо усыпали зелёную траву, по листве полно жёлтых нападших яблок. Поднимаю одно, тру его в пальцах – гладкая кожура блестит чистой глазурью. Мелкое яблоко с хрустом раскалывается на зубах, рот обдаёт свежим кислым, с горчинкою, соком. И я сосу, сосу этот кислый и почти горький сок с такой неожиданной жадностью… будто он даст мне сейчас собой всё – всё-всё-всё, что я и хочу, что я и хочу теперь взять…


II


Старая, самая обыкновенная хата: помазанный глиной длинный сруб торцом к улице, тёмная соломенная крыша с куцей стрехой, серый столбик круглой асбестовой трубы на коньке, три окна горницы, на улицу, и три на кухонной половине, во двор. Прямо на улицу смотрит только одно окно, к тому же оно не по центру торцовой стены, а несколько смещено к лицевой стороне хаты, к переднему её углу, и от этого наша хата как будто бы косоглазая. С самого детства я часто испытываю тут вот это, почти что такое ж физическое неудобство от этого её «косоглазия», мне так вот и хочется взять бы и прорубить рядом еще одно – второе тут нужное окно, чтобы хата смотрела на улицу двумя глазами,– и, даже мне кажется, чувствую, чувствую я, как и сама же и хата страдает физически от этого ж, от своего «косоглазия», и ждёт, ждёт и ждёт, что кто-то возьмёт, соберётся да и откроет ей второй её глаз. Но второе окно в этой стене прорубить как раз нельзя было, и тут это вовсе и никакая оплошность отца: там, в горнице, у этой стены, в углу, меж стеной и лежанкой, стояла вторая у нас в этой половине кровать. Два других окна горницы, по лицевой длинной стене, смотрят уже вдоль деревни, в сторону Пасеки – в сторону речки и болота. Все три окна обрамлены старенькими голубыми наличниками с облупившейся краской, верх каждого наличника представляет собой нехитрый треугольник, и в самом центре его едва заметная – когда-то алая и яркая – пятиконечная звёздочка: лет двадцать тому назад я по собственной инициативе выпилил эти звездочки из фанеры, прибил их тут и покрасил красными чернилами.

Двух соседних хат по обе стороны совсем не стало: с корнем снялись бывшие наши соседи, уехали в другие места лучшей жизни искать, и наша хата, оказавшись на непривычном просторе и большем виду, словно сконфузилась и постаралась быть понезаметней: сжалась, осела, обвязка завалинки на самой земле уже лежит…


Под мелким колючим дождём я медленно шёл по безлюдной и грязной улице нашей Старой Слободки, издали посматривал на эту вот нашу хату, где живут теперь её новые хозяева, – и мне было так, что и она там вон тоже как будто бы поджидает меня…


Да, так вот и получается, так вот и получается… Живешь где-то там, в тяжёлой суете большого загазованного города, спешишь после работы в стандартную городскую квартиру, каких миллионы, – и вроде и нет у тебя нигде никакого другого дома. А вот приехал, пришёл вот сюда – и прозреваешь, и вот так прозреваешь: твоя хата, дом-то твой отчий – ведь стоит она тут, всё та же, на том же месте, и кто ж его знает, кто ж его знает, может, по-своему и действительно ждёт тут тебя, ждёт тебя…


Перед хатой плетнёвый палисадник. Каждый год тут густо разрастались мальвы: тонкие высокие растения с частыми шершавыми листьями, как у молодого подсолнечника, и по тонкому стволику – на каждом только одного его сорта – по десятку и больше похожих на рупоры «роз»: белые, голубые, ярко-красные, сиреневые, бархатно-чёрные и бог знает какие ещё, с тонкими переходами оттенков на мягких, нежнейших лепестках, берущих свое начало в глубине твёрдых чашечек, в центре которых торчат усыпанные пыльцой многочисленные мохнатые тычинки. Они по разному пахнут, эти мальвы, у одних запах – просто чудеснейший, приятный, что дышишь и не надышишься, а у других – неприятный и даже какой-то приторный; но собой, особенно в самую пору цветения, они все всегда были красивы, и я любил, высунувшись в распахнутое окно, смотреть тут на них и вдыхать все их запахи.

Вывелись мальвы, жидкая серая полынь покачивается за старым ореховым, ещё нашим плетнём…


Вдоль глухой стороны хаты по меже с соседним огородом стоят три ясеня. Стволы их заметно возмужали, узловатые ветви образовали вполне завершённые кроны. Ветер треплет поредевшие бурые листья, и они – узкие, длинные— с трепетным мельканием всё падают и падают на землю…

Хорошо помню то солнечное, ветреное воскресенье октября сорок шестого года, когда я, третьеклассник, выкопал эти ясеньки в наших засеках и посадил их тут, просто так, по свободному движению души сделать что-то.

Отец похвалил меня за само это дело, но тут же заметил, что ясень тут – дерево чепуховое, ерундовое дерево, он не лучший у хаты: будут потом каждое лето объедать их и вонять тут эти самые сволочные майки – золотисто-зелёные узкие продолговатые жуки, действительно ужасно вонючие, особенно, если ещё их раздавишь; (но, говорят, очень и очень полезные от нарывов,– надо как-то там высушить их, истолочь и употреблять для нарывных пластырей).

В самом деле, почему я не посадил тополь, берёзу, рябину? Почему именно ясень – чепуховое и ерундовое у хаты дерево? Да ещё сразу – три! Может, в том-то и фокус, что свободное движение, порыв не поддаётся простому объяснению?.. А может, всё проще простого- элементарное недомыслие третьеклассника?..

Поскольку уж вспомнил о майках. В энциклопедии сказано, что в крови и тканях этих жуков из семейства нарывников много кантаридида. До сегодняшнего дня я и слыхом не слыхал про этот кантаридид, но что в майках пропадает для человечества уйма чего-то полезного, я «знал» ещё в те самые годы детства, когда наш большой ясень в саду, случайно посаженный там ещё самим же отцом, каждый год однажды, в свои сроки, буквально что обсыпали эти мерзкие твари и начинали пожирать ещё молодые и сочные, но и ужасно ведь горькие листья, так что уже дня через три или более крона нашего высокого округлого красавца, в тени которого так любил полежать в знойный полуденный час наш отец, походила на ажурный сетчатый шар из прожилок недавних листьев, и в его глубине открывался невидимый до того наш скворечник, который мы с братом Петром каждую весну там снимали, вычищали, ремонтировали и опять водружали на прежнее место в развилке ствола. Однажды, желая, наверное, как-то уменьшить потери человечества в этом самом кантаридиде, а по правде – вдруг заработать денег, я взял бутылку, залез на ясень и принялся собирать эту тварь из семейства нарывников. Они сотнями, тысячами ползали вокруг меня по листве, кружились, расправив свои золотисто-зелёные крылья, над моей головой, садились на шею, и я с неописуемым отвращением и осторожно (по опыту знал: раздави эту мягкотелую гадость – и на коже обязательно вскочит водянистый пузырь) снимал их с волос, шеи, лица и засовывал в бутылку. Хотя в Курске мне тогда ещё вообще не приходилось бывать, я всё ж знал, что там есть аптеки, а от кого-то слыхал, что в тех, мол, аптеках принимают для изготовления лекарств и этих вот маек , – туда-то и намеревался я отвезти и этих своих, собранных мною в бутылку, маек, а на вырученные деньги (я полагал, что заплатят прилично) купить на «толчке» электрический карманный фонарик – настоящий немецкий «Даймон», или же – что было и вовсе пределом мечтаний – настоящий фабричный футбольный мяч. Что ж вышло: вepx взяло неверие в благополучный исход дела и в Курск я не поехал – и литровая стеклянная бутылка, полная этих вонючих жуков, полетела в бурьян. …Неверие в благополучный исход дела помешало завершиться и многим другим моим начинаниям, и не только что в детстве, о чем и приходится жалеть.

Именно по свободному движению души, исключающему корыстную дальновидность, один ясень я посадил за межой, на пустовавшей тогда соседней, бывшей Мелидовой, усадьбе. А поселившийся позже тут новый хозяин усадьбы, пьяница и вообще человек весьма склочный, часто потом заявлял, просто так, без какого-то повода, что ясень этот – его, поскольку он, мол, на его же земле, чего наш возмущённый отец просто не мог всегда выдержать, да ещё и с таким вот соседом, и на всю улицу чисто по-русски доказывал ему, самозваному хозяину-пьянице, что ясень это не его, а – наш.

Не живёт теперь тут отец. Снялся с корнем и уехал под Курск и сосед. И никто из них не увёз с собой ясень. Растет он себе, с двумя братьями рядом, а на чьей тут земле – всё равно…


***


– Вот и ещё я приехал к тебе, – сказал я вслух хате. – Принимай.


Я открыл ворота и увидел: бывший наш двор, квадратный, большой и пустой, наполовину поросший подорожником, не по-осеннему зелёным после всех месячных тут дождей, с капельками воды на узорчатых его стебельках…, наполовину голый, шоколадный от обилия перегноя на том месте, где всегда была навозная куча…, в ложбинке стока из коровьей закутки всё так же блестела продольная лужица жижи цвета чёрного кофе и в ней отражалась серая глиняная стена сарая с обнажившимися прожилками подмешанной в глину соломы…; двор обнесён новым крепким ореховым плетнем; девочку в красной кофточке и коротенькой юбочке, посреди двора; лохматого жёлтого пса, посаженного на цепь в дальнем углу, у калитки в сад; пёс, молчавший всё время, пока я стоял по ту сторону, за воротами, теперь с лаем рвался с цепи.

Девочка посмотрела на меня и прицыкнула на пса. Тот не унимался. Тогда она запустила в него подвернувшейся под руку палкой, что тоже не возымело действия: кобель продолжал рваться с цепи и буквально захлебывался в отчаянии, что не может распустить на мне штаны.

А я вспомнил своего рыжего Мурика. Он был тоже дворняга, но, по-моему, не такой безродный, как этот. Мурик был чистой своей рыжей масти, упитанный, с гладкой блестящей шерстью и – по нашему деревенскому выражению – здоровый, как телёнок. Он был злой, но не так дёшево: в присутствии хозяина Мурик не рвался с цепи – сидел, как олимпиец, но и не спускал с чужака прямого и пристального взгляда, а в подозрительные, по его разумению, моменты привставал и глухо рычал, напоминая о своей скрытой силе.

В последний раз он встречал меня лет пятнадцать назад, когда я приезжал в отпуск из армии. Я только подходил тут к воротам, а он во дворе уже рванулся навстречу – я это понял по обрубленному звону мгновенно натянутой цепи. Увидев меня в незнакомой одежде, он на мгновение явно как будто бы растерялся, но тут же и виновато припал к земле и застучал по ней хвостом. Я позвал: «Мурик!» – и он радостно заскулил и вздыбился мне навстречу. Я трепал Мурика за холку, целовал его в мокрый чёрный нос, а он давил мне на плечи могучими лапами, лизал в лицо, и в его умнющих чёрных глазах были слезы.

В том же году наш старший брат Виктор, живший тогда тут, в деревне, в этой же хате, и, от скуки, как раз купивший ружьё и намеревавшийся пристраститься к охоте, променял Мурика на другую собаку, какую-то там утятницу, в другую деревню, и больше я Мурика и не видал…


Девочка безнадёжно махнула в сторону своего бестолкового пса: а ну, мол, его, он на всех чужих так, – и этим выразительным жестом как-то сразу понравилась мне. Она была самая обыкновенная деревенская девочка в красной шерстяной кофточке с белыми мелкими пуговицами по ней и в полинялой чёрной юбчонке, излишне высоко открывавшей её загорелые и толстенькие ноги в старых бежевых нитяных чулках до колен. Лет тринадцати или четырнадцати, тугощёкая и ясноглазая, с довольно заметными мячиками грудей, которых она, можно думать, ещё даже стыдится перед мальчишками (а может, и тайно гордится ими) – она стояла лицом ко мне, слегка откинувшись назад и безвинно выставив оголённые ноги,– и была сейчас главной и лучшей в возникшей вот этой композиции: маленькая хозяйка между злобствующей собакой и незнакомым мужчиной, зачем-то пожаловавшим сюда.

Я представился, кто я есть, и спросил, нельзя ли мне войти в хату.

– Конечно, можно! – ответила девочка, и с явным оттенком удивления, что об этом ещё можно просить, и с готовностью открыла передо мной ту самую коридорную нашу дверь, со щелями между плашек, что отец в своё время собрал из сырых ещё ракитовых досок, а они потом все усохли и надоедливо и громыхали в пазах крепкой рамы, и отец сотни раз всё грозился и грозился её перебрать, да как-то так всё и не взялся… Известно, сапожник – всегда без сапог, ну а плотнику – дома всё некогда было, всегда были где-то чужие дела…

.

– Входите! – повторила мне девочка.


А мне, хотя я и сам попросился войти, хотелось ещё постоять теперь тут перед хатой, со двора куда более постаревшей, чем с улицы.

Невезучим оказался у нас этот поздний пристрой. Сначала как будто бы мать не хотела, чтоб рубили его, но отец всё же сделал по-своему, – и через два года после смерти матери, во время сожжения деревни, он сгорел весь дотла. В оккупацию, летом, при немцах, отец снова срубил тут его, сам плотник – всё сделал на совесть, но почту (нижний венец сруба) оставил старую – и она и сгнила, а осевший от этого угол потянул за собой и весь сруб. Я помню, как отец и сёстры на себе возили из засек тяжёлые дубы, а из болота носили толстые ольшинки на стропила и потоньше на латник, а после их по одной укладывали на две устроенные на улице Х-образные крестовины, и мы, младшие, тоже шкурили их острым стругом: очищенная ольха из белой быстро становилась оранжевой, и наши руки тоже были все в краске, густо-оранжевыми, и плохо, очень плохо отмывались.

Ещё я зашёл бы в тот плетнёвый сарай с прохудившейся крышей, где у нас хранилось сено и стояла корова Милка и где вверху в полумраке у стыков стропил и на латинах наверняка сохранились старые лепные гнёзда ласточек: из них так забавно и, казалось всегда, удивлённо выглядывали оперившиеся черноголовые птенцы с белоснежными грудками; …гнёзда ласточек, трогать которые – я уж не говорю разорять! – считается великим и обязательно наказуемым грехом: стремительная чёрно-белая касатка с жёлтым огоньком на клюве может, оказывается, и дам поджечь, и корову испортить – обкусать ей кончики сосков. (Одно из тех поэтических и наивных народных поверий, что так естественно передаются от поколения к поколению и ограждают от возможных посягательств никем не писанный и самый гуманный и высший нравственный кодекс людей от земли: не тронь всуе всё живущее…)

– Входите, входите, – ещё раз повторила девочка и, видимо, думая, что я просто не решаюсь войти первым, прошла через коридорчик в хату. За ней вошёл в нашу хату и я.


Этот пристрой мы называли Первой хатой.

Печка. Три окна: два во двор и одно, над подполом у печки, на мои ясеня. Стол в святом углу…

…Это ещё до войны. Но уже – после смерти матери. После завтрака, обеда и ужина мы вставали из-за стола с обязательными словами: «Папке спасибо, а маме царство небесное» и смиренно смотрели на Божечку –добрую тётю с нимбом вокруг головы, склонившуюся к красивому младенцу, тоже с нимбом, поменьше. Это в их царстве небесном теперь мама, она встретила там нашего младшего братика Колю, как эта тётя-Божечка склонила к нему голову и рассказывает ему обо всех нас… – грустная, и по-своему чарующая фантазия тринадцатилетней Любы, её непрерывающийся голос, как-то по-особенному тихий и мягкий, когда она рассказывает о маме, и мы, затаившие дыхание, три её младших брата, на тёплых кирпичах печки в тёмный час перед сном… Помню, никогда я не сомневался в истинности того, о чём рассказывает сестра,– что мама и на небе, в раю, слышит сейчас наши разговоры о ней, а лишь жалел податливой детской душою своей, что вот как оно неуютно всё тут, в нашей жизни: мама с Колей где-то там слышат нас, а мы не можем послушать её, её обращения б к нам; и ещё никак нельзя было понять, почему она не хочет хоть раз побывать бы у нас тут, дома. И никогда не возникал у меня вопрос, откуда знает о маме Люба: само собой предполагалось в моей голове, что есть что-то такое, о чём знают взрослые, но пока недоступное нам, м а л е н ь к и м, – и хотелось, хотелось, наверное, поскорее стать взрослым, чтоб и тебе открывалась, открылась эта таинственная сторона бытия, о которой все вокруг много знают, и только ты – ничего.

Вполне понятно, что всё сказанное выше никогда в детской моей голове не оформлялось в законченные мысли; может, и контуров мыслей в обычном значении этого слова тогда ещё не было, а теснили меня лишь неясные разные образы – эти «мысли» разбуженной души, робко жаждущей и дальнейшего откровения, постижения чего-то там высшего…


Две тёмные дубовые лавки вдоль стен, заставленные вёдрами с водой и обгоревшими чёрными чугунами. От печки и до капитальной стены-перегородки со Второй хатой (горницей) – подпол полуметровой высоты, настланный толстыми ольховыми плашками. На конце одной плашки я узрел и глубокую круглую выемку – место, где почти двадцать лет отец крошил острым плотницким своим топором табачные корешки на курево…


Каждый год на этом подполе с февраля или марта и до первого мая – до тёплых дней и первой зелёной травки на выгоне – содержался наш сезонный любимец телёнок: всегда пегий, как и корова-мать Милка, с белым курчавым лобиком, с розовым мокрым носом.

Корова телилась обычно ночью, и тогда у нас никто не спал.

Телёнка приносили в хату на старой попоне. Мокрый, с блестящей шёрсткой, он час или два лежал на соломе, и мы с печки наблюдали за ним. Было радостно и страшновато за него же смотреть, когда он пробовал встать: слабые ноги дрожали, разъезжались на соломе – и тогда мы спрыгивали с печки и поддерживали его. В первые дни нам было великое удовольствие приучать его пить молоко из ведра: поначалу опуская руку в молоко и давая ему сосать твои пальцы, что было приятно щекотно и опять же чуть-чуть как-то боязно, будто он мог укусить там тебя, а потом заменяя уже пальцы большой хлебной коркой, что, конечно, телёнку не нравилось, и он в знак протеста бил носом в стенку ведра, выплескивая молоко, а нередко и вовсе опрокидывая ведро со всем его содержимым.

…Зато от жидких жёлтых испражнений этого самого брыкуна-молочника хату всегда наполнял такой отвратительный дух, а стены в углу, где был он привязан, из белых всё больше и больше потом становились такими же жёлтыми… – ну а что было делать!.. Не выставлять же его в закутку к корове, на мороз.


А в загнеток вот этой вот печки где-то в марте сажали мы первую несушку. Заранее готовили гнездо, из мела выстругивали похожий на яйцо подкладень. И пока серьёзная нахохлившаяся курица трудилась там, в загородке загнетка, за решёткой из узких дощечек, в хате устанавливалась тишина: мы ходили чуть ли не на цыпочках, говорили шёпотом, а взгляды как магнитом притягивало к загнетку. И с каким же восторгом мы сами потом слушали хвастливое кудахтанье наконец-то там снёсшейся торжествующей курицы, которой теперь позволялось почти уже всё: ходить по всей хате, взлетать на стол, перепрыгивать с ведра на ведро, топтаться на подоконнике и кудахтать, кудахтать… Потому что мы сами не меньше самой этой курицы радовались первому яйцу: белое, с мелкими гладкими крупинками по скорлупе, ещё совсем тёплое, оно было как светлый нам праздник; и как святыню, передавали мы его из рук в руки,– и как приятен, волнующ был миг, когда ты прикасал это тёплое гладкое чудо к детской щеке своей! Второе яйцо – это было уже, безусловно, не то, и не то. Как и всё не первое…


А девочка, заложив руки за спину, стояла у печки и с откровенным любопытством разглядывала меня. Она хорошо улыбнулась, видно, моей же улыбке прошлому… и тут же смутилась, зарделась (причём вспыхнули только кругляшки её щёк, стали ярко-шафрановыми), потупила глаза и потом только лишь изредка бросала на меня свои короткие взгляды, и каждый раз на её полных, плотно сжатых губах – в их уголках – отражалась неумело скрываемая ею борьба разных чувств: что-то во мне, как я видел, откровенно смешило её, но как хозяйка она должна была тут же и сохранять нормы хорошего тона… Так и стояла она, с опущенной головой, покусывала нижнюю губу и, всего вероятнее, думала, думала, ожидала: а сколько ещё простоит молча так у порога и что станет делать потом этот невесть откуда вдруг взявшийся бывший жилец, снявший к тому ж свою шляпу, будто он в церкви.


Подпол во всю длину был тут у них занавешен цветным красным пологом, и я не посмел попросить у девочки разрешения заглянуть за него, чтобы окинуть хотя бы одним только взглядом тут нашу высокую и просторную печку, где мы когда-то не просто там грелись и спали, а фактически жили. Ту самую русскую печку, что навсегда осталась и останется в каждом памятном дне тут нами прожитой жизни, бывшей не только преддверием будущей, нынешней, но ещё и вполне тогда полной, завершавшейся в своём каждом моменте и писавшейся, коль красиво сказать, всеми чистыми красками твоей детской святой непосредственности. (Можно даже сказать тут о том – пора высшего импрессионизма, начального постижения жизни во всех её проявлениях, в отличие от художников-импрессионистов не изгонявшая и чёрные тени бытия, отчего мир не переставал оставаться всё той же и светлой, и радостной, пропитанной солнцем живописью…


…Не приведи староста Кирюха тех двух немцев, я, может, и не вспомнил бы теперь, что именно летом сорок второго года была сложена эта печка. Клал её лучший мастер округи Коля Аренин, печник из Писклово, а отец (его год тогда ещё, до немцев, не успели призвать на войну, и он оставался в оккупации) помогал ему: замешивал глину, подносил кирпичи и всё прочее, прочее, что и положено тут бывает хозяину. Заблаговременно отец предупредил старосту, что в этот день он на общинную работу не пойдёт.

Они пришли в полдень: Кирюха (помню только его широкое лицо) и два немца в зелёных мундирах, в высоких, похожих на сёдла, фуражках, в чёрных перчатках, с ремёнными хлыстами в руках: согнув хлысты вдвое, они одинаково похоже похлопывали ими по левой руке. Отец объяснял: «Шестеро киндерят, пан, – и показывал на нас, маленьких. – А матки нет, умерла матка. А зимой – сами попробовали: холодно, кальт зимой. Вот и делаем печку. Печник, чужой человек, кладёт, а я ему помогаю. Надо, пан, надо…».

Сейчас я думаю, что у тех у двух немцев сработал их национальный практицизм, и они согласились, что печку, раз уж это дозволено, лучше класть летом.


Они разрешили отцу остаться, вышли из хаты и направились дальше по деревне, выгонять людей на работу.

А мы, по деревенской привычке, продолжали наблюдать за ними в окно. Под Чувилихой, вторая тогда хата от нас (соседняя усадьба пустовала), староста остановил немцев и что-то старался втолковать им: он будто бил себя по лицу и кивал в сторону нашей хаты. А через минуту он был уже у нас: «Прохорыч, немцы зачем-то зовут»,– невинно сказал он отцу. – «Знаю, знаю зачем, видал я…», – ответил отец и пошел за Кирюхой из хаты.

Немец бил отца по лицу, наотмашь ладонью, в чёрной перчатке, а под конец был сильный удар в грудь, после чего отец ещё недели две не мог без боли кашлянуть. Мы всё это видели в окно и все голосили.

«Вас, детки, жалко…» – только и сказал при нас на всё это, вернувшись, наш горячий отец.

Весной сорок третьего, когда за Ратью, далёко-далёко, в стороне у Тимского шляха шли наши танки и отец поднимал меня во дворе на руках, чтоб и я смог увидеть их там (но я, к сожалению, их так и не увидел тогда, не различил вдалеке),– где-то тогда, в эти дни, когда мы с часу на час ждали прихода н а ш и х, поникший староста приходил к нам, к отцу – «п о т о л к о в а т ь»; разговор этот, помнится, был коротким…

В те самые дни и убило мою крёстную мать, тётю Тоню Гудкову (так по подворью – Гудковы). Не знаю уж, что за операция была тогда у военных, у немцев или у наших, зримого боя поблизости в нашей округе как будто бы не было, но со стороны станции Отрешково, в семи-десяти километрах от нас, доносилась нечастая, одиночными выстрелами, но гулкая пальба дальнобойной артиллерии, и над нашей Слободкой время от времени пролетали со свистом снаряды. И я помню, как у нас рассуждали, в том числе и наш отец рассуждал, как нам лучше уберечься от возможного попадания снаряда: спрятаться ли всею семьёю в погреб, но тогда, при прямом попадании, и погибнем все сразу, или же держаться по одиночке где-то за стенами хаты, амбара и прочего, всем по разным местам, и тогда уж хоть кто-то из нас уцелеет. Мы, маленькие, так и оставались с отцом, дома, в хате, а вот где хоронились сёстры – не знаю, не помню. Тогда-то и разнеслась эта весть, что убило Тоню Гудкову. Хата Гудковых была примерно двенадцатая-тринадцатая от нас, в сторону Пасеки. Там и собрались тогда все молодые, по соседству. Зачем-то все они там вдруг выбежали на улицу – молодая совсем моя крёстная мать тётя Тоня, её сестра Зинаида, бывшая с ними почти их соседка, ровесница нашим сёстрам Ольга Китаёва (это тоже так по подворью – Китаёвы) и кто-то из их близких ещё. Тогда-то и разорвался от них близко снаряд. Зинаиде то ли осколком, а то ли ударной волной выбило почти что все зубы, но не повредило лица, Ольге осколком оторвало по локоть левую руку, а тёте Тоне осколком почти отрубило голову. Тётя Тоня была беременна, должна была уже скоро родить, и, пересказывали сёстры рассказы других, тех, кто там был и всё видел, ребёнок долго ещё бился в мёртвом теле…


– В горницу можно пройти?

– Конечно! – И девочка опередила меня, первой вошла в нашу бывшую Вторую хату, обставленную теперь совсем не так, как у нас. Что было тогда тут у нас: лежанка по правой её стороне, как бы делившая горницу на две неравные половины, перед лежанкой и вдоль стены – красная «главная» родительская кровать с резными спинками, большой красный сундук с барахлом и ещё один тоже красный маленький сундучок с разной мелочью (в ящичке, помню, хранились чёрные щипчики для колки сахара), слева уже – крытый стол, лавки вдоль стен (позже стулья), красный постав в левом углу, а опять в правом углу, за лежанкой, ещё кровать. Всё-всё-всё, что тут было тогда у нас, всё это было своё, всё было сделано самим отцом, и всё как-то так подходило и соответствовало друг другу. Теперь тут стояли железные кровати, почти посреди хаты – современный диван, другой стол и другие стулья… И на всём этом навешаны и разбросаны в беспорядке множество самых разных вещей, а все стены увешаны десятками иллюстраций из бог знает каких там журналов.

Пока я осматривался, девочка подошла к столу, покрытому белой скатертью и заваленному бельём, тетрадями и учебниками в жёлтой обёрточной бумаге, переложила с места на место книги, мельком взглянула на себя в квадратное зеркальце, лежавшее тут же на столе, и потом щёлкнула чёрным выключателем на стене. Впервые увидел я нашу хату при электрическом свете. Горница стала как бы пониже и меньше и, напичканная этой чужой мешаниной разноцветных предметов, совсем не напоминала ту нашу; – ту нашу горницу, нашу Вторую хату, особенно в те лучшие для нас вечерние часы, когда по причине экономии керосина лампа горела только в Первой хате, на кухне, а тут топилась лежанка и алый свет заливал земляной пол, больше обычный землистый, а время от времени, к праздникам, густо смазанный жёлтой глиной и посыпанный золотым песком из-под Русанихи: из глубоких, опасных обвалами пещер на обрывистом крутояре по правой стороне Рати, от нас уже на горском боку, где самый лучший в округе песок цвета чистого золота, искрящийся множеством в нём блестящих слюдяных частиц; (наши сёстры в компании с другими смельчачками, неробкими нашими девчатами, рискуя собой, забирались в эти пещеры, чтобы, к своему удовольствию, принести к празднику в свою хату пару вёдер чтоб именно п е с к а и з-п о д Р у с а н и х и! – что было у нас почти шиком…) Часто-часто я теперь вспоминаю, как свет от пламени из открытой дверцы лежанки озарял, бывало, побелённые стены, «смотрелся» в чёрные зеркальные стёкла окон и, отражённый от пола и белого потолка, попадал в святой угол, играл на иконе, и в его переменчивых бликах строгое лицо богородицы – тут она была уже одна, без сына своего, Иисуса – как бы переставало быть нарисованным красками: оно словно бы оживало, и то хмурилось, а то светлело, то обретало какое-то спокойствие… а непреклонные её глаза как бы строго следили за нашими детскими вольностями…; и я уже как бы и «понимал», «понимал»: иконы для того-то и вешают в углу, чтобы «божечка» видела сразу всю хату, и потому, что бы мы тут ни делали, что бы ни позволяли себе, она всегда и всё видит и всё о нас знает… Теперь тут другие иконы, побогаче той нашей – и, сказать если правду, то совсем и нелепые в двухметровой близи от стосвечовой электрической лампочки: та же ненужная пестрота, как и цветистые вырезки из журналов.

Не знаю, как мать, но отец никогда и не верил, а теперь, прожив жизнь, и подавно не верит ни в бога, ни в чёрта, религиозностью в нашей семье и не пахло, но – кто ж его знает, а вдруг!.. ведь должно ж что-то быть… да и кому они тут помешают… – и в каждой хате висело у нас по иконе, и даже в сарае у коровы висела дощечка с изображением очередного «божечки», но кто там был нарисован, я не знал и не знаю: вполне возможно, что должен был быть святой Власий – покровитель коров.

Когда в войну мы остались с семнадцатилетней Maрусей вдвоём, у нас иногда, по каким-то там случаям, ночевала и наша бабка (отцова мать, жившая тут же в деревне у дочери, нашей ближайшей тут тётки, Фроси) – бабка Саша, вроде как набожная, какой она выдавала себя, старушка, к которой у нас в семье никто никогда не питал особых каких-либо родственных близких чувств, наверное, потому ещё тоже, что и саму бабку Сашу никогда ведь не трогали все наши беды и нужды. Она была крепкая старушка, дожила до девяноста двух лет и до самой смерти охотно отговаривала чемер: сначала три раза читала «Отче наш» («М О Й «Отче»,– умилённо и нараспев часто хвастала бабка,– с а м ы й п р а в и л ь н ы й, с а м ы й с и л ь н ы й, я его у одного б о ж е с т в е н н о г о человека выучила»; позже, уже студентом филфака, записывая в деревне остатки старинных обрядовых песен, записал я, своего любопытства ради, и «самый правильный, самый сильный» и своей бабки «Отче»», – оказалось, конечно же, что – обычный канонический текст!..) – и после «Отче» нечто совсем уж короткое и невнушительное, что-то, как помнится: «На море – на окияне, на острове Буяне стоит Дуб-Стародуб; под этим дубом ходит Кот-Котище; Кот-Котище, возьми свой чемерище от такого-то и такого-то…» Так вот, когда, случалось, бабка Саша ночевала у нас, то перед сном она долго-предолго, казалось, по целому часу, а может, и больше стояла вот тут, перед иконой, и творила молитвы: в темноте, в длинной белой рубахе, с распущенными седыми волосами перед тёмной безмолвной иконой… И я, глядя в такие минуты на бабку, слушая, как она увещевает и просит о чём-то там Бога, почти верил, что он, Бог, где-то есть; и не раз старался я разобрать, какими же словами говорит бабка с самим этим Богом и о чём она просит его, но только отрывки каких-то отдельных там слов долетали во тьме до меня, всё остальное было что-то нечленораздельное, что опять же давало мне повод ужаснуться перед всесилием Бога, если он сейчас где-то на небе всё слышит и всё понимает, что тут шепчет и о чём его просит бабка.

Отец же в открытую насмехался над набожностью своей матери, – впрочем, как и над всеми любыми верующими. «Веруют… В какого-то там Бога!.. Дюже, смотрю, они веруют! Брешут сами себе!..» Тем более, что он не любил свою «хитрованную» мать, бабку Сашу, и особенно – не мог он простить ей одних её слез.

А было так. После женитьбы отец отделился от матери и получил свою часть дубов в наших засеках (тогда не только земля, но и засеки за нашими огородами были собственностью тут живших крестьян). Когда же стал строиться, не хватило одного большого дерева на матицу, и он сделал сделку с холостым ещё братом Степаном: спилил доставшийся Степану пригодный на матицу большой толстый ясень, а ему оставил на корню два своих дуба, поменьше. Так наша родимая бабка как великое горе восприняла, что ясень достался отделившемуся сыну, и, как говорили у нас, что-то недели две каждый день приходила в засеки, обнимала там свежий пень и, как над покойником, голосила и причитала в голос…

В войну, во время сожжения деревни, отец спас эту Вторую хату вместе с её потолком, и какая-то из этих вот двух её матиц – из того самого ясеня, что был так обильно оплакан так верующей в Бога нашей бабкой…


– От вашего тут уже ничего не осталось, – сказала девочка.

– …Всё, всё тут, милая, осталось, – как бы не ей, а себе самому ответил вслух я.– Всё, всё осталось… Я ж остался…

А она, эта милая девочка, рассмеялась; так смеются мимолётной шутке.


И опять, под тем же мелким дождём, я иду по грязной улице нашей Старой Слободки. Я знаю, что за все три недели, что проживу тут в деревне, у сестры, больше ни разу уже не зайду сюда, к ней, в бывшую нашу хату: и хозяев её нечего беспокоить, да и делать мне, честно сказать, в ней уже нечего.

Всё вроде бы правильно, всё будто бы правильно… И в то же время мне так, что и теперь, только что, я совершил и продолжаю и далее совершать какое-то очередное своё тут предательство… – и перед самой остающейся там позади нашей хатой, что смотрит мне вслед своими чёрными и мокрыми глазами, и перед всем, всем-всем-всем, что связано с нею и у меня самого, и у всех моих братьев и сестёр, и у отца, и у нашей покойной матери… Мне так, что именно я, самый младший из оставшихся в нашей семье, или должен был навсегда оставаться тут в ней, чтоб не умерла в её стенах та бывшая тут н а ш а жизнь, или же теперь как-то должен, обязан я сделать что-то такое, что хоть на какое-то время как бы продлит нам её – эту ту самую нашу тут общую жизнь. Но – что? что можно мне теперь сделать? что я могу теперь сделать? когда жизнь уже сделала своё?…

И в то же время я знаю, я уже как бы знаю (что-то там, в нашей хате, в эти несколько минут назад будто бы как подтолкнуло и осенило меня): что все эти мои три недели, что пробуду я тут, живя у сестры, у Наташи и Вани, я буду теперь тут ходить… как если бы по следам той былой нашей жизни, и буду знать, знать в себе, в каждый миг буду знать, ощущать, что никуда она, та былая тут н а ш а жизнь, не ушла от меня, не исчезла, что вот тут, вот на этой вот улице, у этих вот наших тут хат, на огородах, на наших дорогах, среди всех тех полей и логов, что вокруг, среди всех тут оврагов, лесов и болот она будет всплывать и всплывать вся во мне… как всё та же живая, живая и неизбывная, составляющая меня самого в моей жизни реальность…

И каждый раз, в каждый миг – будто какими живыми нитями – будет вся связана она с этой вот нашей усадьбой, с этой вот нашей хатой, населённой когда-то тут нами… С этой вот хатой, где когда-то и мне, как и всем нам, моим сёстрам и братьям, выпала доля родиться на этот вот «божий» свет и услышать, и слышать ещё и ещё над своей колыбелью живой голос живой нашей матери. Незабвенной живой нашей матери, умершей, когда мне не было ещё и четырёх.


III


Я не помню, как пела мне мать… Но всю жизнь словно слышу в себе её голос, словно слышу в себе её песню. Что-то как бы осталось во мне.

Колыбель моя (и всех нас) – люлька из некрашеных досок домашней отцовской работы – всегда висела над подполом рядом с печкой. Я, как это делалось испокон веков на Руси, был туго стянут узким длинным свивальником с красным сатиновым верхом и походил на длинную красную куколку с живым лицом. Лежал большую часть суток в этой висячей люльке, во рту марлевая соска из хлеба, нажеванного с маком: чтоб тише был и больше спал – а больше мне (как считалось, наверно, тогда) ничего и не надо было.

…«Господи, сохрани его, помоги им всем, не оставь их, возьми под свою защиту…»

Это моя, наша, мать. Она уложила старших, спросила у нашего отца, не нужно ли ему чего, и, отделавшись таким образом от всех, кто постарше, садится убаюкивать меня. Она прижмуряет керосиновую лампу, низко подвешенную на железном крюку посреди хаты, садится на край подпола, достаёт из печурки вязанье, надевает на лапоть петлю веревки от моей люльки, чтобы качать меня, не занимая рук, и, прежде, чем начать свои три дела: вязать, качать и петь мне, озабоченно смотрит на меня… Среднего роста, чернявая, в белом платке, в ситцевой кофте, в широкой юбке до полу, в белых шерстяных чулках своей вязки и просторных лутошных лаптях. Лицо усталое, на нём печать терпения жить своей долей жены горячего и вспыльчивого мужа и постоянная житейская озабоченность матери шестерых детей; а в тёмных задумчивых глазах уже иная, ей одной ведомая, печаль: вещее сердце чует приближение тайного неминуемого, оно уже не за горами, чёрным крылом закроет над её детьми солнце и… и осиротит их…