Анастасия Бэйланд
Ученики без имени

© Бэйланд А., текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Действующие лица

Педагогический состав университета

Цю Вэй – преподаватель естественнонаучных дисциплин, брат-близнец Цю Вэня

Цю Вэнь – лаборант, брат-близнец Цю Вэя

Гун Шань – глава отделения светлых заклинателей и преподаватель спецкурса

Цзи Цюань – преподаватель психологии и смежных дисциплин

Мянь Шэнь – ректор университета

Цин-лаоши – декан экономического факультета

Студенты

303-я комната

Бин Чуань – первокурсник факультета иностранных языков

Гань Юэ – студент, который учился на факультете управления персоналом, ныне первокурсник химического факультета

Ши Дин – второкурсник факультета искусствоведения

205-я комната

Хунь Лан – четверокурсник исторического факультета, друг Гань Юэ

Фэй Чжао – второкурсник механико-математического факультета, болтун

Лю Лэй – второкурсник экономического факультета, сводный брат Фэй Чжао

210-я комната

Лю Лянь – пятикурсница экономического факультета, сестра Лю Лэя и Фэй Чжао

Гэ Лю – четверокурсница факультета журналистики

206-я комната

Цзюэ Мэй – второкурсник юридического факультета, сосед Фэй Чжао по блоку в общежитии

Цзюэ Мин – четверокурсник филологического факультета, брат Цзюэ Мэя

305 комната

Цзюй Си – пятикурсник физического факультета

Лай Чжи – пятикурсник факультета дизайна

103 комната

Хэй Янь – четверокурсник социологического факультета

Цин Е – четверокурсник экономического факультета, сын декана

109-я комната

Хо Нуань – первокурсник медицинского факультета

Бао Фэн – третьекурсник химического факультета, жених Лю Лянь

112-я комната

Хо Ан – пятикурсник юридического факультета

Прочие лица

Хо Чжэнь – частный врач, заклинательница

Цан Юань – бывший студент медицинского факультета, ныне отбывает наказание в тюрьме

Профессор Мо – бывший преподаватель и научный руководитель близнецов Цю

Предисловие

Уважаемые читатели!

Добро пожаловать в продолжение истории о студентах и преподавателях университета Сяньчэна! Вам наконец представится возможность получить ответы на те вопросы, которые еще остались неразрешенными.

Часть сносок, исключая перевод на русский язык имен и названий, была продублирована, чтобы вам не пришлось возвращаться к первой части, если вдруг вы что-то успели забыть.

Приятного чтения!

Глава 1

Фэй Чжао из больницы выписывают шестнадцатого ноября, аккурат за день до того, как Лю Лэй с сестрой возвращаются с практики.

Их автобус приезжает позже всех: они задерживаются на железнодорожном переезде, где светофор начинает перемигиваться красным ровно в тот момент, когда остальные два автобуса, идущие чуть впереди, уже пересекают пути. Ждать приходится долго, пропуская сначала один поезд, а потом и другой, который не просто едет – ползет так, что улитка по сравнению с ним покажется супербыстрой.

Цю Вэй снова сел в их автобус – и, видимо, напрочь лишил его удачи. «И почему каждый раз этот самодовольный индюк оказывается там же, где я? – обреченно думает Лю Лэй. – Почему не… там, где Хунь Лан, к примеру?»

Время одиннадцать утра, когда они с сестрой входят в холл общежития с сумками и рюкзаками. Фэй Чжао уже сидит там и залипает в телефон, с ногами забравшись в кресло рядом с огромным цветком в напольном горшке. На руке у него, видимо, там, где был укус ядовитой твари, полустершаяся переводная татуировка в виде змеи. Он поднимает голову на звук шагов по кафельной плитке, и лицо его тут же озаряется улыбкой.

Как же Лю Лэй скучал по этой улыбке.

Фэй Чжао вскакивает на ноги и быстро запихивает телефон в карман шорт – если он в такой легкой одежде сидел внизу на сквозняке дольше часа, Лю Лэй его убьет, – а потом налетает вихрем и обнимает Лю Лэя, едва не сбив с ног. Сестру неаккуратно обнять он бы не посмел, так что следующее объятие, которое как раз достается ей, – мягкое и бережное.

Лю Лянь смеется и ерошит Фэй Чжао волосы, как маленькому ребенку. Он ластится к ней огромным котом, наклоняясь, и Лю Лэй фыркает. Они с Фэй Чжао оба выше сестры на голову, и этот взрослый лоб ведет себя как пятилетка.

– Вы не представляете, как в больнице скучно, – жалуется Фэй Чжао. – И почему заклинателей кладут в одиночные палаты? Первые дни вообще был просто кошмар, встать не можешь, в коридор выйти тоже, а даже поговорить не с кем. Ну, кроме янфу[1], когда он навещал. Но это всего час! А больше никого не было! Ну, так, пара одногруппников пришла однажды. Потом, как получше стало, я мог хоть в палату к Мэй-гэ[2] ходить.

– Не с кем ему было поговорить, ага, – язвит Лю Лэй. – То-то, я смотрю, ты мне с а-Лянь[3] написывал по сто сообщений в минуту.

– Так много я не умею, не ври. И это не то! – весело парирует Фэй Чжао. – Как практика? Цю Вэй многих на пересдачу отправил?

– Почему не спрашиваешь, отправил ли нас?

– Потому что ты бы тогда уже разразился конструкцией из мата этажностью с небоскреб, я тебя знаю. К тому же вы у меня лучшие. Вас бы в любом случае он не отправил.

Смеясь, Фэй Чжао обнимает их обоих сразу, и Лю Лэй привычно толкает его кулаком в бок. Фэй Чжао дергается, но, впрочем, начинает хохотать только сильнее. Лю Лэй сегодня пал жертвой утреннего, пробирающего до костей воздуха, в котором, кажется, того и гляди закружится первый снег, но сейчас он ощущает тепло.

С Цзюэ Мином было комфортно, и Лю Лэй ни на минуту не пожалел, что предложил жить вместе, но все же «это не то», как скажет Фэй Чжао.

Потому что Цзюэ Мин не дом. А этот балбес, рванувший спасать человека, который каждый раз гоняет его, как назойливую муху, и умудрившийся нарваться на укус какой-то ядовитой твари, серьезность которого Лю Лэй узнал только от него самого, потому что Цю Вэй такие подробности сообщить не соизволил, – дом.

– Вот они. Вернулись и даже с матерью не поздоровались, – раздается вдруг недовольный голос позади. – Какие молодцы.

Фэй Чжао мгновенно отлипает от них и с тихим: «Я, пожалуй, пойду, у меня там дело одно закончить надо!» – поспешно ретируется в сторону турникетов. Лю Лэй, несмотря на то что тон явно ничего хорошего не предвещает, вместе с сестрой разворачивается и склоняется почтительно перед выходящей в холл матерью. Она, не изменяя своему стилю, в ярко-малиновом костюме, с тщательно уложенной прической и на каблуках.

Ни «здравствуйте», ни «как дела». Как всегда.

Иногда Лю Лэю кажется, что она забывает, когда разговаривает со своими детьми, а когда – с остальными студентами в заклинательском общежитии.

– Мама, мы… – начинает Лю Лянь.

– Сколько баллов за практику вы получили? – спрашивает мать, перебивая ее. – Про этого бездельника я уже в курсе. Мы с ним обсудили все, что надо. Что там говорил ваш отец, когда приходил к нему в больницу, я не интересовалась.

Ну конечно же, Фэй Чжао навещал только папа. Чего и следовало ожидать. Она бы и к родным детям наверняка не пришла.

Лю Лэй подозревает, что именно мать обсуждала с Фэй Чжао, и ничуть не удивляется, что он предпочел ни секунды больше не задерживаться в холле. Ласковых слов точно не было. Учитывая пунктик матери на результатах, она явно не осталась довольна тем фактом, что Фэй Чжао будет сдавать зачет по практике согласно индивидуальному заданию, которое Цю Вэй должен выслать сегодня после обеда.

Вообще-то, индивидуальное задание, по рассказам Ши Дина, пропустившего прошлую апрельскую практику по болезни, – задница полная, потому что там надо писать, писать и еще раз писать. Даже с точки зрения такой ходячей лени, как Ши Дин, легче поскакать по лесу и поубивать несколько тварей, чем заполнять настолько огромное количество документов и учить настолько огромное количество теории за неделю.

Хотя, как подозревает Лю Лэй, Фэй Чжао просто заболтает Цю Вэя до смерти, как он обычно делает со всеми преподавателями.

Но мать это не устраивает – ведь какой из заклинателя заклинатель, если он не поскакал, собственно, по лесу? А уж если поскакал и плохо – так вообще конец света.

– Девяносто четыре, – отвечает Лю Лянь. Мать сощуривается, но кивает одобрительно.

– Девяносто, – сквозь зубы говорит Лю Лэй.

Он всю дорогу старался не думать, как будет говорить матери о таком результате, но рано или поздно этот момент должен был наступить. Вообще-то, девяносто – это весьма высокий балл, но только не для нее. Нужно получать как минимум девяносто пять, чтобы быть достойным похвалы. Мать даже слушать не станет про то, что заработать у Цю Вэя девяносто – достижение, а баллы он скинул за то, что ловил Лю Лэя с сигаретами. А за сигареты еще и достанется, как обычно.

– Почему так мало? – ожидаемо негодует мать. – В прошлом году было девяносто шесть и девяносто два, в этот раз девяносто. Ты что, на понижение идешь? И сколько же будет под конец пятого курса, изволь узнать? Семьдесят? У старшего Цзюэ девяносто семь, а у тебя почему даже сестра больше получила?

– Что значит «даже сестра»? – вскидывается Лю Лэй. – Ты принижаешь способности а-Лянь?

Лю Лянь осторожно кладет руку ему на плечо и чуть сжимает пальцы. Ее ладошка маленькая и легкая, но Лю Лэй, взвившийся было, немного успокаивается.

– А-Лянь девушка, – невозмутимо объясняет мать. – Ей позволительно не так хорошо владеть заклинательским искусством. А ты наследник семьи, но этот негодник всегда получает больше тебя. Сейчас его там не было, но уверена – тоже получил бы.

Как в голове матери уживаются гендерные стереотипы и тот факт, что она – одна из сильнейших заклинательниц своего поколения, Лю Лэй не понимает. С какой стати девушка должна быть хуже в искусстве владения мечом и техниках управления ци[4], не понимает тоже. А еще невольно радуется, что Фэй Чжао ретировался наверх, не рискнув, очевидно, оставаться в одном замкнутом пространстве с приемной матерью после того, как она намылила ему шею.

Для него подобные сравнения каждый раз болезненны, и был период, когда он специально пытался учиться плохо, чтобы не сравнивали с Лю Лэем. Пока тот по голове не надавал за такие выкрутасы. Лю Лэй представления не имеет, откуда в мыслях Фэй Чжао взялось желание вечно перетягивать гнев на себя, отводя от других.

– Почему а-Чжао не может получать больше? – спрашивает Лю Лэй, вскинув взгляд на мать.

– Потому что мой родной сын – ты, а не он! – резко выпаливает она. – Я что, должна выслушивать, что у моего приемного ребенка результаты лучше, чем у того, которого я сама вынашивала и рожала? Ты так заботишься о репутации семьи?

«Я вообще о ней не забочусь», – хочется возразить Лю Лэю. Но он не может сказать подобного, не вызвав у матери еще бо́льшую вспышку гнева, и вместо этого произносит иные слова:

– А-Чжао тоже часть нашей семьи.

– Я знаю. Но повтори то же самое в лицо другим людям, и услышишь, что они по этому поводу думают, – усмехается мать. – Он даже фамилию не сменил, остался Фэй.

– Вы были не против, – напоминает Лю Лэй – и тут же прикусывает язык, вспомнив, что должен был промолчать, чтобы не развивать спор дальше.

– Ваш отец был не против, – привычно поправляет мать. – Не надо делать меня соучастницей этого решения. Я всегда настаивала на том, чтобы он взял фамилию Лю.

Лю Лэй опускает голову, все еще чувствуя ладонь сестры на своем плече, дающую безмолвную поддержку, и сжимает руку в кулак. Неужели мать хочет, чтобы их семейные разборки услышало все общежитие?

У нее уже почти пятнадцать лет пунктик насчет того, чтобы сравнивать результаты Лю Лэя с результатами Фэй Чжао. И непременно припоминать, что тот – приемный ребенок и не положено отставать от него. Как будто они не братья, а спортсмены на соревнованиях. Из-за этого Лю Лэя бесит, когда Фэй Чжао без особых усилий получает более высокие оценки или когда при вроде бы одинаковых условиях ему дают больше баллов. Но Лю Лэй одергивает себя, понимая, что такая реакция рождена материнским поведением.

Да, в чем-то Фэй Чжао лучше: в умении забалтывать преподавателей и сдавать экзамены и зачеты, не прочитав ни единого слова из лекций, в навыках начертания талисманов[5], в умении изобретать штуки, до которых никто, кроме него, никогда в жизни не додумался бы. А в чем-то лучше Лю Лэй: в готовке, в том, чтобы не превращать комнату в мусоросборник, в ведении записей, во владении мечом.

И Лю Лэй не виноват, что получает по университетским предметам оценки хуже Фэй Чжао, если учесть, что экономический – не тот факультет, куда он хотел поступить, но, как родного ребенка, его практически заставили ради продолжения династии по линии отца, и профессиональной, и заклинательской. А Фэй Чжао отпустили на все четыре стороны и позволили выбрать. Разумеется, он справляется с тем, что ему нравится.

Лю Лэй виноват только в том, что никак не бросит курить и из-за этого нарывается на штрафные баллы, получая вместо заработанных девяносто пяти – тех самых, которые так нужны матери! – девяносто, потому что Цю Вэй катастрофически принципиален.

За все эти годы Лю Лэй так и не понял отношения матери к Фэй Чжао. Отношение папы – понял, потому что оно примерно одинаковое к обоим сыновьям. А вот мать… Она вроде как принимает Фэй Чжао и придирается не больше, чем к тому же Лю Лэю. Попади он сам в ловушку и нарвись на индивидуальное задание вместо нормальной практики – получил бы головомойку в точно таком же объеме, которая, очевидно, досталась Фэй Чжао. А может, даже и в большем.

Но при этом мать не упускает ни единого случая припомнить, откуда в их семье появился еще один ребенок. То, что Фэй Чжао решил оставить фамилию родных родителей в память о них, только подливает масла в огонь.

Лю Лэй медленно выдыхает и сжимает кулак еще сильнее, чувствуя, как ногти, которые немного отросли за неделю практики, болезненно врезаются в кожу. Он должен быть умнее. Закончить спор, сказав то, что мать хочет услышать, ведь то, что она слышать не хочет, заставит ее говорить еще громче, и тогда точно все общежитие будет в курсе их семейных разногласий.

Им повезло, что в холл больше никто не зашел, пока они выясняли отношения. Но еще есть охранник у турникетов, и у него вообще-то имеются уши.

– Я понял, мам, – тихо говорит Лю Лэй.

– Что ты там понял? – вскидывает брови мать.

– Что мне нужно стараться еще больше.

Она скрещивает руки на груди и сощуривается, вздернув подбородок, но больше ничего не говорит.

Почувствовав промежуток между двумя раскатами грома, Лю Лэй накрывает руку сестры – ту, которую она все еще держит на его плече, – чтобы осторожно обхватить тонкое запястье и потянуть к турникетам. Охранник провожает их обоих странным, крайне заинтересованным взглядом, но Лю Лэю уже плевать, он просто хочет оказаться как можно дальше от холла общежития. Потому взлетает по лестнице и останавливается, чувствуя, как грудь что-то сдавило, только на лестничной клетке второго этажа.

– А-Лэй… – начинает Лю Лянь, слегка коснувшись его руки.

– Все в порядке, – отмахивается Лю Лэй. – Я не злюсь.

О, нет. Он злится.

И сестра далеко не дурочка, чтобы поверить в мимолетную ложь.

Лю Лэй любит мать. Любит, несмотря на ее характер. И он рад, что она приняла Фэй Чжао, как и папа, который первым поддержал идею взять в семью ребенка из детского дома. Несмотря на то что произошло это буквально по капризу Лю Лэя, притащившего его на порог почти за шкирку, как щенка, и заявившего чуть ли не с истерикой, что он хочет брата, а не сестру, потому что с сестрой скучно.

Каким образом его, пятилетнего дурака, вообще послушали и всерьез занялись усыновлением, Лю Лэй не представляет до сих пор. В каком шоке был Фэй Чжао, которого после небольшой драки и вполне удачной попытки извалять Лю Лэя в грязи притащили на порог чужого дома, он тоже не представляет.

Но без этого взбалмошного придурка Лю Лэй уже попросту не может вообразить своей жизни. Фэй Чжао словно всегда был в ней ярким ходячим фейерверком, который непонятно где и как в следующее мгновение выстрелит. Но иногда стремление матери к поддержанию какого-то там авторитета начинает отзываться ноющей болью в костях, жаром в груди и желанием послать этот авторитет прямиком в Диюй.

Он не выбирал, в какой семье родиться. Не знал, что это будет династия заклинателей – одна из немногих, берущих начало еще с тех времен, когда тварей на свете было намного больше и обычным людям они досаждали сильнее. И, конечно, быть Лю он предпочитает больше, чем, например, Цзюэ или Бао, но…

Какая разница, что подумают люди, если его должно интересовать только то, что думает он сам? Зачем тогда родители согласились подарить ему возможность иметь брата, если на Фэй Чжао все время сыплются напоминания, откуда он взялся?

Когда-нибудь Лю Лэй поймет.

Наверное, когда солнце поднимется на западе.

Лю Лянь быстро относит рюкзак в свою комнату – хорошо, что она живет на том же этаже, только в другом блоке, – и сразу возвращается к Лю Лэю, потому что хочет пойти с ним и еще немного порасспрашивать Фэй Чжао о пребывании в больнице. Когда они заходят в комнату, там уже сидит Хунь Лан, успевший разложить вещи и теперь преспокойно рисующий в скетчбуке. Их у него, кажется, миллион.

– А где а-Чжао? – спрашивает сестра, бегло оглядев комнату.

Лю Лэй, нахмурившись, смотрит на Хунь Лана. Тот, оторвавшись от рисунка, заправляет за ухо упавшую на лицо челку, потягивается и лениво бросает:

– Он ушел в кухню. Готовит нам всем в честь возвращения с практики какой-то сюрприз, о котором мне, впрочем, почему-то сообщил.

– А, ну хоро… – хмыкнув, начинает Лю Лэй и тут, резко распахнув глаза, подскакивает как ужаленный. – Что ты сказал?!

– Он ушел в кухню, – медленно повторяет Хунь Лан, снова что-то тщательно выводя карандашом на бумаге. – Готовит нам…

– Ты издеваешься? – восклицает Лю Лэй. – Почему ты его туда отпустил?!

– А что не так? – невозмутимо интересуется Хунь Лан. Он прерывается на мгновение, критическим взглядом окидывает рисунок и, цокнув языком, тянется за этим его специальным художественным ластиком, который может менять форму.

– Как будто ты не знаешь, что его «творения» может есть только он сам! – распаляется Лю Лэй.

Хунь Лан пожимает плечами, аккуратно поправляя одному ему известную линию:

– Меня вполне устраивает.

– Ты!..

Снова чуть приподняв голову, Хунь Лан вопросительно изгибает одну бровь, мол, «что я?». Его глаза настолько черные, что в них совершенно не видно зрачков, они всегда выглядят почти одинаково, и это немного жутко, если не привыкнуть. Лю Лэй, не став не то что договаривать, даже додумывать мысль, направленную на Хунь Лана, стремительно вылетает из комнаты и убегает в кухню.

Фэй Чжао обожает экспериментировать с продуктами, смешивать несмешиваемое и использовать странные сочетания специй. У него, такое чувство, попросту атрофировано восприятие вкуса, а в желудке – железная прослойка. Его еду брать в рот опасно для жизни, а кухня после готовки превращается каждый раз в руины.

Фэй Чжао, как выясняется, готовит жареную лапшу с курицей и овощами. И жутко оскорбляется, когда Лю Лэй, едва успев затормозить, оказывается в дверном проеме, наверняка похожий на потревоженную темную тварь, и первой же фразой выдает: «Что за биологическое оружие ты уже успел туда закинуть?»

– Эй! Никакого биологического оружия, я не стал бы добавлять ничего странного в еду для янцзе![6] – вскидывается Фэй Чжао, не отрываясь от помешивания содержимого сковородки.

Не то чтобы Лю Лэй ему поверил. Но полуготовая лапша, которую он агрессивно пробует, отодвинув Фэй Чжао в сторону, действительно съедобна. Лю Лэй уже забыл, когда последний раз пытался рискнуть с едой Фэй Чжао и не начинал корчиться сразу же, стоило ей попасть на язык.

– Вот видишь! Я же говорил! – смеется довольный Фэй Чжао, решительно отталкивая его от плиты.

Вид этого балбеса, немного взъерошенного, улыбающегося во все тридцать два, в сбившейся на одно плечо футболке, с дурацкой переводной татуировкой на предплечье, снова заставляет Лю Лэя… почувствовать себя дома. И, выдохнув, отпустить скопившуюся в груди злость.

У его матери такой нрав. Он не может ее изменить. Она контролирует папу, за которого вышла уже будучи беременной, контролирует Лю Лэя, ведь он обязан быть лучшим наследником семьи, контролирует Фэй Чжао, потому что он должен их «не опозорить», даже Лю Лянь контролирует, хоть и в меньшей степени. Лю Лэю вообще давно стоило бы научиться просто не обращать внимания и делать то, что мать хочет.

Но Лю Лэй темпераментом пошел в нее. И молчать не может.

Однако, даже если он чувствует себя ничего не значащим из-за слов матери и недостаточно хорошим, чтобы хоть раз заслужить настоящую похвалу и соответствовать каким-то там придуманным критериям… у него все еще есть сестра и брат. И для них он быть идеальным, к счастью, не обязан.

Лю Лэй устраивается на стуле, опираясь руками и подбородком на спинку, и Фэй Чжао расспрашивает его о практике. Заливается хохотом в ответ на рассказ о том, как Лю Лэй в последний день убивал одну жутко увертливую тварь, а потом жалуется, что Цю Вэй буквально минут пять назад прислал индивидуальное задание и там кошмар полный. Лю Лэй ехидно злорадствует, мол, нечего было бросаться за всякими Цзюэ Мэями, на что получает крайне оскорбленный взгляд. И сам смеется.

Закончив готовить, Фэй Чжао припрягает Лю Лэя к тому, чтобы разложить порции по тарелкам: «Раз сюрприза все равно не вышло, ты должен мне помочь, диди»[7], – получает по макушке за «диди» и ретируется к раковине мыть сковородку. Так как в комнату они идут, держа по тарелке в каждой руке, Фэй Чжао совершенно беззастенчиво стучит по двери носком обуви с требовательным: «Лан-гэ, открой своим драгоценным соседям».

Хунь Лан убирает скетчбук, быстро смахивает со стола пыль, скопившуюся за неделю, и раскладывает палочки. За их большим сборным столом вполне хватает места, а проблема стула решается как обычно – перемещением Фэй Чжао на кровать. Покрывало на ней все так же похоже на что-то, что может поглотить его и даже не подавиться. Конечно же, он не убрался перед отъездом.

Не то чтобы ему было до того, чтобы убираться, но он же вообще никогда не разгребает этот бардак. Даже спать ложится, кажется просто заворачивая все в покрывало на ночь, а потом утром разворачивая обратно.

– А-Чжао, а-Лэй, – говорит сестра, прежде чем приступить к еде. – Надеюсь, вы не будете против, если я приглашу Лан-ди[8] на помолвку? Его не было в предварительном списке, но я подумала…

Лю Лэй от слов о помолвке давится лапшой. Фэй Чжао не давится, но демонстративно набивает рот, раздувая щеки.

Про факт существования такого явления, как помолвка, особенно с Бао Фэном, они предпочитают не вспоминать вообще. Но сестра за какие-то неведомые качества любит эту придурочную птицу, которая только и умеет, что посильнее распушать перья.

Характер у Бао Фэна – боги упасите, человека более высокомерного найти проблематично. Разве что Хо Ан, вот только он и переплюнет. Бао – одна из наиболее известных заклинательских семей, у их отца есть бизнес, связанный с ювелирными украшениями, поэтому денег, ожидаемо, горы. И сыночек, который младше Лю Лянь на целых два года, ведет себя соответственно.

Однако, удивительное дело, не по отношению к ней. Никогда. Ни разу. Они всегда довольно дружелюбно общались, если случалось пересекаться, а однажды, где-то в начале второго курса, Фэй Чжао вдруг влетел в комнату с огромными глазами и, захлебываясь словами от шока, доложил, что Бао Фэн, когда разговаривал с Лю Лянь, покраснел. И пригласил ее на свидание. И потом на этом свидании подарил цветы.

Они начали встречаться, отчего Лю Лэй и Фэй Чжао испытывали чувство, что находятся во сне. Предположительно, кошмарном. Их собственная личная жизнь – вернее, ее полное отсутствие – так не интересовала, как увлекательнейший психологический триллер, приправленный розовыми соплями, который разворачивался прямо на глазах. С завязкой, развитием сюжета и кульминацией, все как положено.

И у них обоих чуть не случилось искажение[9], когда в начале ноября сестра заявила, что Бао Фэн сделал ей предложение. Вообще-то, насколько знает Лю Лэй, мать сама довольно прозрачно намекала папе, что неплохо было бы породниться с семьей Бао, но что-то там не срослось еще на стадии обсуждения. А теперь…

– Лянь-цзе[10], – усмехается Хунь Лан, – они будут скорее против самой помолвки, чем против моего там присутствия. Все уши мне прожужжали про то, какой твой жених ужасный.

Лю Лянь неловко улыбается и бросает на обоих братьев внимательный взгляд. Они утыкаются в тарелки.

– И что же они говорили?

– Что он птица недоощипанная, – не дав Хунь Лану и рта раскрыть, вклинивается Фэй Чжао – не выдерживает, буквально за мгновение проглотив все, что было у него во рту. – Хвост красивый, а под хвостом голая задница.

Лю Лэй смеется, теперь уже точно подавившись лапшой. И бульон, которым он захлебывается до кашля, едва не выливается через нос. Более точного определения, чем то, которое придумал Фэй Чжао, он бы никогда в жизни не нашел. Хунь Лан издает короткий фыркающий звук. Настоящего нормального смеха от него не дождешься.

– Я слышала, что вы подрались с ним на прошлой неделе, – мягко замечает Лю Лянь.

– Мы не подрались, – поправляет Лю Лэй. – Мы доступно объяснили, как себя стоит с тобой вести и что с ним будет, если он себя так вести не соизволит.

– Да-да, – встревает Фэй Чжао. – Нет, я рад, что он любит тебя и все такое. Но себя он любит не меньше. Так что его дальнейшая судьба целиком и полностью зависит от поведения.

– Он сам-то в курсе? – сощуривается Хунь Лан.

– О, он более чем в курсе, – сердито отзывается Фэй Чжао. – Я ему такой фингал оставил, что он, наверное, всю практику его тоналкой замазывал.

Лю Лянь коротко, неловко смеется. Лю Лэй тоналки, конечно, не видел, да и не факт, что она была, потому что фингал вполне можно быстро залечить с помощью ци. Но Бао Фэн его всю практику упорно избегал, хотя около сестры крутился.

После столь знаменательного события, как известие о сделанном предложении, эта птица спустя пару дней действительно выдержала серьезный разговор, в результате чего они пришли к выводу, что пусть живет и пусть женится. Каким чудом этот разговор удалось скрыть от матери, учитывая, что проходил он шумно и в коридоре общежития, куда чуть ли не со всех блоков зрители явились, Лю Лэй до сих пор понять не может.

Но по их души, по крайней мере, мать не пришла.

– Могу я спросить, когда и где помолвка? – невозмутимо интересуется Хунь Лан, отправляя в рот очередной кусочек курицы.

Если бы Лю Лэя попросили назвать самого спокойного человека в мире, он бы долго думал, кому отдать первое место: сестре или Хунь Лану. Просто проявления у них разные. В случае Лю Лянь – оставаться милой и приветливой в любой ситуации. В случае Хунь Лана – сжимать удавку на шее наглых троюродных братьев Бао Фэна, не дрогнув ни единым мускулом на лице, так же легко, как водить кисточкой или карандашом по бумаге.

– Ой, я не сказала? Четвертого декабря в особняке семьи Бао. Мы хотели назначить дату пораньше, но еще так мало всего готово…

– Вы планируете организовать официальное торжество?

– Сначала да. И на нем будут присутствовать также наши родители, – кивает Лю Лянь. – Но потом гости смогут остаться на неофициальную часть. Что-то вроде вечеринки.

У нее так светятся глаза, когда она говорит об этом, что Лю Лэй на одно-единственное мгновение позволяет себе думать о не такой уж несносности Бао Фэна.

Лю Лэй не в восторге от предварительного списка гостей. Наличие там фамилии Хо, например, его крайне напрягает. И он не в восторге от того, сколько денег собираются потратить на помолвку. Хоть профдеформации от ненавистного экономического факультета до сих пор не случилось, он все же может представить, как много будет выброшено на ветер только ради «красоты», чтобы выпендриться перед другими.

Фэй Чжао все еще похож на сердитого надутого хомяка, пока доедает свою лапшу, а Хунь Лан с Лю Лянь ведут чуть ли не возвышенную светскую беседу. Вот их бы двоих свести – Лю Лэй бы даже не возражал ни разу. Он вообще не понимает, что Лю Лянь нашла в Бао Фэне.

Но если так она будет счастлива… Наверное, они смогут немного потерпеть.

Глава 2

Бин Чуань уже успел усвоить, что ни одна сплетня не способна пройти мимо Ши Дина незамеченной. Если в каком-либо уголке университета что-то происходило, происходит или будет происходить, он непременно окажется в курсе одним из первых. И поспешит поделиться новостями со всеми вокруг, распространяя их еще дальше.

Просьбу рассказать подробнее о Цю Вэе Ши Дин воспринимает как нечто непомерно странное, изумленно вытаращив глаза и посмотрев на Бин Чуаня как на сумасшедшего. Но это действительно важно, ведь для Бин Чуаня конец практики ознаменовывается не только довольно высоким баллом, но и скребущим грудь чувством тревоги.

Бин Чуань прежде никогда не боялся Цю Вэя. Ну, почти никогда, если не считать того случая во второй день практики. Но и это был страх не перед человеком, а перед возможным наказанием. Для него Цю-лаоши[11] – прекрасный преподаватель и заклинатель, образец того, к какому будущему образу он должен стремиться. Если, конечно, исключить характер.

Однако Бин Чуаня никогда не пугало и это. Он с самого начала понял, что бояться Цю Вэя должны те, кто учиться не хочет и как следует вникать в его предмет не собирается. И думал именно то, что говорил тогда в пещере: строгий – не значит плохой. Не все преподаватели должны быть такими, как, например, Гун Шань: спокойными, без излишней мягкости и поддерживающими дисциплину исключительно за счет этого спокойствия. Было бы здорово, но… невозможно.

И, несмотря на множество резких фраз, Цю Вэй ведь помог Бин Чуаню. Всю неделю учил управлять потоками ци. Поставил семьдесят девять баллов из ста возможных за практику, что с навыками Бин Чуаня просто заоблачный результат. Другим студентам никогда не говорили грубых слов? У них никогда не спрашивали досконально материал? Они жили в сказке, где все разговаривают друг с другом на изысканно-вежливом языке?

Истинная суть Цю Вэя не во фразах, а в действиях. Какая разница, сколько яда срывается с его губ, если он беспокоится о попавших в ловушку студентах настолько, что не спит всю ночь? Если незаметно подсказывает, как можно справиться с заданием? Если теряет настороженность, закрывает глаза, чуть опускает плечи и расслабляет мышцы спины, когда Бин Чуань передает ему ци? Если никого не отправляет на пересдачу, принимая зачет по практике?

Бин Чуаня пугали, что Цю Вэй изверг и садист, но тот оказался совсем не таким.

Однако теперь… неужели Бин Чуань влез туда, куда не следовало? Позволил себе слишком много, когда вывалил все те фразы на Цю Вэя, поддавшись накопившимся эмоциям и устав слушать гадости от других студентов? Они были недовольны количеством вопросов и внимательным просматриванием записей. Конечно, Бин Чуань разозлился и расстроился. Конечно, он не сдержался.

Но Цю Вэю, похоже, совсем не понравилось. После окончания занятия он молча встал и занялся своими делами, словно Бин Чуаня не существовало вовсе. Не сказал привычного «иди», не сделал замечаний. Не повернулся, когда Бин Чуань выходил из пещеры, судорожно прижимая к груди дневник практики.

И теперь Бин Чуань не знает, как снова подступиться к нему, какими словами и действиями загладить свою вину. Его в самом деле беспокоит отношение Цю Вэя, и испытывать непривычный страх перед этим человеком – совершенно не то, чего Бин Чуаню хотелось бы.

Он слышал, что все и обо всем знает Хунь Лан, с которым дружит Гань Юэ, но связываться с ним сам или даже через кого-то Бин Чуань не рискнул бы, особенно после той ситуации с удавкой из темной ци. А из других возможных кандидатур, что могут помочь узнать о Цю Вэе, остается только Ши Дин.

Тот, какое-то время попричитав, что Бин Чуань совсем странный, рассказывает сначала, как жутко у них проходило естествознание в прошлом году, и добавляет, что, по долетавшим до него разговорам нынешних первокурсников, сейчас Цю Вэй уже не так сильно зверствует. Как будто крыша у него то ли на место встала, то ли слетела окончательно. Ничего нового, впрочем, эта информация Бин Чуаню не дает.

Потом Ши Дин делится слухами о пластической операции, сделанной Цю Вэем в прошлом году. И показывает фотографию, выкопанную в интернете, – Бин Чуань поражается тому, что раньше черты лица Цю Вэя выглядели еще более правильными и утонченными, и искренне не понимает, зачем он сделал операцию.

Бин Чуань знает, что у Цю Вэя есть брат-близнец по имени Цю Вэнь, так как встречал в интернете объявления о помощи с написанием статей или постов от его имени и слышал от самого Цю Вэя о закрепленном за кабинетом лаборанте. Но почему-то никогда этого самого лаборанта не видел. Ши Дин рассказывает, что Цю Вэнь пропал около месяца назад – как раз тогда, когда пары по естествознанию у группы Бин Чуаня только начались. И, если верить официальным источникам – да и неофициальным тоже, – его похитили.

Сразу вслед за этим фактом Ши Дин сообщает, что года полтора-два назад произошла неприятная и довольно громкая история, которую он, разумеется, не застал, но о которой знает со слов своего старшего брата, преподавателя физкультуры в университете. Какой-то богатенький студент с лечебного дела собирался дать Цю Вэю взятку за зачет, да только неудачно, и загремел в тюрьму. А недавно вышел условно досрочно, и вроде как в похищении обвиняют именно его.

Вдобавок ходит слух, что именно с моментом пропажи близнеца совпадает тот самый переход Цю Вэя к состоянию то ли вставшей на место, то ли окончательно слетевшей крыши. О брате при нем даже не заикаются, потому что реакция совершенно непредсказуема. К Цю Вэню у него было какое-то особенное отношение, которому все искренне поражались.

Ши Дин добавляет к своему рассказу еще некоторые мелочи. Про то, что Цю Вэй занимается исследованиями поведенческих реакций у крыс. Про то, что на экзамены ему иногда дарят зеленый чай, а за что-то другое он может загрызть почти не метафорически. Про то, что в его кабинете невозможно открыть окна даже в самую сильную жару, ибо «сквозняк». Бин Чуань сразу вспоминает, что на практике куртка Цю Вэя, довольно плотная, всегда была застегнута до самого подбородка и он довольно низко натягивал рукава.

Бин Чуань узнает много и получает некоторую пищу для размышлений, но к ответу на вопрос о том, как исправиться теперь перед Цю Вэем, не приближается ни капли.

Заклинатели, закончив практику, снова приступают к учебе и продолжают заниматься в обычном ритме, не пропустив ни единой пары, ведь группам, в которых они учатся, устраивали небольшие каникулы. Бин Чуань даже рад, что на этой неделе у них пока больше нет естествознания и оно возобновится только со следующей, потому что не может спокойно смотреть Цю Вэю в глаза.

Ши Дин все еще воспринимает Бин Чуаня как ненормального, но тот на его взгляды не обращает внимания, закапываясь в конспекты или исчезая в кухне за готовкой, по которой даже успел немного соскучиться. А еще, наверное, выглядит как шпион, боящийся разоблачения, потому что по коридорам университета теперь ходит осторожно, опасаясь наткнуться на Цю Вэя.

Однако это не помогает.

Тот находит его сам. Спустя пару дней после возвращения с практики каким-то образом вылавливает в коридоре по окончании четвертой пары, хотя это даже не его этаж. Окликает ровным холодным «Бин Чуань», заставляя обернуться раньше, чем сознание успевает обработать, чей это голос. А сам стоит у окна, скрестив руки на груди, в привычно идеально выглаженных рубашке и пиджаке, с аккуратной булавкой на галстуке и с убранными в безупречный высокий хвост волосами.

В мыслях проносится не вполне цензурное английское слово. То, что на букву f.

Бин Чуань опускает голову, сгибается в поклоне, не смея поднять взгляд. Пространство вокруг них стремительно пустеет, студенты избегают находиться рядом с Цю Вэем, даже если его внимание направлено не на них. Бин Чуань чувствует, как сердце поднимается в горло, застывает там комом, и теряет ритм пульса, не слыша его.

– Бин Чуань, – произносит Цю Вэй. – Ты испытываешь мое терпение? Или твоя память настолько короткая?

– Цю-лаоши… – растерянно произносит Бин Чуань – и чуть приподнимает голову, но все еще избегает смотреть в лицо. Произносит следующую фразу максимально формально: – Простите, но этот студент не понимает, о чем вы.

– Я не говорил, что наши занятия окончены, – раздраженно поясняет Цю Вэй. – И ждал твоего появления в моем кабинете еще вчера, но так и не дождался. Как это понимать?

Тук-тук.

Сердце бьется часто и торопливо. Бин Чуань наконец выпрямляется, смотрит на Цю Вэя, ощущая, как что-то внутри становится слишком ослепительным, ярким и горячим.

Цю Вэй не злится? Цю Вэй все еще ждет его на занятия по отработке контроля ци?

– Этот студент просит прощения за свою память, Цю-лаоши, – произносит Бин Чуань, а на лице, вразрез со словами, сама собой появляется улыбка. – Если вы свободны сейчас, я готов приступить!

Внимательно на него посмотрев, Цю Вэй вдруг издает короткий звук, похожий на… усмешку? И Бин Чуаню на мгновение чудится, что уголки тонких губ чуть-чуть приподнимаются. Он застывает, как будто увидел черный снег или белую сажу, как будто во всех языках мира перестали существовать правила грамматики и синтаксиса, над которыми ему приходится каждый раз страдать во время выполнения домашнего задания.

Кому рассказать, что видел, как Цю Вэй улыбается, – не поверят никогда в жизни. А Ши Дин наверняка решит, что он окончательно умом тронулся.

– Подожди меня здесь, – велит Цю Вэй. – У меня есть кое-какие дела. Потом пойдем в мой кабинет.

Бин Чуань радостно кивает. Наверное, даже слишком радостно, но он действительно чувствует облегчение оттого, что Цю Вэй больше не игнорирует его и собирается продолжать их занятия. Конечно, Бин Чуаню до ужаса стыдно, что в этих занятиях вообще есть необходимость, что он, каким-то чудом сдавший вступительные испытания, на самом деле почти ничего не смыслит в заклинательстве.

То есть немного смыслит. Теоретически.

На вступительных в основном требуется демонстрировать именно теорию, во многом это его и спасло, потому что за практические навыки сильно сняли баллы. Бин Чуань молился всем известным богам, чтобы перешагнуть черту, за которой начинались бюджетные места, и в итоге оказался первым с конца. От еще одного студента, оказавшегося за пределами порога, его отделял всего один балл.

Это было рискованно, ведь платную учебу он бы вряд ли потянул. Как ее тянет тот же Гань Юэ, даже представить сложно.

Бин Чуань чувствует себя счастливым щенком, который машет хвостом в предвкушении. Цю Вэй, дернув плечом, разворачивается, заходит в один из кабинетов и достаточно громко захлопывает за собой дверь. «Кабинет психологии», – читает Бин Чуань на табличке и прислоняется спиной к стене рядом с косяком, натягивая края свитера на пальцы. В коридоре как всегда холодно, и он не знает, сколько придется ждать.

У них еще не было психологии, хотя Бин Чуань мельком видел преподавателя. Цзи Цюань, кажется. Он сам похож на студента: с небрежным маленьким пучком на затылке, заколотым тонкой деревянной шпилькой, в джинсах, плотной клетчатой рубашке и кроссовках. По сравнению с Цю Вэем, который всегда выглядит так, что его впору фотографировать и помещать на обложку модного журнала, Цзи Цюань кажется вышедшим на прогулку по городу подростком.

– О, ты явился, – слышит Бин Чуань. Незнакомый голос – и странный, высокий, словно не до конца сломавшийся. Наверное, это и есть Цзи Цюань.

– Ты хоть раз можешь просто приступить к делу без этих своих комментариев? – А вот это уже Цю Вэй. Привычные нотки раздражения.

Но Бин Чуань ведь… не должен слышать. Голоса доносятся глухо, смутно, но он вполне может различить слова. Преподаватели, похоже, не задумываются о том, что их…

«Ах, вот оно что!» – вдруг понимает Бин Чуань. Дверь не захлопнулась. Она вошла в контур косяка, стукнула о него, но замок сработал не вовремя, заставив ее приоткрыться снова. Подслушивать нехорошо. Но если Бин Чуань попытается закрыть дверь, это заметят. Если попытается уйти, Цю-лаоши будет недоволен. Поэтому Бин Чуань еще больше вжимается в стену спиной, поводя плечами от холода, просачивающегося сквозь свитер, и собирается достать из сумки наушники, чтобы не внимать важным разговорам.

– Этот твой мальчик вчера так и не вливал тебе ци? – снова Цзи Цюань.

– Он вчера не пришел, – отвечает Цю Вэй странным, бесцветным тоном. – Судя по всему, подумал, что уроки касались только времени пребывания на практике.

Бин Чуань доставать наушники резко передумывает. Замирает, только-только начав расстегивать карман на спинке рюкзака, куда всегда кладет их, и медленно-медленно опускает руку. Весь обращается в слух.

«Что скажет про меня Цю-лаоши? – ждет нетерпеливо. – Похвалит или обругает последними словами?»

– Надеюсь, ты его сегодня поймал и напомнил? – насмешливо спрашивает Цзи Цюань. Бин Чуаню не нравится его тон, но в то же время он шокирован: кто-то в самом деле может так разговаривать с Цю-лаоши?

– Только что, – вполне спокойно отзывается Цю Вэй. – У него неплохо получается, и мне просто интересно, что из этого выйдет.

Бин Чуань тихонько выдыхает, радуясь, что в коридоре пусто, ведь улыбается он наверняка как идиот. Цю Вэй его похвалил! В это тоже кому расскажешь – не поверят.

– Ага, я заметил, – говорит Цзи Цюань. – Не знаю, что такого особенного в его ци, но вкупе с моей она тебя довольно хорошо стабилизирует. Я никогда не думал, что можно использовать комбинированную подпитку, но в данном случае она дает потрясающий результат. – Пауза. – Когда ты пропустил день, вот здесь образовался небольшой очаг гниения. Не смертельно и чувствовать его ты вряд ли будешь, но рубашку перед посторонними лучше не снимать. Видно немного.

– Я в курсе, я умею смотреться в зеркало. – Снова раздраженные нотки. – Ты ничего не можешь с этим сделать?

– А-Вэнь, – короткий смешок, – я не всесильный. И я тебя предупреждал, что пропускать нежелательно. Могу немножко подлатать, но не уберу. Давай, поворачивайся.

В наступившей тишине Бин Чуань слишком отчетливо слышит, как его дыхание рвано, тяжело срывается с губ, растворяясь в холодном, вымороженном погодой коридоре. Он подносит ладони ко рту, зажимает его, думая, что хотя бы так будет не слишком громко. Горячий воздух обжигает успевшие замерзнуть пальцы.

Он услышал что-то не то.

Что-то, явно для него не предназначавшееся, и это очень-очень плохо. Лучше бы в самом деле надел наушники и просто стоял под дверью, дожидаясь, пока Цю-лаоши выйдет.

Но уже поздно. И это что-то теперь прожигает изнутри, тлеющими горячими углями оседает в груди. А в голове крутится столько вопросов, что, кажется, еще немного, они надавят на черепную коробку, и она просто лопнет, разойдется по швам, как старая заношенная вещь. Бин Чуань зажмуривается.

Цю Вэй поражен какой-то болезнью? Он нуждается в том, чтобы ему каждый день вливали ци, поэтому и чувствовал себя так плохо во второй день практики? И он затеял это все, не только чтобы научить Бин Чуаня, но и чтобы получать от него ци? Почему Цзи Цюань сказал про гниение? Болезнь настолько серьезна? Это какое-то проклятие? Кто мог проклясть Цю-лаоши?

«Да кто угодно, – думает Бин Чуань мгновением позже. – Его же ненавидят в университете».

И почему Цзи Цюань так легко разговаривает с ним, даже не нарываясь на резкие фразы? Почему назвал «а-Вэнь», почему употребил это фамильярное обращение, неужели Цю Вэй кому-то в принципе позволяет…

Стоп.

«А-Вэнь»?

Бин Чуань ведь просто ослышался? Просто перепутал «Вэнь» и «Вэй»… Он зажмуривается еще сильнее, так, что под веками вспыхивают цветные круги, и сдавливает виски ладонями, будто хочет утрамбовать мысли, засунуть их поглубже. Не получается.

Он вспоминает вчерашние рассказы Ши Дина. Почти небрежное: «О, говорят, его похитили!» – в ответ на вопрос о брате-лаборанте. Упоминание про непонятно зачем нужную пластическую операцию. Сегодняшние слова Цзи Цюаня про гниение. Мысли кружатся, кружатся, кружатся, никак не желая собираться воедино, и Бин Чуань не знает, за какую хвататься сперва.

Во что он влез?

– Бин Чуань? Тебе плохо? – раздается сбоку.

От неожиданности Бин Чуань подскакивает и почти отпрыгивает в сторону. Он настолько погрузился в свои мысли, что даже не заметил, как дверь открылась и Цю-лаоши вышел обратно в коридор. Бин Чуань опускает ладони и заводит их за спину, выпрямляясь, как полагается прилежному ученику. Игнорирует тугой пульсирующий обруч, сомкнувшийся вокруг висков.

– Н-нет, Цю-лаоши, – произносит, не сдержав вначале дрогнувший голос. – Просто голова заболела. Я в порядке. Это не помешает нашему занятию, честно.

И он даже не врет. Только недоговаривает. Цю Вэй – или Цю Вэнь? – недоверчиво сощуривается, но потом, коротко моргнув, идет в сторону лестницы.

И Бин Чуань следует за ним. Голова ощущается набитой опилками. Он боится даже представить, что его смутные догадки, на которых останавливаться страшно, могут оказаться правдой. Что человек, который уверенно шагает впереди, на самом деле носит другое имя. Что он не тот, кем Бин Чуань восхищался и авторитет в чьих глазах старался заслужить.

А что, если именно поэтому все недоумевают над изменившимся характером Цю Вэя? Потому что на самом деле это никакой не Цю Вэй?

Бин Чуань почти яростно мотает головой, пытаясь отогнать мысли хотя бы так. Хорошо, что Цю-лаоши не видит. Бин Чуань не будет лезть не в свое дело, не будет, не будет, не будет. Если что-то происходит, значит, так нужно. Кем бы ни был на самом деле этот человек, Бин Чуаню все равно. К тому же вдруг он на самом деле просто понял неправильно и все перевернул с ног на голову.

А вот информацию о том, что у Цю-лаоши есть таинственная болезнь – и это объясняет, почему на нем не было ни следа темной ци во время того приступа! – надо бы принять к сведению. Если ци Бин Чуаня способна облегчить состояние Цю Вэя… он станет учиться еще усерднее, чтобы быть в силах помочь.

И все.

Большего ему, первокурснику с никудышными навыками в заклинательстве, понимать не надо.

Глава 3

Сегодня Гань Юэ выходит из здания университета значительно раньше, чем стоило бы: с последней пары их отпустили, потому что вел ее молодой аспирант, которому, кажется, это было не особенно нужно. Гань Юэ помнит фамилию Гэ, но второй иероглиф забыл.

Такая же фамилия у девушки в медицинской маске, которая дежурила на практике с Хунь Ланом. Гань Юэ потом узнал от Ши Дина, что она закрывает лицо из-за постоянной аллергии, живет в одной комнате с Лю Лянь, заведует сейчас университетской газетой, а еще пишет и выкладывает на каком-то сайте нечто вроде мини-новелл. Больше с этой тихой и неприметной девушкой Гань Юэ не сталкивался, но пару выпусков газеты даже пролистал. Они оказались довольно неплохими.

До времени, которое они обговорили с Хунь Ланом, чтобы встретиться и прогуляться вместе, еще полчаса, поэтому Гань Юэ решает посидеть на лавочке перед входом и почитать материал к завтрашнему семинару по неорганической химии.

Теперь он не совсем понимает, как вести себя с Хунь Ланом. Ведь это тот самый юноша, что когда-то сбил его на лестнице. Тот самый отчаянный, что приехал за ним в Лянси, не испугался, когда Гань Юэ был в приступе искажения, и каким-то чудом уговорил Хо Чжэнь позаботиться о нем. Тот самый человек, что смог снова сблизиться с Гань Юэ сейчас, в отличие от Цзюй Си и Лай Чжи.

Гань Юэ не знает, куда ранил двух своих бывших друзей, но у Хунь Лана шрам на таком видном месте, и он ведь… давно мог свести его с помощью ци. Но не сделал этого. Лишь закрывает банданами, которые казались частью образа. И никому не позволяет видеть. Никому, кроме Гань Юэ. Чем же удалось заслужить подобную честь?

Как бы Гань Юэ ни хотел, но чувство вины сворачивается теперь внутри ядовитым червем и не дает покоя. Именно поэтому он и не хотел контактировать ни с кем из «прошлой жизни». Хотя между ним и Хунь Ланом как будто бы ничего не изменилось после раскрытия всех карт – но все равно тот стал… чуть более осторожным в действиях? Как будто Гань Юэ способен рассыпаться от любого лишнего жеста в свою сторону.

Однако он не рассыпался за эти годы. Разбился, раскололся, потерял пару кусочков, но собрался и склеился заново. Гань Юэ пережил искажение такой силы, что оно должно было закончиться смертью. В обычных условиях ци – удобный инструмент, но, взбунтовавшись, она неумолимо разрушает и тело, и разум вплоть до летального исхода. Ему крайне повезло, что из всех последствий – только покалеченные меридианы[12] и ядро[13] и незаживающие раны на запястьях.

Он мог остаться инвалидом, как несчастные в тех документальных обучающих фильмах, что показывают на занятиях еще в школе. Или идиотом на всю оставшуюся жизнь, как один из его однокурсников на прошлой специальности, пытавшийся экспериментировать с техниками смешения ци, хотя ряд меридианов у него был всего один.

Гань Юэ уже почти ничего не страшно. И к нему точно не надо относиться как к хрустальной вазе.

Наверное, читать перед встречей все же не очень хорошая идея. В целом учебник по неорганике для химического факультета, вероятно, мало чем отличается от учебников любых других профилей, в том числе управления персоналом, где Гань Юэ учился – пытался учиться, – но все же в нем чуть более углубленный материал, и от попыток вникнуть в орбитали и гибридизацию[14] начинает болеть голова.

В конце концов Гань Юэ откладывает телефон в сторону и закрывает глаза. Черные по белому строки с мелким-мелким шрифтом еще какое-то время стоят перед внутренним взором, как отпечатанные. Пальцы немного успели занеметь, пока он листал учебник, поэтому Гань Юэ засовывает руки в карманы куртки, сжимая в кулаки, чтобы быстрее согрелись, и откидывается на спинку скамейки, подставляя лицо по-осеннему морозному ветру.

Сегодня, кажется, должен пойти первый снег.

Гань Юэ уже давно не нравится снег.

– А-Юэ, – слышится голос тихий и мягкий, как бархат.

Гань Юэ тут же распахивает глаза и поворачивает голову. Хунь Лан с полуулыбкой на губах присаживается рядом, расслабленно закидывает ногу на ногу и одну из ладоней укладывает на колено, чтобы начать медленно-медленно перестукивать пальцами.

– Сегодня ты пришел раньше, – замечает он.

– Звучит так, будто я вечно опаздываю, – неловко улыбается Гань Юэ.

– Заметь, я такого не говорил. Это твои слова.

Гань Юэ смеется.

Хунь Лан сегодня в длинном, до колен, кожаном пальто, его талия подчеркнута туго обтягивающим поясом. Еще на нем черные джинсы, облегающие, с кожаными вставками и со множеством металлических клепок, и сапоги тоже черные, высокие, на плотной шнуровке. А бандана на этот раз красная с тонкими темными линиями, в которых, если присмотреться, можно распознать цветочный узор.

Он действительно катастрофически изменился. В этом человеке, полном дикого, хищного изящества и холодной уверенности в себе, невозможно узнать прежнего Хунь Лана.

Около университета простирается кленовая аллея. Деревья здесь сбрасывают листву позже, благодаря тому что вбирают в себя ци. Разноцветными листьями сейчас усыпана вся «взлетка» – так называют площадку перед входом, потому что она длинная, широкая и в самом деле похожа немного на взлетную полосу. Говорят, раньше, когда заклинатели более активно использовали мечи, тут было удобно тренироваться на них летать. Гань Юэ, поддавшись порыву, поднимает лист, показавшийся наиболее красным, и сощуривает один глаз, разглядывая его.

– А-Юэ, что ты делаешь? – с мягкой усмешкой интересуется Хунь Лан.

Вопрос застает врасплох. На мгновение Гань Юэ тушуется – он же ведет себя как маленький ребенок – и, не зная, куда теперь деть лист, чтобы не выкидывать просто так под ноги, протягивает Хунь Лану. Тот смеется, аккуратно берет двумя пальцами за черешок, чуть задев руку Гань Юэ, и крутит туда-сюда, как игрушку-вертолетик.

– У тебя холодные руки, – замечает Хунь Лан. – Не хочешь сходить сначала в общежитие за другой курткой? Или хотя бы за перчатками?

Гань Юэ, проигнорировав вопрос, снимает блокировку с телефона и открывает скриншот карты в галерее. Хунь Лан смотрит на него внимательно, даже слишком; его пальцы, лежащие на колене, останавливают движение, и листок в другой руке замирает. Гань Юэ видит краем глаза.

– Я нашел на набережной красивое место, – торопливо говорит он. – Я был там раньше несколько раз, вечером зажигают много фонарей, они отражаются в реке, и…

Он прерывается, чувствуя короткий укол между ребрами от промелькнувшей перед глазами картинки: поздний вечер, город обволакивает мягкая вкрадчивая темнота с проступающими редкими звездами, еще не наступил комендантский час, но до него уже недалеко. Вокруг огни, много огней, они опрокинуты горящим сияющим колесом в воду и вспыхивают намного ярче любых звезд. Рядом с ним стоят Цзюй Си и Лай Чжи, у всех троих в руках большая танхулу[15], и карамель золотится в пылающих красно-оранжевых бликах.

Как давно это было.

Давно и будто бы уже не взаправду.

– До темноты еще пара часов, – произносит Хунь Лан чуть напряженным тоном. – Куда ты хотел бы до этого?

– Ну… мы можем просто погулять по набережной? – неуверенно предлагает Гань Юэ.

– А ты обедал сегодня? – вдруг интересуется Хунь Лан. – Я снова не видел тебя в буфете на большой перемене.

– О, я попросил Дин-ди купить мне что-нибудь, – быстро отвечает Гань Юэ. Наверное, даже слишком быстро.

– А вот Ши Дина видел, – кивает Хунь Лан. – Только он ничего, кроме салата для себя, не взял.

Вздрогнув, Гань Юэ неловко улыбается. Красный лист, выпущенный из разомкнувшихся пальцев и подхваченный слабым ветром, медленно-медленно опускается на плитку «взлетки», останавливаясь аккурат у подошвы сапога Хунь Лана. Гань Юэ убирает телефон и сжимает пальцы в замок – то ли нервно, то ли пытаясь хоть немного согреть.

Сегодня и правда холодно. Почему Хунь Лан в этом кожаном пальто, предназначенном явно скорее для красоты, чем для тепла, совсем не выглядит замерзшим? Разве что лицо его, обычно бледное, сейчас слегка тронуто румянцем.

Гань Юэ представления не имеет, зачем Хунь Лан завел этот разговор, но что-то засевшее внутри не позволяет сказать: да, он не обедал. И не завтракал, впрочем, тоже – потому что убежал из общежития раньше, чем попробовал приготовленный Бин Чуанем омлет, – и надеялся только на ужин, в котором все равно принимает гораздо меньше материального участия, чем, скажем, Ши Дин. А непосредственного участия не принимает вовсе, потому что рискует спалить и кухню, и себя, и еду.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

 Янфу: 养父 (yăngfù) – приемный отец.

Вернуться

2

 Гэ: 哥 (gē) – вежливое обращение к старшему из одного поколения с говорящим, добавляется к имени в качестве суффикса, дословно «старший брат»; может также использоваться между родственниками, при этом чаще в виде отдельного слова.

Вернуться

3

 А: 啊 (а) – используемая в качестве префикса уменьшительно-ласкательная формула обращения, может использоваться взрослыми по отношению к детям / подросткам / молодым людям, между членами семьи, близкими друзьями/подругами, между юношей и девушкой, состоящими в романтических отношениях, а также, как вариант, в качестве «сюсюканья» и намеренного очаровательно-милого способа обращения.

Вернуться

4

 Ци – жизненная энергия, заключенная во всех вещах. В данном произведении «на равных правах» существуют и используются заклинателями светлая и темная ци.

Вернуться

5

 Талисманы – специальные полоски бумаги, на которых можно написать нужное заклинание и применить его.

Вернуться

6

 Янцзе: 养姐 (yăngjiě) – старшая сестра в приемной семье.

Вернуться

7

 Диди: 弟弟 (dìdi) – младший брат, братик, братишка.

Вернуться

8

Ди: 弟 (dì) – вежливое обращение к младшему из одного поколения с говорящим; так же, как и «гэ», добавляется к имени в качестве суффикса, дословно «младший брат»; может также использоваться между родственниками, при этом чаще в виде отдельного слова.

Вернуться

9

 Искажение ци – патологическое состояние, при котором накопленная ци становится нестабильной, что негативно влияет и на тело, и на психику. Может возникнуть из-за неправильных техник самосовершенствования, смешения разной ци, в некоторых случаях из-за серьезных травм или нервных потрясений.

Вернуться

10

 Цзе: 姐 (jiě) – вежливое обращение к старшей из одного поколения с говорящим, добавляется к имени в качестве суффикса, дословно «старшая сестра»; может также использоваться между родственниками, при этом чаще в виде отдельного слова.

Вернуться

11

 Лаоши: 老师 (lăoshī) – учитель, преподаватель.

Вернуться

12

 Меридианы – сеть каналов тела, по которым движется ци.

Вернуться

13

 Ядро – особая структура, которая позволяет заклинателю эффективно использовать магические способности и формируется в результате упорных тренировок.

Вернуться

14

 Орбиталь – это область вокруг ядра атома, где наиболее вероятно может находиться электрон. Гибридизация представляет собой совмещение орбиталей разных типов.

Вернуться

15

 Танхулу – популярный китайский десерт, нанизанные на шпажку кусочки фруктов в карамели.

Вернуться