# Последний следопыт

Mora Sitis

«Ковчег» держался на трех китах: Частокол, чтобы снаружи не вошли. Обет, чтобы изнутри не ушли. И Забывчивость, чтобы не сойти с ума. Мы забывали имена тех, кого утащила Пустоша. Забывали вкус настоящего шоколада и запах незараженного дождя. Забывали, что за горизонтом бывает что-то, кроме бурь и костей. Мой отец был плохим членом общины – он отказывался забывать. Он тащил из своих походов не только железо, но и воспоминания о мире До. За это его уважали и боялись. А когда он пропал, все вздохнули с облегчением. Наконец-то можно было его забыть. Вот только я не смог. Моя голова оказалась недостаточно гибкой. И в ночь, когда я полез через Частокол, я плевал и на обет, и на забывчивость. Мне был нужен только он.

Пролог


Светильник, чаша с тлеющим мхом и жиром, отбрасывал на низкий потолок из брезента пляшущие, пульсирующие тени. Они напоминали то ли крылья гигантской моли, то ли пульсацию чего-то живого, растущего прямо над головой. Коди прижался к матери, чувствуя тепло ее тела сквозь рубаху и запах – запах дыма, целебных трав и родной, единственной в мире безопасности.

– Мама, – его шепот был громче, чем любой звук снаружи. – Расскажи еще раз. Про то, каким все было… до.

Бренда вздохнула. Это был не вздох раздражения, а звук, похожий на шелест старого пергамента, на котором написано что-то очень важное и очень болезненное.

– Опять, птенчик мой? Ты же знаешь ее наизусть.

– Ну расскажи. Про настоящее небо? – Он упирался подбородком ей в руку, его взгляд требовал не развлечения, а подтверждения. Что эта сказка – правда. Что голубизна и белизна не просто слова из забытого языка.

И она начала. Ее голос стал тише, ровнее, уводя их обоих из подземной темноты куда-то далеко, в пространство памяти, которое было для нее священной реликвией, а для него – волшебной картой.

– Небо… – прошептала она, и ее глаза, глядя в потолок, будто видели сквозь него. – Оно не было одним. Оно менялось. Утром оно могло быть розовым и перламутровым, как внутренность раковины, которую мы нашли у старого русла. Днем – таким глубоким синим, что глазам было больно. Цвета… цвета радости. А по нему плыли облака. Не споровые тучи, серые и тяжелые, что несут яд. Нет. Облака были белыми, пушистыми. Как гигантские клубы чистого пара. Они могли быть похожи на корабли, на драконов, на горы… и ты мог лежать на траве и часами угадывать, на что. И солнце… оно не было красным диском, просвечивающим сквозь смог. Оно было золотым. Теплым. Оно ласкало кожу, а не жгло ее.

Коди зажмурился, пытаясь представить. Золото. Радость. Белые горы в небе. Его мир знал только багровый рассвет, желтоватую мглу дня и кромешную, жуткую черноту ночи, разрываемую всполохами биолюминесценции и далекими вспышками молний в споровых бурях.

– А города? – прошептал он, уже уносясь.

– Города… – голос Бренды на миг оживился, в нем зазвучала гордость, которой она уже почти не помнила. – Они были из стекла и стали. Высотные, до самых облаков. По ночам они светились миллионами огней – не как наш светильник, а ровным, холодным, уверенным светом. И люди… их были миллионы. Они не прятались. Они ходили по улицам, смеялись, ели в местах, где тебе приносили еду, которую не ты сам вырастил или поймал. Они летали по небу на… машинах с крыльями. И все было… тихо. Не тишиной пустоты, как здесь ночью, а мирным, спокойным гулом жизни. Гудком машин, музыкой из окон, смехом. Никто не боялся выйти за порог. За порогом не было гигантских растений пытающихся тебя схватить.

Она замолчала, и в тишине стало слышно, как снаружи скребется о стену что-то маленькое и цепкое. Коди не шевелился, боясь разорвать хрупкую ткань рассказа.

– А потом… – его голос был еле слышен.

Лицо Бренды напряглось. Тени под ее глазами стали глубже. Она обняла его крепче.

– А потом небо… разорвалось. Это было не сразу. Сначала пришли вести от ученых. Потом… мы увидели сами. – Она говорила теперь монотонно, как заклинание, как молитву об окончании кошмара. – Они появились ночью. Не один, как в древних историях. Множество. Сотни. Они падали не так, как падает камень. Они… горели. Ярче, чем солнце. Полосы ослепительного, жестокого белого и зеленого света раздирали черноту. Они не молчали. Они гудели. Гул стоял в костях, в зубах, земля дрожала, даже когда они были еще высоко. А потом… удары.

Она замолчала, прислушиваясь к эху тех ударов, которые все еще звучали в ее черепе.

– Мир стал ярко-белым. Не от огня – от света в атмосфере. Как будто небо раскалилось добела. А потом пришел Пепел. Не тот, что от огня. Другой. Серебристый, тяжелый, живой. Он закрыл солнце. И когда он начал оседать… все стало меняться. Расти. Мутировать. Исчезать.

Коди видел это. В своем воображении он видел огненные стрелы, белый ужас, падающую тьму. Его сердце колотилось.

– Ладно, милый, – голос Бренды внезапно вернулся в настоящее, стал твердым, бытовым. Она поправила одеяло. – Довольно на сегодня. Пора спать.

– Но мама! – он вскочил на локте, глаза его горели. – А что было потом? Как вы выжили? Как нашли это место? Как…

– Коди. – В ее голосе прозвучала сталь, та самая, что позволила ей выжить. – Ложись. Спи. Это уже другая история. Длинная и не для ночи.

Он хотел спорить, но увидел в ее глазах ту самую усталость, края которой были подернуты непролитыми слезами. И страх. Не за них здесь, в относительной безопасности. А за того, кого сейчас не было.

– Папа расскажет? – спросил он, уже покорно укладываясь.

– Папа расскажет, – ее голос снова смягчился, став теплым и обещающим. Она наклонилась, и ее губы, шершавые и потрескавшиеся, коснулись его лба. Это был поцелуй-печать, поцелуй-оберег. – Когда вернется. Он знает эти истории лучше меня. Он… видел больше. А теперь – сон. Спи крепко. Не слушай ветер.

Она еще мгновение посидела на краю его постели, пока его дыхание не стало ровным и глубоким. Потом осторожно встала, взяла светильник и, отбрасывая перед собой море тревожных теней, вышла из комнаты, тихо прикрыв за собой занавес из плотной ткани.

В темноте Коди лежал с открытыми глазами. Перед ним плясали не тени от окружения, а образы: синее небо-радость, белые облака-города, огненные стрелы, рвущие мир, и лицо отца, которое должно было вернуться и рассказать конец. Именно в этот момент, в этой тишине, наполненной образами апокалипсиса и обещанием отцовского возвращения, и родилось в нем то самое семя. Семя, которое однажды, когда обещание будет нарушено, прорастет безумной, отчаянной решимостью: уйти за Частокол и найти конец истории самому.


Глава 1: Тень отца


«Самая прочная нить – та, что натянута между двумя сердцами через бездну. Её не видно. Её не слышно. Но по ней можно идти, даже в кромешной тьме»


Тиканье часов, отмеряющих секунды в глухой шахтной тиши, было единственным звуком, конкурирующим с ворчанием Коди. Он сидел, поджав ноги, на грубой деревянной лавке, заваленной железным хламом, который пах пылью, окисленной медью и надеждой. На коленях у него лежала причина сегодняшнего раздражения – «Голос Древних», как пафосно окрестил его отец.

Старый портативный радиоприёмник, добытый на прошлой вылазке в «Стальных Руинах». Корпус из потрескавшегося желтого пластика, шкала со стершимися цифрами, прилипшая к динамику сетка. Предмет культа. Связующая нить с призраками прошлого. И, на данный момент, абсолютно бесполезная куча мусора.

– Ну почему? – прошептал Коди, отверткой с магнитом на ручке ковыряясь в недрах открытого корпуса. – Папа же сказал, что на складе их было десятки. Хоть один должен был… хоть пискнуть.

Он знал, как это должно работать. Отец, Луис, рассказывал у костра, размахивая руками: «Представь, Код: голоса из воздуха! Музыка, новости, чьи-то разговоры за сотни километров! Без проводов! Как птицы, только словами!». Коди представлял. Он представлял слишком часто. И теперь, глядя на кучку резисторов и конденсаторов, чувствовал себя обманутым.

Его взгляд, оторвавшись от платы, ускользнул через открытый проем штрека – их «окно в мир». Там, в двадцати метрах, зияла главная шахта, а за ней – Стена. Не метафорическая. Самая что ни на есть настоящая. Частокол из заостренных стальных балок и стволов чертополоха-гиганта, вплетенных в старую решетку шахтного подъема. Сквозь щели в этом импровизированном куполе пробивался тусклый, свет Спрингфилдской Пустоши. Свет, который никогда не был по-настоящему ярким, но никогда и не гас полностью. За Стеной гудело, шелестело и пело свою бесконечную, угрожающую песню то, что они просто называли «Снаружи». Внутри же, в убежище «Ковчег», царила своя, знакомая и убаюкивающая суета. Воздух пах дымом, вареной брюквой и человеческим потом – запах жизни, за которую надо бороться. У дальних сводов, под самодельными светильниками из автомобильных фар, женщины возились на «огороде» – длинных желобах с почвой, подсвечиваемых тусклыми фиолетовыми лампами, где тянулись к свету бледные побеги картошки и гороха. Ритмичный стук дерева по дереву доносился от Гретхен, штопавшей кожаную куртку. Она напевала под нос старую мелодию, слова которой забылись еще у ее бабушки.

Мужчины расположились ближе к центру, к «площади» у старой вагонетки. Старый Барнс с младшим сыном разбирал и чистил единственную на всю общину исправную полуавтоматическую винтовку, движения его были отточены и почтительны. Рядом трое играли в краплёные карты на щепотку соли, их приглушенные возгласы и смех были частью общего фона. А над всем этим, на самом видном месте, возвышалась ветряная мельница. Вернее, ее изуродованный каркас, вокруг которого копошились двое механиков. Лопасть треснула после прошлой споровой бури, и теперь Дирк, огромный рыжебородый детина, держал ее на весу, ворча что-то сквозь зубы, а ловкий, тщедушный Луис пытался стянуть трещину стальными хомутами.

– Эй, Коди! – крикнул Луис, заметив его взгляд. – Брось свою игрушку, иди подержи! Руки чешутся?

– У меня своя играшка, – огрызнулся Коди, не отрываясь от приемника. – И она важнее. Она может… говорить.

– Может, она скажет, где Барнс свой гаечный ключ заныкал? – вставил реплику один из картежников, и все кругом фыркнули.

Коди покраснел, но не ответил. Он привык. «Мечтатель», «голова в облаках». Он знал, что они считают радио бесполезной блажью Луиса, переданной по наследству чудаковатому сыну. Но отец верил. Говорил, что если найти правильную волну, можно услышать не только прошлое. Можно услышать, что «мы не одни».

И сегодня Луис должен был вернуться. Именно сегодня. С очередной вылазки в Руины. Он ушел три дня назад с Гарреттом и Сильвой. Их задача – разведка старого индустриального квартала на предмет непотревоженных складов. «Там, – таинственно сказал на прощание Луис, похлопывая по рюкзаку с инструментами, – могут быть сокровища. Не золото. Знания. Детали. Может, даже… книги».

Коди украдкой посмотрел на часы – грубый кустарный механизм, с треснутым стеклом помеченный зарубками. Стрелка из гвоздя показывала на «Закат». Отец обещал быть к «Полудню». Опоздание на шесть часов.

Полоска света, падающая сквозь щели Частокола, уже не была желтой. Она стала густой, медовой, почти осязаемой, и в ней кружились мириады пылинок – вечных спутников жизни под землей. Шесть часов. Шесть долгих, тягучих часов тишины. Коди чувствовал, как эта тишина въедается под кожу, сверлит висок. Он прикидывал в уме все возможные причины задержки: нашли большой склад, засели на ночь, чтобы разгрузить; попали в споровый туман и вынуждены были отсиживаться; просто отец, вечный мечтатель, увлекся какой-нибудь находкой и потерял счет времени…

«Потерял счет времени». Луис? Никогда. Время для следопыта – кровь и воздух. Он всегда возвращался минута в минуту. «Пунктуальность, сынок, – это уважение к тем, кто ждет. А ждать в нашем мире – самое тяжелое дело».

Коди с такой силой вдавил отвертку в пайку на плате, что та затрещала. Он вздрогнул и отбросил инструмент, будто обжегся.

– Опять ворон считаешь? Скоро они вернутся.

Голос прозвучал прямо у него за ухом, звонкий и чуть хрипловатый от вечного бега по штрекам. Коди даже не обернулся. Он знал, кто это. Знакомый запах – пыль, немного пота и едва уловимый аромат сушеной мяты, которую она жевала, чтобы заглушить постоянный привкус металла в воздухе.

Рыжеволосая с веснушками, как россыпь медных монет по всему лицу, Мэй плюхнулась на лавку рядом, отчего та жалобно скрипнула. Ее движения всегда были немного размашистыми, неловкими, будто ее тело росло быстрее, чем она успевала к нему привыкнуть. Двенадцать лет, как и ему, но она казалась и старше, и беспечнее одновременно.

– Не ворон, – буркнул Коди, не отрывая глаз от клубка проводов. – Ворон здесь не бывает. Их съели летучие мыши-переростки еще до моего рождения.

– Ну так чего уставился? – Мэй без церемоний схватила отвертку с пола и начала вертеть ее в пальцах. – Твоя железяка все равно молчит. Как рыба. Нет, как Барнс после того, как ему на ногу упала та балка.

– Она не молчит. Она… думает, – прошептал Коди, сам понимая, как это звучит глупо. – И отец говорил, что если починить…

– Если починить, мы услышим, как поют призраки? – Мэй фыркнула, но без злобы. Она придвинулась ближе, и ее рыжая грива почти касалась его щеки. – Ладно, показывай, гений. Что у тебя там?

Она уткнулась носом в открытый корпус приемника, и Коди почувствовал, как обычное для него одиночество вдруг отступило, сменившись знакомым, чуть раздражающим, но живым теплом ее присутствия. Мэй была единственной, кто не смеялся над его «железками». Она просто считала их бесполезными, но в силу врожденного любопытства не могла пройти мимо.

– Видишь, вот эта штуковина – это, кажется, конденсатор, – он ткнул пальцем в маленький цилиндр. – А вот эти ножки идут к динамику… к той штуке, которая должна говорить. Но тут… смотри. Коди осторожно приподнял плату пинцетом. Мэй пригнулась еще ниже, почти уткнув нос в потрескавшийся желтый пластик корпуса. Пыль пахла древностью, словно из могилы времени.

– Но тут… смотри, – прошептал он, указывая на черный, аккуратный срез. – Его перерезали. Намеренно.

Мэй присвистнула – тихо, почти неслышно, как змея. Ее веселая беспечность мгновенно испарилась, уступив место сосредоточенной, острой внимательности охотника. Она была дочерью механика и видела разницу между случайной поломкой и вредительством с первого взгляда.

– Кто-то не хотел болтуна, – констатировала она. Ее глаза, зеленые, как молодые побеги в фиолетовом свете гидропоники, сузились. – Страшно становится. Как будто кто-то там, наверху, давно решил, что мы не должны ничего слышать. Кроме…

Она не договорила, но Коди понял. Кроме шелеста Пустоши за Стеной. Кроме скрипа балок и вздохов шахты. Кроме собственных страхов.

– Коди! Мэй!

Голос матери прозвучал негромко, но четко, разрезая тяжелый воздух штрека. Они оба вздрогнули и подняли головы. Из-под низкого свода, ведущего в жилые тоннели, вышла Бренда. Высокая, худая, с лицом, на котором годы жизни в «Ковчеге» высекли не морщины, а скорее, стальные прожилки – линии напряжения вокруг рта, тени под глубоко посаженными карими глазами. Она несла в руках деревянную миску, от которой шел скудный пар.

– Ужин стынет. Или домой, а то так и ночь будешь сидеть с этой… шумовкой, – сказала она, и в ее голосе не было раздражения, только усталая, бесконечная забота, похожая на еще один слой шахтной породы на плечах.

– Мам, – Коди взмолился, не вставая. – Он же скоро должен быть. Я… я могу первый увидеть, когда они откроют ворота.

Бренда подошла ближе, поставила миску на край верстака. Вареная брюква с крошками сушеного гриба. Запах был скудный, но родной.

– Он вернется, когда вернется, – сказала она мягко, но твердо. Положила руку на его взъерошенную темную голову. Рука была шершавой, но тепло ее ладони проникло сквозь волосы прямо в тревожный холод, скопившийся у него внутри. – А ты не вернешься, если сядешь на вечную мерзлоту и простудишь почки. Заканчивай. Иди. Он появится – ты первый узнаешь. Я обещаю.


В ее тоне была та сама непоколебимая уверенность, которая держала на плаву весь их маленький мир. Коди хотел сопротивляться, но его тело, затекшее и продрогшее, уже соглашалось с матерью. Он вздохнул, капитулировав.

– Ладно, – буркнул он, начиная аккуратно собирать разбросанные детали обратно в корпус «Голоса Древних». Работа нервных, чуть дрожащих пальцев.

Мэй поднялась, потянулась, хрустнув костяшками пальцев.

– Ну, мозги, завтра продолжим? Может, найдем проводок, который заставит его спеть тебе колыбельную?

Она ухмыльнулась, стараясь вернуть прежнее, легкое настроение, но тревога застыла у нее в уголках глаз. Коди кивнул, не глядя.

– Ага. Завтра. Спасибо, что посидела.

– Не за что. Скучно было бы одной гонять крыс от огорода, – она щелкнула его по уху и, грациозно перепрыгнув через ящик с гайками, скрылась в тени, по направлению к своему семейному углу, где уже слышался громовой голос Дирка, звавший дочь умываться.

Коди защелкнул последний винт на корпусе радио. Оно снова стало цельным, молчаливым желтым кирпичиком. Он положил его в старую сумку отца, висевшую на гвозде, и поднялся. Ноги затекли и заныли.

– Пошли, сынок, – сказала Бренда, беря миску. Ее движения были экономными, точными. Никакой лишней траты энергии.

Они пошли вглубь штрека, прочь от центральной «площади», где уже зажигали ночные светильники. Звуки жизни в «Ковчеге» менялись: смех и возгласы стихали, сменяясь приглушенными разговорами, скрипом кроватей, плачем младенца. Запах еды и пота становился гуще.

Их дом был в боковом ответвлении, в небольшой, давно выработанной камере. Их дом – это было громко сказано. Это была хижина, втиснутая в каменное лоно шахты. Каркас из подобранных досок и ржавых труб, стены – сшитые и прибитые куски брезента, просмоленной ткани и листов жести с полустершимися надписями. Навес из того же брезента создавал подобие крыши, по которой с тихим стуком капала вечная грунтовая вода, собираемая в пластиковую бочку.

Бренда откинула тяжелую, сшитую из брезента занавес.

Внутри пахло по-другому. Дымом их маленькой печурки-буржуйки, сушеными травами, висевшими пучками у входа, и особым, неуловимым запахом дома – смесью воска, старой бумаги и спокойствия.

Комнатка была не большой. Три узкие койки, приподнятые на ящиках от сырости. Стол, сколоченный из поддона. Полки, вырубленные прямо в мягкой сланцевой породе стены, заставленные немногими сокровищами: книгами в разваливающихся переплетах, коллекцией странных болтов и шестеренок, которую собирал Коди, склянками Бренды с лекарственными настоями. На «стене» из натянутого брезента висела единственная цветная вещь – выцветшая, потрескавшаяся фотография молодых Луиса и Бренды на фоне чего-то зеленого и солнечного. «До». Святыня.

Бренда поставила миску на стол, разожгла фитиль в маленькой масляной лампе. Мягкий, теплый свет выхватил из темноты знакомые очертания, отбросил на брезент огромные, уютные тени.

– Садись, ешь, пока не остыло, – сказала она, снимая свой потертый платок. Коди молча опустился на свою койку. Одеяло было грубым, но чистым. Он взял миску, но не сразу начал есть. Смотрел на фотографию.

– Он точно вернется, да, мам? – его голос прозвучал совсем по-детски, тонко и беззащитно, здесь, в этих стенах, где можно было не казаться сильным. Бренда, стоявшая у печурки и поправлявшая дрова, замерла на мгновение. Потом обернулась. В колеблющемся свете лампы ее лицо казалось высеченным из темного камня, но глаза были живыми и бесконечно глубокими.

– Луис, – произнесла она имя мужа с той особой интонацией, в которой было все: и любовь, и знание, и принятие всей его сути, – он человек слова. Если сказал «вернусь» – вернется. Может, не сегодня. Пустошь… она любит вносить свои поправки. Но он борется. За каждую минуту, за каждый шаг назад к нам. Так всегда было. Так и будет.

Она подошла, села рядом на его койку, обняла за плечи. Коди прижался к ее худому, но невероятно прочному плечу.

– А теперь ешь. Силы понадобятся. И ему, когда вернется, будет приятно видеть сына, а не тень. Коди кивнул, наконец поднес ложку ко рту. Пресная, знакомая до боли еда. Но сегодня она казалась особенно важной. Актом веры. Подкреплением для ожидания.

Снаружи, сквозь слои камня, ткани и страха, донесся последний перед ночным затишьем звук – тяжелый, окончательный скрежет засовов на главных воротах. «Ковчег» закрылся на ночь. Мир снаружи оставался за Стеной. Со всеми своими опасностями, тайнами…

После ужина в комнате повисла особая, приглушенная тишина, которую Коди ненавидел больше всего. Это была не просто тишина отсутствия звуков – это была тишина ожидания, плотная и звенящая, как натянутая струна. Она заполняла пространство между скрипом кровати, между вздохами матери, между падением редких капель воды в бочку.

Коди лежал, сгорбившись под одеялом из грубой шерсти, и уставился в потолок из сшитых кусков брезента. Свет погасшей масляной лампы еще стоял в глазах цветными пятнами, но скоро они растворились, оставив его в совершенной, почти осязаемой темноте. Лишь слабое, фосфоресцирующее зеленоватое пятно на стене – колония выжившего светящегося мха – мерцало, как далекий, больной звездный свет. Оно отбрасывало на потолок причудливые, пульсирующие тени, похожие на внутренности какого-то гигантского, спящего существа.

Слова отца. Они вертелись в голове, не предложениями, а обломками, острыми и ранящими.

«Слушай сюда, Код…» – низкий, хрипловатый от вечного шахтного воздуха голос, которым Луис говорил о важном.

«Пока меня нет – ты в доме мужчина…» – ладонь, тяжелая и теплая, на макушке. Давление, которое было не грузом, а знаком доверия. Печатью.

«Глаза и руки…»

Коди сглотнул комок, застрявший в горле. Глаза? Он весь день пялился в потолок шахты и в потроха мертвого радио. Руки? Они дрожали, когда он нашел тот перерезанный провод.

Он был не мужчиной. Он был мальчишкой, который боится темноты за Стеной и скучает по отцу так, что от этого болит в груди.

«Заботься о маме…»

В темноте он слышал ее дыхание – ровное, слишком ровное для спящего человека. Бренда умела лежать без движения, растворяясь в тишине. Но Коди знал – она не спит. Она слушает. Слушает шахту, слушает его беспокойное ворочанье, слушает пустоту за воротами, из которой не доносится знакомого свиста. Заботиться о ней? Она была скалой, о которую разбивались все тревоги «Ковчега». Она не нуждалась в заботе. Она нуждалась лишь в том, чтобы ее сын не видел, как трескается эта скала изнутри.

Стыд, горячий и едкий, подкатил к горлу. Он зажмурился, вжимаясь лицом в грубую ткань подушки, пахнущую дымом и мылом. Он пытался думать о чем-то другом. О схемах в старых книгах отца. О том, как должен был бы выглядеть «обходной путь» для радиоволн. Но вместо схем перед внутренним взором вставали открытые ворота и молчащая, зловещая тишина Снаружи.

Усталость, накопленная за день нервного ожидания, все же взяла свое. Мысли поплыли, потеряли четкость. Граница между реальностью и забытьем стала зыбкой, как туман над болотом. Дыхание выровнялось, тело обмякло. Темнота за веками сменилась иной темнотой – внутренней, бездонной, из которой начали проявляться образы.

Он стоял посреди главной шахты, на том самом месте, где днем кипела жизнь «Ковчега». Но сейчас это место было мертво. Не просто пусто – а вымерло, как будто все люди испарились в одночасье, оставив после себя лишь холодные следы своего присутствия. Столы и скамьи стояли криво, будто их отшвырнула уходящая сила. На одном из них лежала разбросанная колода карт, и одна, туз пик, медленно съезжала на грязный пол, совершая бесконечное, беззвучное падение.

Воздух был неподвижным и густым. Он не просто не двигался – он, казалось, загустел, превратился в желе. Им было тяжело дышать. Запах… Запах был не их, не человеческий. Это был запах сырой, нетронутой породы из самых глубоких штреков, смешанный со сладковатым, тошнотворным душком гниющей плоти огромного растения. Запах Пустоши, но не снаружи, а здесь, внутри. Как будто она просочилась сквозь Стены, пока он спал.

Он повернул голову, и скрип этого движения отдался в тишине гулким, неприличным эхом. Его взгляд, скользнув по пустым нишам, темным проходам в жилые места, наконец упал на главные ворота.

И сердце его во сне остановилось, а потом рванулось в бешеной, хаотичной пляске.

Ворота были открыты.

Не распахнуты настежь в жесте гостеприимства или бегства. Они были приоткрыты ровно настолько, чтобы в щель мог протиснуться человек. И эта щель была самым ужасным. За ней не было знакомого желтоватого сумрака Спрингфилдской Пустоши. За ней зияла абсолютная чернота. Не цвет, а отсутствие света, плотное, бархатистое, пульсирующее собственной, чуждой жизнью. Оно втягивало в себя взгляд, сулило падение в ничто. И на границе этого ничто, на самой кромке, где слабый зеленый свет мха из шахты пытался бороться с тьмой, стоял силуэт. Высокий. Плечи, знакомые до боли, чуть ссутуленные под невидимой тяжестью. Голова, повернутая в профиль. Образ был его, отцовский, высеченный из памяти тысячами взглядов.

Надежда, дикая, слепая, болезненная, рванулась из груди Коди жгучим потоком.

– Отец? – его голос прозвучал во сне хрипло, глухо, будто его рот был полон той самой густой тишины.

Он не побежал – он поплыл, отталкиваясь от загустевшего воздуха. Ноги двигались с кошмарной медлительностью, каждый шаг требовал нечеловеческих усилий. Он плыл сквозь мертвую пустоту «Ковчега», и вокруг него, в темных проемах тоннелей, чудилось шевеление – будто там, в глубине, что-то наблюдало.

Силуэт не двигался. Не оборачивался. Он стоял, как изваяние, как мраморная стела на краю пропасти. И чем ближе подходил Коди, тем яснее становилась странность. Силуэт не был темным на светлом фоне. Он был провалом. Областью, где свет не отражался, а поглощался без остатка. У него не было черт, не было глубины. Он был дырой в ткани сна.

– Пап! – крикнул Коди уже в нескольких шагах, протягивая руку.

В этот миг силуэт исчез.

Не отвернулся, не шагнул в темноту. Он просто перестал существовать. Растворился, как клякса чернил в стакане воды, не оставив после себя ни колебания воздуха, ни воспоминания о форме. Будто его и не было никогда.

И из черного зева открытых ворот на Коди пахнуло дыханием.

Это не был ветер. Это было движение самой тьмы, ледяное и безжалостное. Оно несло в себе запах космического холода, пыли мертвых планет, древнего, немого равнодушия вселенной ко всему живому. И вместе с этим дыханием, вкрадчиво, едва уловимо, донесся звук.

Тихий, мерцающий, непрерывный треск.

Шшшшшшш-кх-шшшшшш-цк-шшшшш…

Точно такой же белый шум пустоты, какой ловил радиоприемник на мертвых частотах. Звук отсутствия сигнала. Звук абсолютного одиночества.

Коди проснулся. Он не просто открыл глаза. Он вырвался из сна с таким усилием, что все его тело дернулось, ударившись о стенку кровати. Он сидел, опершись на дрожащие руки, грудь вздымалась в немых, хриплых рывках, выжимая из легких отравленный воздух кошмара. Холодный пот струился по спине, пропитывая тонкую рубашку. Во рту пересохло и горчило адреналином.

Он уставился в темноту, глаза широко раскрыты, впиваясь в знакомые очертания. Брезент. Полка с книгами. Слабое зеленое свечение. Дом. Реальность.

Никакого треска. Никакого дыхания Пустоши внутри. Только далекий, успокаивающе обыденный храп и вечный скрип шахты.

Он сглотнул, и звук этот показался ему оглушительно громким. Медленно, не веря собственным мышцам, он потянулся к жестяной кружке с водой. Пальцы обхватили холодный металл. Он поднес ее к губам, и вода, теплая, с легким привкусом железа, хлынула в пересохшее горло, возвращая его к телу, к этой комнате, к этой кровати.

Просто сон, – заставил он себя подумать. Просто мозг. Страх. Ничего больше. Но образ был слишком ярок. Открытые ворота. Силуэт-призрак. И этот треск… Этот треск был точной копией звука из реальности. Не случайность.

Коди опустил кружку, лег обратно, уставившись в потолок. Сон не отпускал. Он впился в сознание холодными когтями. Он был не просто порождением страха. Он был предупреждением. Или зовом.

Он лежал без сна, слушая, как в глубинах «Ковчега» начинает пробуждаться жизнь. Где-то далеко скрипнула дверь. Кто-то закашлял. Начался новый день.


…


Серая пыль утра, пробивающаяся сквозь решетку вентиляционного хода в потолке, лениво кружила в луче самодельной люминесцентной лампы. Коди сидел за грубым столом, подпирая голову руками. Его взгляд был прикован к спине матери. Бренда стояла у печки. Пламя под старой, облупившейся сковородой плясало оранжевыми языками, отбрасывая гигантские, трепещущие тени на стену из шахтных балок. Шипели две лепешки из муки грубого помола и измельченных корнеплодов – обычный завтрак. Каждое ее движение было отточенным, экономичным, лишенным суеты. Она переворачивала лепешки лопаткой, сделанной из куска жести, и Коди видел, как сухожилия на ее тонкой, но сильной руке напрягались и расслаблялись. Этот ритм был знаком ему с детства, он был таким же постоянным, как тиканье часов. Но сегодня этот ритм звучал как барабанная дробь, отсчитывающая часы отсутствия.

– Срок прошел вчера, с закатом, – произнес Коди, и его голос прозвучал неестественно громко в утренней тишине отсека.

Рука Бренды на мгновение замерла над сковородой. Всего на долю секунды. Затем лопатка снова скользнула под подрумяненную лепешку.

– Я знаю, сынок, – сказала она, и ее голос был ровным, как поверхность воды в их самом глубоком водохранилище. Слишком ровным. – Группа Луиса, опытные следопыты. Маршрут до Стальных Руин и обратно сложный. Они могли задержаться из-за погоды, или… или нашли что-то важное, что требует времени. Твоему отцу всегда везло на находки.

– Но он никогда не нарушал сроков, – настаивал Коди, отрывая взгляд от ее спины и уставившись на трещину на столе. Он знал каждую из этих трещин. – Никогда. Он говорил: «Срок – это обещание. Обещание тем, кто ждет». Мы ждем.

Бренда глубоко вздохнула, и ее плечи поднялись, а затем медленно опустились. Она сняла сковороду с огня и поставила ее на керамическую подставку. Повернулась. Ее лицо, еще красивое, но изрезанное сеточкой мелких морщин от постоянного напряжения и недостатка солнца, было спокойно. Но в глазах, серых и глубоких, как сама шахта, плавала тень – тревожная и неуловимая.

– Я жду, Коди. Каждое мгновение. И верю, что он вернется. Он сильный. Умный. Он найдет дорогу домой.– Она подошла к столу, вытерла руки о грубый фартук. Ее пальцы, на секунду, коснулись его взъерошенных волос, едва сдерживая дрожь. – Мы должны верить. Иначе что у нас остается?

– Остаются поиски, – сказал Коди, поднимая на нее взгляд. В его глазах горел огонь, которого так не хватало в ее усталых. – Мы не можем просто сидеть и ждать! Нужно отправить людей. Хоть маленький отряд. По их маршруту. Они могли… могли попасть в ловушку, могли получить ранения. Им нужна помощь!

Бренда опустила руку. Ее спокойствие слегка дрогнуло, уступив место суровой, выстраданной реальности.

– Коди, мы с тобой такие вопросы не решаем. Это решает Совет Старейшин. Они взвешивают риски. На каждого следопыта, отправленного на поиски, не хватит рук на стенах, на гидропонике. Каждая вылазка – это шанс потерять еще кого-то. Закон общины…

– Закон «не рисковать многими ради одного», – закончил за нее Коди, и голос его сорвался. Он знал этот закон наизусть. Он звучал разумно на общих собраниях. Но сейчас он резал как стекло.

Он опустил голову, сжал кулаки под столом. Внутри него бушевала буря из страха, беспомощности и назревающего бунта. Он медленно выдохнул, пытаясь найти слова, которые могли бы пробить эту стену практичности.

– А если… если с ними поговорить? – тихо спросил он. – Со старейшинами. Объяснить. Это же папа. Он принес столько пользы общине. Его карты, его находки…

– Ты знаешь наши устои, Коди, – сказала Бренда, и в ее голосе впервые прозвучала сталь. Та самая сталь, что позволила ей выжить после Падения, пройти Пустошь и построить дом в этой сырой норе. – Решения принимаются на Совете, для общего блага. Личное горе… личное горе не должно вести общину к гибели. Мы все потеряли близких. Каждый за этим столом в столовой. Луис знал и принимал этот риск. Как и я.

Она посмотрела на него долгим, пронизывающим взглядом, в котором смешались материнская боль и суровая правда их мира.

– Но это же только старейшины смогут решить, – почти прошептал Коди, но не как вопрос, а как горькую констатацию факта. – Только они. А они уже решили. Еще вчера. Я видел, как старейшина Марта вышла из зала Совета и покачала головой Майклу-механику. Они не пойдут. Они уже… смирились.

Бренда промолчала. Это молчание было страшнее любых слов. Оно означало, что она знала. Знает все. И, возможно, в глубине души, даже понимает их решение, каким бы ужасным оно не было. Она лишь пододвинула к нему тарелку, на которой дымились две золотистые лепешки. Скромный, скудный, но такой знакомый запах дома.

– Ешь, – сказала она, и голос ее внезапно стал мягким, почти хрупким. – Не думай о плохом. Думай о том, что он сильный и находчивый. Что он, наверное, прямо сейчас находит способ дать о себе знать. Скоро он вернется. И тогда… тогда мы все вместе посмеемся над нашими страхами.

Она отвернулась, чтобы снова заняться печкой, но Коди видел, как она на секунду сжала край стола, и ее костяшки побелели. Он посмотрел на пар, поднимающийся от лепешки. На ее ровные, аккуратные края. На идеальный, размеренный, мертвый порядок этой тарелки. И в этот момент, глядя на согнутую спину матери, которая изо всех сил пыталась сохранить мир в их маленькой вселенной, Коди понял абсолютно четко.

Его отец не вернется сам.

И община не поможет.

Законы и устои – это стена, почти такая же непреодолимая, как Частокол.

И если хоть что-то можно сделать, то сделать это придется ему. Одному.

Он взял лепешку. Она была горячей, почти обжигающей пальцы. Как решение, которое начало обжигать его изнутри.

Холодный, влажный ветер, рожденный где-то на просторах Пустоши, гудел в растяжках высокого ветрогенератора. Старая турбина, собранная из запчастей времен Допадения, скрипела и вздрагивала, словно жалуясь на свою судьбу. Коди стоял, прислонясь спиной к холодной металлической мачте, и смотрел вниз, на сердце «Ковчега».

Прямо у подножия шахтного отвала, под огромным, потертым брезентовым шатром, находился Зал Совета. Сейчас там, за плотно задернутыми пологами, горел свет – тусклый, желтый, питаемый от тех самых аккумуляторов, что заряжала эта самая турбина. Там, в круге света, решались судьбы. Там, скорее всего, вчера вечером, старейшины молча развели руками. «Не рисковать многими ради одного». Закон.

Рука Коди непроизвольно сжала гаечный ключ, который он должен был проверить на креплении. Металл впился в ладонь. Он не видел ни турбины, ни туч, плывущих по свинцовому небу. Он видел только этот шатер. Молчаливый, непоколебимый символ порядка, который предал его отца.

– Эй, Следопыт! Чего завис, как гриб на коряге после дождя? Опять звезды в потолке шахты считаешь?

Голос был звонким, как удар металла о чистый кварц, и вырвал Коди из оцепенения. Он обернулся. К нему, перепрыгивая через лужи и груды старого железа, легко и стремительно подбегала Мэй. На лице ее играла привычная, озорная улыбка, а в глазах, умных и слишком проницательных для ее лет, сверкали искорки любопытства. Ее рыжие волосы, собранные в беспорядочный пучок, выбивались из-под старой кепки механика, на которой все еще можно было разобрать логотип какой-то давно умершей компании.

Она запрыгнула на бетонное основание генератора рядом с ним и толкнула его плечом. – Чего такой хмурый? Опять не сходятся концы с концами в твоем «Голосе Древних»?

Коди не ответил сразу. Он снова посмотрел на шатер, потом на ее лицо. Улыбка на его губах не возникла. Не смогла.

– Они не вернулись, Мэй, – сказал он тихо, и ветер сразу же подхватил его слова, едва не унес прочь. – Срок истек вчера. Группа отца.

Улыбка на лице Мэй растаяла, как лед под струей пара. Все ее озорство, вся показная легкость исчезли в мгновение ока, смытые холодной волной реальности. Ее глаза стали серьезными, внимательными.

– Они… должны были вернуться, – проговорила она, не как вопрос, а как констатацию сломанного правила. – Там же твой отец. Луис… он никогда не сбивался с маршрута. Она замолчала, изучая его лицо. – А что… что твоя мама говорит?

Коди горько усмехнулся, коротко и беззвучно.

– А что она могла сказать, Мэй? – в его голосе прозвучала горечь, которую он не мог сдержать. – «Жди». «Верь». «Совет решит». Она… она как скала. Вся в себе. Все чувства глубоко внутри, чтобы никто не видел, не волновался. Чтобы я не волновался. – Он ударил кулаком по холодной мачте, но звук получился глухим, бессильным.

Мэй кивнула. Она знала Бренду. Знала и свою собственную потерю. В «Ковчеге» все знали потерю. Прагматизм здесь был не чертой характера, а оболочкой от боли, панцирем, без которого нельзя выжить.

– И что ты думаешь делать? – спросила она прямо, без предисловий. Так говорила только Мэй.

Коди глубоко вдохнул, наполняя легкие холодным воздухом, пахнущим металлом и влажной землей. Он оторвал взгляд от шатра и посмотрел на нее.

– Я пойду к ним. Сам. В Совет.

Мэй замерла. Ее брови поползли вверх.

– Ты что, с ума сошел окончательно? Коди, ты же знаешь наши законы. Они тебя даже слушать не станут. Ты – ребенок в их глазах. А закон… закон ясен, как дистиллированная вода. Они не станут рисковать другими жизнями, отправлять людей в Руины на верную погибель из-за одной пропавшей группы. Даже если в ней Луис.

– Они должны меня выслушать! – вырвалось у Коди, и в его голосе впервые зазвучала непокорная нота. – Это не «одна группа»! Это мой отец! И Гаррет, и Сильва… они лучшие следопыты! Они могли найти что-то важное, что-то, что задержало их! Их опыт – это ценность для всего «Ковчега»! Может, они в ловушке, может, ранены… Мы не можем просто… вычеркнуть их!

Он говорил горячо, почти отчаянно, и его слова летели в лицо Мэй, смешиваясь с порывами ветра. Мэй смотрела на него. Не спорила. Не перебивала. Ее острый ум уже просчитывал шансы, анализировал, взвешивал. Она видела не просто друга в гневе. Она видела тень его отца в его позе, в упрямом сведении бровей.

– Может быть, – сказала она наконец, тихо, но четко. – Может быть, попробовать стоит. Если не закричишь, как птенец, выпавший из гнезда, а скажешь, как… как твой отец бы сказал. С холодной головой. О ценности, а не о жалости.

Ее слова были не одобрением, но и не отказом. Это был совет стратега. Последний шанс легитимного пути.

Коди посмотрел на нее, и в его глазах вспыхнула искра чего-то, отдаленно похожего на надежду. Он кивнул, коротко, решительно.

– Спасибо, Мэй.

Он сунул гаечный ключ в карман своей потертой куртки, сгреб со своего поста сумку с инструментами и спрыгнул с бетонного основания. Его движения были резкими, полными новой, нервной энергии.

Не сказав больше ни слова, он направился вниз, по грубо наклоненной тропе, ведущей к шатру Совета. Его фигурка, такая еще подростковая и неловкая на фоне громады шахтных отвалов и ржавого железа, выглядела одновременно хрупкой и невероятно упрямой. Мэй не пошла за ним. Она осталась стоять у скрипящей турбины, положив руку на холодный металл. Ветер трепал ее непослушные рыжие пряди. Она смотрела ему вслед, и ее обычно насмешливый, живой взгляд стал пристальным и серьезным. В нем читалось не только беспокойство за друга. Читалось понимание. Понимание того, что этот поход к шатру – не конец, а только начало. Начало чего-то большого, опасного и неизбежного. Она знала Коди. Знала, что если Совет скажет «нет», то это «нет» станет не концом надежды, а точкой, после которой для Коди перестанут существовать все остальные законы, кроме одного: закона долга.

Она проводила его взглядом до самых пологов шатра, сжала губы и прошептала на свистящем ветру, так тихо, что слова были предназначены только для нее самой и для старой, уставшей турбины:

– Удачи, Следопыт. Тебе она понадобится. Куда больше, чем ты думаешь.

Коди стоял перед тяжелым, сшитым из нескольких слоев брезента и кожи пологом, служившим дверью в Зал Совета. Слышен был приглушенный гул голосов изнутри – низкие, размеренные, лишенные истерики тона. Голоса, решающие судьбы без лишних эмоций. Ладонь, которую он поднял, чтобы постучать, дрожала. В голове метались обрывки фраз: «Отец – лучший следопыт… Их знания бесценны… Это не просто группа, это основа нашей защиты…» Все звучало слабо, детски, на фоне железного «Закона Общины».

Полог внезапно взметнулся изнутри, и на порог вышел Келлан. Бывший инженер, ныне один из старейшин. Человек с умными, уставшими глазами и бородой, заплетенной в аккуратную косу. Увидев Коди, он слегка удивился, но тут же кивнул, и на его суровом лице на мгновение мелькнуло что-то похожее на тепло.

– Коди. Приветствую. Чего тут на посту стоишь? Турбину починил? – его голос был привычно спокоен.

Коди сглотнул ком в горле. Собраться. Говорить, как отец.

– Я… я тут по поводу группы следопытов. Группы Луиса. Они не вернулись к сроку.

Тень скользнула по лицу Келлана. Он вздохнул, тяжело, по-взрослому устало.

– Мы знаем. Только что закончили обсуждение. Прискорбно. Очень прискорбно осознавать.

Слово «прискорбно» ударило Коди, как пощечина. Оно было таким… официальным. Безжизненным.

– Прискорбно!? – его голос срывался, вопреки всем обещаниям говорить спокойно. – Что значит «прискорбно»? Почему вы их уже… списываете?

Келлан нахмурился, не из-за дерзости, а из-за боли, которая сквозила в каждом слове мальчика.

– Никто никого не списывает, сынок. Мы реалисты. Мы готовимся к худшему, надеясь на лучшее. Твой отец… Луис был одним из лучших. Сильва, Гаррет – тоже. Их ценность для Ковчега невозможно переоценить. Но они знали о рисках. Каждый раз, переступая Частокол, они это знали.

– Значит, вы им поможете? – выпалил Коди, чувствуя, как почва уходит из-под ног. – Отправите людей! Хоть двоих! Чтобы проверить маршрут, последнюю известную точку!

Келлан покачал головой, и в его глазах Коди увидел не злость, а ту самую непробиваемую, страшную логику выживания.

– Коди, ты же знаешь наши правила. «Не рисковать многими…»

– Ради одного! Да, знаю! – крикнул Коди, и его уже не сдерживало. – Но это не «один»! Это наши глаза и уши за стеной! Это те, кто знает, где безопасная вода, где растет лечебный лишайник! Вы не людей теряете – вы теряете шанс всего Ковчега!

– Мы это и обсуждали, – голос Келлана стал тверже, но не злым. – И решение принято. Оно далось нелегко. Поверь. Мы скорбим вместе с тобой. Но мы не можем…

Коди больше не слушал. Волна горячего, слепого гнева нахлынула на него, смывая последние остатки разума. Эти слова, это спокойное, разумное, ужасное принятие потери. Он резко развернулся и бросился прочь, не дав Келлану договорить. В ушах стучала кровь, заглушая оклик старейшины и скрип брезента за спиной.

Он ворвался в свой дом и с силой затянул за собой брезентовый занавес. Дышал, как загнанный зверь. Подошел к столу и упал на стул, вцепившись пальцами в кромку столешницы так, что костяшки побелели. Перед ним лежала старая, потрескавшаяся фотография в самодельной раме из проволоки. Ее чудом сохранили. На ней – молодые Луис и Бренда. Они стоят на фоне еще строящегося Частокола, улыбаются солнцу, которого сейчас редко видно. Отец смотрел с фото своими спокойными, внимательными глазами. Глазами, которые все видели, все понимали и ничего не боялись.

Трусы. Им плевать. Они боятся. Всегда боятся. Сидят в своей сырой норе и дрожат. Группа там, может быть, ранены, а они… «Прискорбно».

Мысли метались, как летучие мыши в темной пещере: они умрут от ран, их съест что-то из Пустоши, они попали в ловушку мародёров, они ждут, верят, что за ним придут… А они не придут.

И среди этого хаоса одна мысль начинала биться настойчивее, тверже других, обрастая плотью и деталями: Уйти самому. Собрать отцовский рюкзак. Взять карту, которую он тебе показывал. Компас. Радио. Уйти. Найти. Спасти. Или… или хотя бы узнать правду.

Занавес тихо скрипнул.

– Ну что? – спросил тихий голос.

Коди даже не поднял головы. Он знал, что это Мэй. Она пришла, как и обещала.

– Им плевать, – прошипел он в стол. – Они боятся. Они всегда боятся. Их закон – это закон трусов.

Мэй вошла, закрыла занавес. Подошла и села на соседний стул, положив локти на стол. Она не пыталась его обнять или утешить. Она просто была рядом.

– Ты это не изменишь, Коди. Ни криком, ни слезами. Остается только ждать. Как все.

– И сколько можно ждать? – он наконец поднял на нее взгляд, и в его глазах стояла буря. – С ним может случиться что угодно в любой момент! Каждый час, каждая минута на счету! А они… они там пьют свой чай и «скорбят»!

В этот момент занавес снова открылся. На пороге стояла Бренда. Ее лицо было бледным, но выражение – привычно собранным. Увидев Мэй, она слабо улыбнулась.

– Мэй. Привет. Развлекаетесь?

Мэй моментально вскочила, приняв вид деловитой и слегка виноватой подруги.

– Да, мисс Мур. Но мы уже… почти закончили. Мне пора, пожалуй. Надо брата найти, отец дал ему поручение… – она сделала шаг к выходу, обменявшись с Коди быстрым, полным понимания взглядом. – Удачи, Коди. Держись. – И с этой своей вымученной, но обнадеживающей улыбкой она выскользнула наружу.

Бренда закрыла занавес, повернулась к сыну. Молча подошла. Ее рука, грубоватая от работы, но нежная в прикосновении, легла ему на плечо. Он вздрогнул, но не отстранился.

– Милый… ты как? – спросила она тихо.

– Им всем плевать, – выдохнул он, снова глядя на фотографию.

Рука на его плече напряглась.

– Ты… ходил к Совету. Это был не вопрос.

Коди молчал. Молчание было ответом.

Бренда вздохнула. Глубоко, с дрожью в конце.

– Коди… ты прекрасно знаешь законы. Это то, что держит нас всех вместе. Что не дает разорвать нас на части.

– Отстойные законы! – сорвался он, вскочив с места и отворачиваясь, чтобы она не видела наворачивающихся слез. – Которые не могут защитить своих же людей! Которые бросают своих лучших!

В комнате повисла тишина, густая и тягучая. Бренда не стала спорить. Не стала читать нотации. Она просто смотрела на ссутулившуюся спину своего сына, в котором бушевала вся боль и ярость мира. Потом она подошла, обняла его сзади, прижалась щекой к его взъерошенным волосам. Он сначала сопротивлялся, потом обмяк, и его плечи задрожали.

– Всё будет хорошо, – прошептала она, и в ее голосе, наконец, прорвалась та самая, тщательно скрываемая трещина. – Мы должны верить. Просто верь, сынок. Верь, что он сильный. Что он найдет дорогу. Я… я схожу к Лайле, помогу с перевязками. А ты… попытайся отвлечься, ладно? Почитай старый журнал, покрути что-нибудь в своем радио. Она отпустила его, потрепала по волосам и, взяв корзинку с чистыми бинтами, вышла, оставив его в одиночестве с фотографией, с яростью и с той одной, теперь уже не просто мыслью, а решением, которое пустило в его сердце холодные, твердые корни.

Словно магнит, тянуло его к старому сундуку, сколоченному отцом из обломков ящиков с техникой времен Допадения. Он стоял в углу, подвешенный на деревянных подставках, чтобы сырость шахты не добралась до содержимого. Бренда никогда не запрещала Коди открывать его «Это твое наследие тоже», говорила она, но сам он заглядывал туда редко. Слишком остро пахло там отцом: смесью кожаного ремня, металла, древесного дыма и чего-то неуловимого, что было просто им.

Сейчас это был не просто сундук. Это был арсенал. Кладовая возможностей.

Коди откинул тяжелую крышку. Скрип петель прозвучал как вздох. Первое, что бросилось в глаза, аккуратно сложенная, потертая на плечах и локтях куртка из плотной ткани с нашитыми кожаными заплатами. Он на секунду прижал к ней лицо, вдыхая знакомый запах. Потом отложил в сторону, бережно, как что-то хрупкое. Под курткой лежал рюкзак. Не тот, с которым отец ушел, а старый, из прочного синтетического полотна, добытого в Пустошах. Этот был старше, меньше, дубовее. Из толстой, почти брезентовой ткани цвета хаки, с простыми, но надежными замками. Рюкзак его детства, в котором отец носил его самого, когда они впервые вместе вышли за Частокол – всего на сотню метров, чтобы посмотреть на «шепчущие ивы».

Коди вытащил его. Ткань была шершавой и холодной. Он расстегнул главный отсек.

Внутри царил образцовый, выстраданный годами порядок следопыта. Не бардак, а система. Каждая вещь на своем месте, каждая с историей. Складной нож в кожаных ножнах. Клинок был не длиннее его ладони, но сталь темная, матовая, с идеальной заточкой. На рукояти были выцарапаны три черточки «на удачу», как шутил отец. Коди помнил, как Луис учил его точить его на старом оселке, круговыми, неторопливыми движениями. «Нож – не для драки, сынок. Он для дела. Для того, чтобы выжить. Уважай его».

Сумка с инструментами: Миниатюрные плоскогубцы, отвертка с насадками, моток тончайшей, но невероятно прочной проволоки, катушка лески, несколько рыболовных крючков и грузил. Нехитрый, но бесценный набор для починки и добычи пропитания.

Компас. Не цифровой, а старый, аналоговый, в латунном корпусе, уже покрытом благородной патиной. Стрелка под стеклом дрогнула и уверенно указала на северо-восток. Отец говорил, что нашел его в брошенной военной машине. «Электроника может сломаться, сбиться. А эта штука… она верна магнитному полю Земли. Пока вертится планета – она тебя не подведет».

Аптечка: Йод в крошечной склянке, обернутый ватой и кожей, бинты, жгут, пакетик с горькими листьями «костяного корня» – природного антисептика.

И – главное. Свернутая в плотную трубку, перетянутая кожаным ремешком, карта. Сердце Коди заколотилось чаще. Он вытащил карту, развернул ее на столе, прижав края ножом и компасом.

Это была не просто схема. Это было полотно, испещренное жизнью и опасностью Пустоши. Основа – старый, пожелтевший топографический лист штата Массачусетс, но поверх него была нанесена целая паутина новых, куда более важных отметок. Отец рисовал их специальным, не смывающимся карандашом. Здесь было всё:

«Ковчег» – крошечный, аккуратный кружок в центре.

Синим – безопасные тропы, проверенные маршруты, источники чистой воды (подпись: «Родник, вкус – металл, но безопасен»). Красным – опасные зоны: «Трясина с пузырями», «Рой ос-бурильщиков», «Зона тихого пения» (рядом пометка: «Вызывает мигрень, не останавливаться»).

Зеленые крестики – места, богатые полезными растениями или дичью.

Черные квадратики – развалины, «Стальные Руины» на востоке были обозначены как большое, заштрихованное черное пятно с пометкой: «Материалы. Осторожно: «тихая ржавчина» и патрули?».

И – маршрут. Четкая линия, ведущая от Частокола на восток, к Руинам. На ней стояли даты предполагаемых переходов. А по пути к Руинам, почти на краю карты, было место, обведенное не просто кружком, а двойным, жирным кругом. Рядом – не буквы, а символ, который они с отцом придумали давно: схематичное изображение радиовышки. И стрелка, уводящая от этого круга на север, к другой, меньшей отметке у реки. Запасной путь? Место встречи?

Отец мог пойти к вышке. К старому ретранслятору. Вопросы роем кружились в голове, но теперь они не парализовали, а давали цель. Карта была не напоминанием о потере, а ключом. Руководством к действию. С методичностью, которой научила его мать, а отточил отец, Коди начал собирать свой походный набор. Он не хватал все подряд, а выбирал.

1. Рюкзак отца. Основа.

2. Нож, компас, инструменты, аптечка – безоговорочно.

3. Карта – бережно свернута и упакована в непромокаемый пакет из старой оболочки кабеля.

4. Еда: Он разделил свой паек на три дня: сушеное мясо (добыча отца с прошлой охоты), жесткие лепешки, горсть орехов. Не много, но чтобы не свалиться от голода.

5. Вода: Две пластиковые фляги, наполненные до краев. Фильтр-трубку он положил отдельно – вдруг придется пить из подозрительного источника.

6. Из своего: Праща и мешочек с гладкими камнями (меткость была его немногим умением, которым он мог гордиться) и фонарик-динамо

Подготовил он в самую прочную свою одежду, наверх отцовскую старую куртку – она была великовата, но согревала и давала странное ощущение защиты. Вес рюкзака, когда он поднял его в руки, был непривычным, но не неподъемным. Это был вес цели. Вес решения.

Он не мог оставить рюкзак дома – мать обязательно наткнется. Выскользнув наружу под предлогом «проверить антенну», Коди обошел их жилой отсек с тыла. Там, между ржавой стеной шахты и грудой старого, отсыревшего утеплителя, была щель. Место, где в детстве он прятал «клады» – красивый камень, обломок шестеренки. Теперь туда, в сухую нишу, закутанный в ту самую куртку, отправился рюкзак. Последняя проверка – карта и компас при нем, в кармане куртки.

Остаток дня Коди провел, сидя за столом с паяльником и разобранным «Голосом Древних». Внешне – полная нормальность. Мальчик увлечен своим хобби. Но его пальцы двигались автоматически. Взгляд, казалось, был прикован к микросхемам, а на самом деле видел только линию на карте, ведущую в сердце Руин. Он слышал, как мать ходит по комнате, как звякает посуда, как она тихо напевает старую мелодию, делала она это только когда нервничала.

Он знал каждое ее движение, каждый вздох. И он знал, что будет делать сегодня ночью. Когда «Ковчег» погрузится в сон, прерываемый лишь скрипом турбин и криками ночных стражей на Частоколе. Когда мать, измученная тревогой, наконец, уснет тяжелым, беспокойным сном. План был простым, как побег. И опасным, как сама Пустошь. Но иного пути не было. Община отказалась. Мать, скованная долгом и законом, ждала. Мир за стеной не ждал. И отец, если он был жив, тем более.

Коди припаял последний контакт, не глядя. Внутри него все было тихо и холодно, как в лезвии отцовского ножа. Страх никуда не делся. Он был, огромный и леденящий. Но поверх него теперь лежал слой твердой, недетской решимости. Он смотрел на приемник, который вот-вот заговорит, и думал не о далеких частотах, а о сигнале, который, возможно, пытался подать его отец. Сигнале, который никто, кроме него, не услышит и не поймет.

Он пойдет. Сегодня ночью.

Матрас, набитый сухим мхом и обрывками ткани, никогда не казался таким жестким и враждебным. Коди лежал на спине, уставившись в темноту потолка, где трещина в балке образовывала знакомый силуэт, похожий на летящую птицу. Обычно он представлял, что это орел с древних книг. Сегодня это была просто трещина.

Рядом на стуле сидела Бренда. Она не шила, не чинила, не перебирала запасы. Она просто сидела, и тишина между ними была густой, как смола. Потом она заговорила. Голос ее был тихим, далеким, будто доносился из-за толстой стеклянной стены.

– Знаешь, вон ту вазу… – она кивнула в угол, где на грубо сколоченной полке стояла нелепая, прекрасная вещь: фаянсовая ваза с нежным синим узором, слегка потрескавшаяся, но целая. В мире Ковчега она выглядела пришельцем с другой планеты.

Коди повернул голову, смотря на мать. В свете единственной, приглушенной до минимума лампы ее лицо казалось изможденным, но в глазах, устремленных в прошлое, горел слабый огонек.

– Твой отец принес ее в первый же свой серьезный поход за Частокол. Не в разведку, а именно в поход. Они искали старые аптечные склады… А он нашел этот полуразрушенный домик. Говорил, ваза стояла на обвалившемся камине, вся в пыли, но целая. И он, представь, весь свой полезный груз бросил, набил рюкзак тряпьем и пронес ее через пол-Пустоши. Боялся, как бы не разбить. – Она усмехнулась, и эта усмешка была печальной и теплой одновременно. – Принес, поставил передо мной на тот самый старый ящик, и сказал: «С днем рождения, Бренди». Ей исполнилось в тот день пятьдесят семь лет, если верить клейму на дне. – А у меня… у меня как раз был день рождения.

Она говорила, глядя на вазу, а Коди смотрел на нее. Видел, как дрожит уголок ее губ, как пальцы бессознательно мнут край ее простой рубахи. Он видел не просто рассказ. Он видел ту девушку, которой она была, видел того молодого, рискового парня в лице отца. И сквозь эту теплую дымку воспоминаний он с невероятной ясностью разглядел то, что она так тщательно скрывала днем: панику. Такую же всепоглощающую, как у него. Ее страх был не слабее. Он был просто заперт глубже, завален грузом ответственности, долга перед общиной и необходимостью быть скалой для сына.

– Он всегда был таким… неожиданным, – прошептала она, уже больше не обращаясь к Коди, а к самой себе, к тому призраку счастливого прошлого.

Потом она вздохнула, встала, подошла, поправила его одеяло, жест отточенный тысячами вечеров. Ее рука задержалась на его лбу на секунду дольше обычного.

– Спокойной ночи, сынок. Спи. Завтра… завтра будет новый день.

– Спокойной ночи, мама, – выдавил он из себя, голос прозвучал хрипло.

Он натянул одеяло до подбородка и отвернулся к стене, к холодному, шершавому камню шахты. Глаза его были широко открыты. Он не спал. Он ждал. Каждая клеточка его тела была напряжена, как струна. Внутри тикали невидимые часы, отсчитывая минуты до точки невозврата. Он мысленно прокручивал маршрут: к щели за домом, вдоль тенистой стороны кузницы, мимо спящих свиней в загоне, к той самой пристройке у восточного сегмента Частокола… Охранники меняются в полночь. У них будет пятнадцать минут максимальной расслабленности перед сменой.

Прошло два часа. Может, три. Время в темноте тянулось иначе. Ритмичное, тяжелое дыхание матери с кровати за ширмой стало глубоким и ровным. Он замер, слушая еще минуту. Потом, движением, отрепетированным в уме десятки раз, он сбросил одеяло. Каждый его шаг по дощатому полу был продуман: сначала на носок, медленный перенос веса, тише, чем шелест падающей листвы.

Он подошел к ее кровати. В слабом свете, пробивающимся через заслонку вентиляции, ее лицо казалось уставшим, но спокойным. Морщины у глаз разгладились. В этом сне она, возможно, снова была той девушкой, получающей в подарок старую вазу. Сердце Коди сжалось от боли, от чудовищной тяжести того, что он собирался сделать. Он наклонился, едва коснувшись губами ее виска. Кожа была теплой и знакомой.

– Я его найду, – прошептал он, звук был тише дыхания. – Обещаю.

Потом он выскользнул за дверь, в коридорную темноту Ковчега. Воздух здесь пах сыростью, дымом и спящими людьми. Он был невидимкой, тенью, сливающейся с другими тенями. Рюкзак ждал его в тайнике, холодный и увесистый. Он накинул его на плечи, и мир вокруг словно накренился, обретя новую, опасную ось.

Путь к Частоколу был чередой замерзаний за углами и рывков между укрытиями. Вот два охранника у главных ворот, их силуэты видны на фоне тусклых ламп. Они курили самокрутку, тихо переговаривались. Коди прижался к грубой деревянной стене склада, сердце колотилось где-то в горле. Он ждал, пока они отвернутся, и метнулся дальше, к своей цели – небольшой, полуразрушенной пристройке у самого забора. Когда-то здесь хранили инструменты для ремонта стены. Здесь, за грудой старых мешков, и был его секрет. Их с Мэй секрет. Год назад, движимые неудержимым любопытством, они потихоньку, по осколку, выковыривали и отпиливали доски в нижней части стены. Мэй стояла на шухере, а он, с мозолистыми пальцами, копал лаз в земле под ними. Они мечтали просто посмотреть. Одно лишь мгновение.

Коди отодвинул мешки. Лаз был замаскирован старой, прогнившей фанерой, присыпанной землей. Его пальцы нашли знакомые щели. Он оттянул хлипкую конструкцию. Отверстие было маленьким, едва ли для ребенка. Он просунул в него рюкзак, толкая в темноту.

– Ты полный дурак, что ли?

Шепот прозвучал прямо у его уха, отчего он вздрогнул так, что чуть не вскрикнул. Из глубокой тени, где сходились стены, выступила Мэй. Она была босиком, в одной тонкой рубахе, и дрожала – то ли от холода, то ли от ярости. Ее глаза в темноте блестели, как у пойманной в капкан лисы.

– Ты решил свалить? Один? В эту… эту мясорубку?– ее шепот был резким, обвиняющим.

Коди прижал палец к губам, кивнул в сторону охранников. – И не отпускай, – прошептал он в ответ. – Только, ради всего святого, не кричи. Я найду его. И мы вернемся.

Мэй смотрела на него. Ее прагматичный ум, должно быть, рисовал самые страшные картины: его растерзанное тело, заблудившегося, умирающего от жажды. Но она видела и другое: то, чего не было у старейшин. Непоколебимую решимость. Ту самую, что была у его отца. Она закусила губу. Слова застряли у нее в горле. Что она могла сказать? Умоляю, не уходи? Я расскажу старшим? Или… удачи? Ни одно из этих слов не подходило.

Она молча отступила на шаг, давая ему дорогу. В ее молчании было больше, чем в любой речи: и ужас, и злость, и отчаянное понимание, и да, доля восхищения этой безумной храбростью.

Коди не стал ждать. Он опустился на четвереньки и втянулся в узкий лаз. Грубая земля сыпалась за воротник, доски цеплялись за куртку. На миг он застрял, сердце уйдя в пятки от паники, но потом рванулся вперед – и оказался по ту сторону. В мире без стен.


Глава 2: Шёпот прошлого


«Страх – лучший проводник. Он показывает, где спрятана правда»


Воздух ударил в лицо. Он был другим. Не спертым, пропитанным запахом людей и грибниц, а живым. Холодным, влажным, густым от ароматов гниющей листвы, хвои и чего-то цветущего, сладковато-приторного. И – абсолютно тихим. Тишина здесь была не отсутствием звука, а отдельной сущностью, напряженной и внимательной.

Частокол возвышался за его спиной черной, неприступной грядой. Впереди, под низким, облачным небом, усеянным редкими звездами, лежала Пустошь. Не «зеленый лес без края», каким он запомнился из детской вылазки. Ночью это было море чернильной темноты, из которого вздымались причудливые, корявые силуэты мутировавших деревьев. Что-то щелкало в глубине. Что-то очень далеко завыло – протяжно и тоскливо. Страх, настоящий, животный, сковал его на месте. Каждый инстинкт кричал: вернись! назад, в безопасность, к матери! Он сделал шаг. Потом второй. Ноги были ватными. Он отошел от стены, стараясь ступать бесшумно, как учил отец: с пятки на носок, обходя хрустящие ветки. Идти ночью было самоубийством. Он это знал. Нужно было переждать до рассвета. Нужно укрытие. На возвышенности.

Он вспомнил отцовские уроки: «На земле ты – гость. И часто – незваный. Дерево, скала – твои союзники. Подъем дает обзор. Обзор дает время. Время – жизнь.»

В сотне метрах от стены, у начала настоящего леса, стояла старая, могучая сосна. Ее кора была покрыта странными, серебристыми наростами, а верхушка частично обгорела, но нижние ветви были толстыми и крепкими. Это был его шанс.

Подойти к дереву было испытанием. Каждый шорох под ногами казался громом. Каждый скрип ветки – предвестником нападения. Он затянул лямки рюкзака плотнее, обхватил толстый сук. Кора была шершавой и холодной. Он полез, цепляясь руками и ногами, чувствуя, как дрожат мышцы от непривычной нагрузки. Через несколько мучительно долгих минут он оказался в развилке, метрах в четырех над землей, окруженный густой хвоей.

Отсюда было видно огни «Ковчега» – жалкая, но такая родная горсть желтых точек в огромной черной пустоте. И было видно бескрайнее, темное море, в которое он теперь бросился.

Он привязал рюкзак ремнем к ветке, съехал в самое глухое место развилки, натянул на себя куртку и прижался спиной к твердому стволу. В кармане его рука сжала холодный корпус компаса. В ушах звенела тишина Пустоши, прерываемая странными, незнакомыми звуками. Он не спал. Он ждал. Не сна, а рассвета. Первого шага в своем собственном походе. Мальчик, который нашел в себе силы уйти, чтобы найти дорогу домой для другого. Его путь только начался, и первая ночь, холодная и одинокая на дереве, была его первым настоящим испытанием. И он его выдержал. Пока – тихо, не дыша, прислушиваясь к биению собственного сердца в такт с таинственным, пугающим дыханием мира за стеной.

Холодный, влажный свет пробивался сквозь полог чудовищного леса, окрашивая мир в синие и изумрудные тона. Спать Коди почти не удалось. Каждый шорох, каждый скрип ветки под собственной тяжестью заставлял сердце колотиться как пулемет. Он спустился с великана, тело ныло и протестовало после ночи, проведенной в скрюченной позе. Земля под ногами была незнакомой – мягкой, упругой, покрытой странным мхом, который светился тусклым оранжевым светом там, где на него падала его тень, и тут же гас, стоило Коди отойти.

Он отряхнулся, взялся за рюкзак отца и огляделся. Лес был не просто большим. Он был чудовищным. Деревья, которые он знал по картинкам в уцелевших книжках – дубы, клены – здесь были деформированы, гипертрофированы. Их стволы искривлялись спиралями, как будто кто-то пытался выжать из них сок, а кора отслаивалась пластинами, напоминающими броню какого-то древнего зверя. Повсюду вились лианы толщиной в его руку, некоторые – гладкие и черные, как кабели, другие – покрытые колючими шипами, на которые были нанизаны высохшие останки мелких существ. Между гигантами ютились невысокие растения с мясистыми, почти прозрачными листьями, в прожилках которых пульсировал слабый бирюзовый свет. Воздух был густым и насыщенным – пахло влажной землей, сладковатой, одуряющей гнилью цветения и чем-то еще, металлическим и едким, словно от расплавленной пластмассы.

Коди, стараясь дышать тише, достал из внутреннего кармана рюкзака свернутую в трубку ламинированную карту и вынув из кармана куртки старый, потрепанный компас отца. Металлический корпус был теплым от тепла его тела. Он положил компас на карту, вспоминая уроки Луиса.

«Север – это не просто стрелка, сынок, – слышался в памяти спокойный голос отца. – Это твой якорь. В мире, где дороги съел лес, а реки поменяли русло, только он и карта, нарисованная тем, кто уже прошел этот путь, не дадут тебе стать обедом для Пустоши». Коди нашел на карте крошечную, едва заметную точку, которую сам же и поставил карандашом – «СОСНА-КОВЧЕГ». От нее тонкой линией, прерывистой, как пульс, был проложен маршрут на восток. Отец рисовал его, ориентируясь не на дороги, а на уцелевшие рукотворные «маяки»: «РАЗБИТАЯ ВЫШКА», «РЕКА С МОСТОМ». И первая отметка на пути – «ФЕРМА (возм. укрытие)». От нее уже прямая стрелка вела к главной цели: «СТАЛЬНЫЕ РУИНЫ».

Соориентировав карту по компасу, Коди увидел, куда нужно идти. На юго-восток. Туда, где деревья, казалось, редели. Он двинулся, стараясь ступать бесшумно, как учил отец: переносить вес плавно, обходить хрустящие ветки и участки с тем самым оранжевым мхом, который теперь казался ему подозрительным. Через полчаса трудной, напряженной ходьбы лес действительно начал отступать. На смену гигантским деревьям пришли заросли колючего кустарника с фиолетовыми, похожими на лезвия цветами. И тут он увидел ее – старую асфальтовую ленту. Дорога. Она была почти полностью поглощена Пустошью. Сквозь трещины в асфальте проросли странные серые наросты мутировавшего растения, тянущегося к любой металлической руде и буквально впивающегося в нее, растворяя и вплетая в свою структуру. Асфальт был вспучен и изогнут, словно под ним копошился гигантский червь. Но направление было читаемо.

Следуя по дороге, Коди почувствовал странный прилив уверенности. Он шел по пути, по которому, возможно, ходили люди до Падения. Путь занял около часа. И вот, за очередным поворотом, где дорогу окончательно перекрыло упавшее, полуразложившееся дерево, покрытое ярко-алыми грибами-наростами, открылась цель.Ферма. Точнее, то, что от нее осталось.

Два скособоченных сарая из почерневшего дерева, крыши которые давно провалились внутрь. Заброшенное поле, где теперь буйствовали не пшеница или кукуруза, а высокие, похожие на тростник стебли с тяжелыми метелками, источавшими облако серебристой пыльцы. И главный дом. Двухэтажный, некогда, должно быть, крепкий, обшитый белой вагонкой, которая теперь была серая, облупившаяся, местами покрытая ползучим лишайником цвета ржавчины. Окна первого этажа были заколочены грубыми, почерневшими от времени досками. Над дверью висел покосившийся флюгер в виде петуха, который больше не поворачивался к ветру.

Тишина здесь была иной, чем в лесу. Глухой, застойной, как в склепе. Даже странные щелчки и шелесты Пустоши сюда, казалось, не долетали. Коди сверился с картой. Да, здесь. «Ферма (возм. укрытие)». Отец считал это место безопасным. Или, по крайней мере, потенциально полезным. Возможно, внутри можно было найти воду, укрыться от непогоды. А может, и следы – ведь Луис с группой должны были проходить здесь по пути к Руинам.

Он осторожно обошел дом по периметру. Сзади был небольшой двор, заросший колючками, и еще одна постройка – возможно, уборная, почти полностью рухнувшая. И тут он увидел его – окно на первом этаже, в стене, противоположной от заколоченной двери. Оно тоже было забито, но одна из досок отвалилась, а стекло было разбито. В проеме зияла темнота, обрамленная острыми, коричневыми от грязи зубьями стекол, торчащих из рамы.

Сердце Коди забилось чаще. Любопытство – то самое, что всегда влекло его к старым механизмам и картам, – боролось с инстинктивным страхом перед темной, замкнутой чуждой средой. Почему дверь заколочена снаружи? – пронеслось в голове. Чтобы что-то не вышло? Или чтобы что-то не вошло?

Он снял рюкзак, достал фонарик на динамо-ручке (подарок от Мэй, «на всякий пожарный») и несколько раз энергично повернул рукоятку. Слабый, но верный луч света вырвался из линзы. Затем он нашел на земле обломок трубы, тщательно, стараясь не производить лишнего шума, обстучал им острые края стекла в оконной раме, очищая проем. Дыхание стало прерывистым. Он взгромоздился на подоконник, почувствовав холод старого дерева и пыли под ладонями, направил луч фонарика внутрь и заглянул.

Луч выхватывал из мрака клочья былой жизни: угол обшарпанного дивана, покрытого толстым слоем пыли и плесени; опрокинутый стул; осколки фарфоровой тарелки на полу. Воздух изнутри пахнул затхлостью, сухой гнилью и… чем-то еще. Сладковатым и тяжелым.

– Отец бы вошел, – сказал себе Коди. – Он проверял бы каждое возможное укрытие. И искал бы знаки.

Это решило дело. Перевесив рюкзак через плечо и держа фонарик перед собой, как щит, Коди протиснулся в узкий проем, чувствуя, как когти стекол цепляются за его куртку. Он мягко приземлился на скрипящие половицы внутри.

Тишина дома поглотила его целиком.

Тишина в доме была не просто отсутствием звука. Это была густая, пыльная субстанция, давившая на барабанные перепонки. Свет из разбитого окна ложился на пол косой, мутной колонной, в которой танцевали мириады пылинок. Коди замер на месте, давая глазам привыкнуть к полумраку, а себе – к роли, которую он теперь играл. Следопыт. Я – следопыт, как отец. Он не просто шел, он читал места. Он мысленно повторил правила, вбитые с детства: Стой на пороге. Слушай. Чувствуй воздух. Ищи признаки – свежие сломы, следы, запахи, не вписывающиеся в картину забвения.

Он прислушался. Дом был мертв. Только его собственное сердцебиение отдавалось гулко в тишине. Он понюхал воздух: пыль, древесная гниль, затхлость закрытого пространства… и да, тот сладковатый, тяжелый запах. Он исходил откуда-то справа. Не гниль, а скорее… как забродившие ягоды или заплесневелая бумага.

Первым делом – периметр. Двигаясь вдоль стены, луч фонарика выхватывал призрачные очертания былого уюта. Тень от вешалки, похожая на висельника. Зеркало в темной раме, покрытое таким слоем грязи, что оно отражало лишь смутное, искаженное пятно – самого Коди, ставшего частью этого морока. Он почувствовал холодный комок в горле, но проглотил его.

Следопыт не боится теней. Он ищет то, что их отбрасывает.

Кухня оказалась справа. Дверь висела на одной петле. Внутри царил хаос: шкафы распахнуты, пустые консервные банки старого мира (с яркими, почти не потускневшими этикетками «Бобы в томатном соусе», «Кукуруза») валялись на полу рядом с потемневшими столовыми приборами. Холодильник стоял открытый, черной пастью, из которой давно исчез даже запах пищи. Но на плите, заваленной осколками кружки, лежала она – металлическая зажигалка, цилиндрическая, с колесиком. Почти как у механика в «Ковчеге». Коди осторожно взял ее, стряхнул пыль. Металл был холодным. Он большим пальцем щелкнул колесико. Раз – только искра. Два – снова искра. Он потряс ее, поднес к уху, услышал слабый всплеск жидкости внутри. Третий раз. С сухим, удивительно громким в тишине чпок-ш, из носила вырвался ровный, желто-оранжевый язычок пламени. Оно горело уверенно, жадно пожирая кислород. Коди замер, завороженный этим крошечным, теплым, живым чудом среди мертвого дома. Это была не просто находка. Это был инструмент. Огонь – тепло, свет, защита, сигнал. Он с благоговением потушил пламя, положил зажигалку в карман на груди, где она застучала о компас. Первый трофей. Первое доказательство, что он может находить.

Главный зал, он же гостиная, оказался пуст в стратегическом смысле. Диван, два кресла-мешка, провалившихся внутрь себя, телевизор с огромным, толстым экраном, треснувшим, как паутина. На каминной полке – застывшие в пыли фотографии в рамках. Лица неразличимы, смыты временем и влагой. Коди не стал их трогать. Отец говорил: «Не тревожь следы прошлого без нужды. Ты не знаешь, на что они намагничены». Он имел в виду не металл, а память, атмосферу. Казалось, сама тоска этого дома, ожидание, которое так и не закончилось, впиталась в стены.

И тогда его взгляд упал на лестницу. Она вела наверх, в непроглядную черноту второго этажа. Ступени, когда-то, наверное, светлого дерева, теперь были темными, пыльными. Именно оттуда, сверху, чуть сильнее тянул тот сладковатый запах.

Следопыт идет туда, куда боятся идти другие. Там, где страх, часто скрывается правда. Или ресурсы. Он начал подниматься. Каждая ступенька издавала скрип – не просто жалобный, а громкий, предательский, словно кости дома стонали под его весом. Скрип-скрип-скрип. Звук разносился по пустому дому, нарушая многолетнее молчание. Коди замирал после каждого шага, прислушиваясь, не ответит ли что-нибудь из темноты сверху. Но отвечала лишь тишина, ставшая после скрипа еще более зловещей.

Второй этаж был коридором с тремя дверями. Одна приоткрыта, две закрыты. Он направился к приоткрытой. Толкнул ее фонариком. Спальня родителей. Большая кровать с прогнувшейся решеткой, пустой шкаф для одежды, дверцы которого зияли пустотой. Пыль. Ничего полезного, ничего, что говорило бы о последних мгновениях жизни здесь. Он подошел к следующей двери. Ручка не поддавалась. Закрыто. Или заперто изнутри? Мысль заставила его отступить на шаг. Нет, следопыт сначала проверяет доступное.

Последняя дверь, в конце коридора, была полуоткрыта. Он осторожно толкнул ее плечом.

Комната была небольшой. Детской. Об этом говорили остатки обоев с блеклыми, едва угадываемыми рисунками – какие-то цветочки, птички. Окно было заколочено изнутри, сквозь щиты пробивалось несколько лучей света, в которых, как в аквариуме, плавала пыль. В комнате стоял небольшой письменный стол, стул, узкая кровать с железной спинкой. И везде – книги. Они лежали на столе, на полу, на подоконнике. Тома в твердых переплетах, потрепанные мягкие обложки, тетрадки. Многие были разбухшими от влаги, покрытыми пятнами плесени, которая и была источником сладковатого запаха. Это была плесень, пожирающая бумагу, слова, воспоминания.

Коди подошел к столу. Луч фонарика скользнул по корешкам: «Энциклопедия для детей», «Приключения Тома Сойера», учебник по биологии. А потом он увидел ее. Не книгу, а тетрадь. Обычную, в клетку, с картонной обложкой ярко-розового цвета, теперь выцветшего до грязно-лилового. На обложке, выведенное аккуратным, чуть наивным почерком, было написано: «МОЙ ДНЕВНИК. Миранда С. ТОЛЬКО ДЛЯ МОИХ ГЛАЗ!!!».

Сердце Коди екнуло. Это было не артефакт, не инструмент. Это был голос. Голос из До. Из мира, который был до Падения, до «Ковчега», до Частокола. Он с почти суеверным трепетом взял тетрадь. Она была тяжелой, отсыревшей, страницы слиплись. Он боялся, что они рассыплются в труху от прикосновения.

Он сел на край кровати, отодвинув ногой груду других книг. Положил фонарик так, чтобы луч падал на страницы, и начал осторожно, мизинцем, разделять первые листы.

Почерк был разным. Где-то аккуратным, выведенным под линейку, где-то – быстрым, летящим, с кляксами. Рисунки на полях: сердечки, котики, цветочки. Описание школьных дней, ссоры с подругой, симпатия к мальчику по имени Джейкоб. Мелкие, такие знакомые и одновременно невероятно далекие драмы. Коди читал, и ему становилось странно. У этих людей, у этой Миранды, были проблемы, которые казались теперь космически незначительными. Контрольная по математике. Платье на школьный танец. Ссора с мамой из-за времени, проведенного за компьютером. Они жили в мире, где будущее было предсказуемо. Где завтра было таким же, как вчера.

Он листал дальше, и даты приближались к той, что знал каждый в общине из старых хроник. К 2055-му.

И вот он нашел. 12 августа 2057 года.

Почерк здесь был иным. Менее аккуратным, строки плясали. Девочка, Миранда, явно спешила, волновалась.


…


«12.08.2057. Сегодня было так СТРАННО. Родители весь день смотрели новости и шептались. Я делала вид, что читаю, но сама все слушала. По всем каналам – одни и те же люди, но они говорят РАЗНЫЕ вещи! Я не совсем поняла, но папа сказал, что это очень-очень важно.

Один дядя, ученый с седыми волосами и в очках (мама сказала, что он из НАСА), говорил про какой-то «пояс астероидов» и «аномальное смещение». Он был очень серьезный и все повторял слова «уникальная возможность», «ксено-биология», «шанс для человечества». Он показывал картинки – какие-то камни в космосе. Было похоже на урок астрономии, только все взрослые слушали, разинув рты.

А потом вышла другая тетя, из какой-то другой организации (папа скривился, когда увидел ее логотип, но я не рассмотрела). Она говорила то же про астероиды, но совсем другими словами. «Неизученная угроза», «строжайший карантин», «абсолютная изоляция любых образцов». Она все смотрела прямо в камеру и говорила очень жестко, как наш директор школы, когда хочет, чтобы его боялись. Она сказала, что все это «приоритет национальной безопасности».


А потом был третий, какой-то военный. Он почти ничего не говорил про астероиды. Он говорил про «протоколы», «зоны отчуждения» и что «население должно сохранять спокойствие и следовать инструкциям». Он был самый страшный.

Я спросила папу, что все это значит. Он обнял меня и сказал, что ничего страшного, просто ученые нашли что-то интересное в космосе, и теперь все спорят, как к этому относиться. Он сказал, что это как найти новую, невиданную бабочку. Одни хотят ее изучить, другие боятся, что у нее ядовитая пыльца. Мама ему сказала «перестань», и они опять зашептались.

Мне просто интересно. Что это за камни? И правда ли, что на них может быть жизнь? Как в фантастических фильмах. Было бы круто, если бы это были маленькие добрые инопланетяне, а не монстры. Завтра, наверное, все прояснится. А сегодня мне нужно доделать проект по истории. Так скучно!»


…


Коди оторвался от страницы. В комнате было тихо, только его собственное дыхание казалось оглушительным. Он смотрел на эти строки, написанные за многие годы до того, как его мир – мир «Ковчега», Частокола, мутировавшей Пустоши – стал реальностью. Девочка Миранда, сидя в этой самой комнате, слышала первые, искаженные эхом грядущей катастрофы сигналы. Она видела трещину, но не понимала, что за ней – бездна.

«Уникальная возможность» и «неизученная угроза». «Шанс для человечества» и «строжайший карантин». Ученый, чиновник, военный. Они знали. Или догадывались. Они спорили. А люди, как родители Миранды, шептались и надеялись, что все обойдется. Что это просто «интересная бабочка». Гнев, горячий и недетский, подкатил к горлу Коди. Они знали и ничего не сделали? Или сделали, но что, что привело к этому?

Он посмотрел на последнюю запись в дневнике. Далее шли несколько пустых, испачканных плесенью страниц. А потом, уже другим, дрожащим, почти нечитаемым почерком, одна-единственная строчка, без даты:


…


«Мама не встает. Папа ушел за помощью. Он сказал ждать. Я боюсь. По радио только шум. И те твари смотрят с поля…»


…


На этом все обрывалось.

Коди медленно закрыл дневник. Розовая обложка была холодной и влажной. Он сидел в комнате девочки, которой, скорее всего, давно не было в живых, и держал в руках последнее свидетельство ее мира – мира, который наивно верил в «интересных бабочек» из космоса и скучал над школьными проектами. Теперь ее проект по истории был здесь, в этой тетради. История конца.

Он больше не был просто мальчиком, сбежавшим из дому. В его рюкзаке лежала не просто карта. Теперь в его голове звучали голоса из прошлого, которые кричали о будущем, наступившем для него. Он искал отца, но теперь понимал: Луис, наверное, искал не просто укрытие или ресурсы. Он, как настоящий следопыт, искал правду. О том, что на самом деле упало с неба в 2055-м. И почему мир стал таким. С новым, леденящим решимость, Коди осторожно положил дневник Миранды в свой рюкзак, рядом с другим снаряжением. Это был уже не трофей. Это была ответственность. Память. И ключ.

Он вышел из комнаты, оставив позади сладковатый запах плесени и немой вопрос в пыльном воздухе. Скрип половиц под ногами теперь казался Коди не просто шумом, а эхом, которое он оставлял в этом склепе домашнего очага. Из комнаты Миранды он вышел с тяжестью в груди – той самой, которую вызывают чужие, ставшие родными, недописанные истории. Дневник в его рюкзаке был не бумагой и чернилами, а окаменевшим криком, который теперь тихо звенел в его сознании. Он стоял в коридоре, его взгляд уперся в следующую дверь – ту, что была закрыта. Рука сама потянулась к ручке. Теперь это был не просто осмотр. Это было следование за нитью, которую начала распутывать Миранда. Папа ушел за помощью, – вспомнил он ее последнюю запись. А что, если… что если он не ушел? Что если помощь так и не пришла?

Он толкнул дверь. Она не поддалась. Но замок, старый и ржавый, давно потерял силу. Дерево вокруг него ссохлось и потрескалось. Коди уперся плечом, надавил – раздался сухой, щемящий звук ломающейся древесины, и дверь распахнулась внутрь. Воздух, вырвавшийся из комнаты, был другим – сухим, пыльным, без сладковатой ноты плесени, но с едва уловимым, давно выветрившимся запахом лекарств и чего-то горького. Комната была спальней родителей. И первое, что увидел Коди в косом луче своего фонарика, заставило его дыхание остановиться.

На большой кровати, под грубым, когда-то, наверное, шерстяным одеялом, теперь истлевшим и серым, лежали два скелета.

Они лежали рядом. Один – крупный, взрослый, с широкой грудной клеткой. Второй – маленький, хрупкий, детский, прижавшийся к первому, будто в последнем объятии. Кости были чистыми, выбеленными временем, без следов плоти или насилия. Они просто… остались. Рука взрослого скелета лежала на костяшке детского плеча – жест защиты, утешения, который пережил плоть на десятилетия. Коди замер на пороге. Грусть накатила на него не острой болью, а тяжелой, тихой волной, которая заполнила все внутри, вытеснив на мгновение даже страх. Это не были просто останки. Это была тихая, ужасающая катастрофа. Не громкая смерть от клыков мутанта, не яростная борьба. Это была тихая, домашняя гибель. От болезни? От отравленного воздуха после Падения? От отчаяния? Они легли и не встали. Вместе. «Миранда… Ты была одна наверху, когда это случилось? – пронеслось в голове Коди. Твой папа… он так и не вернулся с помощью. Или вернулся, но было уже поздно?»

Он не мог заставить себя войти в комнату полностью. Это святилище, нарушенное им, взломщиком из другого времени. Но следопыт должен осматривать. Даже если сердце рвется на части.

Он перевел взгляд на шкаф. Его дверцы были приоткрыты. Внутри висели пустые вешалки, на полках лежали аккуратные стопки одежды, ныне рассыпавшейся от малейшего прикосновения. И в углу, на верхней полке, лежала коробка. Не картонная, а пластмассовая, с глянцевой, когда-то ярко-фиолетовой оберткой. На ней был изображен улыбающийся мультяшный кот в наушниках и надпись выгоревшими, но читаемыми буквами: «Твой мир звуков!».

Коди потянулся, снял коробку. Пыль с нее осыпалась серебристым облаком. Он открыл крышку. Внутри, на формовочном пластиковом ложе, лежал небольшой, обтекаемый музыкальный плеер цвета морской волны. К нему были аккуратно свернуты серые наушники. И лежала открытка. Простая, с рисунком воздушных шариков. Детской рукой (той же, что вела дневник?) было выведено: «Папа, с Днем Рождения! Любим тебя! Миранда и мама». А ниже, другим, взрослым почерком: «Чтобы работа в поле шла веселее! Целую. Твоя Энн».

Коди вынул плеер. На задней панели была гравировка: «Для нашего меломана. 2058». Он нажал кнопку питания. Замигала маленькая лампочка желтым светом. Аккумулятор, был ещё жив, но на последнем издыхании. Но сами наушники… Он осторожно взял их. Провод был эластичным, наушники казались почти новыми. Это была вещь. Настоящая, из прошлого, несущая в себе не боль и страх, а любовь. Подарок отцу от жены и дочери.

В горле у Коди встал ком. Жалость, острая и всепоглощающая, смешалась с тоской по своему собственному отцу. Луис… ты где? Ты тоже держишь в руках что-то, что напоминает тебе о нас?

Он взял плеер. Хрупкая электроника была бесценна в этом мире. И наушники… Он аккуратно свернул их, обернул вокруг своей руки и положил в рюкзак, в боковой карман. Они занимали не много места. Это был не инструмент выживания. Это был талисман. Напоминание о том, что даже здесь, в самом сердце тихой катастрофы, существовала любовь. Что люди не только спорили и боялись – они дарили друг другу музыку на Дни Рождения.

Он еще раз посмотрел на два скелета на кровати. Теперь они виделись ему не просто жертвами. Они были Энн и… Миранда. Они были семьёй. Они любили, боялись отца. И их последний жест был – быть рядом.

– Простите за вторжение, – тихо, почти беззвучно, выдохнул Коди и отступил, закрыв за собой сломанную дверь. Ему казалось, что он должен это сделать. Оставить их в покое.

Спускаясь по скрипучей лестнице, он чувствовал себя опустошенным и наполненным одновременно. Мир «До» перестал быть абстракцией. Он обрел лица, голос, любовь и ужас. И это знание было тяжелее любого рюкзака. Внизу, в прихожей, его взгляд упал на небольшую, неприметную дверь под лестницей. Он не заметил ее раньше. Дверь в подвал. Инстинкт следопыта снова включился, отодвинув грусть. Подвал. Хранилище. Убежище. Или склеп. Отец всегда говорил: «В старых домах самое важное – или на чердаке, или в подполе. Туда люди прячут то, что боятся потерять, и то, что боятся найти». Ручка была железной, холодной и липкой. Коди сжал ее, надавил. Сначала ничего. Он налег всем весом. Раздался скрежет, и дверь, тяжелая и толстая, с неохотой отъехала внутрь, открыв черный провал и узкую, крутую лестницу из грубого камня, уходящую в абсолютную тьму. И сразу же на него пахнуло. Запах был настолько густым, физическим и отвратительным, что Коди отшатнулся, зажав нос рукавом куртки. Это была не просто затхлость. Это был запах тлена, многолетнего разложения, смешанный с едкой химической нотой – как от пролитой, давно испарившейся кислоты или испорченного лекарства. И под всем этим – сладковатый, тошнотворный оттенок, знакомый по лианам в лесу, но здесь в тысячу раз концентрированнее. Именно сюда вел тот самый тяжелый, сладковатый шлейф. Источник был внизу. Страх, холодный и липкий, пополз по спине. Не ходи туда, – шептал внутренний голос. – Закрой дверь и уходи. Это логово. Это смерть.

Но другой голос, голос Луиса, был настойчивее: «Страх – лучший проводник. Он показывает, где спрятана правда. Если там так страшно, значит, там есть что-то важное».

Коди сдал крепче фонарик. Слабый свет, теперь должен был осветить самое темное место дома. Он начал быстро крутить рукоятку. Сначала лишь робкое мерцание, затем свет закрепился – маленький, дрожащий, но яростно противостоящий тьме. Он не рассеивал ее, а лишь отвоевывал крошечный кусочек пространства вокруг себя, делая окружающий мрак еще более плотным и угрожающим.

Зажав нос левой рукой, прижимая локоть к лицу, с фонариком в правой, Коди сделал первый шаг вниз. Каменные ступени были холодными и скользкими от влаги и, возможно, плесени. Каждый шаг отдавался глухим эхом в подземелье. Воздух становился все гуще, запах – все невыносимее. Он проникал сквозь ткань рукава, обволакивал язык металлической горечью. Коди чувствовал, как у него слезятся глаза. Он спустился на десяток ступеней. Луч света от зажигалки выхватил из тьмы пол – земляной, неровный. Стены, сложенные из грубого камня. И… полки. Деревянные, массивные полки вдоль стен. Холодный пот смешивался с ледяным ужасом, стекая по спине. Запах в подвале стал не просто невыносимым – он стал физическим. Густым, как кисель, обволакивающим горло и легкие сладковатой гнилью с металлическим привкусом. Коди пригнулся, стараясь держать голову ниже этого ядовитого слоя, и сделал еще несколько шагов вниз. Грубые каменные стены, казалось, впитывали и усиливали каждый звук: его собственное прерывистое дыхание, скрип ботинка по неровному земляному полу. Луч фонарика, его единственный островок в этом море тьмы, выхватил из мрака сцену, от которой кровь застыла в жилах.

Это были не просто полки с банками, как он сначала подумал. Это была библиотека апокалипсиса. Массивные, покосившиеся деревянные стеллажи тянулись вдоль стен, а на них, рядами, как консервы в гигантском, извращенном погребке, стояли стеклянные сосуды. Но в них плавало не огурцы или помидоры. В мутной, давно испортившейся жидкости колыхались, извивались или застыли в вечном сне формы жизни, которых не должно было быть. Что-то, похожее на огромный, полураскрывшийся стручок с бирюзовыми прожилками, из которого свисали щупальцевидные отростки, усеянные крошечными, похожими на жемчуг спорами. Рядом – скопление студенистых шаров, каждый с пульсирующим темно-багровым ядром. А дальше – спутанные клубки корней цвета вороненой стали, которые даже в этой банке, казалось, медленно шевелились, набухая от какого-то внутреннего ритма.

Но это было лишь фоном, декорацией к главному ужасу.

Сначала он заметил корни. Они тянулись по земляному полу, толстые, как его рука, иссиня-черные, покрытые бугристыми, похожими на лишайник наростами. Они не лежали просто так – они стелились, целенаправленно, от центра комнаты, словно щупальца спрута, расходящиеся от его тела. И его взгляд, против воли, поплыл по ним, пока не уперся в то, что находилось в центре подвала. Кокон.

Слово само пришло в голову, холодное и безличное. Но это было нечто большее. Он висел от самого потолка, тяжелый, каплевидный, достигавший почти пола. Два, а то и три метра в высоту. Его поверхность не была гладкой. Она напоминала кору древнего, больного дерева, сплетенную из тех же иссиня-черных волокон, но покрытую складками, вздутиями и мерцающими в свете фонарика влажными прожилками бирюзового и лилового оттенков. От него исходило слабое, собственное свечение – пульсирующий, болезненный свет, как от гниющего пня, зараженного фосфоресцирующим грибком. Он дышал. Не животным дыханием, а медленным, растительным движением – вся масса чуть сжималась и расправлялась, и с каждым таким «вдохом» из его основания выделялась капля густой, темной слизи, которая падала в маленькую, вырытую в земле ямку, уже наполненную этим веществом. Воздух вокруг кокона колыхался от исходящего от него тепла – не тепла жизни, а тепла гниения, брожения, чужеродного метаболизма. Коди стоял, завороженный. Страх отступил на мгновение, уступив место абсолютному, детскому изумлению. Он никогда не видел ничего подобного. Отец, рассказывая об опасностях Пустоши, говорил о «щупальценосых ползунах», о «кристальных роях», о «душителях-лианах». Но об этом… об этом гигантском, пульсирующем плоде, висящем в темноте, он не упоминал никогда. Было ли это настолько редким? Или настолько страшным, что о нем боялись даже говорить?

Любопытство, та самая сила, что влекла его к сломанным передатчикам и старым картам, потянула его сделать шаг вперед. Он забыл про вонь, про банки с кошмарами на полках. Его мир сузился до этого мерцающего, живого монумента. Что внутри? Спящее существо? Инкубатор для новых ужасов? Или просто… форма? Бессознательная, растительная масса, порожденная мутировавшей биосферой?

Он медленно поднял руку, не руку с фонарём, а левую, пустую. Ему дико хотелось прикоснуться. Почувствовать текстуру. Узнать, твердое оно или мягкое, теплое или холодное. Это был импульс исследователя, тот же, что заставлял его разбирать радио. Но в тот миг, когда его ладонь была в нескольких сантиметрах от влажной, переливчатой поверхности, в голове как удар молнии вспыхнули слова отца, сказанные в одну из последних их ночей у костра, «Запомни раз и навсегда, Коди. Здесь, за Частоколом, нет ничего нейтрального. Каждый лист, каждый камень, каждый звук – это либо охотник, либо приманка. Вся Пустошь дышит одним желанием: найти слабое место. И съесть. Никогда не забывай об этом. Даже когда тебе кажется, что ты нашел чудо». «Съесть». Слово пронеслось по нервам ледяным током. Он резко отпрянул, отшатнувшись на шаг назад. И в этот миг тишину подвала прорезал звук. Негромкий, сухой, царапающий. Шкреб-шкреб-шкреб. Как будто что-то толстое и одеревеневшее волочилось по земляному полу. Коди замер, сердце колотится где-то в горле. Он медленно, с чудовищным усилием, повернул голову, направляя дрожащий огонек фонарика туда, откуда доносился звук. Это был корень. Один из тех толстых, иссиня-черных отростков, что тянулся от основания кокона. Но он больше не лежал неподвижно. Он извивался. Кончик его приподнялся над землей, слегка покачиваясь, как голова слепой змеи, ищущей тепла. И он был направлен прямо на Коди. На его ноги. На источник тепла и движения в этом холодном, мертвом подвале. Ужас, чистый, животный, не оставляющий места для мыслей, хлынул в него. Все уроки отца, вся осторожность следопыта – все испарилось. Остался только древний, первобытный инстинкт: БЕГИ.

Он рванулся к лестнице, к узкой полоске серого света вверху. Но его нога, сделав первый неловкий шаг, наступила на что-то скользкое. Он поскользнулся, не упал, но потерял долю секунды. И этого хватило. Из темноты метнулось то самое щупальце-корень. Оно не обвило ногу – оно вонзилось. Не острым концом, а каким-то боковым, крючковатым наростом, который впился в ткань его походных штанов выше щиколотки, а под ней – в кожу, с болезненной, цепкой силой. Боль была резкой, жгучей, как от удара крапивой, помноженной на десять. Коди вскрикнул. Не крик ужаса, а короткий, перехваченный вопль боли и паники. Он дернулся, пытаясь высвободить ногу, но корень лишь сильнее впился, тянул его обратно, в глубь подвала, к пульсирующему кокону. В свете упавшей на пол фонарика, который чудом не разбился, Коди увидел, как по корню, от кокона к нему, побежала слабая волна бирюзового свечения. Оно питалось. Оно чувствовало его страх, его боль, его тепло.

Мысли метались в панике: нож! Нож в рюкзаке! Но рюкзак болтался за спиной, чтобы достать – нужны секунды, которых у него не было. Лопата! Он видел ржавую лопату в углу! Но до нее не дотянуться. И тогда его взгляд упал на грудной карман.

Огонь. Не раздумывая, схватившись за единственную соломинку, Коди, выхватил зажигалку. Боль в ноге пронзила его с новой силой – корень, чувствуя сопротивление, дернул его еще резче. Коди чуть не упал, но уперся свободной рукой в землю. Он поднес пламя не к самому корню – он боялся, что это не подействует, а к тому самому крючковатому наросту, что впился в его ногу.

Оранжевый язычок пламени лизнул бугристую, влажную поверхность. Эффект был мгновенным и оглушительным.

Корень не просто дернулся. Он вздрогнул всем своим существом, как живое существо, тронутое раскаленным железом. Раздался звук – не крик, а нечто среднее между шипением лопающегося пузыря и сухим треском ломающейся ветки. Из-под пламени брызнула струйка темного, густого сока с отвратительным химическим запахом. И корень, словно обжегшись о саму суть жизни этого мира, отпрянул. Крюк разжался. Давление на ногу исчезло.

Коди не стал ждать. Адреналин выжег всю боль, всю усталость. Он вскочил на одну ногу, потом, хромая, помчался к лестнице, не оглядываясь. Он не видел, как зашевелились другие корни, как кокон на мгновение замер, а потом пульсировал с новой, тревожной силой. Он видел только ступени, уводящие вверх, к серому свету. Он влетел на лестницу, хватая руками за холодные каменные выступы, поднимаясь по ним почти на четвереньках. Раненая нога горела, но он не чувствовал ничего, кроме всепоглощающей потребности быть снаружи. Вырвавшись из темного провала, он с размаху ударил рукой по тяжелой двери подвала, захлопнул ее и, не останавливаясь, пронесся через мертвый дом, выпрыгнул через разбитое окно, не почувствовав, как стекла режут ему руки.

Он бежал. Мимо сараев, через поле с серебристой пыльцой, пока не споткнулся о корень на старой дороге и не рухнул на колючий, но такой знакомый и безопасный асфальт.

Он лежал на спине, грудная клетка ходила ходуном, вырывая из горла хриплые, прерывистые всхлипы. Небо над ним было низким, серым, затянутым вечными тучами. Он смотрел в него, и в глазах у него стояли слезы – от боли, от страха, от обрушившегося на него понимания. Он поднял дрожащую руку, разжал кулак. В нем, теплая от его тела, лежала зажигалка. Маленький, победивший тьму, огонек. Он сжал ее снова, прижал к груди, и хриплый, сдавленный шепот вырвался из его пересохшего горла, смешавшись со стуком сердца:

– Еще чуть-чуть… отец… Держись еще чуть-чуть…

Он говорил это отцу. Но в глубине души он знал – это он говорил себе. Потому что теперь он понял по-настоящему. Пустошь не просто опасна. Она ненавидит их. И она ждет. А он залез прямо в ее червячное, пульсирующее сердце. И выжил. Но до вышки еще идти и идти.

Сдавленно кряхтя, он сел. Каждое движение отдавалось резким спазмом в ноге. Он не решался смотреть на нее, боялся увидеть что-то большее, чем рану – увидеть заразу, изменение, черные прожилки под кожей. Но страх за отца был сильнее. Он заставил сжать зубы и высвободить плечевые ремни рюкзака. Рюкзак упал на асфальт с глухим стуком. Замок на молнии был холодным, пальцы плохо слушались, дрожали. Пальцы наткнулись на жесткий нейлоновый чехол с красным крестом, выцветшим от времени и грязи. Аптечка. Отец собрал ее сам, и каждый предмет в ней был подобран с мрачной прагматичностью выживальщика. Коди вытащил чехол, расстегнул липучки. Запах бинтов, йода и чего-то еще, лекарственного и горького, ударил в нос – чистый, почти стерильный, невыразимо далекий от сладковатой гнили подвала. Этот запах был якорем, связью с нормальностью, с отцом. Он глубоко вдохнул его, чувствуя, как паника чуть отступает, уступая место сосредоточенности ремесла.

Сначала нужно было увидеть врага. Он закатал штанину, ткань прилипла к ране, и при отрыве его пронзила новая волна боли. Коди стиснул зубы, издав шипящий звук сквозь них.

Рана была страшной, но не смертельной. Не рваный порез, а странный, будто выжженный и проколотый одновременно след: два рваных отверстия от крючковатого нароста, окруженные воспаленным, багровым ореолом. Кожа вокруг них была неестественно горячей на ощупь и покрыта мелкими, бугристыми пузырьками, словно от химического ожога. Из ран сочилась не кровь, а желтоватая, мутная сукровица с едва уловимым бирюзовым отливом. Именно этот отлив заставил сердце Коди сжаться от нового, леденящего страха. Это был не просто яд. Это было внедрение. Чужеродное. Живое.

– Охотник и приманка, – прошептал он, вспоминая слова отца. Руки сами потянулись к нужным предметам в аптечке, действуя почти на автомате, как его учили.

Очистка. Бутылочка с чистой водой которую жалеть нельзя, инфекция страшнее. Он смочил последний относительно чистый лоскут от старой рубахи. Прикосновение мокрой ткани к ране было адским. Он вскрикнул, коротко и резко, выжимая из ран мутную жидкость. Сукровица смешалась с водой, окрашивая ткань в желтый цвет. Потом антисептик. Не йод – его почти не осталось, а едкий, пахнущий химией раствор на основе спирта и чего-то еще. Он вылил его прямо на рану, и боль достигла такого накала, что в глазах помутнело. Он упал на локоть, сдерживая рык. Мир звенел. Но когда белая пелена отступила, рана казалась… чище. Бирюзовый отлив чуть поблек.

Нож и огонь. Отец говорил: «Если сомневаешься – выжигай». Маленький складной нож, лезвие протертое спиртом. Коди раскалил его кончик над пламенем зажигалки до тусклого красного свечения. Дыхание участилось. Это было хуже всего. Хуже, чем бегство. Это было осознанное, добровольное причинение себе боли во имя спасения. Он закусил ремешок от рюкзака, ощутив во рту вкус кожи и грязи. Взгляд стал стеклянным, отрешенным. Он прижал раскаленный металл к краям ран, к воспаленной коже вокруг. Чш-ш-ш! Шипение и запах паленого мяса, свой, знакомый и от этого невыносимый. Тело вздрогнуло в судороге, по спине прокатилась волна ледяного пота. Он чуть не потерял сознание, мир уплывал в черные точки. Но он держался. Выжигал возможную заразу, прижигал сосуды. Когда он убрал нож, от ран шел тонкий дымок. Боль теперь была глухой, пульсирующей, но уже человеческой – боль от повреждения, а не от вторжения.

Перевязка. Дрожащими, но уже более уверенными руками он нанес толстый слой антибактериальной мази, полузасохшей но еще годной на обожженную кожу. Потом, марлевая салфетка, потом несколько витков стерильного бинта, плотно, но не туго. Каждый виток, это возвращение контроля. Каждый узел крепкий, двойной, как учили, это шаг назад из животного ужаса в состояние бойца, раненного, но не сломленного.

Он закончил. Сидел на холодном асфальте, прислонившись к рюкзаку. Руки были в крови и саже, лицо мокрое от слез, пота и слюны. Он выплюнул ремешок, чувствуя, как дрожь медленно отступает, сменяясь леденящей, кристальной ясностью. Он посмотрел на перебинтованную ногу. На аптечку с разбросанными вокруг использованными материалами. На свою окровавленную, испачканную сажей руку, в которой все еще была зажата зажигалка.

Огонь очистил. Огонь спас.

Он собрал рюкзак, движения медленные, экономные. Каждая деталь встала на свое место. Собирая аптечку он заметил маленький складной ножик, сунув себе его в карман он подумал что может пригодиться. Боль в ноге теперь была союзником, она напоминала что он жив, что он чувствует, что он вырвался. Он встал, опираясь на ствол мертвого дерева у обочины. Взял палку покрепче – теперь она будет его третьей ногой. Он бросил последний взгляд в сторону мертвой фермы. Оттуда не доносилось ничего. Ни звука, ни свечения. Но он знал. Оно там есть. Оно его помнит.