# Письма живому

Ксения У-Го

Она любила его всю жизнь. Он был её первой любовью, той, кто научил доверять, верить и ждать. Но юность, глупость и страх сделали своё: они разошлись. И каждый пошёл своей дорогой.

15 лет спустя прошлое возвращается: он на передовой, она – доброволец, помогающий тем, кто оказался в гуще войны. Их дороги пересекаются вновь, но теперь каждый шаг – выбор между страхом и чувствами, между безопасностью и сердцем, между прошлой любовью и новым будущим.

Письма, звонки, встречи, слова, которые нельзя было сказать тогда… Всё возвращается. Но сможет ли сердце выбрать снова, или прошлое разрушит шанс на счастье навсегда?

"А вы бы смогли ждать того, кого любите, пока война решает, кто выживет?"

## Глава 1

Кафе называлось «Кофе и шоколад» и находилось в полуподвальном помещении старого дома на улице Карла Маркса. Женя любила это место за то, что здесь никогда не бывало шумно. Даже в часы пик посетители говорили вполголоса, будто сговорившись не нарушать тишину, которую создавали толстые кирпичные стены, деревянные панели на стенах и мягкий приглушённый свет от старых бра с матовыми плафонами.

Сегодня народу было совсем мало. За дальним столиком, в самом углу, сидела парочка лет двадцати пяти – девушка с длинными светлыми волосами и парень в сером свитере крупной вязки. Она смеялась, поправляя ему чёлку, он ловил её руку и что-то шептал, отчего она смеялась ещё громче, но всё равно тихо, по-своему, по-влюблённому. У окна одинокий мужчина лет пятидесяти читал книгу в потёртом твёрдом переплёте, изредка поглядывая на улицу и делая пометки карандашом на полях. Ещё две женщины средних лет пили чай у входа, обсуждая дачные проблемы – одну явно мучил вопрос, куда делась рассада помидоров, вторую – свекровь, которая опять приехала без предупреждения.

Женя пришла чуть раньше. Она всегда приходила чуть раньше – это было частью её характера, той спокойной основательностью, которая отличала её от большинства знакомых. Села за свой любимый столик у окна, откуда было видно и улицу, и весь зал. Сняла пальто – тёмно-синее, мягкое, купленное три года назад в обычном торговом центре, но выглядевшее дороже, чем стоило на самом деле. Аккуратно повесила на спинку стула. Поправила шарф – серый, кашемировый, подарок Оли на прошлый Новый год. Положила на стол перчатки – чёрные, тонкие, кожаные, уже немного потёртые на указательных пальцах, потому что она постоянно теребила их, когда волновалась или задумывалась.

Сделала заказ заранее, чтобы не отвлекаться потом. Латте с миндальным сиропом и круассан, который она всегда брала, но съедала только половину. Официантка, молодая девушка с хвостиком и смешными серёжками в виде котиков, принесла кофе быстро и поставила перед ней чашку с аккуратной пеной, на которой бариста нарисовал листик.

Женя сидела, смотрела на серый городской день за стеклом, но ничего не видела – так, скользила взглядом по прохожим, по мокрому асфальту, по редким машинам, по женщине с коляской, которая остановилась у светофора и никак не могла дождаться зелёного. Внутри было ровно и пусто, как бывает, когда долго живёшь одна и привыкаешь к этому состоянию так, что перестаёшь его замечать. Пустота стала не врагом, а фоном – как белые стены в квартире, как тишина по вечерам, как одна чашка на столе.

Она любила Олю. По-настоящему, той редкой дружеской любовью, которая осталась ещё со школы, когда они сидели за одной партой и обменивались записками, пряча их от учительницы по математике, злой старухи, которая ненавидела всех, кроме отличников. Оля была единственной, с кем Женя могла молчать в трубку, когда не было сил говорить.

Но рядом с Олей Женя всегда чувствовала себя слегка заторможенной. Оля жила в своём обычном темпе – быстром, громком, эмоциональном. Она влетала в любые отношения, в любые события, в любые разговоры, как влетают в тёплое море с разбега – с визгом, брызгами, полным погружением. Женя так не умела. Она заходила в воду медленно, привыкая к температуре, к глубине, к тому, что будет дальше. Сначала по щиколотку, потом по колено, потом по пояс – и только когда убеждалась, что дно надёжное, делала следующий шаг.

Оля не понимала этой медлительности. Она искренне недоумевала, почему такая красивая, умная, добрая Женя до сих пор одна. Периодически пыталась её «пристроить» – подсовывала номера телефонов коллег по работе, дальних родственников, даже бывшего одноклассника, который развёлся и, по Олиным словам, «очень переживал и нуждался в женском внимании». Женя отшучивалась, переводила тему, но иногда ловила себя на мысли, что Оля права: пора бы уже. Просто непонятно – как? С кем? Зачем?

Дверь кафе распахнулась ровно на пять минут позже назначенного времени, и Оля ворвалась внутрь, как маленький ураган в ярко-красном пальто и цветастом шарфе, который развевался за ней, словно флаг. Она всегда носила яркое – говорила, что серая жизнь требует ярких красок, а если их нет внутри, надо брать снаружи. Внутри у Оли красок хватало и без шарфов, но она всё равно добавляла.

– Женька! Прости, забегалась!

Она чмокнула подругу в щёку – пахло от неё яблоками, духами и чем-то свежим, утренним. Плюхнулась на стул, скинула сумку на соседний стул, шарф – на спинку, пальто – туда же, навалив всё кучей, и только потом выдохнула. У неё была привычка сначала сделать, а потом думать. Сумка могла упасть, шарф – съехать на пол, но Оля не переживала: поднимет, поправит, не проблема.

– Уф. Ну и погодка. С утра снег, днём дождь, к вечеру, говорят, опять замёрзнет. С ума сойти. Я выходила – солнце, я без зонта. Вышла из метро – ливень. Пришлось в магазине зонт покупать за пятьсот рублей, одноразовый, он уже сломался, пока я до кафе бежала. Смотри!

Оля вытащила из сумки жалкие останки зонта – сломанные спицы торчали в разные стороны, ткань порвалась.

– Вот. Красота. Придётся теперь новый покупать. А этот выкинуть жалко, он же почти новый, пятьсот рублей всё-таки. Хотя какой он новый, он час прожил. Ладно, к чёрту.

Оля засунула останки обратно в сумку, отряхнула руки и наконец посмотрела на Женю.

– Ты как? Что заказала? Ой, латте? Я тоже буду латте. И ещё те пироженки, с карамелью, помнишь, мы в прошлый раз брали? Или может с вишней? А, давай оба! Пополам!

Она подозвала официантку – ту самую, с котиками в ушах – и заказала двойную порцию кофе и два пирожных, даже не глядя в меню. Официантка улыбнулась, записала и ушла, а Оля снова повернулась к Жене.

– Слушай, я тебе не рассказывала про нашего нового начальника? Это жесть. Ему лет пятьдесят, он всё время ходит и нюхает воздух. Буквально. Заходит в кабинет и нюхает. Говорит, что чувствует, если кто-то курил в туалете. Представляешь? Мы теперь не курим в туалете, мы курим у чёрной лестницы, а он и туда ходит нюхать. Я думаю, у него пунктик.

Женя улыбнулась. Оля умела рассказывать истории – даже про дурацкого начальника с пунктиком у неё получалось смешно.

– …а в пятницу он вызвал меня и говорит: «Оля, вы ответственная за отчёт?» Я говорю: «Нет, это Лена отвечает». А он: «А где Лена?» Я говорю: «Лена в отпуске». А он: «А почему она в отпуске без отчёта?» Я говорю: «Она отчёт сдала до отпуска». Он понюхал воздух и ушёл. Я до сих пор не поняла, зачем он меня звал.

Оля развела руками и отпила латте, который как раз принесла официантка. Пирожные – карамельное и вишнёвое – стояли на маленьких тарелочках, посыпанные сахарной пудрой, и выглядели так соблазнительно, что даже Женя, которая обычно не ела сладкое по утрам, отломила кусочек вишнёвого.

– Ммм, – зажмурилась Оля, отправив в рот половину карамельного. – Обожаю это место. Тут даже пирожные какие-то правильные. Не слишком приторные, но и не пресные. Золотая середина. Ты как вообще? Я смотрю, у тебя круассан. Опять не ешь?

– Ем, – Женя отломила кусочек, чтобы доказать. – Просто медленно.

– Ты всегда медленно. Я вот не умею медленно. Мне если вкусно, я быстро. А если невкусно, я вообще не ем. У меня всё быстро или никак. Наверное, это неправильно, но я уже старая, меня не переделать.

Оля засмеялась, тряхнула головой – короткие тёмные волосы блеснули в свете лампы. Она была не красавицей в классическом смысле, но в ней было столько жизни, что это заменяло любую внешность. Мужчины на неё вешались, хотя Оля уже десять лет замужем и даже не смотрела в сторону. Женя иногда завидовала этой её способности – притягивать взгляды, не прикладывая усилий.

– …а вчера он опять припёрся пьяный, – Оля вдруг свернула на мужа, хотя Женя не заметила, как они перешли к этой теме. – Говорю: ты чего? А он: «Меня повысили». Я говорю: «Повысили – это хорошо, но почему пьяный?» А он: «А как ещё отмечать?» Ну я и психанула. Не из-за того, что пьяный, а из-за того, что даже не позвонил. Сидела, ужин грела, ждала. А он в бане с коллегами. Сказал бы – я бы не грела. Но нет, надо, чтобы я ждала и переживала. Мужики – они же как дети. Им скажи – не сделают. Не скажи – обидятся.

Женя кивала, слушала вполуха. Она любила Олины истории, но сегодня не могла сосредоточиться. Мысли всё время уходили куда-то в сторону, цеплялись за что-то неуловимое. Она поймала себя на том, что смотрит на свои руки – пальцы теребят край салфетки, скручивают её в трубочку, разглаживают, снова скручивают. Зачем? Она не знала.

Оля вдруг замолчала на полуслове. Посмотрела на Женю внимательно, как смотрят, когда вспоминают что-то важное посреди пустой болтовни. Чиркнула взглядом по её лицу, по рукам, по салфетке, которую та уже почти порвала.

– Слушай, а ты знаешь? – голос у Оли стал другим – тише, осторожнее, будто она несла хрупкую вещь и боялась разбить. – Илья-то развёлся. Помнишь Илью?

Женя перестала дышать. Совсем. Просто остановила дыхание где-то на полуслове, на полувздохе, и сидела так, боясь пошевелиться, чтобы Оля не заметила. Салфетка в пальцах замерла, перестала скручиваться. Сердце пропустило удар, потом ещё один, потом забилось где-то в горле, часто и глухо.

Оля не заметила. Она добивала кофе, одной рукой держа чашку, другой уже тянулась к пирожному, отламывая кусочек вишнёвого.

– Говорят, подписал контракт и уехал. Туда, – она сделала неопределённый жест куда-то в сторону окна, за которым был серый город, мокрый асфальт, спешащие люди и где-то далеко – война. – Представляешь?

Женя молчала. Внутри неё всё смешалось – холод и жар одновременно, как будто кровь сначала прилила к сердцу, а потом резко отхлынула, оставив только звон в ушах и противную дрожь в пальцах. Она смотрела на Олю, но не видела её. Смотрела в окно, но не видела улицу. Взгляд сам собой, без её участия, упал на ту парочку за дальним столиком. Он что-то шептал девушке, она смеялась, отодвигала чашку, он ловил её руку, целовал пальцы. Обычное счастье. Обычный день. Обычная жизнь, которая идёт мимо, пока ты сидишь в кафе и слушаешь, как подруга рассказывает про нового начальника и пьяного мужа.

А где-то там, куда Оля показала жестом, был Илья.

Илья, который развёлся.

Илья, который уехал на войну.

Илья.

Женя закрыла глаза на секунду – и провалилась.

Двор. Лето. Вечер.

Тёплый июньский воздух пахнет сиренью и пылью, где-то лает собака, в соседнем дворе играет музыка. Солнце уже село, но небо ещё светлое, прозрачное, с первой звездой, которая только-только зажигается где-то над крышами.

Компания – человек пять-шесть, кто-то сидит на лавочке, кто-то стоит, облокотившись о перила, кто-то курит, отойдя в сторону. Ленка что-то рассказывает, размахивая руками, Серёжа слушает и улыбается, Пашка пытается отобрать у кого-то телефон.

Женя выходит из подъезда, щурится от заходящего солнца. На ней лёгкое белое платье в мелкий цветочек, волосы распущены, ещё влажные после душа. Она чувствует себя красивой и немного не в своей тарелке – в этой компании она бывает редко, её привела Ленка, сказала: «Пойдём, там нормальные ребята, не скучно».

Знакомые лица – Ленка, Серёжа, Пашка. И рядом с ними – он.

Незнакомый. Высокий, чуть старше, в простой светлой футболке и потёртых джинсах. Стоит спокойно, чуть в стороне, прислонившись плечом к деревянному столбу, на котором висит старый фонарь. Смотрит внимательно, как будто изучает.

– О, Женька, привет! – Ленка машет рукой. – Иди к нам. Знакомься, это Илья.

Он отлипает от столба, делает шаг навстречу. Подаёт руку. Ладонь сухая, тёплая, уверенная.

– Илья.

– Женя.

Он улыбается чуть заметно, только уголками губ. Глаза у него серые, светлые, с тёплым оттенком. Она отводит взгляд, но краем глаза видит – он всё ещё смотрит. Не раздевая, не оценивая, а просто – смотрит, как будто запоминает.

Потом были вечера на лавочке. Компания уходила, а они оставались. Сидели вдвоём, смотрели, как темнеет небо, как зажигаются окна в доме напротив, как кто-то выходит гулять с собакой. Говорили обо всём и ни о чём. Он рассказывал про работу – он уже работал, не учился, как она. Про армию, куда его должны забрать через год. Про то, что хочет построить дом. Про то, что никого никогда так не ждал, как ждал её из лагеря.

– Смотри, первая звезда, – сказал он однажды. – Загадай желание.

Она загадала. И знала, что он загадал то же самое.

– Жень? Ты чего?

Голос Оли выдернул её обратно – в кафе, в запах кофе и выпечки, в серый день за окном, в мокрый асфальт и спешащих людей. Женя моргнула, мотнула головой, прогоняя видение.

– Извини, задумалась, – она улыбнулась виновато, надеясь, что улыбка выглядит естественно. – Так что там со свекровью?

Оля снова нырнула в свою историю, обрадованная, что её слушают. Про свекровь, которая опять приехала без звонка. Про мужа, который опять напился с друзьями. Про начальника, который опять нюхал воздух. Жизнь текла своим чередом – обычная, привычная, почти уютная в своей предсказуемости.

А Женя допила остывший кофе – горьковатый, уже без пенки, без того красивого листика, который нарисовал бариста. И поняла: всё. С этого момента что-то изменилось. Она ещё не знала, что именно, но внутри уже запустился какой-то механизм, который нельзя остановить.

Он уехал на войну.Он развёлся.

Илья.

За окном кафе начинался дождь. Крупные капли били по стеклу, стекали вниз мутными дорожками. Парочка за дальним столиком собиралась уходить – парень надевал куртку, девушка поправляла шарф, они смеялись, строили планы на вечер. Мужчина с книгой закрыл потрёпанный том, убрал карандаш и тоже посмотрел на улицу – видимо, ждал, когда дождь стихнет.

Женя смотрела на всё это и думала об Илье. О том, как он там. О том, что она даже не знает, жив ли он вообще. О том, что все эти годы она запрещала себе о нём думать – и думала. Иногда. Не каждый день. Не каждую ночь. И научилась делать это так, чтобы никто не замечал.

– …ну я и говорю, пусть сам разбирается. Не маленький, – Оля закончила очередную историю и посмотрела на Женю с подозрением. – Ты сегодня какая-то странная. Всё в порядке?

– Да, – Женя улыбнулась уже увереннее. – Просто устала. Работы много.

– Работа подождёт, – Оля решительно отодвинула пустые тарелки. – Давай-ка я тебя ещё кофе напою. И пирожное доешь, не оставляй. Вишнёвое самое вкусное, между прочим.

Она махнула официантке, заказала ещё две чашки и посмотрела на Женю уже совсем другими глазами – не шумными, а тёплыми, внимательными, теми, которые у неё появлялись только в редкие минуты тишины.

– Ты если что – звони. В любое время. Я серьёзно.

Женя кивнула. И подумала: «А кому звонить ему, если что? Есть ли у него вообще телефон там? Может, он уже…»

Она отогнала мысль, не дала ей оформиться. Взяла пирожное, откусила – вишня кислила на языке, сбивая противный привкус страха.

Разговор перетёк в другое русло. Оля рассказывала про отпуск, который они планировали с мужем – хотели в Турцию, но цены кусались, поэтому, наверное, поедут на базу отдыха в Ленинградскую область. Женя кивала, спрашивала, вставляла «да ну?», «представляю», но делала это автоматически, потому что часть её сознания всё ещё была там – в летнем дворе, на лавочке, где они сидели вдвоём и ждали первую звезду.

Дождь за окном стих так же внезапно, как начался. Выглянуло солнце – робкое, неяркое, но всё же солнце. Мужчина с книгой улыбнулся, сложил вещи и ушёл. Женщины у входа тоже засобирались, обсуждая, успеют ли до следующего дождя.

– Ладно, мне пора, – Оля чмокнула Женю в щёку, начала собирать свою кучу – шарф, пальто, сумку, остатки зонта. – Напиши вечером, как дойдёшь. И давай встречаться чаще, а то я по тебе скучаю.

– Давай, – пообещала Женя, зная, что встречаться чаще у них всё равно не получится – у Оли семья, работа, свекровь, а у неё… а у неё просто нет привычки выбираться из дома.

Оля ураганом вылетела из кафе, чуть не сбив с ног входящую пару. Женя осталась одна. Допила второй кофе, доела пирожное – вишнёвое действительно оказалось вкусным. Посидела ещё немного, глядя, как солнце играет на мокром асфальте, как люди выходят из укрытий и снова спешат по своим делам.

Потом оделась, расплатилась, вышла на улицу.

Воздух после дождя пах свежестью, бензином и мокрой листвой. Женя вдохнула глубоко, застегнула пальто, надела перчатки. Достала телефон, посмотрела на экран. Можно было бы поискать его в соцсетях. Просто так. Просто посмотреть, есть ли он там. Но она знала, что не будет – не сейчас, не сегодня. Слишком страшно.

Она пойдёт домой, включит чайник, сядет с книгой, а вечером, когда стемнеет, когда станет особенно тихо и пусто, она разрешит себе подумать о нём. Разрешит вспомнить всё. А пока – надо просто идти.

Женя пошла по мокрому тротуару, обходя лужи. За спиной осталось кафе «Кофе и шоколад», парочка за дальним столиком, одинокий мужчина с книгой, Оля с её историями и две новости, которые перевернули внутри всё, что только можно было перевернуть.

Она ещё не знала, что будет дальше. Но механизм уже запустился.


## Глава 2

Дом встретил её тишиной и запахом дерева – когда-то она покрыла специальным маслом старый комод, который нашла на блошином рынке, и запах всё ещё держался, хотя прошло уже полгода.

Квартира на пятом этаже панельной девятиэтажки, доставшаяся от родителей как раз перед замужеством. Мама тогда сказала: «Хватит снимать, пора своё иметь. Мы с папой поднакопим, поможем». Они и помогли – внесли большую часть, оформили на неё, а она въехала, сделала косметический ремонт, расставила мебель и впустила в эту жизнь Олега. А через полтора года – выставила его вещи на лестничную клетку и поменяла замки.

Теперь здесь снова было только её пространство.

Женя любила этот порядок. На подоконнике в кухне – фиалки в керамических горшках, расписанных ею самой акриловыми красками: синие, зелёные, с мелкими цветочками. На стенах в прихожей – несколько панно из сухих цветов под стеклом, которые она делала долгими зимними вечерами. На полке в гостиной – свечи ручной работы: она иногда брала заказы, когда хотелось отвлечься от мыслей, погрузиться в процесс, где нужно просто смешивать воск и ароматы и не думать ни о чём.

В гостиной стояло большое кресло с мягким пледом, куда она забиралась с книгой или с ноутбуком. В спальне – только кровать, деревянная тумбочка и лампа с тёплым светом. Ничего лишнего. Ничего чужого.

Женя разделась в прихожей, повесила пальто в шкаф, скинула сапоги на резиновый поддон у двери. Прошла на кухню, включила чайник. Села за небольшой деревянный стол, покрытый льняной скатертью с вышивкой – бабушка подарила ещё на новоселье, сказала: «В доме должно быть что-то настоящее, руками сделанное». Поставила перед собой кружку – большую, белую, с отбитой ручкой. Она специально не выбрасывала эту кружку, купленную ещё в студенчестве на распродаже. Привыкла. К отбитой ручке, к трещинке на ободке, к тому, что чай в ней остывает ровно за пятнадцать минут.

За окном уже темнело. Дождь кончился, но небо всё равно висело низкое, серое, тяжёлое, как мокрая вата. Женя смотрела в кружку, в которой заваривался чай – чёрный, с бергамотом, любимый с детства. Смотрела, как поднимается пар, как кружатся чаинки, и думала.

Зачем он подписал контракт?

Вопрос крутился в голове, как заезженная пластинка, как та самая песня, которая застревает и не отпускает. Она не понимала. Илья всегда был рассудительным, спокойным, надёжным. Даже в семнадцать он говорил о жизни так, будто уже всё про неё понял. Он не был авантюристом, не был сорвиголовой. Он был тем, кто строит планы, кто ждёт, кто терпит.

Что могло заставить человека после пятнадцати лет брака, после развода, после всего – взять и уехать туда?

Она не знала ответа. И это бесило.

Чайник закипел, щёлкнул, отключился. Женя заварила чай, обхватила кружку ладонями, чувствуя тепло, и подошла к окну.

Стояла, смотрела на редкие огни в соседних домах, на жёлтые фонари, отражающиеся в мокром асфальте, на одинокую машину, припаркованную у подъезда. Кто-то вышел из подъезда, хлопнула дверь, машина завелась и уехала. Пить не хотелось. Хотелось просто стоять и не думать.

Но мысли лезли.

Она вспомнила, как Оля сказала про развод. Ира. Та самая девушка, которая ждала его из армии. Которая потом стала женой. Которая, Женя знала это точно, знала о ней всё. Знала, что была какая-то девочка до неё, с которой Илья встречался подростком. Знала имя. Знала, наверное, даже как выглядит.

Ире это не нравилось. Жене тогда рассказывали общие знакомые: «Ирка запрещает ему писать, говорит, чтобы забыл прошлую жизнь». Но он писал всё равно. Пока не перестал.

Интересно, он вспоминал её все эти годы? Интересно, ему было хорошо с Ирой? Интересно, почему они разошлись?

Женя отогнала вопросы. Не её дело. Не её жизнь. Просто бывший парень из юности, с которым ничего не было уже почти двадцать лет.

Она допила чай, поставила кружку в раковину, пошла в душ. Горячая вода помогала смывать день, смывать мысли, смывать всё, что налипло за эти несколько часов после кафе. Но сегодня не смывала. Вода текла по лицу, смешиваясь с чем-то, что она не хотела признавать слезами.

В пижаме, с мокрыми волосами, она вернулась на кухню, снова налила чай – уже просто так, чтобы занять руки. Прошла в гостиную, села в кресло, укуталась пледом до подбородка, включила ноутбук.

ВКонтакте.

Она зашла на свою страницу, потом в поиск. Набрала: **Илья Калугин**.

Ничего.

Пусто. Ни профиля, ни страницы, ни даже тени. Как будто человека никогда не существовало в интернете. Она попробовала найти по дате рождения – она помнила: двадцать третье августа. Нашлось несколько человек, но не он. По возможным старым никнеймам, по городам, по местам работы.

Илья Александрович Калугин отсутствовал в сети. Полностью. Словно вырезали.

Тогда она вбила просто имя и фамилию в поиск по всему интернету. Перебирала ссылки, проваливалась в старые форумы, в новости, в какие-то упоминания.

И нашла.

Судебное дело. Затопление квартиры. Истец – Калугина Ирина Петровна. Ответчики – соседи из квартиры этажом выше. Свидетелем по делу проходил Калугин Илья Александрович.

Женя смотрела на скупые строчки судебного решения и пыталась представить его в тот день. В какой-то обычной одежде – может, в джинсах и свитере. С папкой документов. С усталым лицом человека, который устал от быта. Рядом – Ира, его жена. Они вместе ходили по судам, вместе доказывали, что соседи должны платить. Обычная семейная история.

А через три года – война.

Она закрыла ноутбук. Посидела, глядя в стену. Потом взяла телефон.

***

Следующие три дня были странными.

Утром Женя вставала по будильнику – ровно в семь. Шла в душ, завтракала тем же, что и всегда: овсянка с бананом, кофе с молоком. Одевалась – джинсы, свитер, удобные ботинки. Красилась минимально – только тушь и блеск для губ. Выходила из дома ровно в восемь двадцать, чтобы успеть к девяти.

Работала она в небольшом дизайн-бюро на третьем этаже старого здания в центре. Три комнаты, четыре сотрудника, начальник – Игорь Сергеевич, мужик лет пятидесяти, который сам когда-то начинал с нуля и теперь относился к делу с фанатизмом. Женя занималась интерьерами – чертила, подбирала материалы, ездила на объекты, общалась с заказчиками, которые вечно не знали, чего хотят.

В понедельник она сидела за своим столом, смотрела на монитор и не видела чертежей. Перед глазами стояло другое.

– Жень, ты чего зависла? – спросила Наташка, её коллега, с которой они делили кабинет. – Планы горит?

– А? Да нет, всё нормально. Задумалась просто.

– Ну-ну, – Наташка подозрительно сощурилась, но лезть не стала.

Женя провела день как в тумане. Чертила, отвечала на звонки, кивала заказчикам. А в голове крутилось одно: Илья на войне. Илья, который когда-то ждал её с конфеткой у подъезда, забегая к ней на десять минут в обеденный перерыв. Который писал письма в лагерь. Который сказал тогда утром на пороге: «Я люблю тебя».

В обеденный перерыв она открыла телефон и начала писать старым знакомым.

Ленка – та самая, с которой они дружили в компании. Ленка ответила быстро, будто только и ждала:

– Женька! Привет! Сколько лет, сколько зим! Ты как? Где ты? Замужем? Дети есть?

– Лен, привет. Всё нормально. Слушай, у меня вопрос. Ты случайно не знаешь, как найти Илью? Калугина?

Пауза. Потом Ленка уже другим тоном:

– Илью? А зачем тебе?

– Просто нужно. Очень.

– Ну… не знаю. Я с ним давно не общалась. Он вроде женился на Ирке. А сейчас, говорят, развёлся. И уехал. Туда. Ты слышала?

– Слышала.

– А зачем тебе? Вы же… ну, это же было сто лет назад.

– Лен, просто узнай, если можешь. Пожалуйста.

– Ладно, попробую. Я у Серёжи спрошу, он вроде с кем-то пересекался.

Женя написала Серёже – тот тоже был в их компании. Серёжа ответил только вечером: «Не в курсе, давно не общались. Попробую узнать у Пашки, они вроде пересекались пару лет назад».

Потом написала ещё двоим – тем, кто иногда мелькал в соцсетях, с кем ещё можно было связаться. Ответы приходили медленно. Кто-то не знал, кто-то не отвечал вообще, кто-то обещал спросить у общих знакомых.

Женя ждала.

И в эти три дня она вспомнила то, что не вспоминала годами. Вспомнила не картинками из прошлого, а целиком – как кино, как чужую жизнь, которая вдруг оказалась её собственной.

***

Октябрь 2004-го. Холодный ветер гнал по асфальту жёлтые листья. Женя стояла у окна в своей комнате и смотрела на серое небо. Они не встречались уже месяц – разбежались после той глупой ссоры, когда он приревновал её к другу. Она тогда уехала с концерта одна, а он не остановил. Две недели он приходил в компанию, они сидели в одном дворе, но не разговаривали. Потом перестал приходить.

Ленка сказала в школе:

– Слышала? Илью забирают в армию. Проводы сегодня вечером.

У Жени внутри всё оборвалось.

Она написала записку. Долго думала, что написать, исписала пол-листа черновиков: «Прости», «Я дура», «Ты был самым лучшим», «Я тебя не забыла». Всё было не то. Всё звучало фальшиво.

Потом взяла новый листок и вывела аккуратно:

«Я тебя всегда любила. Просто по-своему. Прости, если что не так».

Они с Олей пошли к нему вечером. Проводы – это всегда шумно, много людей, музыка из окон, кто-то плачет, кто-то смеётся, парни стоят кучкой, передают друг другу сигареты. Илья стоял у подъезда, окружённый друзьями. Женя подошла, протянула записку. Он взял, посмотрел на неё долгим взглядом, молча. Рядом, у тротуара, стояла машина – кто-то ждал внутри. Женя не обратила внимания.

Она развернулась и ушла. Не оглядываясь.

А утром он пришёл к ней сам.

Она открыла дверь и замерла. Он стоял на пороге – в куртке, с красными глазами, будто не спал всю ночь.

– Можно?

Она впустила. Они стояли в прихожей, тесной, маленькой, и молчали.

– Жень, – сказал он наконец. Голос сел, хрипел. – Я… я не знаю, как сказать.

Молчал. Мял в руках шапку.

– Я люблю тебя. Ты же знаешь. Но…

Он выдохнул, будто решился:

– Там, вчера, в машине… это Ира. Она сказала, что будет ждать. Я не знаю, как так вышло. Она сказала, что любит. Что дождётся. А я… я не знаю. Я не прошу тебя ждать. Я просто хочу, чтобы ты знала.

Она молчала.

– Ты будешь писать? – спросила наконец.

– Буду, – сказал он. – Обязательно.

Он ушёл, а она закрыла дверь и долго стояла, прижавшись лбом к холодному дереву.

Потом началась переписка.

Он писал ей письма – тёплые, нежные, как любимой. Рассказывал про армию, про казарму, про дедов, про то, как скучает. «Я каждый вечер смотрю на звезду и думаю, что ты тоже смотришь. Помнишь, мы загадывали желания? Я до сих пор загадываю то же самое».

А ещё он писал Ире. Ира ждала. Ира писала ему каждую неделю. Ира, как Женя узнала позже, запрещала ему писать Жене: «Забудь её, у неё своя жизнь, ты ей не нужен». Но он писал всё равно.

А Женя училась в одиннадцатом классе. Экзамены, подготовка к поступлению, репетиторы. Она отвечала ему реже, чем надо бы. Иногда письма лежали на столе по три дня, прежде чем она собиралась с мыслями и садилась писать. Ей казалось – успеется. Впереди целая жизнь.

Потом она начала встречаться с парнем из параллельного класса. Так, по-детски – погулять после школы, посидеть в кафе с друзьями, подержаться за руки в кино. Ничего серьёзного. Она даже не думала об этом как об отношениях. Просто хотелось быть как все.

Илья узнал. Кто-то написал, кто-то сказал – она не знала. Но письма перестали приходить.

Через год после начала службы Ленка сказала:

– Слышала? Илья подписал контракт. В Чечню. На два года.

Женя тогда не поняла. Почему? Зачем? Он же мог отслужить год и вернуться. Зачем ещё два?

Она поняла позже. Когда перечитала его письма – все, что хранила в коробке под кроватью. Он ждал. А она не ответила.

А ещё позже, когда она уже почти забыла, когда жизнь закрутила – выпускные экзамены, поступление, новый город, новая компания, – пришло письмо. Последнее.

Она узнала его почерк сразу – крупный, размашистый, с наклоном вправо. Обрадовалась даже. Думала: «Вспомнил, написал». Вскрыла конверт, села на кровать читать.

И замерла.

«Ты думаешь, я не знаю? Думаешь, можно делать вид, что ничего не было? Мне всё рассказали. Про твоего парня. Про то, как вы гуляете, как ты с ним смеёшься, как держишь за руку. А я здесь – гнию в этой казарме, жду твоих писем, как дурак, верю, что ты другая. Что ты не такая, как все.

А ты – такая же.

Ты предала меня. Ты сделала это так легко, будто ничего между нами не было. Будто я тебе никто. Знаешь, что самое обидное? Я ведь правда тебя любил. По-настоящему. А ты… ты просто играла.

Прощай. Не пиши мне больше. Я выброшу твои письма, как выбросил надежду. Ты её не заслужила.

Илья».

Женя сидела на кровати и смотрела на эти строки, расплывающиеся перед глазами. Она хотела ответить. Хотела объяснить, что тот мальчик – просто так, просто чтобы не быть одной, что ничего серьёзного, что она думала о нём, об Илье, каждый день. Хотела напомнить, что его из армии ждет Ира и он так и не определился. Но рука не поднималась.

А через неделю она сожгла письмо. Вместе с остальными.

И запретила себе думать.

***

Сейчас, сидя в офисе, глядя на монитор, Женя вдруг увидела эту параллель. Тогда он подписал контракт после того, как узнал, что она «предала». Ушёл в горячую точку – от боли, от обиды, от того, что не нужен.

А теперь? После пятнадцати лет брака с Ирой, после развода – он снова подписал контракт. Неужели опять убегал? Неужели опять от боли? От чего? От того, что не сложилось?

Женя закрыла глаза. В горле стоял ком, который не проглатывался.

«Дурак, – подумала она. – Какой же ты дурак, Илья Калугин. Неужели нельзя было по-другому?»

Она сама не заметила, как по щеке потекла слеза. Стерла тыльной стороной ладони, быстро, чтобы никто не увидел. Наташка как раз вышла пить кофе, в кабинете никого не было.

Вечером третьего дня, когда Женя уже почти потеряла надежду, пришло сообщение от Ленки:

«Жень, есть контакт. Пашка нашёл. Один парень с нашего района работал с ним пару лет назад. Говорит, у Ильи был этот номер. Но это давно, может, уже не действует. Держи: