Ледяное сердце
Стэллиса Трифф

© Стэллиса Трифф, 2026

ISBN 978-5-0069-4701-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Посвящается тем, кому однажды разбили сердце.

☾ Глава 1

Воздух в «Колизее» был слишком густым. Не Колизей Рима, конечно. Просто так прозвали подвальный зал на окраине города, где проходили полулегальные бои или же просто там тренировались. Освещение – пара тусклых ламп над рингом да несколько прожекторов, бьющих в глаза зрителям на импровизированных трибунах – скамейках и ящиках из-под пива. Гул голосов, хриплый смех, лязг опускаемых сидений, запах дешёвого табака, пива и чего-то резкого, химического – то ли для мытья полов, то ли средства для остановки крови.

Марк Воронов, он же «Шторм», стоял в своём углу, спиной к канатам, и пытался вдохнуть полной грудью, но не получалось. Каждый вдох обжигал лёгкие, будто он глотал песок. Его тренер Валера, а также он являлся опекуном Марка, тёр ему плечи жёстким полотенцем.

– Держись, Шторм! – хрипел Валера ему в ухо, перекрывая гул зала. – Он уже выдыхается! Видал его пятый раунд? Как корова на льду!

Шторм кивнул, не открывая глаз. Пятый раунд… он помнил тупую боль в рёбрах после особенно удачного апперкота соперника, звон в ушах, когда его голова отлетела назад от хука. Помнил, как его колени дрогнули, и он едва удержался, ухватившись за канаты. Глоток воды из бутылки, которую поднёс Валера, был как глоток жизни. Холодная, обжигающая горло.

Он открыл глаза. Противник в противоположном углу, здоровенный детина по кличке «Гранит», тоже сидел, запрокинув голову, рот открыт, ловя воздух. Его тренер что-то яростно кричал ему в лицо, брызгая слюной. Над левым глазом у Гранита зиял глубокий порез, кровь растекалась по лицу, смешиваясь с потом. Марк чувствовал удовлетворение. Он пробил эту броню.

Но и сам он был не лучше. Левая бровь распухла, почти закрывая глаз, губа рассечена. Где-то глубоко в животе ныло от ударов по корпусу. А самое главное – в груди клокотала ярость. Не спортивная злость, а дикая, первобытная. Злость на себя. Шестой раунд. Он должен был закончить это раньше. Должен был. Гранит – крепкий парень, но не топ. Он же – Филипп Гранитов, но у него не тот уровень, с которым у Марка должны быть проблемы, а проблемы были с самого начала.

Звон гонга разрезал воздух, как нож. Резкий, металлический, зовущий на бойню.

– Пошёл! – толкнул его Валера. – Не давай ему опомниться! В клинч, дави! Он уже трясётся!

Марк выпрыгнул из угла, канаты отбросили его вперёд, как катапульта. Его ноги, тяжёлые, как свинец, всё же несли его. Весь зал взорвался ревом. Кто-то орал его кличку:

– Што-оорм! Шторм!

Другие орали кличку соперника. Но это был не рев болельщиков на большом ринге. Это был вой голодных зверей, жаждущих крови.

Гранит тоже двинулся навстречу. Они сошлись в центре ринга. Марк сразу полез в ближний бой, пытаясь вклиниться, прижать тяжеловеса к канатам. Его руки работали автоматами: короткие, рубящие удары по корпусу – печень, почки. Туки-туки-тук. Глухой стук перчаток об мокрую кожу и мышцы. Он слышал хриплый выдох Гранита, чувствовал, как тот съёживается. Хорошо. Очень хорошо.

Но Гранит не сдавался. Он упёрся лбом в плечо Шторма, его мощные руки обвились вокруг спины Марка, пытаясь сдавить, сломать хватку в клинче. Запах пота, крови, дешёвого дезодоранта и страха ударил в нос Марку. Он попытался вырваться, рванул корпусом. В этот момент Гранит резко выбросил голову вперёд. Не удар, а подлый тычок макушкой.

Белый взрыв! Боль расцвела в уже распухшей брови Марка с новой силой. Он увидел искры. На мгновение мир поплыл. Его ноги подкосились. Он отшатнулся, потеряв равновесие. Гранит воспользовался моментом. Короткий, как выстрел, правый хук в открытую челюсть.

Удар пришёлся точно. Шторм не упал. Он словно завис на долю секунды, его тело стало ватным, не слушалось. Звон в ушах превратился в вой сирены. Он видел, как Гранит замахивается снова, но не мог среагировать. Его руки опустились. Защита рухнула.

Ещё удар в висок. Мир качнулся, затемнился. Марк рухнул на настил ринга. Холодный, липкий от пота и крови. Звуки зала прорвались сквозь вой в ушах – дикий, торжествующий рев. Чей-то визг. Счёт рефери:

– Раз!.. Два!..

«Падать? Здесь? Перед этим чмо? Перед этой пьяной толпой?» – мысль пронеслась раскалённой иглой сквозь туман боли. Ярость, унижение, ненависть к себе вспыхнули ярче любой физической боли. Он упёрся перчаткой в пол, почувствовал шероховатость холста.

– …Три!.. Четыре!.. – голос рефери доносился будто из-под воды.

Шторм оттолкнулся. С нечеловеческим усилием поднял сначала колено, затем встал на одно колено, потом на второе. Мускулы дрожали мелкой дрожью. Он поднял голову. Сквозь опухшую щель левого глаза увидел разъярённое лицо Гранита и поднятые вверх руки рефери, проверяющего его состояние.

– …Пять!.. Шесть!.. Можешь продолжать? – рефери заглянул ему в глаза.

Марк кивнул, яростно тряхнув головой, сбрасывая капли крови и пота. Он поднялся. Ноги едва держали, но он встал. Зал взревел с новой силой. Даже те, кто болел за Гранита, оценили его упорство.

– Бокс! – скомандовал рефери.

И Филипп ринулся в атаку, чувствуя слабину. Оставшиеся секунды раунда Шторм провёл в глухой обороне. Он прикрывал голову, подставлял блоки, ел короткие удары по корпусу. Его тело горело, каждый удар отдавался глухим эхом внутри. Он лишь держался, пережидая шторм, цепляясь за канаты. Гонг прозвучал как божественное спасение. Едва доплёлся до своего угла и рухнул на табурет. Валера тут же принялся заливать ему в рот воду, судорожно вытирая кровь с лица.

– Ты чего, Шторм?! – шипел Валера, его глаза бегали от ярости и страха. – Ты его почти уложил! А потом… голова?! Элементарщина! Ты же знал, что он так может!

– Знаю… – хрипло выдохнул Марк, сплёвывая розовую воду. – Засмотрелся… Как дурак. – Ответил он картавой речью.

– Не засматривайся! Добей его! Седьмой – его! Он выжат как лимон! Ты слышишь?! – Валера тряс его за плечи. – Не дай ему опомниться! Выходи и кроши! В корпус! Он не выдержит!

Марк кивнул. Он слышал. Но в голове гудело. Где-то там, под слоем боли и ярости, шевелилось холодное, скользкое чувство стыда. Он проигрывал бой, который не должен был проигрывать. Он был сильнее, быстрее, техничнее. Но что-то внутри дало сбой. Что-то, что давно точило его, как ржавчина. Уверенность? Цель? Огонь? Он не знал. Он знал только, что должен победить сейчас. Любой ценой. Иначе… Звон гонга. Седьмой раунд.

Шторм вылетел из угла, как пуля. Вся ярость, весь стыд, вся накопленная за этот вечер боль выплеснулись наружу. Он забыл про технику, про защиту. Он нёсся на Филиппа с одной мыслью: уничтожить. Его удары сыпались градом: правый, левый, правый в корпус, левый хук в голову. Гранит отшатнулся, попытался клинчевать. Марк оттолкнул его, нанёс серию по печени. Соперник скорчился, его лицо исказила гримаса боли. Марк почувствовал слабину – настоящую, физическую. Он замахнулся правым, вложив в удар всю мощь спины и ног. Удар пришёлся точно в челюсть. Звук – глухой, костный щелчок. Филипп рухнул на настил, как подкошенный дуб. Он не шевелился.

Рефери бросился к нему, начал счёт. Зал взорвался.

– Што-о-орм! Што-о-орм! Што-о-орм!

Марк стоял в центре ринга, тяжело дыша, руки опущены. Он смотрел на поверженного соперника, но не видел его. Видел только размытое пятно. Адреналин отступал, оставляя после себя пустоту и накатывающую волну тошноты. Победа? Да. Но какая? Грязная. Тяжёлая. Неубедительная. Не та, на которую он был способен когда-то.

Руки рефери подняли его руку вверх. Победитель. Зал ревел. Марк машинально поднял другую руку, едва кивнул в сторону трибун. Никакой радости. Только усталость до костей и горький привкус во рту.

***

Холодный ночной воздух ударил в лицо, как пощёчина, когда Марк вышел из душного пекла Колизея в тёмный, пропахший бензином и помоями задний двор. Он сделал глубокий вдох. Лёгкие горели, но это был глоток свободы после духоты зала. Он прислонился к грубой кирпичной стене, закрыл глаза. Шум города – далёкий гул машин, чей-то пьяный смех, лай собаки – казался тишиной после адского рева арены. Его тело ныло. Каждый мускул, каждая кость напоминала о себе тупой болью. Особенно челюсть и рёбра. Распухшая бровь пульсировала.

– Ну что, герой? – раздался хриплый голос Валеры. Тот вышел следом, тяжело дыша, закуривая дешёвую сигарету. Дымок смешался с паром от дыхания в холодном воздухе. – Нокаут есть нокаут. Деньги твои. – Он сунул Марку плотный конверт. Марк взял его, не глядя, сунул во внутренний карман кожаной куртки. Деньги были нужны. Для мотоцикла, для аренды гаража Валеры, где он сам там жил, а самое главное – для жизни. Но сегодня они не приносили удовлетворения.

– Почти проиграл, – пробормотал Марк, открывая глаза. В свете одинокой тусклой лампочки над дверью лицо Валеры казалось измождённым.

– Почти не считается, – отмахнулся Валера. – Главное – встал после того тычка. Многие бы сломались. Ты – встал. Это сила, Шторм, не каждый эту силу имеет. – Он похлопал Марка по плечу. – Едешь домой ко мне, сынок? Или, может, тебя подбросить?

Шторм покачал головой:

– Мотоцикл тут. Продумаюсь.

– Ага, продумаешься, – усмехнулся Валера. – Только не гони, слышишь? Рёбра – штука нежная. И голова твоя – не чугунная.

– Слышу, – Марк кивнул.

Валера пыхнул дымом, кивнул в ответ и заковылял к своей видавшей виды «Волге», припаркованной в тени.

Марк остался один. Тишина двора давила после шума боя. Он потянулся к карману джинсов, достал связку ключей. Среди них тяжёлый ключ от гаража и ключ зажигания от его старого, но верного мотоцикла чёрного цвета «Kawasaki Ninja zx‒6r» – «Динамита», так называет его сам Марк. Мотоцикл был его настоящей терапией. Его свободой, его церковью.

Он обошёл угол здания, где в глубокой тени, прижавшись к стене, стоял Динамит. Чёрный, массивный, покрытый слоем пыли и дорожной грязи, он всё равно выглядел мощно, угрожающе, как спящий хищник. Хром кое-где тускло поблёскивал в лунном свете, пробивавшемся сквозь разрывы в облаках. Шторм провёл рукой по холодному бензобаку, почувствовав знакомые вмятины и царапины – шрамы, как у него самого. Он сел в седло. Кожаное сиденье скрипнуло, приняв его вес. Боль в рёбрах напомнила о себе резче. Он застонал сквозь зубы.

Вставил ключ. Повернул. Зажигание щёлкнуло. Он выжал сцепление, лязгнул рычагом коробки на нейтраль. Правой рукой нащупал кнопку стартера. Нажал.

Динамит ожил. Сначала глухое урчание, затем низкий, мощный, недовольный рокот, разорвавший ночную тишину. Вибрация прошла через сиденье в тело Марка, сливаясь с его собственной дрожью от усталости и адреналинового отката. Он добавил газу. Движок рявкнул громче, выплёвывая клубы сизого дыма в холодный воздух. Звук был грубым, необузданным, настоящим. Музыка. Шторм закрыл глаза, впитывая вибрацию. Она вытесняла боль, выжигала стыд, заполняла пустоту внутри. На мгновение он почувствовал… покой.

Он надел шлем – простой, открытый, без лишних наворотов. Застегнул молнию на куртке. Взялся за руль. Кожа рукояток была холодной, шершавой. Он выжал сцепление, лязгнул рычагом на первую передачу. Отпустил сцепление, добавил газу.

Мотоцикл рванул с места, вынырнув из тени на слабо освещённую улицу. Холодный ветер ударил в лицо, завывая в ушах, выдувая последние клочья тумана из головы. Марк наклонился вперёд, сливаясь с машиной. Улицы окраины летели навстречу – тёмные, с редкими фонарями, обшарпанные фасады, спящие дворы. Скорость росла. Боль в рёбрах притупилась, растворилась в вибрации и ветре. Он чувствовал только мощь между ног, рёв мотора и бесконечную дорогу перед ним. Шторм мчался, оставляя позади Колизей, позорную победу, свою неуверенность. Здесь, на скорости, он был свободен. Он был целым. Он был Штормом.

***

Звонок раздался, когда Марк уже подъезжал к своему гаражу – старому, полуразрушенному на заброшенной промзоне. Он замедлил ход, достал из кармана куртки замиравший телефон. На экране – фото улыбающегося идиота в хоккейной экипировке. Лёха. Марк ткнул пальцем, поднёс телефон к уху, не снимая шлема.

– Чего? – буркнул он, глухо из-за шлема и шума мотора на холостых.

– Шторм! Братан! – Голос Лёхи в трубке звучал неприлично бодро и громко после тишины гаража и рёва дороги. – Где пропадаешь? Я тебе пять раз звонил!

– Работал, – коротко бросил Марк, заглушив мотор. Наступила почти звенящая тишина, нарушаемая только потрескиванием остывающего двигателя.

– В Колизее? Опять? – В голосе Лёхи появились нотки неодобрения. Он ненавидел эти подпольные бои. Считал их мясорубкой для неудачников. – Ну и как? Жив?

– Пока да, – Марк снял шлем, повесил его на руль. Боль в челюсти вернулась с новой силой. Он поморщился. – Выиграл.

– Ну, слава богу, – вздохнул Лёха с облегчением. – Слушай, ты мне нужен. Срочно.

– Чё случилось? – Марк насторожился. В голосе Лёхи была какая-то странная взвинченность. Не похожая на обычную его уверенность.

– Ничего плохого! Наоборот! – Лёха засмеялся. – У меня билеты есть. На ледовое шоу. «Звёзды на льду». Прямо сейчас! В «Северной Арене»!

Марк поморщился сильнее. Ледовое шоу? Фигурное катание? Балерины на коньках? Это было полной противоположностью его вечеру. Противоположностью всего, что он любил.

– Ты с ума сошёл, Лёх? – пробурчал он. – Я весь разбитый. Как будто бы бульдозер по мне проехал.

– Нельзя, братан! – настаивал Лёха. – Это важно! Там… ну, там одна участница. Знакомая моей, ну, в общем, одной девчонки из группы поддержки. Обещал прийти, поддержать. А самому как-то неловко. Ты меня прикрываешь всегда! Пошли! Я тебя жду у центрального входа, через двадцать минут начинается. Я уже тут.

Марк застонал. Лёха умел давить на жалость и на дружбу. И он редко просил о таких «пустяках».

– И что, я должен сидеть и смотреть, как прыгают в юбочках? – проворчал он, но уже чувствуя, что сдаётся.

– Не только прыгают! Там и мужчины есть! Сильные, атлетичные! – Лёха пытался шутить, но в его голосе сквозила какая-то нервозность. – Пожалуйста, Шторм. Для меня. Потом пивом отольюсь лучшим. Или виски. Каким захочешь. Или новым глушителем для «Динамита»? – Он явно палил из всех орудий.

Марк вздохнул. Глубоко. Больно. Новый глушитель… Заманчиво. Но дело было не в глушителе.

– Ладно, чёрт с тобой, – сдался он. – Через двадцать минут. Но если там будет скучно – уезжаю сразу.

– Не будет скучно! Обещаю! – Лёха затараторил с явным облегчением. – Спасибо, братан! Ты лучший! Жду!

Связь прервалась. Марк опустил телефон, уставился на потухший Динамит. Ледовая арена. Блёстки, слащавая музыка. После кровавого ринга и рёва мотора. Это было как прыгнуть из костра в ледяную прорубь. Он снова застонал, но слово дал. Лёхе не откажешь. Особенно когда он так просит.

Шторм завёл Динамит. Рёв мотора в закрытом гараже оглушил. Он вырулил на ночную улицу и направился к центру города, к сияющему, как ледяной дворец из сказки, зданию Северной Арены.

Контраст был ошеломляющим. После грохота Колизея, рёва мотора и тёмных улиц Северная Арена встретила его ослепительным светом, прохладой и тишиной. Не абсолютной, конечно. Гул голосов тысяч зрителей, доносящаяся из-за тяжёлых дверей арены музыка, но это была другая вселенная. Чистая, вылизанная, пахнущая дорогим парфюмом, попкорном и льдом. Резким, чистым запахом льда.

Марк чувствовал себя белой вороной. Вернее, чёрным вороном среди павлинов. Его потрёпанная кожаная куртка, чёрная шапка, мятые джинсы, тяжёлые ботинки, покрытые дорожной пылью, шрам над глазом и свежие синяки резко контрастировали с нарядной публикой: дамы в вечерних платьях и шубах, мужчины в костюмах, дети в ярких куртках. На него оглядывались. С любопытством, с лёгким осуждением. Он старался не смотреть в ответ, уткнувшись взглядом в сверкающий пол фойе.

– Шторм! Братан! Ты приехал!

Лёха вынырнул из толпы, как спасательный круг. Он выглядел… блестящим. Буквально. Тёмные, идеально сидящие джинсы, стильная замшевая куртка поверх белого свитера, дорогие кроссовки. Лицо гладко выбрито, волосы уложены с лёгкой небрежностью, которая стоила больших денег парикмахеру. Он сиял улыбкой и уверенностью, но Марк, знавший его с детства, уловил лёгкое напряжение в уголках глаз.

– Приехал, – буркнул Марк. – Где мои билеты? И где тот твой новый глушитель?

Лёха рассмеялся, хлопнул его по плечу.

– Потом, потом! Сейчас шоу! Идём, наши места отличные! Рядом с самой кромкой льда!

Он сунул Марку билет, взял его под локоть и поволок сквозь толпу к входу на трибуны. Марк шёл, косясь на дорогие витрины буфетов, на сверкающие логотипы спонсоров. Мир Лёхи. Успешный, гламурный, далёкий от подвальных драк и закопчённых гаражей.

Они прошли через турникет, поднялись по ступенькам и вышли на трибуны. Воздух стал ещё прохладнее. И гул – громче. Арена открылась перед ними во всём своём ледяном великолепии. Огромная, сияющая белизной поверхность льда, окаймлённая бортами с рекламой. Над ней – гигантские экраны, на которых мелькали рекламные ролики и лица фигуристов. По периметру – море огней, прожектора, выхватывающие из полумрака трибун лица зрителей. Тысячи людей. И в центре – пустота льда, ждущая своих героев.

Их места действительно были великолепными: в первом ряду, прямо у самого борта, так что можно было почти дотронуться до льда. Марк грузно опустился на сиденье. Пластик скрипнул под его весом. Лёха сел рядом, выпрямив спину, его взгляд уже скользил по арене, выискивая кого-то.

– Кто там у тебя, интересно? – спросил Марк, разглядывая рекламу энергетика на противоположном борту. – Эта… знакомая?

– Дилара Сафина, – ответил Лёха, не отрывая взгляда от пустого льда. В его голосе прозвучала какая-то особая нотка. Уважение? Интерес? – Фигуристка. Одиночница. Говорят, феноменальная. Скоро в юниорках заканчивает, в большой спорт рвётся. На Олимпиаду метит. Моя, ну, та девчонка, Маша, – они в одной спортшколе когда-то занимались. Вот и попросила поддержать. А мне, честно, самому интересно посмотреть. Говорят, у неё что-то особенное. Восточный огонь на льду.

Марк кивнул, не особенно вникая. Особенное… Ну да, все они там особенные. Прыгают, крутятся. Красиво, наверное. Но не его мир.

Гаснет свет. Трибуны погружаются в полумрак. Гул стихает, переходя в напряжённое ожидание. На льду вспыхивают лучи прожекторов, блуждая, как призраки. Звучит торжественная, слегка слащавая мелодия. Шоу начинается.

Первые номера сливались для Марка в калейдоскоп блеска, музыки и мелькающих фигур. Пары, группы, одиночники. Все красиво, технично, но предсказуемо. Он ловил себя на том, что клонит в сон. Боль и усталость давали о себе знать. Он переминался на сиденье, пытаясь найти позу, в которой не так ныли рёбра. Лёха же сидел, завороженный, не сводя глаз со льда, иногда что-то комментируя шёпотом. Марк кивал, делая вид, что понимает.

– Следующий номер! – голос диктора, усиленный мощными динамиками, разнёсся по арене. – Представляем вам молодую звезду, будущую надежду нашей сборной! Выступает под музыку из кинофильма… Дилара Сафина!

Аплодисменты. Не такие громкие, как для знаменитых звёзд, но искренние. На льду появилась одинокая фигура.

Марк лениво поднял глаза и замер.

Она скользила по льду не спеша, из темноты за прожекторами в центр света. Невысокая, хрупкая на вид, в костюме глубокого индиго, расшитом золотыми нитями, словно ночное небо, прошитое молниями. Длинные, коричнево-чёрные волосы были собраны в строгий пучок, открывая длинную, изящную шею и поразительно чёткие, словно высеченные, восточные черты лица. Лицо… Марк не сразу осознал красоту. Он увидел осанку. Гордую, безупречную, царственную. Прямая спина, высоко поднятая голова. Она скользила легко, почти невесомо, но в каждом движении чувствовалась невероятная сила, собранность, контроль.

Музыка началась. Нежная, меланхоличная мелодия скрипки с восточным мотивом. Она замерла на мгновение, затем – начало движения. Не прыжков сразу. Плавные шаги, скольжения, вращения, напоминавшие танец. Её руки – не просто руки балерины. Они были продолжением музыки, каждое движение кисти словно таинственный жест, полный смысла. Она не просто каталась. Она рассказывала историю. Историю далёких гор? Тоски по дому? Непокорного духа?

Марк забыл про боль в рёбрах. Забыл про усталость. Забыл про Лёху рядом. Его мир сузился до этой хрупкой, но невероятно сильной фигуры на сияющем белом поле. Он не понимал фигурного катания. Но чувствовал ту ярость жизни, что скрывалась за кажущейся хрупкостью. Чувствовал ту страсть, что горела в каждом взмахе руки, в каждом повороте головы. Чувствовал… Боль? Да, в музыке была боль. И в её глазах, которые он, наконец, разглядел, когда она пронеслась совсем близко к их борту. Большие, миндалевидные, тёмно-карие, почти чёрные. В них не было страха перед публикой, не было наигранного восторга. Была абсолютная сосредоточенность. И что-то ещё… Что-то неуловимое, знакомое. Та же тень, что иногда глядела на него из зеркала после особенно тяжёлого боя. Тень борьбы с собой, с миром, с гравитацией.

Она набрала скорость, скользя назад. Музыка нарастала, становясь напряжённой, тревожной, с резкими ударами барабанов. Марк инстинктивно напрягся, как перед ударом соперника. Она прыгнула.

Это не был просто прыжок. Это был вызов. Мощный, стремительный взлёт. Она крутилась в воздухе, быстрая, как смерч, её сине-золотое платье слилось в ослепительный вихрь. Три оборота? Четыре? Марк не знал. Он видел только чистоту линий, отточенность движения, невероятную высоту. Приземление. Чистое, как удар его лучшего хука. На одну ногу. Без малейшей потери равновесия. Аплодисменты взорвались по арене.

Марк не аплодировал. Он замер. Его сердце бешено колотилось. В груди что-то сжалось. Он не отрывал от неё взгляда. Она уже неслась дальше, в серию сложнейших шагов, вращений. Каждое движение было выверено до миллиметра, наполнено энергией и… невероятной, дикой грацией. Как ярость в перчатках боксёра. Как необузданная мощь мотора, заключённая в раму мотоцикла. В ней чувствовалась древняя сила, огонь пустыни, закованный в лед.

Он видел, как напрягаются мышцы её ног под тонкой тканью костюма, когда она отталкивается ото льда со всей силой. Видел капли пота на виске, блистающие в свете прожекторов. Видел тонкую линию сжатых губ в момент предельной концентрации перед прыжком. Видел, как её грудь тяжело вздымается после особенно сложного элемента. Она не была как кукла на льду. Она была как воин. Такой же, как он сам. Только её ринг был изо льда.

Музыка достигла кульминации – мощной, драматичной, с воющим мотивом. Она сделала ещё один прыжок – высокий, стремительный, как атака сокола. Приземлилась, качнулась, но удержалась. На её лице мелькнула тень разочарования? Или боли? Шторм не понял. Но она тут же продолжила, в серию бешеных вращений. Она кружилась так быстро, что сливалась в сине-золотой вихрь. А потом… остановилась. Резко. Замерла в центре льда, в позе такой же гордой и непокорной, как в начале. Одна рука вытянута вперёд, словно указывая путь, другая – у сердца. Голова чуть склонена. Музыка замерла на последней, пронзительной ноте.

Тишина. На долю секунды. Потом трибуны взорвались овацией. Люди вскакивали с мест, кричали «Браво!».

Марк сидел как парализованный. Он не слышал аплодисментов. Он видел только её. Стоящую там, на льду, тяжело дыша, с лицом, на котором смешались усталость, облегчение и отстранённость? Она поклонилась. Улыбнулась публике. Но улыбка не добралась до её глаз. Те большие, тёмные глаза оставались глубокими и пустыми, как бездонные колодцы в пустыне. Она поймала цветы, брошенные ей с трибун, ещё раз поклонилась и скользнула к выходу, исчезнув во мраке за кулисами, как мираж.

Аплодисменты стихали. Свет на трибунах прибавился. Люди начали шуметь, обсуждать, пробираться к проходам. Марк всё ещё сидел, уставившись на пустое место на льду, где только что была она, блестящая, совершенная. Но он видел вулкан внутри. Огонь, который обжёг его душу.

– Ну? – Лёха тронул его за плечо, заставив вздрогнуть. – Я же говорил! Особенная? Да? – В глазах Лёхи горел восторг. Настоящий. И что-то ещё… Что-то такое, что заставило Марка насторожиться. Знакомый блеск охотника. Как у него самого, когда он видит идеальный мотоцикл или чувствует вкус победы на ринге.

– Да, – хрипло выдохнул Марк, отводя взгляд от льда. Он почувствовал внезапную, дикую усталость. Сильнее, чем после боя. Было только странное онемение внутри и жар в груди. – Особенная. – Он поднялся. Боли как будто не было. Было только осознание, что мир перевернулся. – Пойдём. Ты обещал пиво, или виски, или глушитель. Что там у тебя?

– Всё, что захочешь, братан! – Лёха вскочил, его лицо сияло. Он бросил последний, долгий, задумчивый взгляд на пустой лёд, где исчезла Дилара. – Всё, что захочешь. После такого зрелища… – Он обнял Марка за плечи, повёл к выходу. – После такого зрелища хочется праздника!

Марк позволил себя вести. Он шёл сквозь толпу нарядных, довольных зрителей, но не видел их. Он видел только тёмные, глубокие глаза девушки на льду. И чувствовал, как в его собственной груди, под слоями усталости, боли и цинизма, что-то треснуло и загорелось. Как первый костёр в холодной степи. Тихо. Необратимо.

Буря только начиналась. И имя этой бури была – Дилара.

☾ Глава 2

Утро после шоу выдалось серым и мокрым. Дождь стучал по жестяной крыше гаража Марка нудным, монотонным ритмом. Воздух внутри гаража пах старым маслом, бензином, металлом и пылью – знакомый, почти родной аромат его крепости. Марк сидел на верстаке, зажав в руке кружку остывшего, горького кофе. Перед ним, как верный страж, стоял Динамит. Он только что закончил его мыть, смывать дорожную грязь и невидимую пыль позорной победы в Колизее. Очистить удалось только железо, но не мысли. Они снова и снова возвращались к вчерашнему вечеру. К рёву мотора по мокрому асфальту, к ослепительным огням арены, к пронзительному запаху льда и к ней. К Диларе Сафиной.

Её образ стоял перед внутренним взором чётче, чем Динамит перед ним. Не просто девушка на коньках. Её прыжок – не грация, а взрывная мощь. Её вращение – не красота, а ярость, закованная в совершенную форму. Её глаза… Тёмные, глубокие, как горные озёра в пасмурный день. В них он увидел ту же пустоту после боя, ту же усталость до костей, что знал сам. Но сквозь неё – огонь. Необъяснимый, притягательный, опасный огонь.

Марк с силой потёр ладонью лицо, ощущая шероховатость щетины и тупую боль в скуле. «Что со мной?» – мысль билась, как пойманная птица. Он не был романтиком. Его мир был прост: ринг, дорога, гараж, сломанная психика с детства. Женщины в нём появлялись редко и ненадолго, как случайные попутчики. Никто не задерживался. Никто не оставлял после себя этого… чувства. Как будто кто-то ударил его в солнечное сплетение не кулаком, а лучом света. Ослепительно, больно и совершенно непонятно.

Вспомнился Лёха. Его сияющие глаза, его восторг, его фраза: «После такого зрелища хочется праздника!» Марк сжал кружку так, что костяшки пальцев побелели. В этом восторге он уловил что-то знакомое и неприятное. То же, что бывало в глазах Лёхи, когда тот видел дорогую машину или редкий хоккейный снаряд – азарт охотника. Объект желания. «Дилара – не трофей!» – пронеслось в голове Марка с неожиданной яростью. Но почему он так остро это почувствовал? Почему его это задело?

Телефон на верстаке завибрировал, замигал экраном. Лёха. Шторм посмотрел на имя, потом на Динамит, потом снова на имя. Вздохнул. Поднял трубку.

– Шторм! Проснулся, герой? – Голос Лёхи звучал бодро, как всегда по утрам, но с какой-то скрытой пружиной. – Как самочувствие? Рёбра на месте? Челюсть не отвалилась?

– Живой, – буркнул Марк. – Чего надо?

– «Чего надо?» Братан, ты забыл? Праздник! Я же обещал отблагодарить за вчерашнее! И глушитель… эээ… подбираю. Но сначала – завтрак! Моя хата, полчаса. Буду ждать. Голодный боец – злой боец, а мне тебя сегодня ещё использовать надо. – Лёха засмеялся своим заразительным смехом.

– Использовать? – насторожился Марк.

– Ну да! Помнишь, я говорил – та девчонка, Маша, из группы поддержки? Так вот, она смогла! Устроила нам встречу с Диларой. Через час после завтрака. На нейтральной территории, в кафешке у «Ледового».

Марк почувствовал, как по спине пробежал холодок, а в груди что-то ёкнуло. Встреча? С ней? Сегодня? Он не был готов. Совсем. Его мир был здесь, в гараже, с маслом под ногтями и запахом бензина. Не в каком-то гламурном кафе рядом с блестящим дворцом льда.

– Ты с ума сошёл, Лёх? – выдавил он. – Я же… Я не для таких встреч. Посмотри на меня!

– Ты идеален, как есть, – отмахнулся Лёха с лёгкостью. – Настоящий мужчина. Мускулы, шрамы, истории… Девчонки это любят. Особенно спортсменки. Они ценят силу, а у тебя её… – Лёха сделал паузу, – с избытком. Так что не кисни. Полчаса и без опозданий! Я тут уже омлеты мастерю. – И он положил трубку.

Марк опустил телефон, уставился на отражение в полированном бензобаке Динамита. Искажённое, с синяком под глазом и усталыми морщинами. «Настоящий мужчина». Сомнительный комплимент. Он чувствовал себя скорее медведем, которого вытащили из берлоги и тащат на выставку.

Но отказаться? Подвести Лёху? После того как тот вытащил его вчера из ямы самоедства, пусть и ненадолго? Марк снова вздохнул, глухо, как его мотоцикл на холостых. Дал слово – держи. Даже если это слово ведёт тебя прямиком в неловкость вселенского масштаба.

Он допил холодный кофе, скривившись от горечи, и полез под душ – крошечную кабинку в углу гаража. Вода была едва тёплой, но смыла остатки сна и часть нервного напряжения. Он натянул самые чистые джинсы, сравнительно свежую тёмную футболку, поверх – свою верную, чуть потёртую на локтях кожаную куртку. Застегнул молнию до конца, как доспехи. Посмотрел в маленькое зеркальце над раковиной. Синяк под глазом цвёл буйным фиолетово-жёлтым цветом. Шрам над бровью казался глубже. «Ну хоть не в кровь разбит», – подумал он с мрачным юмором. Борьба – его стихия. Светские рауты – нет. Он был готов к бою. К кафе – никогда.

***

Квартира Лёхи была полной противоположностью гаража Шторма. Просторная, светлая даже в этот пасмурный день благодаря огромным окнам, выдержанная в стиле «успешный молодой спортсмен?» или «успешный мажор?». Современная мебель, огромный телевизор, стеклянные полки с кубками и памятными шайбами, стена с постерами, фотографиями Лёхи в боевой стойке на льду. Пахло кофе, свежей выпечкой и дорогим мужским парфюмом.

Лёха, в мягких тренировочных брюках и футболке, ловко орудовал у плиты. На столе уже дымились омлеты с зеленью и беконом.

– Вошёл, герой! – Лёха обернулся, сияя улыбкой. Его взгляд скользнул по Марку, оценивающе, но без осуждения. – Отлично выглядишь! Боевой настрой! Садись, пока горячее.

Шторм молча кивнул, снял куртку, повесил на спинку стула. Опустился за стол. Омлеты были идеальными. Но Марк ел почти машинально, чувствуя камень в желудке. Его взгляд блуждал по кубкам, по постеру, где Лёха замёр с клюшкой в победном рывке. Уверенный. Безупречный. Совершенно в своей тарелке.

– Ну что, готов к знакомству? – Лёха отодвинул тарелку, отхлебнул апельсинового сока. Глаза его горели азартом. – Я немного узнал о ней. Дилара Сафина. Из Тбилиси, кажется. Переехала сюда лет десять назад, когда Белова разглядела талант. Говорят, Дилара – трудоголик. Лёд и спортзал – её вселенная. Никакой личной жизни. Никаких тусовок. Настоящий фанатик льда. – Он произнёс это с уважением, но и с лёгким вызовом. Как будто говорил: «Интересная добыча. Сложная».

– Зачем ей тогда эта встреча? – хрипло спросил Марк, отодвигая свою тарелку. – Если она только лёд и видит?

Лёха пожал плечами.

– Маша постаралась. Сказала, что я – капитан сборной, болею за таланты, хочу поддержать. Ну и ты, как коллега по спортивному цеху, так сказать. Боксёр. Мощь. – Он ухмыльнулся. – Думаю, ей любопытно. Всё-таки не каждый день на неё смотрит чемпион по хоккею и… ну, ты понял.

«И что? Байкер, боксер-подпольщик живущий в гараже?» – мысленно закончил Марк. Он чувствовал себя лишним, грубо вытесанным камнем в тонкой мозаике планов Лёхи. Но назад пути не было.

– Ладно, – пробурчал он. – Поехали. Чем быстрее – тем быстрее закончится.

Лёха рассмеялся.

– Оптимист!

***

Кафе располагалось прямо напротив Северной Арены: маленькие столики, плетёные стулья, аромат свежего кофе и круассанов, стена в кирпиче, гирлянды лампочек. Но атмосфера была пропитана спортом. На стенах – фото хоккеистов и фигуристов с автографами, на экране за стойкой – повторы вчерашнего шоу. Публика смешанная: болельщики с символикой, подтянутые тренеры, парочки после утреннего катания на публичном сеансе.

Марк чувствовал себя здесь чужим вдвойне. После гаража и спартанской квартиры Лёхи эта искусственная уютность резала глаз. Он сидел за столиком у окна, спиной к стене, как на ринге, стараясь занимать как можно меньше места. Его огромные руки лежали на коленях, сжатые в кулаки. Он смотрел на арену напротив, на её холодный, футуристический фасад.

Лёха, напротив, излучал комфорт и уверенность. Он откинулся на стуле, поправляя манжет дорогой рубашки, его взгляд блуждал по залу, оценивая обстановку. Он заказал эспрессо, не спрашивая Марка, и теперь неторопливо размешивал сахар.

– Расслабься, Шторм, – сказал он тихо, уловив напряжение Марка. – Просто разговор. Познакомимся. Поддержим юную звезду. Ничего страшного.

Шторм хотел сказать, что для него разговоры с незнакомыми людьми, особенно с такими, как Дилара, и есть «страшное», но промолчал. Он кивнул, глядя в окно. По стеклу стекали струйки дождя, искажая вид арены.

И вот она появилась.

Не со стороны арены, а с улицы. Под маленьким чёрным зонтиком, который почти не скрывал её от дождя. Она шла быстро, целеустремлённо, чуть ссутулившись, как будто стараясь стать меньше, незаметнее. На ней была просторная тёмно-синяя толстовка с капюшоном, натянутым на голову, и чёрные спортивные брюки. Никакого макияжа. Никаких признаков вчерашней звезды льда. Только огромная спортивная сумка через плечо, казавшаяся непосильной для её хрупких плеч.

Она вошла в кафе, опустила зонт, стряхнула капли воды. Сняла капюшон. Тёмно-коричневые волосы, собранные в небрежный хвост, рассыпались по плечам. Она оглядела зал, её взгляд – всё те же глубокие, тёмные глаза – скользнул по столикам и остановился на них. На Лёхе – с лёгким узнаванием и вопросом. На Марке – на долю секунды дольше. Безоценочно, но с пристальным вниманием. Марк почувствовал, как по спине снова пробежали мурашки.

Лёха мгновенно вскочил, его лицо озарилось заранее подготовленной, но от этого не менее ослепительной улыбкой чемпиона и джентльмена.

– Дилара! Привет! Спасибо, что пришла! – Он сделал шаг навстречу, готовый помочь снять куртку или подвинуть стул. – Я Лёха. Алексей Соколов, а это мой друг, Марк. Марк Воронов.

Дилара кивнула, сдержанно. Её лицо было бледным, с тёмными кругами под глазами. Усталость висела на ней, как мокрая одежда.

– Привет, – её голос был тихим, чуть хрипловатым, но чётким. – Дилара Сафина. – Она протянула Лёхе руку. Крепкое, сухое рукопожатие. Потом взгляд снова перешёл на Марка. – Марк. – Она просто назвала его имя и тоже протянула руку.

Марк встал. Его ладонь, шершавая от работы и старых мозолей, сомкнулась вокруг её маленькой, но сильной руки. Её пальцы были холодными. Он почувствовал тонкие, но жёсткие мозоли на подушечках пальцев и ладони – следы бесконечных тренировок. И снова этот электрический разряд, как вчера на арене. Он едва не дёрнул руку назад.

– Привет, – выдавил он, опуская взгляд. Её тёмные глаза были слишком близко, слишком проницательны.

– Садись, пожалуйста! – Лёха ловко пододвинул стул для Дилары, напротив себя и Марка. – Что будешь? Кофе? Чай? Завтрак? – Он уже ловил взгляд официантки.

– Просто эспрессо. Двойной. Без сахара, – быстро сказала Дилара, снимая сумку и ставя её у ног. Она села, выпрямив спину, но в её позе чувствовалась не гордая осанка со льда, а скорее готовность к прыжку или бегству. – Спасибо.

– Как вчерашнее выступление? – начал Лёха. – Мы были в восторге! Особенно твой прокат. Музыка, драйв… и прыжки! Чистые, мощные!

Дилара чуть скривила губы, больше похоже на гримасу, чем на улыбку.

– Спасибо. Не идеально. На каскаде чуть не упала. И вращения в конце не хватило скорости. – Она говорила коротко, технично, без ложной скромности, но и без самолюбования. Просто констатация фактов. Её взгляд блуждал по столу, по чашке, по окну, везде, кроме их лиц.

– Ерунда! – уверенно парировал Лёха. – Зрители были в экстазе! А мелкие недочёты… Это же шоу, не соревнование. Там главное – шоу, эмоции! А ты их дала!

– Эмоции… – Дилара повторила слово, как будто пробуя его на вкус. – Да. Наверное. – Она посмотрела в окно, на мокрые крыши и арену. – Сегодня лёд жёсткий. Утренняя тренировка была сложной.

Марк молчал. Он наблюдал. За её усталостью, за сдержанностью, он видел ту же сосредоточенность, что и на льду. Она была здесь телом, но умом – там, на катке. Разбирала ошибки, строила планы на следующую тренировку. Мир вокруг был для неё шумом.

Официантка принесла эспрессо Диларе. Она взяла крошечную чашку двумя руками, словно согреваясь. Сделала маленький глоток. Закрыла глаза на секунду. На её лице мелькнуло что-то вроде облегчения. Кофе – как глоток жизни.

– Марк тоже спортсмен, – Лёха ловко перевёл разговор, кивнув в его сторону. – Боксёр вроде. Правда, подпольный. Но настоящий боец. Вчера как раз выиграл серьёзный бой перед тем, как прийти на твоё выступление.

Дилара повернула голову к Марку. Её взгляд упал на его синяк под глазом, скользнул к шраму над бровью. В её глазах не было ни брезгливости, ни любопытства. Был интерес. Профессиональный?

– Бои, – произнесла она. – Это тяжело. Физически. И здесь. – Она чуть тронула пальцем свой висок. – Удар в голову – это как падение на лёд. Только лёд не бьёт назад.

Марк удивлённо поднял брови. Он не ожидал такого сравнения. Глубокого и точного.

– Да, – хрипло согласился он. – Падаешь – встаёшь. Главное – встать. – Он не планировал говорить, но слова вырвались сами.

Дилара кивнула, её взгляд стал чуть менее отстранённым.

– Да. Встать. Сколько бы раз ни сбивали. – Она снова сделала глоток кофе. – Ты сколько занимаешься?

– С детства, – ответил Марк. – Сначала дворовые драки.

– Дворовые драки… – Дилара чуть скривила губы. – Жёстко. Но там свои правила. – В её голосе мелькнула тень чего-то давнего, не совсем приятного. – Спорт – он чище. Правила есть.

– Правила есть, – согласился Марк. – Но боль – та же. И стремление выжить и победить – тоже.

Между ними повисло молчание, но не неловкое. Какое-то понимающее. Два солдата с разных фронтов, узнавшие друг в друге товарища по оружию. Лёха наблюдал за этим молчаливым диалогом взглядов, и его ослепительная улыбка слегка потускнела. В глазах мелькнуло что-то острое, быстрое. Удивление? Раздражение?

– Ну, в хоккее тоже не сахар, – вставил он, стараясь вернуть контроль над разговором. Его голос прозвучал чуть громче, чем нужно. – Скорость, силовые, клюшкой по ногам – красота! Адреналин! Но командный дух – это что-то! Чувство локтя, общая цель… – Он развёл руками, изображая широту чувств.

Дилара кивнула вежливо, но без особого энтузиазма.

– Команда – это хорошо. Надёжность. – Она посмотрела на свои руки, сжатые вокруг чашки. – Но на льду, когда ты одна… там только ты, музыка и лёд. Ты отвечаешь за всё. За каждый шаг, каждый прыжок, каждую слезу. – Она подняла глаза, и Марк снова увидел в них ту самую пустоту, наполненную невероятной концентрацией. – Это другая ответственность.

– Одиночество, – неожиданно для себя сказал Марк. Он не думал, просто слово вырвалось, как точное попадание в цель.

Дилара взглянула на него. Прямо. Глубоко. И впервые за всё время на её лице появилось что-то вроде настоящей, крошечной улыбки. Печальной и понимающей.

– Да, – тихо сказала она. – Одиночество. Но выбранное.

Лёха закашлялся, отхлебнув кофе.

– Ну, одиночество – это сильно сказано! – попытался он сгладить. – Зрители, тренер, болельщики… Ты же не одна!

Дилара пожала плечами, её мимолётная улыбка исчезла.

– На льду – одна. Всегда. – Она допила свой эспрессо до дна и посмотрела на часы. – Мне пора. Через сорок минут лёд. Спасибо за кофе и за поддержку.

Она встала, ловко взвалила тяжёлую сумку на плечо. Лёха вскочил, опережая Марка.

– Конечно! Не за что! Было приятно познакомиться, Дилара! Удачи на тренировке! Может, ещё как-нибудь… – Он протянул руку.

Дилара пожала её коротко, деловито.

– Возможно. Спасибо. – Она повернулась к Марку. – Марк. Было интересно поговорить о падениях. – Она кивнула ему, и в её взгляде мелькнуло что-то тёплое, почти неуловимое. – Держись и вставай.

Она повернулась и пошла к выходу, такая же быстрая и целеустремлённая, как пришла. Не оглядываясь.

Марк смотрел ей вслед. Её слова «Держись и вставай» отдавались в его груди глухим эхом, как удар колокола. Простые слова. Но сказанные так, будто она видела его душу. Видела ту грязь Колизея, ту пустоту после победы, которую он пытался смыть ветром и рёвом мотора.

Лёха опустился на стул. Его лицо было задумчивым, а в глазах играли сложные чувства: досада, что встреча закончилась так быстро, недоумение от их странного диалога и настороженность. Он посмотрел на Марка.

– Ну что, братан? Произвёл впечатление? – спросил он, пытаясь вернуть лёгкий тон. – «Держись и вставай»… Это тебе, наверное, как бальзам на душу после вчерашнего?

Марк медленно перевёл взгляд на Лёху. Тот ждал шутки, братского подтрунивания. Но Марк не мог шутить. Внутри всё горело и замерзало одновременно.

– Она настоящая, – хрипло сказал он. Больше он не мог подобрать слов.

Лёха замёр на секунду. Его улыбка окончательно пропала. В глазах промелькнула тень – быстрая, холодная, как лезвие конька. Ревность? Конкуренция? Предчувствие?

– Да, – согласился он, и его голос звучал уже не так тепло. – Настоящая. И очень сосредоточенная на своём. Сложная девчонка. – Он отпил остывший кофе и встал. – Ладно, поехали.

Они вышли на улицу. Дождь не утихал. Лёха завёл свою мощную, бесшумную иномарку. Марк закрыл глаза. В ушах стоял рёв мотора Динамита, но сквозь него пробивался чистый, холодный звон коньков по льду. И слова: «Держись и вставай».

Буря, предсказанная вчера, уже не была абстракцией. Она набирала силу. И имя её по-прежнему была – Дилара. А на горизонте сгущались тучи, грозящие разорвать самое нерушимое – братство двух друзей.

☾ Глава 3

Дождь не унимался. Он заливал город серой пеленой, превращая улицы в мутные реки, отражающие неоновые блики вывесок. В гараже Шторма сырость висела в воздухе тяжёлым, почти осязаемым пологом. Капли, пробиваясь сквозь щели в крыше, падали в жестяные банки, расставленные по полу, с монотонным, сводящим с ума перезвоном: плик… плих… плих… Звук резал тишину.

Марк стоял у верстака, но не работал. Перед ним лежал разобранный карбюратор Динамита – лабиринт жиклёров, пружинок и каналов, покрытых тонкой плёнкой старого бензина и пыли. Руки, привыкшие к точным, уверенным движениям, зависли в воздухе. Они не слушались. Вместо схемы подачи топлива перед внутренним взором стояло кафе. Мокрые витрины. Запах кофе, смешанный с влажной шерстью прохожих. И её лицо. Бледное, с тенями усталости под глазами, но с таким пронзительным, запоминающимся до каждой черты взглядом.

«Держись и вставай».

Её слова висели в сознании, как набат. Простые. Как удар кувалды. Они не были пустой поддержкой. В них читалось знание. Понимание той пропасти, что зияет после падения, после удара, сбивающего с ног. Понимание той силы, что нужна, чтобы подняться снова, когда тело кричит о пощаде, а душа – о капитуляции. Он видел эту силу в ней. В каждом её движении на льду. В сосредоточенности, граничащей с одержимостью. В той отрешённости, которая была не высокомерием, а щитом.

Щёлчок зажигалки. Марк закурил, глубоко затянувшись едким дымом дешёвых сигарет. Дым смешивался с запахами гаража, создавая горький, тошнотворный коктейль. Он пытался заглушить им другое ощущение – странное, тревожное тепло в груди, разгоревшееся после её слов и взгляда. Оно было незнакомым и потому пугающим. Как внезапный луч солнца в подземелье, ослепляющий и обжигающий.

Вспомнился Лёха. Его лицо в кафе, когда Дилара говорила с Марком об одиночестве, о падениях. Та мимолётная тень, промелькнувшая в глазах – холодная, острая. Марк знал эту тень. Видел её на ринге, когда Лёха (ещё не звезда хоккея, а дворовый пацан Лёшка, который приезжал к бабушке и дедушке) понимал, что вот-вот проиграет в войнушке или в споре за последнюю палку жвачки. Это была тень конкуренции. Азарта. Но вчера в ней было что-то ещё. Что-то глубже и неприятнее. Раньше их соперничество было братской игрой. Теперь ставки казались другими. И ставкой, как он понял, была она. Дилара.

Телефон на верстаке завибрил, разорвав тягостное раздумье. Лёха. Марк посмотрел на имя, потом на дождь за грязным оконцем гаража. Вздохнул. Ответил.

– Шторм! Где пропадаешь? – Голос Лёхи звучал бодро, но Шторм уловил лёгкую фальшь. Как натянутая струна. – Думал, ты после вчерашних подвигов в спячку впал. Или мотоцикл опять разбираешь до винтика?

– Разбираю, – буркнул Марк, сдувая пепел с разобранного карбюратора. – Чё надо?

– «Чё надо?» Социализироваться надо, братан! – Лёха засмеялся, слишком громко. – Выходи из своей берлоги. Встречаемся через час. У «Ледового». В том же кафе. Я Дилару пригласил. Сказал, что ты хочешь посмотреть, как она тренируется. Ну, типа, коллега по цеху, интересно же!

Марк почувствовал, как сжимается желудок.

– Ты чего, сдурел? – выдавил он. – Я ничего не говорил! И она… она же тренируется! Ей не до нас!

– Расслабься! – отмахнулся Лёха. – Она согласилась! Сказала, что после основной тренировки будет отрабатывать прыжки. Мы можем посмотреть с трибуны. А потом… нуу, кофе, разговор. Просто по-человечески. Без давления. – Он сделал паузу, голос стал чуть мягче, убедительнее. – Послушай, Шторм. Мне она нравится по-настоящему. Не просто как фигуристка, а как девушка. Сложная, замкнутая, но огонь внутри, чувствуешь? Я хочу узнать её лучше. Но мне нужен ты. Как щит. Как… ну, как в детстве, помнишь? Когда я боялся подойти к той рыжей из соседнего двора? Ты стоял сзади, и я чувствовал себя увереннее.

Шторм замер. Сердце упало куда-то в сапоги, пропитанные машинным маслом. Лёха признался. Прямо. Он видел в Диларе не просто «интересную добычу», а что-то большее. И он просил Марка о помощи. Как лучшего друга. В ситуации, которая для Шторма была мучительной неловкостью.

– Лёх… – начал он, пытаясь найти слова. «Я не могу. Я сам не понимаю, что со мной. Я буду как дурак». Но сказать это? Признаться в слабости? Перед Лёхой, который всегда был сильнее в социальных играх? Невозможно.

– Всё, договорились! – перебил Лёха, словно почувствовав колебания. – Через час у «Ледового». У главного входа. Не опаздывай! И приведи себя в порядок, а то опять придёшь как после драки в подвале. Хотя… – он усмехнулся, – синяк под глазом добавляет шарма настоящему мужчине. Пока!

Связь прервалась. Марк опустил телефон. Он смотрел на свои руки – грубые, в порезах. На синяк в отражении полированного ключа зажигания. «Настоящему мужчине». Ирония была горькой, как дым во рту. Он чувствовал себя не мужчиной, а мальчишкой, которого тащат на экзамен, к которому он не готовился.

***

Северная Арена в дождь казалась ещё более громадной и неприступной. Серая сталь и стекло сливались с хмурым небом, а струи воды, стекающие по стенам, напоминали ледяные слёзы. Шторм уже подъехал; рёв мотора, заглушённый дождём, заставил Лёху вздрогнуть и обернуться. Парень заглушил двигатель, снял шлем. Он был одет так: джинсы тёмно-серого цвета, чёрные берцы, чёрная обтягивающая футболка и кожаная куртка от бренда «Alpha Industries». Парень коснулся рукой своей короткой стрижки и понял, что ему нужно заново подстричься налысо. Рёв мотора, заглушённый дождём, заставил Лёху вздрогнуть и обернуться.

– Ну наконец-то! – Лёха подскочил, попытался похлопать Марка по плечу, но тот инстинктивно отстранился. – Выглядишь неплохо! Поехали, она уже внутри. Договорились с охраной, пройдём к трибуне.

Они вошли – сегодня здесь было тише. Не было шоу, только тренировки. Запах льда был сильнее, резче, смешанный с запахом хлорки для полов. Эхо шагов гулко разносилось под высокими сводами. Лёха бодро поздоровался с охранником, кивнул на Марка – «с нами», – и они прошли через турникет, поднявшись по ступенькам к пустым трибунам.

Холод Арены ударил сильнее, чем в прошлый раз. Воздух был ледяным, сырым. Свет горел не весь, только часть прожекторов, создавая на льду островки яркости в море полумрака. На ледовой поверхности было несколько фигуристов, рассредоточенных, каждый в своём мире. Музыки не играло, только скрежет коньков по льду, хлопки приземлений (не всегда удачных), отрывистые команды тренеров, доносившиеся со скамеек у борта.

И она была там. Дилара.

Она каталась не в центре, а ближе к их трибуне. На ней был простой чёрный тренировочный костюм, волосы стянуты в тугой хвост. Никакого блеска, никакой театральности. Только работа. Суровая, монотонная, изнурительная.

Она разгонялась по длинной дуге, скользя назад, тело сгруппировано, взгляд прикован к точке впереди. Прыжок. Чистый, высокий. Приземление на одну ногу, чуть качнулась, но удержалась. Не остановилась. Сразу же снова разгон. Снова прыжок. Тот же, и снова. И ещё. Десять раз? Двадцать? Марк потерял счёт. Каждый прыжок был копией предыдущего. Безупречной копией. Как отштампованные детали на конвейере. Но за этим безупречным повторением он видел адский труд. Напряжение каждой мышцы. Концентрацию, не позволяющую думать ни о чём, кроме траектории, толчка, вращения, приземления. Каждый прыжок отнимал каплю жизни. И она отдавала их без счёта.

Потом сменила элемент. Вращения. Она кружилась на одной ноге, другая вытянута, руки в сложной позиции. Сначала медленно, потом всё быстрее, превращаясь в чёрный вихрь. Останавливалась. Через несколько секунд снова. И снова. Тренер, пожилая, суровая на вид женщина в тёплом костюме (Марк узнал Белову, о которой говорил Лёха), что-то кричала ей с борта, жёстко жестикулируя. Дилара кивала, не глядя, и повторяла вращение снова, внося едва заметные коррективы.

– Боже, – прошептал Лёха, не сводя с неё глаз. В его восхищении была нотка почти болезненной страсти. – Она же машина. Совершенная. Посмотри, как она выжимает себя! Никаких скидок. Никакой жалости.

Марк молчал. Он не видел машины. Он видел человека. Видел, как после особенно долгой серии прыжков она, отвернувшись от тренера, прислонилась к борту, опустив голову. Видел, как её плечи тяжело вздымаются. Видел, как она сжимает переносицу пальцами, будто пытаясь сдержать головную боль или слёзы. Видел, как через секунду она снова отталкивается, лицо – каменная маска концентрации. «Держись и вставай». Она жила по этому принципу каждую секунду здесь.

Тренер что-то резко крикнула, указывая на часы. Дилара кивнула, сделала ещё одно вращение и скользнула к выходу со льда, к скамейке. Она сняла коньки, её движения были резкими, усталыми. Надела чехлы. Подняла тяжёлую сумку. Только теперь она подняла голову и посмотрела на трибуны. Увидела их. Её лицо не выразило ни удивления, ни радости. Было усталое равнодушие. Она махнула рукой – жёст «иду» – и направилась к выходу из зоны льда.

– Пошли, – Лёха тронул Марка за локоть. – Встретим у выхода. Не заставлять же её ждать.

Они спустились вниз. Через несколько минут Дилара вышла к ним в фойе. На ней был тот же тренировочный костюм, поверх накинута тёмная ветровка. Волосы были слегка растрёпаны, лицо осунувшееся, влажное от пота, несмотря на холод арены. Она пахла льдом, потом и чем-то горьковатым, возможно, спортивной мазью.

– Привет, – её голос звучал сипло, безжизненно. – Вы уже тут.

– Конечно! – Лёха засветился заранее приготовленной улыбкой, но на этот раз в ней было больше натужности. – Не могли пропустить такое зрелище! Ты просто невероятна, Дилара! Эта выносливость! Эта точность! Я в шоке! – Он сделал шаг вперёд, как бы невзначай пытаясь взять её сумку. – Дай я помогу!

Дилара инстинктивно отдернула сумку.

– Не надо. Я сама. – Её взгляд скользнул по Марку, задержавшись на его синяке на долю секунды дольше, чем на Лёхе. – Вы смотрели долго?

– С самого начала твоей прыжковой серии, – ответил Марк прежде, чем Лёха успел раскрыть рот. Его голос прозвучал глухо, но без пафоса. – Тяжело было. После двадцатого.

Дилара чуть прищурилась, будто пытаясь разглядеть что-то в его глазах. Не восхищение, а понимание? Она кивнула, коротко.

– Да, колено ноет, но… надо. – Она поправила лямку сумки на плече. – Кафе? Я только воды попью и недолго. У меня через час массаж и растяжка.

– Конечно, конечно! Только воды! – поспешил согласиться Лёха, направляясь к знакомой двери кафе. – Мы тебя не задержим!

Кафе было почти пустым в это время дня. Они сели за тот же столик у окна. Шёл всё тот же дождь. Дилара заказала большую бутылку воды без газа. Лёха – капучино. Марк взял эспрессо, двойной.

Атмосфера висела тяжёлая, неловкая. Лёха пытался её расшевелить:

– Твой тренер… Белова? Легенда! Говорят, она с каждым работает как с алмазом – долго, жёстко, но результат – бриллиант.

– Да, – отпила Дилара воды. – Жёстко. – Больше она ничего не добавила.

– А как ты вообще пришла в фигурное катание? – не сдавался Лёха. – Ну, из Грузии? Там, наверное, больше футбол или борьба популярны?

Дилара взглянула в окно, на стекающие струи дождя. Её лицо стало отрешённым.

– Случайно. Каток открыли в нашем районе в Тбилиси. Мама привела. Сказала, чтоб не лазила по скалам и не дралась с мальчишками. – В её голосе мелькнул призрак улыбки, тут же погасший. – А мне… понравилось. Лёд – он был как скала. Твёрдый. Предсказуемый. Но на нём можно было летать. И никто не кричал, что девочке не место в драке. – Она отпила ещё воды. – Потом как раз-таки Белова приехала, увидела. Предложила шанс. Родители отпустили. С тех пор в моей жизни есть только лёд.

Её рассказ был обрывистым, как будто она перебирала камни и показывала лишь некоторые. Марк слушал, не перебивая. Он слышал за словами боль расставания, тоску по дому, фанатичную преданность делу, ставшему спасением и тюрьмой одновременно. Он видел в этом отражение своей жизни: дворовые драки – подпольные бои; потребность в скорости и свободе – мотоцикл; гараж как крепость.

– Тяжело, – сказал он тихо, не глядя на неё. – Быть далеко. Одной.

Дилара повернула к нему голову. Её взгляд был усталым, но живым.

– Но это был мой выбор. – Она помолчала. – Как у тебя. Выбор драться или ездить на этом. – Она кивнула в окно, где у тротуара стоял Динамит, мокрый, грозный и чуждый этому месту.

Марк удивлённо поднял брови. Она запомнила? Обратила внимание?

– Динамит, – пробормотал он. – Мотоцикл… тоже свобода.

– Динамит? – Лёха вклинился, его голос прозвучал чуть громче, чем нужно. Он чувствовал, как разговор снова ускользает в какое-то непонятное ему русло между Марком и Диларой. – Крутое название! Мощно! Как у тебя, Шторм! – Он попытался вернуть контроль, обращаясь к Диларе: – А у тебя коньки как-нибудь зовут? Или костюмы? У спортсменов же бывают свои приметы, имена для снаряги!

Дилара посмотрела на него, и в её глазах мелькнуло что-то вроде недоумения или лёгкого раздражения.

– Нет, – ответила она просто. – Это инструменты. Надо уметь работать с любыми. Без сантиментов.

– О, практично! – Лёха засмеялся, но смех получился плоским. – Я вот свою клюшку «Громовержец» зову! С ней мы столько шайб забросили! – Он ожидал реакции, интереса. Но Дилара лишь кивнула вежливо и допила воду.

– Мне пора, – сказала она, вставая. Её движение было резким, вымученным. – Массаж ждёт. Спасибо за компанию и за просмотр.

Лёха вскочил:

– Подожди, Дилара! Я тебя провожу! Или подброшу? Дождь же! – Он снова потянулся к её сумке.

– Нет, – она снова уклонилась, более резко. – Я пешком. Недалеко. И мне надо побыть одной. Перед сеансом. – Её взгляд снова перешёл на Марка. – Марк. Удачи с Динамитом. И держись. – Она повторила свои слова, но на этот раз её взгляд был теплее, почти сочувствующим. Она видела его дискомфорт, его попытки раствориться в стуле. Она узнала в нём родственную душу, загнанную в угол социальной ситуации.

Она кивнула обоим коротко и быстро вышла из кафе, растворившись в серой пелене дождя.

Молчание, повисшее после её ухода, было громче любого крика. Лёха медленно опустился на стул. Его лицо было тёмным. Он смотрел не на Марка, а на столешницу, сжимая в руке салфетку так, что костяшки побелели.

– Держись, – наконец произнёс он, имитируя её тихий голос. Сарказм капал с этого слова, как яд. – Мило. Особенно с твоим синяком. Очень трогательно. – Он поднял взгляд на Марка. В его глазах не было ни братской теплоты, ни привычного азарта. Был только холод и обида.

– Ты ей очень понравился, да? Настоящий мужчина с синяком и рокочущим монстром под окном. Грубый, молчаливый, с душой, полной… Чего там у тебя? Мазута и боли? Идеальный романтический герой для замкнутой балерины на льду.

Марк почувствовал, как по спине пробежал холодок гнева.

– Не начинай, Лёха, – глухо предупредил он. – Я тут ни при чём. Ты сам меня втащил.

– Втащил? – Лёха усмехнулся, резко, беззвучно. – Да, втащил! Чтобы ты был моим другом! Чтобы поддержал! Чтобы помог разговорить её! А ты что? Сидишь, буровишь, как истукан, а потом выдаёшь свои коронные: «тяжело», «одиночество», «держись»! И она на это ведётся. Как на удочку! Она же с тобой говорит! Буквально! Со мной – нет! Со мной она как со стеной! Вежливо, коротко, без интереса! А тебе – «держись»! Два раза!

Он ударил кулаком по столу. Чашки задребезжали. Несколько оставшихся посетителей обернулись.

– Ты ревнуешь? – спросил Марк тихо, но его голос прозвучал как скрежет металла. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. Старая рана их братства дала трещину.

– Ревную? – Лёха фыркнул, но в его глазах вспыхнуло что-то дикое. – Да я просто не понимаю! Я – капитан сборной! У меня квартира, машина, поклонницы! Я умею говорить, шутить, ухаживать! Я предлагаю ей всё! А ты? Ты что можешь предложить? Гараж? Подвальные драки? И синяки в придачу? Так почему она смотрит на тебя?!

Последние слова он почти выкрикнул. Боль, унижение, страх потерять то, что он уже считал своим возможным трофеем – всё вырвалось наружу. Он не видел в Марке друга сейчас. Он видел соперника. Неожиданного, непонятного, но от этого ещё более опасного.

Марк медленно поднялся. Он был выше Лёхи, шире в плечах. Его тень накрыла столик. В глазах не было злобы. Была усталость. Глубокая, как пропасть. И разочарование.

– Потому что я не предлагаю ей ничего, Лёха, – сказал он тихо, но так, что каждое слово падало, как камень. – Ничего, кроме правды. Я не умею играть. Не умею «предлагать». Я просто есть. Как Динамит под окном. Громоздкий, неудобный, но настоящий. И она видит это. Видит меня, а не картинку. Не капитана сборной. Не успешного парня из глянца. Просто человека, которому тоже бывает тяжело, который тоже падает и который тоже вынужден вставать.

Он посмотрел на Лёху. На его красивое, искажённое обидой и непониманием лицо. На его дорогую куртку, его укладку, его уверенность, которая сейчас выглядела таким фарсом.

– А тебя, брат, она не видит и, похоже, не хочет видеть. Прости.

Марк развернулся и пошёл к выходу. Он не оглядывался. Он слышал за спиной тяжёлое дыхание Лёхи, сдавленный стук его кулака по столу снова, но это уже не имело значения.

Он вышел на улицу. Дождь хлестал по лицу, смешиваясь с чем-то горячим и солёным на щеке. Не слёзы. Просто дождь. Он подошёл к Динамиту, сел в седло. Вставил ключ. Повернул. Нажал стартер.

Динамит ожил. Его низкий, недовольный рокот заглушил шум дождя, гул города, крики боли и обиды, оставшиеся в кафе. Шторм выжал сцепление, лязгнул рычагом на первую. Отпустил сцепление, добавил газу.

Мотоцикл рванул с места, шины взметнули фонтаны воды. Марк мчался по мокрому асфальту, не видя дороги. Он видел только льдистые глаза Дилары. Слышал её «Держись» и слышал голос Лёхи: «Почему она смотрит на тебя?!»

Трещина в их братстве была уже не трещиной. Это была пропасть. Глубокая, тёмная, наполненная дождём и болью. И по одну её сторону остался Лёха, красивый, успешный, но вдруг ставший чужим. А по другую – он, Шторм, с его синяками, его Динамитом и его внезапно открывшимся сердцем, которое теперь болело сильнее любых рёбер.

Буря не просто набирала силу. Она уже бушевала, ломая всё на своём пути. И имя её было не только Дилара. Теперь это были ещё Марк и Лёха. И то, что когда-то казалось нерушимым, рассыпалось, как лёд под ногами под тяжестью невысказанных правд и прорвавшихся чувств.

☾ Глава 4

Воздух в подвальном зале Колизея был густым и едким. Не роскошь Северной Арены, а рабочая кузница боли. Запах пота, въевшегося в кожу боксёрских мешков, дешёвого дезодоранта, ржавых труб и чего-то сладковато-металлического – крови, отмытой, но не до конца. Свет – пара тусклых ламп под потолком да несколько прожекторов над рингом, отбрасывающих резкие, дрожащие тени. Звуки – глухой стук кулаков о кожу и наполнитель, хриплое дыхание, лязг цепей груш, приглушённые команды тренеров, ритмичный удар скакалки о бетонный пол.

Шторм стоял перед тяжёлой, потрёпанной «грушей-каплей», закреплённой толстыми цепями к потолку. Он был один в своём углу зала. На нём – старые, выцветшие боксёрки, потные шорты, на руках бинты под потрёпанными тренировочными перчатками на шнуровке. Его тело было покрыто блестящей плёнкой пота, мышцы подрагивали от напряжения и вчерашней усталости, которая не ушла даже после беспокойного сна.

Синяк под глазом всё ещё пылал багрово-жёлтым пятном, пульсируя в такт ударам сердца. Но физическая боль была фоном, привычным саундтреком его жизни. Глубже, в грудной клетке, под рёбрами, которые всё ещё ныли после боя с Филиппом, горело другое. Ощущение потери. Предательства? Не Лёхой – тот был искренен в своём эгоизме. Себя. Предательства самого себя, своей простой, понятной жизни. Он впустил хаос.

Щелчок. Первый удар – левый джеб. Несильный, пробный. Груша едва качнулась. Отзвук удара глухо разнёсся по залу.

Её лицо в кафе. Бледное, с тенями под огромными, тёмными глазами. Не красота в общепринятом смысле. Сила. Скульптурность высоких скул, твёрдый подбородок, тонкие, обычно сжатые губы. Лицо воина, временно снявшего шлем. И те глаза… Глубокие, как горные озёра в пасмурный день. В них он видел не свою отражённую грубость, а что-то родственное. Ту же усталость. Ту же упрямую решимость.

Тук-ТУК. Два прямых, правый-левый, чуть сильнее. Груша закачалась сильнее, цепи заскрипели.

Её голос. Тихий, чуть хрипловатый, придававший словам певучую жёсткость. «Держись и вставай». Не пустые слова поддержки. Приказ. Закон выживания, который она знала так же хорошо, как и он. Но её падения были чище – на лёд. Его – в грязь подвалов, в кровь и подлые удары. Она вставала под взглядами тысяч, он – под улюлюканье пьяной толпы. Но суть была одна. Встать.

– Эй, Шторм! Проснись! – Грубый голос Валеры, его тренера, пробился сквозь гул зала. Тот стоял в метре, опираясь на канаты ринга, его лицо, изборождённое морщинами и старыми шрамами, было недовольным. – Ты что, пришёл тут медитировать? Или синяк мозги отшиб? Бей! Как будто это голова того сопляка из Колизея! Или тебе напомнить, как он тебя макухой долбанул?

Марк вздрогнул, как от пощёчины. Гранит. Позорная победа. Он сжал кулаки внутри перчаток, почувствовав, как бинты впиваются в костяшки.

Трах! Правый кросс. Мощный, вложенный в удар вся ярость и стыд. Груша отлетела, цепи взвыли, весь каркас задрожал. Боль рванула от костяшек вверх по руке, отозвавшись эхом в плече. Хорошая боль. Чистая.

Её фигура на тренировке. Чёрный тренировочный костюм, скрывающий хрупкость и стальную силу мышц. Как она разгонялась по льду – не плавно, а яростно, отталкиваясь с такой силой, что лёд крошился под коньком. Прыжок. Не грация балерины, а взрывная мощь снаряда. Высота! Вращение – не плавное кружение, а яростный вихрь, борьба с центробежной силой. И приземление. Твёрдое, чёткое. На одной ноге. Никаких сомнений. Выбор. Её выбор. Падать – вставать. Идти до конца.

Тук-тук-ТАХ! Серия: джеб, хук, апперкот. Груша заходила ходуном. Марк дышал ртом, воздух обжигал лёгкие. Пот заливал глаза.

– Так-то лучше! – крикнул Валера, удовлетворённо. – Теперь чувствую! Злость есть! А то ходил как с похмелья великим постом. Что, Лёха твой, любимый щенок потерялся? Или та фигуристка, на которую ты пялился как баран на новые ворота?

Марк замер на мгновение, груша ударила его в плечо. Он отшатнулся, не от боли, а от неожиданности. Валера видел. Всё видел. Его старые, цепкие глаза мало что упускали.

– Какая фигуристка? – буркнул он, снова нанося удар, чтобы скрыть смущение.

– Ага, какая! – фыркнул тренер, подойдя ближе. Он пах дешёвым табаком. – Та, на шоу! Вчера Лёха тебя тащил как мешок картошки, а ты вернулся будто привидение видел. А сегодня… – Валера ткнул пальцем в воздух в сторону Марка, – сегодня ты вообще здесь телом, а башкой – бог знает где. На льду, ясен пень, с ней. Дилара, вроде? Звучит как нож точильный.

Марк не ответил. Он бил грушу. Снова и снова. Левый хук в воображаемую печень. «Колено ноет. Но… надо». Её слова в кафе. Её лицо, осунувшееся от усталости, но непоколебимое.

– Красивая? – спросил Валера с притворным безразличием, закуривая дешёвую сигарету прямо в зале. Дым пополз сизой струйкой. – Ну, фигуристки они все как на подбор… Тонкие, гибкие. Балерины на коньках.

– Не балерина, – резко выдохнул Марк, пропуская грушу и уворачиваясь на автомате. – Воин.

Валера поднял седые брови:

– Воин? На коньках? Ты, Шторм, совсем ку-ку? Или синяк тебе в мозги разъебал?

ТРАХ! Марк всадил правый кросс изо всех сил. Груша завизжала на цепях, отлетая почти горизонтально. Боль в костяшках слилась с болью в душе.

– Она падает двадцать раз за тренировку! – выкрикнул он, задыхаясь. Голос сорвался. – С высоты на лёд, который не прощает! И встаёт каждый раз! Идёт и прыгает снова! Ты видел бы её глаза, Валера! Не страх. Злость на себя, на боль, на гравитацию! Как у нас перед решающим раундом! Только у неё… у неё нет угла, куда отойти! Она – одна! Всегда! И она бьётся! Каждый день! Не за деньги! Не за славу толпы!

Он остановился, тяжело дыша, опираясь руками о колени. Пот капал с его подбородка на грязный бетонный пол. Зал не замолк – стучали скакалки, гудели мешки, кричал кто-то на ринге, но их угол на мгновение погрузился в тишину, нарушаемую только его хриплым дыханием и шипением сигареты Валеры.

Валера смотрел на него долго и молча. Его старые, проницательные глаза изучали Шторма: его напряжённую спину, дрожащие руки, багровый синяк, но главное – выражение лица. Боль. Смятение. Восхищение, смешанное с отчаянием.

– Воин, – наконец произнёс Валера тихо, выдыхая струю дыма. – Понял. Значит, так. – Он подошёл ближе, его голос стал жёстким, тренерским. – Значит, твоя башка не на льду, Шторм. Она – в заднице. И это хуже, чем если бы она была пустой. Потому что там – она и он, Лёха. И вся эта каша из чувств, которую ты жрать не умеешь. – Он ткнул пальцем Марку в грудь. Тот вздрогнул. – И эта каша тебя съедает изнутри. Ты не здесь, ты не в бою. Ты – дерущийся труп. И знаешь, что будет на следующем ринге? Тебя размажут по холсту как говно собачье. Даже если соперник – сопляк.

Марк выпрямился. Взгляд Валеры был как удар. Правдивый и беспощадный.

– Что делать? – хрипло спросил он. Не тренеру. Отцу. Единственному, кто видел его настоящим и не боялся сказать правду.

– Выбрать, – отрезал Валера. – Прямо сейчас. Слушай меня, Шторм. – Он бросил окурок и раздавил его. – Вариант первый: ты идёшь в душ, одеваешься и едешь к ней. К этой… воительнице на льду. Падаешь перед ней на колени, признаёшься в любви, в вечной верности и прочей херне. Может, повезёт, а может, она тебе по морде даст коньком. Гарантий нет, но зато башка твоя будет там, где ей и место – при ней. А подпольные бои… – Валера махнул рукой, – забудь. Ты уже не боец. Ты – приложение к её конькам.

Марк стиснул зубы. Вариант был абсурдным. Унизительным. Не для него.

– Второй вариант, – продолжал Валера, его глаза сверкнули. – Ты идёшь к Лёхе, к своему «брату». Выясняешь отношения. Мужик к мужику. Можешь дать ему в морду, если хочешь. Разрулить этот бардак раз и навсегда. Станет легче? Может. А может, потеряешь друга. Гарантий – ноль. Но зато опять же башка освободится.

Марк покачал головой. Драка с Лёхой? Нет. Это было бы концом. Окончательным.

– Третий вариант, – голос Валеры стал тише, жёстче. – Ты берёшь свою башку, всю эту херню, что в ней засела, – её глаза, его обиду, свою дурацкую нежность, – берёшь и засовываешь глубоко в жопу. Прямо сейчас. Забываешь нахуй это всё. Концентрируешься на том, что у тебя в руках. На груше, на ринге, на следующем ударе, на следующем шаге, на том, чтобы стать лучше. Сильнее, быстрее. Здесь и сейчас. Бокс, хоть он и подпольный – это святое, Шторм! Это твой храм! Твоя война! Ты пускаешь в него эту муть – ты проиграл. Не сопернику, а себе. – Валера снова ткнул его в грудь. – Выбирай, но быстро. Иначе я сам тебя отсюда вышвырну. Мне трусов-нытиков не надо тут. И не посмотрю на то, что я тебя воспитал и на ноги поставил. Ты стал для меня буквально сыном родным…

Марк стоял, как гора. Его тело горело от нагрузки, лёгкие пылали, голова гудела от слов Валеры. Перед ним мелькали образы: Дилара, замершая после прыжка, тяжело дыша, с пустым взглядом в никуда.

Лёха, его лицо, искажённое обидой и ревностью, кричащее: «Почему она смотрит на тебя?!»

«Колизей», грязь, кровь, рёв толпы, позорная победа.

Тихий голос: «Держись и вставай».

Он сделал глубокий вдох. Запах пота, табака, металла, боли. Его мир. Его реальность. Грязная, жестокая, но его.

– Третий, – выдохнул он. Голос был хриплым, но твёрдым.

В глазах Валеры мелькнуло что-то вроде уважения и облегчения.

– Ну, слава богу, – буркнул он. – А то думал, придётся откачивать. Ладно, воин льда, покажи, на что способен воин ринга! Раунд тень! Три минуты! Живо! Представь, что это Лёха! Или та девчонка! Или сам чёрт! Но бей так, чтоб они почувствовали!

Марк кивнул. Он оттолкнулся от груши и вышел на воображаемый ринг. Пол зала стал его холстом. Тени от мешков – соперниками. Шум зала – рёвом толпы.

Свисток.

Марк двинулся. Не грузно, как раньше, а собранно, как пружина. Джеб. Прямой. Хук. Апперкот. Его ноги работали, корпус вращался, плечи прикрывали подбородок. Он не просто бил воздух. Он дрался. С невидимым противником. С Гранитом. С позором прошлого боя. С собственной слабостью. С хаосом в голове.

Три минуты пролетели как три секунды. Марк закончил раунд серией ударов в воображаемый корпус, потом отступил в свой угол, тяжело дыша. Пот лился ручьями. Тело горело. Но в голове было тише. Хаос не исчез. Но он был загнан в угол, придавлен яростью и концентрацией.

– Нормально, – процедил Валера, подавая Марку бутылку с водой. – Не шедевр, но уже не мазня. Чувствуется, что башка частично вернулась на место. – Он хмыкнул. – Эта твоя воительница… она, похоже, не только тебя с толку сбила. Она тебя подстегнула. Как хороший пинок под зад. Раньше ты просто бил. Сейчас – дерешься. Чувствуется злость. Настоящая. Не та, что от пьянки. А та, что из глубины, от которой сила берётся.

Марк вылил воду на голову. Холод обжёг, проясняя мысли. Он смотрел на свои забинтованные кулаки. На потрёпанные перчатки. На капли воды, смешивающиеся с потом на полу.

– Она не знает, что такое сдаться, – сказал он тихо. – Даже когда больно, даже когда одиноко, она просто идёт.

– Значит, иди и ты, Штормик, – сказал Валера неожиданно мягко. Он положил тяжёлую руку на его мокрое плечо. – Иди своим путём. Стань лучше. Сильнее. Здесь, на ринге. В своём гараже. А там… – он махнул рукой в сторону, где в воображении Марка сиял лёд, – там видно будет. Может, твои пути ещё пересекутся. Но встретиться вы сможете только сильными. Каждый на своём поле. Понял?

Марк посмотрел на Валеру. На его старые, мудрые и бесконечно усталые глаза. Он видел в них отражение своих сомнений, своей боли, но и слабый луч надежды. Не на счастливый конец с Диларой. Не на примирение с Лёхой. На самого себя. На силу подняться.

– Понял, – кивнул Марк. Он вытер лицо полотенцем, которое протянул Валера. Боль в костяшках была острой. Боль в душе – тупой, но уже не всепоглощающей. Синяк под глазом пульсировал, напоминая о потерях и ошибках.

– Тогда поехали ещё раунд, воин? – спросил Валера, уже возвращаясь к своему привычному, грубоватому тону. – Или синяк не позволяет?

Марк встал. Выпрямил спину. Взял боевую стойку. В его глазах, под припухшей бровью и цветущим синяком, горел знакомый огонь. Огонь бойца. Огонь Шторма.

– Поехали, – сказал он.

И двинулся навстречу воображаемому противнику, тени от тяжёлой груши, своим демонам и неясному будущему. Шаг за шагом. Удар за ударом. Держась. И поднимаясь. Снова и снова. Потому что другого выбора у него не было. И, возможно, не было и у неё.

☾ Глава 5

Команда «Метеоры» горели. В прямом и переносном смысле. Лёд был отточенным зеркалом, отражавшим бешеный калейдоскоп форм: красные майки гостей и синие – хозяев. Воздух, обычно пропитанный запахом льда и попкорна, гудел низкочастотным грохотом. Адреналин висел в нём осязаемо, как вкус крови на губе после удара.

Лёша нёсся по левому краю, чувствуя лезвиями каждый миллиметр льда. Шайба летела к нему от защитника. Он принял её на крюк, не сбавляя хода, одним движением обвёл зазевавшегося форварда. В ушах стоял привычный гул: крики тренера, собственное тяжёлое дыхание в маске. Но сегодня в этот шум врезался другой, внутренний голос, навязчивый, как зубная боль: «Почему она смотрит на тебя?!»

Его собственный шёпот, искажённый обидой. И лицо Марка в кафе – не злое, а устало-разочарованное. Эта сцена за сутки прокрутилась в голове Лёхи сотни раз. Он чувствовал жгучий стыд. Стыд за свою мелочность, за то, что поставил девушку, которую едва знал, выше семнадцатилетний дружбы.

– Соколов! По центру! – прорезалось сквозь шум. Лёха на автомате отдал пас. Чисто, точно. Шайбу вколотили в сетку. Зал взорвался. Парень поднял руку, поздравляя партнёра, но улыбка не добралась до глаз. Победа на льду казалась пустой, картонной, на фоне того проигрыша, что случился в жизни.

Свисток. Перерыв. Он, тяжело дыша, скользнул к скамейке. Тёплый, влажный воздух раздевалки обволок лицо, когда он снял шлем. Машинально вытирая пот, он слушал установку тренера, но мысли были далеко. Марк. Надо исправить. Только вот как? Гордость грызла изнутри, но страх потерять брата был сильнее.

После уверенной победы Лёха медленно катился к выходу, хлопая партнёров по плечам. Снял перчатки, помахал болельщикам у борта. И взгляд, скользящий по трибунам, наткнулся на призрак из прошлого.

У самого борта стояла девушка. Длинные, как тёмный водопад, волосы. Безупречно прямые, ниспадающие до талии. Лицо – знакомое до боли, повзрослевшее, с более чёткими чертами. Но глаза… Глаза были те же: огромные, чистые, холодного голубого оттенка, как льдинки в стакане с тоником. На ней была стильная шуба белое цвета, а рядом – парень лет шестнадцати в кепке «Метеоров».

Лёша замер. Сердце ёкнуло не от былого чувства, а от неожиданности. От того, как прошлое ворвалось в настоящее в самый неподходящий момент.

– Рита? – вырвалось у него прежде, чем он успел подумать.

Девушка улыбнулась. Улыбка была яркой, ослепительной, отточенной – той самой, что когда-то сводила с ума половину их параллели.

– Лёшка! Я думала, ты меня не узнаешь!

Он перелез через борт, не обращая внимания на укоризненный взгляд охранника.

– Господи, Кострова… – он рассмеялся, и это был первый искренний смех за последние дни. Обнял её, ощутив знакомый, но чуждый теперь запах дорогих духов – нотки персика и сандала. – Какими судьбами?

– С братом пришла, – она кивнула на парня. – Юра, это Лёха, мой старый друг. Болеет за тебя как ненормальный.

Юра смущённо пробормотал что-то, пожимая мощную руку хоккеиста.

– А я… ну, просто вспомнила, что у нас тут звезда сборной играет. Решила культурно отдохнуть, – сказала Рита, её голубые глаза изучающе скользнули по Лёхе, по его спортивной форме. – Не разочаровал. Забивал, как в школьные годы в мусорную корзину.

– Стараюсь, – Лёха ухмыльнулся. Старая лёгкость, что была до всего этого бардака с Диларой и Марком, на секунду вернулась. Рита Кострова. Первая влюблённость Марка. Да и его тоже, если честно. Но тогда все были влюблены в Риту. Она была недосягаемой принцессой, а Марк… Марк был тем самым «опасным парнем», на которого она, к всеобщему удивлению, обратила внимание. Ненадолго. После выпускного они разошлись, как в море корабли. Марк ушёл в свой подпольный бокс, бои и мотоциклы, Рита поступила в институт, вышла замуж после развелась… Слухи ходили разные.

– Ты как? – спросил Лёха, отгоняя навязчивую мысль: она здесь, а Марк – в гараже, и между ними – пропасть.

– Да нормально, – махнула она рукой, но в её взгляде промелькнула тень. Быстрая, как тень от низко летящей птицы. – Работаю. Директорствую в одном магазине косметики. Скучно, но деньги платят. А ты… настоящая звезда. По телевизору видела. Гордимся, – она сказала это с лёгкой иронией, но в голосе слышалась искренность.

– Звезда… – Лёха горько усмехнулся. – Да ладно. Слушай, Рит, не хочешь кофе? Вот тут есть неплохое кафе. Юру бери с собой, конечно. Расскажешь, как жизнь.

Рита оценивающе посмотрела на него, потом на брата.

– Юр, ты домой поедешь? Или с нами?

– С вами! – парень выпалил сразу, и они оба рассмеялись.

Кафе рядом с ареной гудело. Голоса, звон бокалов, запах жареной картошки. Они уселись в углу. Юра, заворожённый, слушал рассказы Лёхи о матчах и сборах. Рита сидела напротив, медленно помешивая ложкой капучино. Её голубые глаза, чистые и холодные, то и дело останавливались на Лёхе, будто считывая информацию.

Когда Юра отвлёкся на экран с повтором голов, Рита наклонилась вперёд.

– А что Марк? – спросила она прямо, без предисловий. Её голос стал тише, интимнее. – Как он? Ты же с ним, я знаю, не разлей вода.

Лёху будто холодной водой окатили. Он отставил чашку:

– Марк… – он замялся. – Марк бьётся на ринге. Гоняет на мотоцикле. В гараже ковыряется.

– Ничего не меняется, – улыбнулась Рита, но в улыбке было что-то грустное. – Он всегда был таким цельным. Как скала.

– Не всегда, – хрипло выдохнул Лёха. Он посмотрел на свои руки, на ссадины от клюшки. И решился. Ему нестерпимо нужно было выговориться кому-то, кто знал Марка настоящим. – Рит, я облажался. Сильно.

Она приподняла идеально очерченную бровь, но не перебивала.

– Появилась одна девушка. Фигуристка. Дилара. Я… Мы с Марком оба… Ну, обратили на неё внимание. И я… – он с трудом подбирал слова, – я повёл себя как последний эгоист. Ревновал. Устроил сцену. Сказал много глупого. Он ушёл и мы не разговариваем.

Он выпалил это быстро, смотря в стол. Стыд горел на щеках. Когда он поднял глаза, то увидел в голубых глазах Риты не осуждение, а сложную смесь удивления, понимания и чего-то ещё… щемящего.

– Ты ревновал эту фигуристку? – уточнила она мягко.

– Да. Потому что она с ним говорила со мной, а нет с ним говорила. По-настоящему.

Рита откинулась на спинку стула, её длинные волосы скользнули по плечу.

– Боже, Лёх… – она покачала головой. – А я всегда думала, вы братья. Настоящие. И ничто вас не разобьёт.

– Я тоже так думал, – прошептал Лёха, чувствуя ком в горле. – И теперь я не знаю, как это исправить. Я даже… Я даже, кажется, хочу, чтобы у него с этой Диларой всё получилось. Потому что он, когда говорил с ней… Он был живой. Не тот зацикленный, каким стал последние годы. – Он замолчал, ожидая насмешки. Но Рита молчала. Её лицо стало непроницаемым. Она смотрела куда-то мимо него, в прошлое.

– Дилара… – произнесла она, как будто пробуя имя. – Красивое имя.

– Да. И она особенная. Не такая, как все. – Лёха вдруг с жаром стал рассказывать, словно оправдывая свой недавний интерес. – На льду – огонь, а в жизни – тихая, замкнутая. Целеустремлённая до фанатизма.

– Ну что ж… Звучит как достойная пара для нашего Маркиза. – Она назвала Марка так, как называла раньше и сделала глоток кофе. – Лёха, ты должен извиниться. Ты же знаешь Марка. Он не злопамятный. Он просто… Честный. Скажи ему всё, как есть. Как сказал мне.

– Я боюсь, – признался Лёха, и в этом признании была детская беспомощность. – Боюсь, что он не простит. Что мы уже не те.

– Ну, так поедем и проверим, – вдруг сказала Рита, решительно ставя чашку на блюдце. Её глаза загорелись азартом, который Лёха помнил ещё со школы. – Прямо сейчас. Я тоже хочу его видеть. Очень давно хочу.

– Ты? – удивился Лёха.

– Да, я. Выпьем чего, вспомним старые времена. И ты помиришься. А я… – она слегка запнулась, – я просто повидаю старого друга. Юр, ты домой, ладно? Мама волноваться будет.

Юра, разочарованный, но послушный, кивнул.

***

Гараж Марка ночью казался островком заброшенности. Дождь прекратился, но с неба сыпалась колючая морось, замёрзшая в воздухе. Из-под ржавой двери лился жёлтый свет и доносился ровный, недовольный рокот мотоцикла.

Лёха, ещё в спортивной куртке, и Рита, в своей элегантной шубе, стояли перед дверью. Рита выглядела неуместно в этом царстве грязи и масла, но держалась с поразительным спокойствием.

– Погоди, – Лёха остановил её, когда она потянулась к двери. Он глубоко вздохнул. Страх сжимал горло. Он толкнул тяжёлую дверь.

Тёплый, густой воздух, насыщенный запахом бензина и металла, ударил им в лицо. В центре, под одинокой лампочкой, стоял Динамит. Марк, в заляпанной маслом футболке, наклонился над двигателем, с огромным гаечным ключом в руке. Он обернулся на скрип. Сначала его взгляд упал на Лёху. В глазах мелькнула настороженность, усталость, вопрос. А потом он увидел Риту.

Марк замер. Буквально. Ключ застыл в его руке. Его лицо, обычно невыразительное, пронзила целая гамма эмоций: шок, недоверие, и что-то глубоко спрятанное, давно забытое, что на мгновение ожило и тут же было задавлено. Синяк под глазом казался сейчас не следом драки, а печатью прошедших лет.

– Маркиз… – начала Рита. Её голос прозвучал непривычно мягко.

– Кострова, – отрезал Марк. Голос плоский, как доска. Он опустил ключ, вытер руки. – Чего надо?

Лёха сделал шаг вперёд:

– Марк, слушай… Я пришёл извиниться. За тот день в кафе. Я вёл себя как последний мудак. Не знаю, что на меня нашло. Ревность, дурь… Я не хочу терять друга. Ты мне брат. И я правда хочу, чтобы у тебя всё получилось с Диларой. Я же вижу у тебя к ней кое-какие чувства… – Он выпалил это на одном дыхании, глядя Марку прямо в глаза. Тот слушал, не двигаясь. Его светло-карие глаза изучали Лёху, будто ища подвоха. Потом он медленно кивнул.

– Ладно, – сказал он просто.

Одно слово. Никаких упрёков. Но Лёха почувствовал, как камень с души упал. Это было не прощение, но начало. Возможность.

– А я просто зашла поздороваться, – вступила Рита, снова выходя на первый план. Она прошла в гараж, её взгляд скользнул по мотоциклу, по верстаку, по Марку. В её глазах было любопытство и ностальгическая нежность. – Скучаю по старым друзьям.

– Не похоже, что скучала семь лет, – парировал Марк, но уже без прежней жёсткости. – Ну и где работаешь?

– В магазине косметики директором работаю, – усмехнулась Рита. – Не «Газпром». А ты всё тот же. Только больше и синяк добавился.

– Жизнь такая штука, – буркнул Марк.

Разговор пошёл. Сначала робко, с паузами. Лёха, чувствуя облегчение, рассказывал о матче. Рита смеялась, спрашивала Марка о мотоцикле. Тот отвечал односложно, но не грубо. Постепенно лёд прошлого начал таять. Вспомнили школу, общих знакомых. Лёхе казалось странным видеть их вместе: ухоженную, городскую Риту и грубого, земляного Марка в его пещере. Но между ними висела невидимая нить. Та самая, первая.

И тогда Рита, словно невзначай, спросила:

– Лёха рассказывал про твою фигуристку. Дилару. Звучит впечатляюще. Хотела бы с ней познакомиться.

Марк насторожился:

– Зачем?

– Ну, я же девушка! – Рита засмеялась, и звонкий смех наполнил гараж. – Мне с вами, быками, кроме как про мотоциклы и шайбы, говорить не о чем. А тут портсменка. Да ещё такая необычная. Может, подружимся. Тебе-то легче будет, – она лукаво подмигнула, – если у неё будет подружка, которая на твоей стороне.

Лёха смотрел на неё, и что-то щёлкнуло у него внутри. В её голосе, в слишком яркой улыбке была какая-то фальшь. Или ему показалось?

Марк промолчал, изучая Риту. Его взгляд был тяжёлым, проницательным.

– Не надо ей мешать, Рита. У неё Олимпиада на носу.

– Кто говорит о помехах? – она приложила руку к груди с напускной невинностью. – О поддержке. Девчачья солидарность. Ладно, не буду давить. Просто… Если что, я здесь. И я рада, что вы, два дурака, наконец-то помирились. – Она подошла к Лёхе, обняла его за талию. – Берегите друг друга, хорошо? А я, пожалуй, пойду. Поздно. Да и Юре нужно помочь с подготовкой к ОГЭ.

Она повернулась к Марку, и на мгновение маска спала. Голубые глаза стали глубокими, серьёзными.

– Было правда здорово тебя увидеть, Маркиз. Очень.

Она вышла, оставив за собой шлейф духов, смешавшихся с запахом масла.

В гараже воцарилась тишина, нарушаемая только потрескиванием остывающего двигателя. Лёха взглянул на Марка.

– Прости ещё раз, братан.

Марк вздохнул, провёл рукой по лицу.

– Забей. Сам был не сахар. – Он помолчал. – А она не изменилась.

– Кажется, изменилась, – сказал Лёха. – Стала сильнее. Жёстче.

– Ну да, – Марк кивнул, глядя на закрытую дверь. – Сильнее. Только вот зачем ей Дилара?

Вопрос повис в воздухе. На него не было ответа. Но оба чувствовали: появление Риты Костровой – не случайность. Это новый вихрь, ворвавшийся в и без того бурлящую атмосферу их жизней. Если Дилара была льдом и скрытым огнём, то Рита была ярким, ослепляющим пламенем, способным как согреть, так и опалить всё на своём пути. А в её холодных голубых глазах, когда она смотрела на Марка, читалось то, что не изменилось за семь лет. Первая любовь не забывается. Она ждёт своего часа.

☾ Глава 6

Три дня. Семьдесят два часа. Именно столько прошло с того вечера, когда гараж Шторма посетили призраки прошлого – Лёха с его покаянными глазами и Рита с её ледяными голубыми озёрами и слишком яркой улыбкой. И всё это время в голове у Марка стоял гул, похожий на отзвук далёкого обвала.

Примирение с Лёхой было каким-то странным. Не таким, как в кино, с объятиями и сердечными разговорами. Оно было молчаливым, мужским. Лёха заглянул на следующий день, принёс два шестигранника для Динамита, которые Марк как раз искал. Они вместе поковырялись полчаса в карбюраторе, обсуждая достоинства и недостатки разных моделей. О Диларе, о ссоре, о чувствах – ни слова. Но напряжение спало. Осталась осторожность, шрам на дружбе, но сама дружба выжила. И в этом была тихая, горькая радость.

А вот Рита… Образ Риты не отпускал. Не потому, что всколыхнулись старые чувства. Их не было. Была память. Память о первом опыте боли, который оказался не таким уж и глубоким, просто ярким. Она была как красивая, но чужая открытка, найденная на чердаке. Удивительно, но ничего больше. Её слова о Диларе, о желании «подружиться», резали слух. В них слышалась фальшь, прикрытая милой улыбкой. Марк хорошо помнил эту Риту – целеустремлённую собственницу, привыкшую получать то, что хочет. И если она чего-то хотела сейчас это вызывало тревогу.

И сама Дилара. Её образ, вместо того чтобы потускнеть, стал только чётче. Он преследовал Марка на ринге, в рёве мотора, в тишине гаража. Не как объект желания, а как вызов. Как живое воплощение того самого принципа: «Держись и вставай». Он ловил себя на мысли, что хочет увидеть её не на льду, в блеске и музыке, а здесь, в его реальности. Просто чтобы понять: настоящая ли она? Или мираж, созданный его собственной усталостью и одиночеством?

Вечер третьего дня выдался холодным и промозглым. Ноябрь… Осень в городе вступала в свои права окончательно: с деревьев облетела последняя листва, небо нависало низкой свинцовой крышкой, а воздух звенел от влажной колкости, предвещающей первый снег. Марк выносил мусор из гаража – пустые банки из-под масла, тряпки, пропитанные техническими жидкостями, упаковки от запчастей. Два переполненных пакета тянули руки. Он шёл к большим контейнерам в конце тупика, где заканчивалась его промзона и начинался обычный спальный район с пятиэтажками.

Сумерки сгущались. Фонари ещё не зажглись, и мир был окрашен в грязно-синие тона. У контейнеров стояла знакомая картина: переполненные баки, разбросанный ветром мусор, кисловатый запах гниения и одинокая фигура.

Марк сначала не узнал. Девушка в огромном, бесформенном тёмно-синем худи с капюшоном, в простых чёрных леггинсах и потрёпанных кедах стояла на корточках перед одним из контейнеров. Она что-то внимательно разглядывала в небольшой картонной коробке, брошенной рядом. Её длинные темные волосы выбивались из-под капюшона, пряча лицо. Марк нахмурился. Бомжиха? Или что-то в осанке, в этой собранной, даже на корточках, позе показалось знакомым. Он отнес пакеты к контейнеру, швырнул их внутрь с глухим стуком. Звук заставил девушку вздрогнуть и резко обернуться.

Капюшон спал и Марк увидел её. Дилара. Но не ту, что на льду или в кафе. Её лицо было бледнее обычного, без малейшего намёка на косметику, глаза казались огромными в полумгле, а во взгляде застыло что-то между испугом, растерянностью и решимостью. Увидев его, она замерла. Её брови поползли вверх.

– Ты? – вырвалось у них одновременно. Голос Дилары был тише, с оттенком удивления.

Шторм кивнул, не зная, что сказать. Он стоял, нелепо опустив руки, чувствуя себя громоздким и чужим в этой сцене.

– А ты что здесь делаешь? – спросил он наконец, глухо. – Это не твой район.

– Гуляла, – коротко ответила Дилара, отводя взгляд обратно к коробке. – Нужно было… воздухом подышать после тренировки.

– Воздухом? – Марк невольно фыркнул, окинув взглядом мусорные баки и унылые гаражи. – Ну ты и место нашла.

Дилара ничего не ответила. Она снова уставилась в коробку. Плечи её были напряжены. Шторм почувствовал неловкость. Надо было уходить. Но ноги не слушались. Он сделал шаг ближе, заглянул через её плечо.

В грязной, слегка промокшей картонной коробке из-под обуви на тряпке, шевелилось что-то маленькое, серо-белое. Клубок. Живой. Марк наклонился ниже. Это был котёнок. Очень маленький, на вид ему было два месяца. Белый с серыми пятнами. Он сидел, жалко попискивая, и трясся от холода и страха. Но самое удивительное были глаза. Они уже открылись – большие, круглые, светло-карие. Теплого, медового оттенка. И в этом полумраке они смотрели прямо на Марка с немым вопросом и доверчивостью, от которой что-то ёкнуло в груди.

– Нашла? – пробормотал Марк.

– Только что. Кто-то выбросил, – голос Дилары дрогнул. В нём впервые за всё время их знакомства Марк услышал не сдержанность, а неподдельную эмоцию. Боль. Гнев. Жалость. – Животное выбросили. Как мусор.

Она протянула руку, тонкий палец в спортивной перчатке осторожно потрогал котёнка по голове. Тот отшатнулся, затем, видимо, почувствовав тепло, потёрся о палец тихим, сиплым мурлыканьем.

– Замёрз совсем, – сказала Дилара, больше себе, чем ему. Она сняла с себя шарф тёмный, мягкий и начала аккуратно заворачивать в него дрожащий комочек.

– Что собираешься делать? – спросил парень.

– Заберу, – твёрдо сказала Дилара, поднимая на него глаза. В них горел тот самый огонь, который он видел на льду. – Отнесу к себе. Отогрею, накормлю.

Марк скептически оглядел её. Худи, леггинсы, маленькая поясная сумка. Ни корзины, ни переноски, ничего.

– Куда заберёшь? В общежитие? Или на съёмную квартиру? С хозяйкой, которая вряд ли обрадуется.

– Разберусь, – отрезала она, но в её тоне прозвучала неуверенность.

– Не разрешат, – констатировал Марк. Он знал эти правила. Сам жил в подобных условиях раньше, когда в гараже был ремонт. – Выкинут обратно или заставят тебя съехать.

– Я не могу его оставить! – вспыхнула она, прижимая завёрнутого в шарф котёнка к груди. – Он умрёт! Посмотри на него!

– Я смотрю, – сказал Марк спокойно. Он снова посмотрел на котёнка. Тот, устроившись в шарфе, выглядывал наружу. Его светло-карие глаза снова встретились с Марком. Чёрт побери. Они были трогательными. – Дай сюда.

– Нет! – Дилара отшатнулась, как будто он хотел отнять у неё что-то бесценное. – Это я нашла его!

– Нашла у моего гаража, – парировал Марк, и в его голосе впервые зазвучали нотки чего-то, кроме угрюмости. Почти вызов. – Значит, на моей территории. Половина прав моя.

Дилара смотрела на него, широко раскрыв глаза. Казалось, она не поняла, шутит он или говорит серьёзно.

– Ты что, серьёзно?

– Абсолютно, – Марк скрестил руки на груди. Он был намного выше и массивнее её, и сейчас, в сумерках, у мусорных баков, это выглядело почти гротескно: огромный, грубый мужик в замасленной куртке докапывается к хрупкой фигуристкой из-за котёнка. – Ты не можешь его взять. Я могу у меня гараж. Там тепло и тушёнка есть и никто слова не скажет.

– В гараже? – её голос повысился от негодования. – Среди железа и машинного масла? Это же не место для живого существа!

– Лучше, чем на улице. Или у тебя в чемодане под кроватью, пока тебя не выселят, – парировал Марк. – Гараж сухой, я его протоплю. Поставлю коробку, тряпок мягких найду. Будет жить как царь.

– Ты ничего не понимаешь! Ему нужен уход! Забота! Его надо к ветеринару везти! – Дилара не отдавала котёнка. Она прижимала его к себе, и Марк видел, как дрожат её руки.

– Отвезу, – сказал он просто. – У меня друг точнее, знакомый знакомого. Ветеринар. Собакам моим соседским помогал. Дешево возьмёт.

Он сделал шаг вперёд. Дилара отступила, спина её упёрлась в холодный бок контейнера.

– Дай, – сказал Марк, не командуя, а предлагая. Его голос стал чуть мягче. – Ты видишь, он дрожит. В гараже сейчас +15, а здесь под ноль. Давай не будем его заставлять мёрзнуть, пока мы тут спорим. – Последнее слово он произнёс с лёгкой, едва уловимой усмешкой.

Дилара заколебалась. Она посмотрела на котёнка, который теперь тихонько мяукал, уткнувшись мордочкой в складки шарфа, затем на Марка. На его лицо, на синяк под глазом, который теперь был почти незаметен, на твёрдый, но не злой взгляд.

– Ты… Ты знаешь, как за ним ухаживать? – спросила она недоверчиво.

– Вырастил щенка в детстве. Дворнягу. До старости дожил. Думаю, справлюсь. Кот – не собака, но… – он пожал плечами, – гугл есть, или ты можешь инструкции написать, если так переживаешь.

Она молчала, борясь с собой. Гордость, желание защитить слабого, недоверие к этому грубому мужчине – всё боролось в ней. Но логика и холод были на его стороне и эти глаза котёнка…

– Ладно, – наконец выдохнула она, почти шёпотом. – Но… Но я буду проверять.

– Как? – удивился Марк.

– Я дам тебе номер телефона, – сказала Дилара, опуская глаза. – Буду спрашивать, интересоваться как он. И ты будешь присылать фотографии. Каждый день.

Марк смотрел на неё, и внутри у него что-то перевернулось. Она говорила это с такой серьёзностью, как будто заключала важнейший контракт. Не про свидание, не про дружбу. Про ответственность за маленькое, выброшенное существо.

– Кошка, – пробормотал он.

– Что?

– Ничего. Договорились. Давай сюда это существо.

Она нехотя, с бесконечной осторожностью, протянула ему свёрток с котёнком. Их пальцы ненадолго соприкоснулись. Её – холодные, его – шершавые и тёплые. Марк взял котёнка. Он был удивительно лёгким и хрупким в его больших ладонях. Тот запищал, но, почувствовав тепло, сразу притих, уткнувшись в кожу куртки.

– Идём, – сказал Марк, кивнув в сторону своего гаража. – Покажем ему царские хоромы.

Дилара, немного помедлив, поправила капюшон и пошла рядом. Они шли молча, по промёрзлой земле. Котёнок тихо мурлыкал у Марка на груди.

Гараж встретил их волной тепла и знакомых запахов. Марк зажёг ещё одну лампочку. При свете котёнок выглядел ещё более жалким и одновременно милым. Шерсть была взъерошена, но чистенькая, видимо, выбросили недавно и эти глаза…

– Смотри, – сказала Дилара, заглядывая через плечо Марка. Её дыхание почти касалось его щеки. Он почувствовал лёгкий, чистый запах – мыло, лед, что-то травянистое. – У него глаза… – она запнулась.

– Да? – Марк повернул котёнка мордочкой к свету.

– Светло-карие. Как… – она не закончила, покраснев. Марк посмотрел на неё, потом на отражение своего глаза в полированном бензобаке мотоцикла.

– Совпадение, – буркнул он, отводя взгляд. – Сейчас обустрою.

Он нашёл прочную картонную коробку из-под запчастей, застелил дно старыми, но чистыми тряпками из хлопка, которые использовал для полировки. Поставил коробку на верстак, под лампу, в самое тёплое место, подальше от сквозняков. Аккуратно уложил туда котёнка, всё ещё завёрнутого в шарф Дилары. Малыш осмотрелся, неуверенно выбрался из шарфа и начал обнюхивать новое жилище.

– Надо ему молока подогреть, – сказала Дилара, наблюдая за каждым его движением. – Или специальную смесь и пипетку. Или шприц без иглы.

– Знаю, знаю, – отозвался Марк, роясь в своём небольшом холодильнике единственной роскоши в гараже, где хранилось в основном пиво и вода. – Молоко есть обычное.

– Коровье молоко котяткам нельзя! – воскликнула Дилара с таким ужасом, как будто он предложил яд. – У них от него проблемы с желудком будут! Нужно специальное! Или разведённое козье!

Марк обернулся, держа в руке пакет молока. Он смотрел на неё, и на его лице медленно, очень медленно, расползалась улыбка. Не саркастическая. Настоящая. Она его развеселила.

– Ты эксперт по выхаживанию выброшенных котят? – спросил он.

– Я читала! – защищалась она, и её щёки снова залились румянцем. Она выглядела невероятно молодо и уязвимо. Совсем не той ледяной воительницей. – В интернете. Когда нашла его, пока ты не пришёл, быстро загуглила.

– Молодец, – сказал Марк, и в его голосе прозвучало одобрение. Он отставил молоко. – Ладно. Значит, специальное. Где его взять сейчас? Время-то…

Дилара достала телефон.

– Я найду круглосуточную ветеринарную аптеку. Или зоомагазин с доставкой и закажу. Только дай адрес.

– Ты серьёзно? – удивился Марк.

– Абсолютно, – повторила она его же слова, и в её глазах блеснул огонёк. – Раз уж мы партнёры по спасению.

«Партнёры». Звучало странно. Но Марку почему-то понравилось.

– Ладно, – он назвал адрес промзоны и номер гаража. Дилара что-то быстро тыкала в телефон, её брови были сдвинуты в сосредоточенной гримасе.

Пока она занималась заказом, Марк наблюдал за котёнком. Тот, видимо, немного освоившись, начал ползать по коробке, жалобно мяукая.

– Голодный, – констатировал Марк. – Пока твоё специальное не приехало, хоть водой напоить можно? Кипячёной? Или может, тушёнки немного, самую малость? Мясо же.

Дилара подняла на него взгляд.

– Мясо может и можно. Только очень мелко и чуть-чуть.

Марк кивнул, достал банку тушёнки, открыл консервным ножом. Выложил крошечный кусочек на блюдце, размял вилкой в кашицу. Принес чашку с теплой кипячёной водой. Поднес блюдце к котёнку. Тот сначала настороженно потыкался носом, потом начал жадно лакать мясную пасту. Звук был забавный и трогательный.

– Смотри, ест, – сказал Марк, и в его голосе прозвучало удовлетворение.

Дилара оторвалась от телефона, подошла ближе. Они стояли плечом к плечу, наблюдая, как котёнок уплетает свою первую скромную трапезу в новом доме. Тишина в гараже была тёплой, почти мирной. Только тихое посапывание котёнка и далёкий гул города за стенами.

– Он будет жить, – тихо сказала Дилара. Это была надежда, высказанная вслух.

– Конечно, будет, – уверенно ответил Марк. – Раз уж попал к нам…

Она посмотрела на него. В её тёмных глазах отражался свет лампы и что-то неуловимое.

– Почему ты так легко согласился взять его? – спросила она. – Ты же не выглядишь как человек, который возится с котятами.

Марк пожал плечами, продолжая смотреть на питомца.

– Выбросили не по-людски. А у меня место есть. И… – он запнулся, подбирая слова, – и я понимаю, каково это, когда тебя выкидывают на помойку и надеются, что сдохнешь. Так что нет.

Он сказал это просто, без пафоса. Дилара замерла. Она смотрела на его профиль, на упрямый подбородок, на шрам над бровью. И впервые увидела за грубой оболочкой что-то глубоко спрятанное, уязвимое. То, что резонировало с её собственным чувством изоляции, борьбы.

– Да, – просто сказала она. – Я тоже понимаю.

Они снова помолчали. Котёнок, наевшись, облизнулся, неуклюже повернулся на мягких тряпках и начал умываться крошечной лапкой. Это было до глупости мило.

– Ему имя нужно придумать, – сказала Дилара, и в её голосе снова появились нотки лёгкости, почти игры.

– Имя? – Марк хмыкнул. – Ну… Пятно или Гайка.

– Какие ужасные имена! – она фыркнула. – Он же не запчасть!

– А что предлагаешь? Принцесса, Пушистый хвост? – пошутил Марк, и сам удивился, что шутит.

– Смотри на него, – Дилара указала на котёнка. Тот, вылизывая шёрстку, стал похож на маленький серо-белый клубок дыма. – Он же как дымок. Серый, лёгкий, вьётся.

– Дымок? – Марк прищурился. – Нууу сойдёт. Дымок так Дымок.

– Дымок, – повторила Дилара, как бы пробуя и улыбнулась. Настоящей, не сдержанной, а тёплой, чуть смущённой улыбкой. Она преобразила всё её лицо, сделала его мягким, почти сияющим. Марк застыл, глядя на неё. Он никогда не видел её такой. Это было… Красиво и по-настоящему. Она смотрела на котёнка, а он смотрел на нее.

Она поймала его взгляд, и улыбка сразу сползла с её лица, сменившись привычной настороженностью.

– Так… Доставка будет через час. Я пожалуй, пойду. Ты справишься?

– Справимся, – кивнул Марк, имея в виду себя и Дымка.

Дилара взяла свой шарф, но он был в коробке, под котёнком.

– Оставь, – сказал Марк. – Ему тепло с ним. Заберёшь в следующий раз.

Она кивнула, не глядя. Потом порылась в своей поясной сумке, достала блокнот и ручку, что-то быстро написала, оторвала листок и протянула ему.

– Мой номер. Пиши. Отчитывайся и конечно же скидываешь фотографии Дымка.

Парень взял листок. На нём был аккуратный, чёткий почерк. Имя и номер.

– У меня нет твоего, – сказала она, и это прозвучало как вопрос.

Марк достал из кармана свой потрёпанный телефон, нашёл в контактах свой номер, показал ей. Она также аккуратно ввела его в свой телефон.

– Ладно, – она надела капюшон, снова превращаясь в ту замкнутую, немного отстранённую девушку. – До связи.

Она направилась к выходу.

– Эй, Кошка, – неожиданно для себя окликнул её Марк.

Дилара резко обернулась, глаза её сверкнули.

– Что? Почему «Кошка»?

– Ну-у-у, – он смущённо провёл рукой по затылку, – грациозная, чёрная кошка к удаче.

Она смотрела на него, и на её лице снова мелькнула улыбка, на этот раз загадочная, чуть насмешливая.

– Чёрные кошки – к неудаче, по приметам.

– У меня свои приметы, – парировал Марк.

– Ну хорошо, – кивнула она, и в её тоне снова появилась эта лёгкая, почти игривая нотка.

И прежде чем он успел что-то ответить, она выскользнула за дверь, растворившись в темноте.

Марк стоял посередине гаража, держа в руке листок с её номером. Потом посмотрел на Дымка. Котёнок, согревшись и наевшись, уже свернулся калачиком на шарфе и засыпал, тихонько посапывая. Его светло-карие глаза были закрыты.

«Чёрная кошка, – подумал Марк и ухмыльнулся. – И Шторм с Дымком».

Он подошёл к верстаку, достал свой телефон. Сфотографировал спящего котёнка. Потом открыл новый чат, ввёл номер Дилары. Прикрепил фотографию. Написал: «Дымок спит. Всё в порядке».

Через минуту пришёл ответ. Одно слово: «Хорошо». И смайлик солнышко.

Марк посмотрел на это солнышко, потом на спящего котёнка, потом на свой Динамит, стоящий в тени. В гараже было тихо, тепло и как-то по-домашнему. Впервые за очень долгое время он не знал, что будет дальше с Лёхой, Ритой. С этой странной, неуловимой «чёрной кошкой» на льду. Но сейчас, в этот момент, с крошечным доверчивым существом, спящим на шарфе, который пах ею, он чувствовал не тревогу, а странное, непривычное спокойствие и что-то очень отдалённо напоминающее надежду.

Буря, возможно, и не утихла. Но в её эпицентре образовался маленький, тёплый и пушистый глаз. Имя ему было – Дымок.

☾ Глава 7

Лёд Северной Арены в семь утра был не просто холодным. Он был стерильным, почти враждебным. Гулких трибун не было, только гул вентиляции да редкие скрипы дверей. Освещение – практичное, белое, выхватывающее каждую пылинку и каждую неровность на идеально выровненной белой поверхности. Воздух звенел от чистого холода, обжигая лёгкие при каждом глубоком вдохе.

Дилара отрабатывала дорожку шагов. Не те эффектные, с размахом и улыбкой, как на шоу, а техничные, сложные, с резкими сменами ребра, направления, скорости. «Троект», «моухок», «чоктау» – их названия звучали как заклинания. Её лезвия скрежетали по льду, оставляя за собой призрачные следы – сложную паутину, которая тут же стиралась следующим кругом. На ней был простой чёрный тренировочный костюм, волосы стянуты в тугой пучок, лицо сосредоточено, глаза прищурены от напряжения. Боль в колене, ноющая и привычная, была фоном, как тиканье часов. Она жила этим фоном.

В углу, у борта, как суровый монумент, сидела её тренер, Галина Петровна Белова. Женщина за шестьдесят, с лицом из гранита и взглядом, прожигающим сталь. Она не кричала, а говорила тихо, чётко, и каждое слово падало, как увесистый булыжник.

– Пятую тройку сделала грязно! Заваливаешься на выходе снова! С самого начала! И не жалей ребро, Сафина! Лёд не жалеет тебя!

Дилара кивнула, даже не глядя в её сторону. Она откатилась к началу дорожки, сделала глубокий вдох. Прошло три дня с той странной встречи у мусорных баков. Три дня, за которые в её телефон, обычно молчавший кроме сообщений от тренера и матери, стало приходить что-то ещё. Короткие сообщения с фотографиями:

«Дымок освоил коробку. Пытается залезть на колесо Динамита. Отогнал».

Прилагалось размытое фото, где крошечный серо-белый комочек с недовольной мордой сидел на бетонном полу перед огромным мотоциклетным колесом.

«Сходили к ветеринару. Он сказал, что здоров, только глистов прогнать бы, но ветеринар сделал всё как нужно. Весит 500 грамм. Воин».

На фото Дымка держали на весах в ветклинике. Лапки растопырены, глаза круглые от испуга:

«Купил специальный корм, какой ты говорила. Жрёт за троих. Растёт на глазах».

Фото миски и сонного котёнка рядом.

Она отвечала скупо: «Хорошо». «Молодец». «Следи, чтобы вода всегда была». Но каждый раз, когда приходило сообщение, углы её губ непроизвольно дёргались вверх. Это было странное, новое чувство – участие в чьей-то жизни, даже такой маленькой и пушистой. И в жизни того, кто это существо приютил. Марк был неловким, грубым, но в его заботах о котёнке сквозила такая искренняя, простая доброта, что её защитные барьеры тихо трещали по швам.

Она снова рванула в дорожку шагов. На этот раз чище. Жёстче.

– Лучше! – донёсся голос Беловой. Это была высшая похвала. – Теперь прыжки. Аксель. Тройной. Без разгона, с места. Концентрация!

Дилара подкатила, приготовилась. Весь мир сузился до точки на льду перед ней, до ощущения ребра конька, до напряжения в бёдрах. Она оттолкнулась… В этот момент боковая дверь на трибуны скрипнула. Звук был негромким, но в гулкой тишине пустой арены он прозвучал, как выстрел. Дилара дрогнула. Толчок получился слабым, вращение недокрученным, приземление на две ноги, некрасивое и тяжёлое.

– Сафина! – голос Беловой зазвенел, как стальной прут. – Ты где? На Марсе? Кто отвлекается на пустом месте – идёт мыть полы в раздевалке! Снова!

Дилара, сгорая от стыда, кивнула. Она бросила быстрый взгляд на трибуны. У выхода стояла девушка. Не сотрудница арены. Посторонняя. Длинные, шикарные каштановые волосы, ниспадающие волнами, стильное бежевое пальто, сапожки на каблуке. В руках небольшой бумажный стаканчик с логотипом кофейни. Она выглядела так, будто заблудилась по пути на светский раут, а не на утреннюю тренировку.

Девушка поймала её взгляд и виновато помахала рукой, словно извиняясь за вторжение. Потом приложила палец к губам – «я буду тихо» – и осторожно спустилась на первый ряд, усаживаясь на холодный пластик сиденья. Она не сводила с Дилары восторженных глаз.

«Фанатка», – мелькнуло в голове у Дилары. Бывало. Редко, но бывало. Обычно это были девочки-подростки. Она отогнала мысли. Нужно сосредоточиться. Нельзя подводить Белову. Нельзя подводить себя.

Она снова приготовилась к прыжку. Постаралась забыть о присутствии незнакомки. Оттолкнулась, закрутилась, приземлилась. Чисто. Не идеально, но чисто.

– Приемлемо, – процедила Белова. – Ещё три. И чтобы я не видела этих каменных лиц! Ты артист! Даже здесь! Вкладывай душу, даже если душа хочет спать!

Дилара заставила себя улыбнуться. Натянуто, искусственно. Но это была часть работы. Она откатала свою программу, прыжки, вращения. Час напряжённой, изматывающей работы. Всё это время девушка на трибуне сидела недвижимо, лишь иногда делая маленький глоток кофе. Её внимание было почти физическим, обжигающим.

Наконец, Белова хлопнула ладонью по борту.

– Всё! Растяжка, заминка. И чтобы завтра голова работала с первого подхода!

Она тяжело поднялась и удалилась в сторону тренерской, оставив Дилару одну на льду.

Дилара вздохнула, почувствовав, как по телу растекается слабость. Она сделала несколько кругов для заминки, затем направилась к выходу, к своей скамейке. Девушка с трибун встала и, немного неуверенно в своих каблуках по бетонным ступенькам, спустилась к ней.

– Здравствуйте! – её голос был тёплым, звонким, очень дружелюбным. – Простите за вторжение! Я так мешала?

– Нет, всё в порядке, – сухо ответила Дилара, снимая коньки. Она не смотрела на незнакомку.

– Я просто в таком восторге! – продолжала девушка, не смущаясь холодным приёмом. – Я видела вас на шоу «Звёзды на льду». Вы были невероятны. Это была не просто программа. Это была история. Я не могла не прийти посмотреть, как рождается такое чудо.

Дилара наконец подняла глаза. Перед ней было красивое, ухоженное лицо с безупречным макияжем. И эти глаза… Голубые. Яркие, чистые, как горное озеро. В них светилось неподдельное восхищение.

– Спасибо, – сказала Дилара, смягчаясь.

– Меня Рита зовут. Маргарита Кострова, – девушка протянула руку. Её рукопожатие было твёрдым, уверенным. – Я, вообще-то, не фанатка спорта в обычном смысле. Но ваше катание оно другое. В нём есть характер. Сила. Я это чувствую.

Дилара кивнула, всё ещё настороженно.

– Спасибо ещё раз. Но это просто работа.

– О, нет! – Рита покачала головой, её волосы переливались под светом ламп. – Это больше, чем работа. Это служение. Я читала про вас. Про то, как вы приехали, про вашего тренера. Это вдохновляет, честно.

Она говорила так искренне, так тепло, что Дилара невольно расслабилась. Было приятно, после окриков Беловой и монотонной боли в мышцах, услышать человеческие, почти дружеские слова.

– Вы одна? – спросила Рита, оглядывая пустую арену. – Никто не встречает? Не помогает?

– Я привыкла быть всегда одна, – ответила Дилара, упаковывая коньки в чехол.

– Это чувствуется, – тихо сказала Рита. И в её голосе прозвучало что-то вроде понимания. – Сила чувствуется и одиночество. Но оно… Гордое.

Дилара снова взглянула на неё. Кто эта девушка? Психолог? Или просто очень проницательный человек?

– Не хотите кофе? – предложила Рита, показывая на свой стаканчик. – Я понимаю, вы устали, но мне бы очень хотелось поговорить. Не как фанатка с звездой. Как девушка с девушкой. В этом городе, знаете ли, не так много интересных людей.

Дилара колебалась. У неё был жёсткий график: завтрак, сон, потом силовая тренировка. Но её тело ныло, а душа, запертая в мире льда, дисциплины и одиночества, неожиданно потянулась к этому простому, человеческому предложению. К разговору не про технику, а про что-то ещё.

– Ненадолго, – согласилась она. – Только чашку чая. У меня через два часа следующая тренировка.

Лицо Риты озарилось победной, солнечной улыбкой.

– Отлично! Я знаю чудесное место рядом! Тихий, уютный уголок. Не то что это шумное кафе у арены.

Они вышли на улицу. Утро было серым, но дождя не было. Рита оказалась прекрасной собеседницей. Она легко поддерживала разговор, расспрашивала про Тбилиси, но не навязчиво, делилась смешными историями из своей работы, как она с иронией выразилась. Она была умна, остроумна и казалась абсолютно искренней. Она не лезла в душу, не расспрашивала о личном, но создавала атмосферу лёгкого, безопасного доверия.

– Знаешь, Дилара, – сказала она уже за чашкой чая в маленькой, действительно уютной пекарне, – у меня такое чувство, будто мы знакомы сто лет. Странно, да? Я обычно не такая навязчивая.

– Нет, всё в порядке, – улыбнулась Дилара. И это была почти что искренняя улыбка. Рита умела располагать к себе. – Спасибо за компанию. Иногда действительно нужно вынырнуть.

– Из льда? – понимающе кивнула Рита.

– Из льда, – подтвердила Дилара.

Они попрощались у пекарни, обменялись телефонами. Рита сказала: «Если что – звони. Хоть ночью. Иногда просто поговорить нужно». И Дилара, к своему удивлению, поверила, что может позвонить.

Весь день, на силовой тренировке, на сеансе массажа, образ Риты и её голубых, понимающих глаз не выходил из головы. Это было приятно. Появился человек, не связанный со спортом, не тренер, не конкурент. Просто возможная подруга. После многих лет почти полного одиночества это казалось драгоценным даром.

***

Тем временем в своём гараже Шторм готовился к вечерней тренировке. Динамит был собран и сиял. Сам Марк, в старых шортах и бинтах на руках, наносил удары по тяжёлой груше. Рядом, в своей коробке на верстаке, возился Дымок. Он уже заметно подрос, окреп и превратился в наглого, любопытного и невероятно подвижного усатика. Его светло-карие глаза наблюдали за движениями Марка с кошачьим сосредоточением.

Была одна проблема. Дымок считал грушу своим личным врагом. Каждый раз, когда она раскачивалась, котёнок, распушив хвост, бросался в атаку, пытаясь вцепиться в неё когтями. Марку приходилось постоянно отвлекаться, чтобы отловить пушистого диверсанта и водворить обратно в коробку или на своё импровизированное «дерево» – старую шину, подвешенную к балке.

– Эй, воин, – ворчал Марк, отрывая Дымка от брезентового бока груши в десятый раз. – Это моя работа. Иди мышей лови.

Он отнёс возмущённо мяукающего котёнка к миске с кормом. Тот, забыв о груше, с энтузиазмом накинулся на еду. Марк ухмыльнулся, вытер пот со лба. Взял телефон. Было время для ежедневного отчёта.

Он сфотографировал Дымка, уткнувшегося мордой в миску. Написал: «Твой кошак объявил войну груше. Мешает тренировке. Требуем компенсации в виде вкусняшек. Или твоего визита для проведения воспитательных работ.»

Обычно ответ приходил не сразу. Дилара тренировалась, отдыхала, жила по своему жёсткому расписанию. Но сегодня ответ пришёл через несколько минут:

«Воспитательные работы провожу удалённо. Скажи ему, что так нельзя. А по поводу вкусняшек подумаю.)»

Марк удивился. Быстро ответил:

«Ты где? Не на льду в этот час?»

«Возвращаюсь с массажа. Устала.»

Марк посмотрел на гудящий гараж, на котёнка, на грушу. Тишины тут не было. Была своя, мужская, механическая гармония.

Он хотел положить телефон, но рука будто не слушалась. Мысли о Рите, о её внезапном появлении, о её голубых глазах, которые, как он знал, могли быть холодными, как лезвие, не давали покоя. Он не знал, встречалась ли она с Диларой. И не спросишь. С чего вдруг?

Но ему вдруг страшно захотелось её увидеть. Не по делу. Не из-за котёнка. Просто увидеть. Убедиться, что она настоящая. Что тот вечер у мусорных баков, этот странный, скандальный и смешной разговор – не сон.

Он набрал сообщение. Стер. Набрал снова:

«Завтра вечером. Если не тренируешься. Погулять можно парку. Без мусорных баков и котёнка можно взять, если хочешь.)))»

Он отправил и сразу пожалел. Показалось навязчивым, глупым. Какая прогулка? У неё Олимпиада, график, дисциплина. У него – бои, мотоцикл, кот. Какие парки?

Телефон завибрировал почти сразу.

«Какой парк?)»

Сердце Марка неожиданно ёкнуло. Он не ожидал даже такого ответа.

«Городской там дорожки, лавочки.»

Пауза. Длинная. Он уже представлял, как она, нахмурившись, оценивает расписание, считает калории, думает о том, что это пустая трата времени.

«Хорошо. В семь. У центрального входа.»

«Дымка брать?»

«Конечно)))»

Марк опустил телефон. Он стоял посреди гаража, и по его лицу медленно, преодолевая привычную суровость, расползалась улыбка. Широкая, глупая, неподконтрольная. Дымок, наевшись, подошёл и начал тереться о его ногу, громко мурлыча.

– Слыш, пушистый? – сказал Марк, поднимая котёнка и сажая его на плечо. – Завтра выезд. Веди себя прилично.

Он получил свидание. Нет, не свидание. Просто прогулку. Но это было больше, чем он мог ожидать.

***

А в это время, в своей уютной квартире в новом районе, Рита Кострова стояла у зеркала. Она сняла макияж, и её лицо без него казалось моложе, но и жёстче. Голубые глаза были холодными и расчётливыми. Она листала ленту в телефоне. Новое фото Дилары в «VK» – чёрно-белое, на льду. Рита поставила лайк и написала комментарий: «ВАУ! Горжусь знакомством!)))»

Потом она переключилась на другую вкладку. Переписка с Лёхой. Последнее сообщение от него: «Как дела, Рит?»

Она не ответила. Ещё не время.

Она улыбнулась своему отражению. Улыбка была красивой, отточенной, но в ней не было и тени того тепла, что светилось в пекарне. Всё шло по плану. Дилара оказалась проще, чем она думала. Одинокая, голодная до простого человеческого общения. Податливая. И главное – она ни слова не сказала про Марка. Значит, он ей не настолько важен, чтобы сразу о нём рассказывать новой подруге. Или она просто скрытна. Неважно. Дверь была открыта.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.