Федор Серегин
90-е: доктор Воронцов

Глава 1. Чужой и свой

Будильник зазвенел ровно в шесть сорок. Дмитрий нащупал кнопку, погасил трель и еще с минуту лежал, глядя в высокий потолок с лепниной. В сталинских квартирах потолки такие, что просыпаешься будто не в Москве девяносто второго, а в прошлой, еще уютной жизни. Той, где Лена по утрам варила кофе и напевала «Ласковый май».

– Нин, подъем, – он приоткрыл дверь в комнату дочери.

Нина лежала под одеялом, свернувшись калачиком, и делала вид, что спит. Потом приоткрыла один глаз.

– Пап, еще пять минут…

– Вставай, соня. Опоздаешь ведь.

Дмитрий прошел на кухню. Мать уже хлопотала у плиты, несмотря на свои шестьдесят два. Ирина Андреевна держала дом в ежовых рукавицах: ни пылинки, ни крошки лишней.

– Садись, – кивнула она на табуретку, – Перекуси перед работой.

На столе стояла тарелка с черным хлебом, намазанным маргарином и присыпанным сахаром. Рядом початая банка кильки в томате. Дмитрий взял кусок хлеба, откусил. Маргарин таял во рту, сахар хрустел на зубах.

– Дим, хоть рыбы возьми, – мать придвинула банку, – А то опять макароны пустые на работе есть будешь.

– Успею, мам.

Из комнаты донеслось шарканье. Нина вышла в коридор бледная, с темными кругами под глазами. В ночнушке, худенькая, как воробушек.

– Пап, а можно я сегодня в джинсах пойду? Ну в школе же все ходят, а это платье… – она скривилась, изображая ужас.

Дмитрий улыбнулся, подошел, прижал к себе, поцеловал в макушку.

– В платье пойдешь. Форма есть форма.

– Ну па-ап…

Она хотела сказать что-то еще, но вдруг зевнула, прикрывая рот ладошкой. И Дмитрий заметил, как глубоко запали глаза.

– Ты как себя чувствуешь, солнышко? – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал обычно.

– Устала, – Нина пожала плечами, – Ночью плохо спала, все крутилось чего-то. И колени болят… – она показала на суставы, потом на кисти рук, – И вот тут.

– Есть будешь?

– Не хочу, – она мотнула головой, – Пап, я в школу опоздаю.

И ушла в ванную.

Дмитрий посмотрел на мать. Ирина Андреевна отвела глаза, но он успел заметить в них тревогу.

– Дим, – она заговорила вполголоса, когда дверь в ванную закрылась, – Она опять не ела вчера, совсем ничего. Я боюсь… может, сводить ее к врачу?

– Мам, весна. Авитаминоз, – ответил он, и сам не поверил своим словам, – У всех суставы болят. Я сам схожу с ней на неделе, позвоню Насоновой.

– Ты уже месяц собираешься…

– Мам, – он остановил её жестом, – Разберемся, не переживай.

Из кабинета вышел отец: в халате, очки на лбу. Сергей Петрович, профессор, легенда 2-го Меда, дома был просто уставшим стариком с тремором рук, из-за которого пришлось оставить хирургию.

– На сколько сегодня? – спросил он сухо.

– На двенадцать часов. К вечера буду.

Короткий кивок. Напряжение между ними висело в воздухе с тех пор, как Дмитрий ушел из Склифа на скорую. Отец считал это предательством профессии, бегством от настоящей хирургии. Дмитрий не спорил, просто делал по-своему.

Ирина Андреевна вздохнула, повертела в руках талонный лист, лежащий на холодильнике:

– На этой неделе нам масло получить надо, а его опять не завезли. Снова к знакомой в гастроном бежать…

Дмитрий уже одевался в прихожей, когда из комнаты выскочила Нина, в форме, с портфелем. Остановилась, порылась на столе и протянула ему сложенный лист.

– Это тебе, – сказала просто, – Чтоб на работе не забывал, как мы тут ждем тебя.

Он развернул. Котельническая набережная, Москва-река, уходящая вдаль, их дом с высоты птичьего полета. Рисунок был еще сырой, ученический, но в нем чувствовалось что-то настоящее – то, как она видит этот город.

– Спасибо, малышка, – он аккуратно сложил лист и спрятал во внутренний карман кожаной куртки.

Нина чмокнула его в щеку и убежала в комнату. А Дмитрий вышел на лестничную клетку.

Лифт в сталинке штука капризная. Все десять в подъезде работали через раз. Сегодня повезло: кабина пришла через пару минут, с лязгом распахнула двери. Дмитрий нажал кнопку первого, прислонился к стенке. В кармане рисунок дочери. В голове ее слова про усталость и боль в суставах.

«Весна, – сказал он себе. – Просто весна».

Метро на Таганской встретило привычной духотой и толпой. Дмитрий нырнул в переход, смешался с потоком. На эскалаторе впереди цыганка с ребенком на руках быстро перебирала мелочь в подставленной шапке, звон монет тонул в грохоте поездов. Позади мужик в промасленной фуфайке дремал, привалившись к поручню, от него пахло перегаром. В вагоне часть ламп не горела: экономили или украли, теперь уже не поймешь. Полумрак, грязный пол, обшарпанные сиденья.

Дмитрий достал рисунок Нины, посмотрел еще раз. Набережная, уходящая вдаль. «Чтоб не забывал, как мы ждем». Спрятал обратно.

На «Павелецкой» пересадка, потом на «Добрынинскую», потом на «Октябрьскую». В переходе парень с гитарой пел «Ласковый май», сипло, под нос, но узнаваемо. Никто не дал денег, он сплюнул и пошел дальше.

Станция «Октябрьская». Выход в город. Дмитрий зашагал через больничный двор 1-й Градской мимо корпусов, мимо вечно спешащих людей в белых халатах. Вот она, подстанция номер один: двухэтажное краснокирпичное здание бывшего родильного приюта. Еще дореволюционной постройки, с чугунными перилами на крыльце.

Вошел, внутри запах дешевого чая, табака и кипяченой воды.

Диспетчерская маленькая, прокуренная комната. Тетя Зина сидела у рации, в зубах дымилась «Астра». Очки на цепочке сползли на кончик носа. На столе граненые стаканы с чаем, сахарница с кусковым сахаром.

– Димка! – она обернулась, очки подпрыгнули, – Проходи давай. Семёныч уже в машине, злой, как сто чертей.

– Здравствуй, теть Зин.

– Здоровей видали, – отмахнулась она, – Дядя Коля уже с утра на бензин жалуется: талоны опять задерживают, обещали к первому, а воз и ныне там. У частников левак покупать приходится, а они дерут втридорога. Начальство грозится: без машин будете работать, пешком.

– Еще что удумали, – Дмитрий налил себе чай, – Думают мы все стерпим.

Тетя Зина понизила голос:

– Ты зайди на неделе к моей старухе, а? Давление у нее опять, а я все на сменах. Говорит, голова кружится, в глазах темнеет. Я боюсь одну ее оставлять.

– Зайду, – кивнул Дмитрий, – Напиши адрес.

– Вот, держи, – она протянула увесистый узелок, – Пирожки. Я муки у знакомой на рынке выменяла, а то в магазине… Даже сдобы не вышло, но ничего.

Дмитрий взял узелок. Пирожки пахли луком и жареным тестом, домашним, тем, чего в магазинах давно не было.

Тетя Зина внимательно посмотрела на него:

– Ты сам как? Нина поправилась?

– Да вроде… – ответил он уклончиво.

– Ты смотри, Дим. Если что обращайся. У меня зять в больнице работает, может, чего надо.

– Спасибо, теть Зин.

Он вышел во двор. РАФ-22038 – знаменитый «рафик», облупленный, с пятнами ржавчины на крыльях стоял у крыльца. Дядя Коля, в кепке, курил, опершись на капот. Семеныч, в куртке поверх халата, перебирал чемодан, проверял наличие.

– Здарово, мужики.

– Здаров, – буркнул Семеныч, не поднимая головы.

Дядя Коля сплюнул:

– Опять эти… Обещали талоны на бензин, а возить на чем? На плечах? У частников бензин дороже, а зарплата та же. Скоро вообще работать не будем.

Семеныч поднял глаза:

– Коль, ты как маленький. Страна развалилась, талоны эти скоро вообще отменят к чертовой матери. Ты главное крути баранку, а с бензином разберемся.

– Тебе хорошо говорить, – огрызнулся дядя Коля. – Ты не за рулем.

– Эт да, у нас знаешь, в Афгане наоборот было, – Семеныч захлопнул чемодан, – Бывало по пол тонны сливали прям на землю, когда продать не успели.

Залезли в «рафик». В салоне пахло бензином, лекарствами и сыростью. Дмитрий сел вперед, рядом с дядей Колей. Семеныч устроился сзади, с чемоданом на коленях.

– Первая, на связь! – зашипела рация. Голос тети Зины: – Вызов: драка, ножевое, район Петровско-Разумовского рынка. Повторяю: Петровско-Разумовский рынок.

Дядя Коля оживился:

– О, Петровско-Разумовский! Там сейчас весело. Говорят, измайловские с долгопрудненскими за рынок никак не поделятся.

– Наше дело телеги возить, – Семеныч закурил, открыв окно, – Коль, без геройства.

– Я всегда без геройства.

Дядя Коля лихо вырулил со двора, вписался в поток. Москва утром была Москвой: трамваи, троллейбусы, редкие иномарки и куча «Жигулей». Ехали быстро, срезая углы по дворам: дядя Коля знал город как свои пять пальцев.

До Петровско-Разумовского добрались за полчаса. Но не доезжая, у каких-то складов, их остановил мрачный мужик в кожанке. Махнул рукой, загораживая дорогу.

– Мужики, не надо, – сказал он, наклоняясь к окну, – Сами разобрались. Тут уже менты.

В стороне действительно виднелись фигуры, темная «Волга» без номеров. Кто-то стоял, кто-то курил, ожидая.

Рация зашипела снова, голос тети Зины звучал напряженно:

– Первая, вызов отменяется. Возвращайтесь на базу. Повторяю: отмена.

– Понял, – Дядя Коля развернулся.

В машине повисла тишина. Дмитрий переглянулся с Семенычем. Тот только рукой махнул:

– Меньше знаешь крепче спишь. Поехали, Коль. На базе хоть чаю попьем, а то проспал сегодня.

Дмитрий сунул руку во внутренний карман, коснулся рисунка Нины. «Чтоб не забывал, как мы ждем». Мысли о дочери не отпускали. Усталость, боль в суставах, отказ от еды… Он снова гнал от себя тревогу, но она возвращалась.

Второй вызов не заставил себя ждать. Едва успели вернуться на подстанцию и выпить по стакану чая, как рация ожила снова:

– Первая, вызов: пьяная драка, подворотня во дворах на Воронцовской. Резаная рана.

Дядя Коля, который как раз успел присесть на лавочку, кряхтя поднялся:

– Опять алкаши. Ну что за народ…

Ехали недолго. Двор на Воронцовской, старые пятиэтажки, облезлые стены. У подворотни стояла толпа человека три-четыре, пьяные голоса, женский визг.

– Мужики, врачи приехали! – крикнул дядя Коля, пробиваясь сквозь толпу, – Расступитесь!

В подворотне, прислонившись к стене, сидел мужик лет сорока в промасленной телогрейке. Зажимал руку тряпкой, из-под которой сочилась кровь. Рядом качался второй, тоже пьяный, пытался что-то объяснить.

– Я его, придурка… он первый начал… – мычал он.

– Заткнись ты, – бросил Семеныч, уже раскрывая чемодан, – Дим, смотри.

Дмитрий присел на корточки, отодрал тряпку. Глубокая резаная рана предплечья: не артерия, но крови много. Мышцы видны.

Семеныч подал инструменты, вполголоса:

– Последний моток кетгута, Дим. Не разводи антисанитарию, тут не операционная. Кровь останови, и в больницу, там зашьют.

– Да тут до кости, если не стянуть, кровью истечет, – Дмитрий уже надевал перчатки, – Новокаин давай.

– Куда ему! Он уже принял внутрь… Ладно, держи. Только давай два шва, ему хватит.

Работали быстро, на автомате. Затащили мужичка в машину. Новокаин, обработка перекисью, пара узловых швов – стянуть края, остановить кровь. Мужик мычал, ругался, но терпел. Дмитрий работал иглодержателем, руки сами помнили, что делать. На пальцах мелкие шрамы от скальпеля и хирургических игл, старая память о Склифе, о тех временах, когда он оперировал в стерильной чистоте, а не в подворотне, под ногами у пьяных зевак.

– Папка! – вдруг раздался тонкий голос.

Дмитрий поднял глаза. К мужику пробивалась девочка лет десяти, в школьной форме, заплаканная, испуганная.

– Папка, ты живой?! Ты чего?!

Мужик, пьяный, отмахнулся от неё здоровой рукой:

– Иди отсюда, не стой тут!

Девочка не уходила, смотрела на отца, на кровь, на Дмитрия, который ковыряется в ране. Глаза у нее были большие, испуганные, совсем как у Нины, когда она маленькая боялась темноты.

Дмитрий замер на секунду. Потом закончил шов быстрее, чем планировал. Сказал, стараясь, чтобы голос звучал ровно:

– Готово, кровь остановил. В травмпункт его везем, там доделают. И не пейте так много, белый день на дворе!

Встал, отдал инструменты Семенычу.

Семеныч положил руку на плечо:

– Слышь, Дим, может, по маленькой? Вон за углом палатка есть. Снимет стресс.

– Не, Семеныч. Не сегодня, дома дела есть, надо голову трезвую.

– Понимаю, – кивнул тот, – Свои они… ближе. Ладно, поехали, Коль заводи.

– Ага, глаза под лоб, – пошутил дядя Коля.

Домой Дмитрий вернулся в двадцать пятнадцать. Уже стемнело, моросил дождь со снегом: мартовская московская гадость. На Котельнической горели редкие окна, внизу, во дворе, было пусто и сыро.

В прихожей горел свет, что было странно. Обычно в это время уже ложились. Дмитрий разделся, повесил куртку, и тут услышал голоса с кухни.

Зашел.

Ирина Андреевна сидела за столом с заплаканными глазами, комкала в руках носовой платок. Сергей Петрович напротив, перед ним стоял пустой стакан и початая бутылка «Столичной». Редкость: отец почти не пил.

На столе были разложены какие-то бумаги, похожие на анализы. Дмитрий узнал бланки из поликлиники.

– Что с Ниной? – спросил он.

Сергей Петрович поднял глаза. Молчал долго, словно собираясь с силами.

– С ней пока порядок. Спит, устала очень.

Он пододвинул к сыну листки.

– Я сегодня звонил Насоновой в институт на Каширку. Показал последние анализы: ревмопробы, общий белок, суточную мочу. Она сказала, картина нехорошая. Высокий титр АНА, это плохо. Белок в моче высокий, эритроциты в моче кишат.

Дмитрий сел за стол, чувствуя, как холодеет внутри. Страх поднимался откуда-то из живота, сковывал грудную клетку.

– Это похоже на системную красную волчанку с поражением почек, – продолжил отец, – Люпус-нефрит. Нужна биопсия, чтобы окончательно подтвердить, но и так ясно: процесс пошел. Ей нужна основная терапия .

– Лекарства… – выдохнул Дмитрий.

– Преднизолон наш есть, но Насонова говорит лучше импортный, – Сергей Петрович говорил жестко, – А вот подавляющие нормальные только импортные. Цитостатики, азатиоприн. В аптеках их нет, только у фармацевтов с «левой» руки через подпольные каналы. И берут они… – он назвал сумму. В долларах.

Тишина повисла в кухне. Слышно было, как тикают старые часы в гостиной.

– У нас есть небольшие сбережения, – продолжал отец, – Вчера у «фарцы» у метро по сто двадцать пять рублей за доллар взял, а курс скачет! Завтра может и сто пятьдесят быть. Но надолго ли хватит не знаю.

Он встал, подошел к сыну вплотную, посмотрел в глаза.

– Завтра я везу ее на Каширку к Насоновой. Мест нет, но она обещала «выбить» койку, по старой памяти. Кладем в стационар. А ты… – Сергей Петрович сделал паузу, – Дмитрий, возвращайся в хирургию. Хватит бегать по вызовам. В Склифе или у меня на кафедре и зарплата выше, и лекарства достать проще через знакомых. Иначе мы ее не вытащим. Ты понимаешь?

В хирургию. Где каждый день память о Лене. Где белые стены и тишина, от которой хочется выть. Где все напоминает. Дмитрий сжал кулаки.

Он поднял глаза на отца. Хотел возразить, сказать, что не может, что скорую он выбрал не случайно, что там, в Склифе, он задохнется. И в этот момент из коридора донесся тихий голос:

– Пап? Ты пришел?

Дмитрий встал и пошел на голос.

Нина сидела на кровати, худенькая, в пижаме, с темными кругами под глазами. Она смотрела на него, и в глазах ее была недетская тоска.

– Пап, я слышала, вы говорили… – голос дрожал, но она держалась, – Я не хочу в больницу. Там холодно, и уколы делают больно. И пахнет странно… И Дашка из параллельного говорила, что от их таблеток все толстеют и лысеют. Я не хочу быть лысой…

Дмитрий сел рядом, обнял ее, прижал к себе. Гладил по голове, по тонким волосам. Она прижалась к нему, как маленькая, и он чувствовал, как она дрожит.

В кармане куртки в прихожей, лежал ее рисунок.

А в голове у Дмитрия было пусто и холодно. И только одна мысль:

«Я сделаю все что угодно. Достану эти деньги, достану эти лекарства. На все пойду, только живи. Только будь здорова».

За окном моросил мартовский дождь. В сталинке на Котельнической набережной горел свет в окне восьмого этажа. А Москва девяносто второго года жила своей жизнью – там, внизу, где темные улицы, где по ночам стреляют, и где врачи иногда становятся единственной ниточкой между этим светом и тем.

Глава 2. Диагноз

6 марта 1992 года, пятница

Нина вышла к завтраку и Дмитрий сразу понял: ночь ничего не изменила. Стало хуже. Бледность такая, что губы почти сливаются с кожей. Под глазами синева, будто она неделю не спала.

– Доброе утро, – сказала тихо, села за стол. Ладони на столешницу положила осторожно.

– Как спалось? – спросил Дмитрий, хотя ответ уже знал.

– Нормально, – она взяла ложку, зачерпнула пшенку. Рука дрогнула и каша упала обратно в тарелку. Нина сжала пальцы в кулак, разжала. Посмотрела на них.

– Что такое малышка? – спросил Дмитрий.

– Руки… как не мои. Пальцы не слушаются, – она попробовала снова. Ложка в пальцах качнулась, но удержалась. Нина медленно поднесла ее ко рту, будто пшенка могла убежать.

Ирина Андреевна стояла у плиты, отвернувшись. Плечи напряжены.

Дмитрий посмотрел на ее руки: на запястья, на пальцы. Вспомнил, как утром Нина расчесывалась. Долго, с остановками. Думал капризы подростковые. А теперь понял: больно было.

– Мам, откуда крупа? – спросил, чтобы хоть что-то сказать.

Ирина Андреевна обернулась. Глаза сухие и красные.

– У соседки из сорок пятой выменяла на пачку «Беломора». Сказала последняя у нее, – помолчала, – Спасибо хоть не на рынке, там сейчас такое…

Нина ковыряла ложкой. Съела ложки три и отодвинула тарелку.

– Не могу больше.

Дмитрий посмотрел на лицо. Вроде то же, а вроде и нет. Щеки чуть припухли, под глазами не только синева, а сама кожа будто налитая.

– Отеки с утра есть? – спросил как можно спокойнее.

– Не знаю, – Нина пожала плечами, – Наверное. Лицо тоже какое-то как не мое…

Ирина Андреевна всхлипнула, резко отвернулась к плите, загремела сковородой.

Вошел Сергей Петрович. Оглядел всех, подошел к столу, положил перед Дмитрием листок с адресом.

– Я договорился с Насоновой на одиннадцать. В школу не идешь сегодня.

Нина подняла голову:

– Я хочу в школу… У меня контрольная по математике.

– Нин, – Дмитрий подошел, сел рядом, взял ее руку. Пальцы холодные, суставы припухшие, теплее обычного, – Мы быстро съездим. Просто посмотрим. А контрольную пересдашь, я напишу записку учительнице.

Нина молчала. Потом тихо:

– А мне мама сегодня снилась.

В кухне стало тихо, только газовая конфорка шипела.

– Стояла на набережной, – сказала Нина, глядя в тарелку, – У парапета. В том плаще, в сером. Махала рукой мне. Я побежала к ней, а она исчезла.

Сергей Петрович резко встал, стул скрипнул по линолеуму. Вышел из кухни, не оборачиваясь.

Ирина Андреевна подошла к внучке, прижала к себе, гладила по голове.

– Ниночка, милая… Сон это просто сон.

Дмитрий молчал. Руку сжал под столом так, что ногти в ладонь впились.

На холодильнике висел календарь. Число обведено красным – 10 марта. Четыре дня.

Он встал, подошел, перевернул лист чтобы не видеть.

В прихожей Нина натягивала сапоги. Дмитрий присел помочь и замер.

Щиколотки. Там, где косточки, кожа натянулась, блестит. Вдавил палец: ямка осталась, медленно расплылась обратно.

– Давно так с ногами? – спросил хрипло.

– Чего? – Нина не поняла.

– Ноги отекают? Давно?

– Не знаю… Недели две. Я думала от танцев.

Дмитрий распрямился.

– Ладно, ничего страшного. Доктор посмотрит и все вылечит.

Нина открыла рот, но он уже повернулся к коридору:

– Пап! Одевайся, поехали уже.

Сергей Петрович вышел из кабинета в пальто, с портфелем. Галстук завязан, как на лекцию.

Оделись, вышли. Дима нажал кнопку лифта.

Тишина.

Нажал еще раз. Бесполезно.

– Черт, – выдохнул, – Опять этот…

Посмотрели на лестницу. Восьмой этаж.

Нина смотрела на ступеньки, потом на отца.

– Пап, я сама…

– Обними меня за шею.

Он подхватил ее на руки: она легкая стала, слишком легкая. Почувствовал, как ребра прощупываются сквозь одежду. Нина обхватила его за шею, уткнулась лицом в плечо. Молчит.

Пошел вниз. Ступенька за ступенькой. На четвертом остановился перевести дух. Нина прижималась к нему.

Сверху спускался Сергей Петрович. Держался за перила, ступал осторожно: колени, возраст. Догнал, пошли вместе.

На набережной серое мартовское утро. Снег уже почти стаял, под ногами слякоть, лужи.

Дмитрий нес Нину до самой остановки. Поставил на асфальт – она поежилась, застегнула куртку.

Сергей Петрович оглядел стоянку такси у гостиницы. Несколько машин, водители курят у капотов.

– Может, такси? Быстрее будет.

– Пап, – Дмитрий кивнул на таксистов, – Частники дерут как за билет до Питера. А государственное… видишь очередь?

У единственной свободной машины с шашечками стояли трое. Водитель открыл багажник, грузил сумки.

Сергей Петрович вздохнул, поправил очки.

Остановка. Бетонная, с облезлой краской, на асфальте окурки, семечки. Народу много: женщины с сумками-авоськами, мужик в телогрейке, парень с гитарой в чехле.

Ждали долго. Минут двадцать. Автобус пришел битком. Двери открылись и изнутри выдохнуло теплым.

– За мной, – сказал Дмитрий. Заслонил Нину плечом, полез в салон. Аккуратно растолкал им место. Кто-то ругнулся вслед, но он уже пролез, втянул за собой Нину, уперся рукой в поручень, второй прижал дочь к себе.

Сергей Петрович втиснулся следом. Кондукторши не было. Но контролеров боялись. Талоны, если есть, пробивали сами. Если нет платили водителю на выходе, а чаще не платили.

Автобус тронулся, качнуло. Дмитрий достал из кармана талонный лист, оторвал три штуки, пробил компостером у двери. Железный щелчок, компостер пробил дырочки.

В салоне душно. Пахнет мокрой одеждой, бензином, дешевым табаком. Кто-то кашлял, кто-то громко обсуждал, что в магазине на Каширке давали масло, но уже кончилось.

Дмитрий смотрел на Нину. Она стояла, прижавшись к нему, глаза закрыты, то ли дремлет, то ли просто не смотрит. Лицо бледное, под глазами тени, губы сухие.

Сергей Петрович протиснулся ближе, встал рядом. Сказал тихо, почти шепотом:

– Насонова благо меня помнит, не знаю что бы и делали без связей.

Дмитрий молчал. Смотрел в окно: мимо плыли серые дома, очереди у магазинов, мокрые деревья, лужи.

– Ты думаешь, я не понимаю, почему ты со скорой не уходишь? – тихо сказал отец, – Понимаю. Но сейчас не до этого. Нину спасать надо.

– Я знаю, пап. Знаю.

Голос сорвался, хотя он этого не хотел. Отвернулся к окну.

Дмитрий молчал. Слова отца ударили по больному, в операционную он не вернется никогда, там все напоминает о Лене.

На подъезде к Каширке автобус попал в пробку. Тянулись медленно, рывками. Водитель ругался, сигналил. Где-то впереди перекрыли движение – то ли авария, то ли еще что.

Дмитрий посмотрел на Нину. Она дремала стоя, осунувшаяся. Будто не 12 лет, а меньше. Маленькая совсем.

Горло сжалось от страха.

Каширское шоссе, 34А. Пятиэтажное здание из серого кирпича, табличка у входа: «Институт ревматологии РАМН» . Двор заставлен машинами: в основном «Жигули», пара «Волг», одна иномарка.

В вестибюле пахнет лекарствами и хлоркой. Очередь у регистратуры человек двадцать пять. Люди сидят на скамейках вдоль стен. Кто с газетами, кто с сумками, одна женщина задремала, свесив голову. Видно, что сидят с ночи.

Мужик в телогрейке пытается пролезть без очереди – бабка с палочкой вцепилась ему в рукав, кричит:

– Я с ночи сижу! С ночи! А он пролезть хочет! Только гляньте на него люди!

Начинается скандал. Мужик отмахивается, бабка не отпускает, подключаются еще двое.

Сергей Петрович прошел к регистратору, не глядя на очередь. Достал бумажки, что-то сказал тихо. Регистратор полная женщина в очках кивнула, махнула рукой:

– Проходите. Третий этаж, триста пятнадцатый. Профессор уже ждет.

Поднялись на лифте. Коридор длинный, кафельный пол, стены выкрашены зеленой краской до половины. Лампы дневного света гудят.

Приемная. Дверь с табличкой «Профессор В.А. Насонова». Секретарша сухая пожилая женщина кивнула, нажала кнопку селектора.

– Валентина Александровна, к вам Воронцовы.

Из динамика тихое:

– Пусть заходят.

Кабинет большой, светлый. Стол, заваленный бумагами, стеллажи с книгами до потолка, шкаф с историями болезней.

Из-за стола поднялась Валентина Александровна Насонова – академик, директор института. Ей под семьдесят, но выглядит хорошо: добрые глаза, седина, очки в тонкой оправе. Говорит тихо, чуть картавит . Пиджак висит на стуле, сама в кофточке и халате поверх.

– Сергей Петрович, – кивнула отцу, – Здравствуйте.

Повернулась к Дмитрию, посмотрела внимательно:

– Дмитрий? Помню вас. У Лопухина защищались?

– Да, – Дмитрий кивнул, – Юрий Михайлович многому научил.

Насонова кивнула, перевела взгляд на Нину:

– А это наша пациентка? Проходи, девочка, садись. Не бойся.

Нина села на стул у стола. Насонова придвинулась, посмотрела на нее внимательно: в глаза, на кожу, на руки.

– Покажи руки, пожалуйста. Ладони вверх. Так.

Она взяла ее запястья, повернула, посмотрела на суставы. Пальцами осторожно потрогала: теплее, чем надо, припухлость.

– Сожми в кулак. Крепче. Еще крепче.

У Нины плохо получалось. Пальцы сгибались не до конца, сжала неплотно, будто в кулаке что-то мешает.

– Разожми. Хорошо.

Валентина Александровна достала тонометр. Наложила манжету на худенькую руку, накачала, спустила. Послушала.

– Давление… – глянула на шкалу, – Сто сорок на девяносто пять. Многовато для девочки, – сказала Дмитрию, – Почки не справляются. Оттуда и давление.

Спросила Нину:

– Отеки по утрам есть? Лицо отекает?

Нина кивнула:

– Немножко. Сегодня вот… – показала на щеки.

Насонова наклонилась ближе, посмотрела на кожу, нет ли сыпи. «Бабочка» – характерное покраснение на щеках и переносице почти незаметна, но легкий румянец есть.

– Раздеваться не надо. Просто присядь пару раз. И встань.

Нина присела, встала.

Насонова кивнул, повернулась к Дмитрию – уже как коллега к коллеге:

– Анализы принесли?

Сергей Петрович достал из портфеля бумаги. Насонова надела очки, пробежала глазами, нахмурилась.

– Титр АНФ высокий. LE-клетки положительные, – вздохнула, – LE-клетки это уже вчерашний день, метод малочувствительный. Но в наших лабораториях пока ставят. Главное АНФ и белок.

Перевернула лист, посмотрела на другие цифры:

– Белок в суточной моче два и три грамма. Эритроциты сплошь. Это волчаночный нефрит, активная стадия.

Дмитрий сжал кулаки:

– Какая тактика?

Она сняла очки, откинулась на спинку стула. Сказала спокойно, чуть устало:

– Нужна пульс-терапия циклофосфаном. В стационаре, внутривенно. Под строгим контролем лейкоцитов, так как препарат токсичный. Одновременно преднизолон. Начнем с сорока миллиграмм в сутки. Если пойдет хорошо перейдем на азатиоприн, для поддержки. И следим за креатинином, обязательно!

Дмитрий кивнул. Схему знал по литературе, по редким случаям в Склифе. Лечение системной красной волчанки с поражением почек в 1992-м это именно так: глюкокортикоиды и цитостатики .

– Циклофосфан в аптеках… – начал Дмитрий.

Насонова вздохнула:

– Циклофосфан в аптеке не купите. Это только стационар. И даже у нас его сейчас мало, импорт кончился, ставят отечественный. Он более токсичный, но выбора нет. Очередь на лечение месяца три.

Посмотрела на Сергея Петровича:

– Для Нины постараемся выбить койку на следующей неделе. Одну пульс-терапию проведем. Но дальше… – она развела руками, – Дальше только сами. Покупать импорт самим.

Назвала сумму в триста долларов.

Дмитрий молчал. Сумма была такая, что он представил свою зарплату на скорой. Представил, сколько лет надо работать, не есть, не пить, не платить за квартиру.

Она выписала рецепт:

– Преднизолон отечественный, пять миллиграмм таблетки. Начинайте с сорока в сутки, это восемь таблеток. Доза для такой активности маловата, но давление и так скачет. Боюсь сразу высокие дозы давать.

– А если заменить на дексаметазон? – спросил Дмитрий.

– Нет. При СКВ он не так эффективен. Преднизолон золотой стандарт, – Насонова протянула рецепт, – Ищите. В аптеках должно быть. Если что звоните.

Повернулась к Нине. Лицо сразу изменилось, стало мягче, добрее.

– Слушай, Ниночка. Это серьезная болезнь. Но мы будем бороться. Таблетки помогут снять воспаление, суставы болеть перестанут. А дальше посмотрим. Главное слушаться папу и дедушку.

Нина смотрела на нее большими серыми глазами:

– Я поправлюсь?

Валентина Александровна помолчала секунду. Потом улыбнулась устало, но тепло:

– Постараемся, милая. Все будет хорошо.

Сергей Петрович остался договариваться о койке. Дмитрий с Ниной вышли в коридор.

– Посиди тут, – сказал он дочери, усадил на скамейку у окна, – Я быстро вернусь.

Аптека при институте небольшая комнатка с окошком. Очередь человек восемь. Дмитрий встал в хвост.

Подошел через десять минут. В окошке женщина в белом халате, усталая, с пучком седых волос.

– Преднизолон в таблетках есть?

– Закончился. Завоз через неделю. Есть в ампулах.

– Мне таблетки нужны для ребенка.

– Ну нет его сейчас, ждите привоз!

Очередь сзади зашумела. Дмитрий отошел.

Вторая аптека на Каширке, через дорогу. Маленькая, тесная, пахнет валерьянкой. Очереди почти нет, фармацевт посмотрела рецепт, покачала головой:

– Есть только по льготе. У вас рецепт обычный.

– В смысле? – Дмитрий не понял.

– Льготники: инвалиды, чернобыльцы получают бесплатно. У них свои талоны, спецбланки. А вам только за полную стоимость. И то нет. Сегодня не завозили.

Дмитрий вышел на улицу. Посадил Нину на лавочку в сквере.

– Сын, я подожду с Ниной. Иди.

Он пошел пешком. Третья аптека в подвале жилого дома. Очередь на час.

Стоял, сжимая рецепт. Смотрел на затылки впереди стоящих. Женщина с ребенком на руках, ребенок плакал, надрывно, устало. Старик с палочкой, перебирал четки. Девушка в длинном пальто, курила в форточку, хотя нельзя.

Чувство было такое, будто он нищий. Будто просит, а ему не дают. Хотя деньги есть.

Через час вышел с коробочкой. Преднизолон, отечественный, пять миллиграмм, сто таблеток. Белая коробочка с красным крестом.

Сунул в карман куртки – туда же, где лежал рисунок Нины.

«Это только начало, – подумал, – А циклофосфан? А если не поможет?»

Дома Ирина Андреевна накормила Нину, та съела почти всю тарелку супа. Впервые за два дня. Бабушка смотрела, не дышала, подкладывала хлеб.

Нина ушла в свою комнату. Дмитрий зашел через полчаса осторожно, без стука.

Она сидела за столом у окна. Рисовала.

Лист бумаги, цветные карандаши. На рисунке их дом. Котельническая набережная, высотка, узнаваемый шпиль. Но дом был нарисован не снаружи, а будто изнутри – в окнах фигурки.

– Это я, – Нина показала на маленькую фигурку в одном окне, – Это ты, пап. А это дедушка с бабушкой.

В одном окне фигурки не было.

– А мама? – спросил Дмитрий тихо.

Нина опустила голову. Долго молчала. Потом:

– Я не знаю, как ее нарисовать. Я уже забываю ее лицо.

Дмитрий сел рядом. Обнял за плечи, прижал к себе.

Молчали долго. За окном смеркалось, по набережной ехали редкие машины, в комнате становилось темно.

– Пап, – Нина подняла голову, – А я поправлюсь? Эти таблетки помогут?

– Обязательно помогут, – сказал Дмитрий, – Ты сильная, малыш. Мы справимся.

Он сам не знал, верит ли в то, что говорит.

Сергей Петрович вернулся поздно. Снял пальто в прихожей, долго вешал, потом прошел на кухню. Сел за стол, положил руки перед собой.

– Койку обещали на следующей неделе, – помолчал, – Если повезет.

– А если нет? – спросил Дмитрий.

– Если нет, то будем ждать. Насонова сделает все возможное. Но циклофосфан в дефиците. Может, и дольше простоим.

Ирина Андреевна поставила перед ним тарелку с ужином. Села напротив.

– Дим, – сказала тихо, – Может, продать что-то из вещей? У меня сервиз есть, мамин еще, старый. Хрусталь…

– Мам, – Дмитрий покачал головой, – На хрусталь сейчас много не купишь. Рынок завален сервизами. Их за бесценок отдают.

– У меня есть кое-что из книг, дореволюционные издания… но это тоже сейчас копейки стоит, если не знать, кому предложить… – добавил Сергей Петрович. Помолчали, – В наше время таких проблем не было. Лекарства были. Врачи были. А теперь… страна доживает.

Дмитрий сдержался, чтобы не огрызнуться. Сказал ровно:

– Страна не доживает, пап. Она живет. Только мы сами по себе.

– Может, знакомые фармацевты? – Ирина Андреевна переводила взгляд с мужа на сына, – У тебя же есть связи, Сережа?

Сергей Петрович молчал долго. Потом:

– Есть. Но это не быстро и не дешево. И… – он не договорил.

– Что? – спросил Дмитрий.

– Не всегда законно.

Ирина Андреевна вздохнула, встала, начала убирать со стола.

Дмитрий смотрел в окно. В стекле отражалась кухня: лампа с зеленым абажуром, мать у плиты, отец за столом.

Мысли крутились в голове.

«Взять вторую ставку на скорой. Там за сутки на буханку хлеба и пару пачек молока. Частника ловить? А где? На рынке консультировать? Там свои "крышуют", без крыши просто выгонят. Извозом? Машины нет. Частные клиники? Их единицы, туда по блату…»

Мысль, которая пришла следом, была противной. Он отогнал ее, но она вернулась.

«А если лечить тех, кто может платить? Тех, у кого деньги есть и кто не пойдет в обычную больницу?..»

Вспомнился отмененный вызов на Петровско-Разумовском. Черная «Волга», мордатые ребята. Рынок, который никак не поделят.

Встал, вышел на балкон.

Восьмой этаж, вид на набережную. Огни на другом берегу, темная вода, мокрый асфальт внизу.

Закурил. Смотрел вниз на редкие машины, на фигурки прохожих, на огни фонарей, отражающиеся в лужах.

Думал о Лене. О том, как стояли здесь когда-то вдвоем. О том, как она смеялась, как пахли ее волосы.

О том, как Нина сказала: «Я уже забываю ее лицо».

Отец прав. В его время таких проблем не было. Но сейчас не его время. Сейчас время, когда выживают те, кто умеет крутиться.

А он умеет только одно – лечить.

Комната Дмитрия. Маленькая, аскетичная. Кровать, тумбочка, шкаф. На тумбочке фотография Лены.

Молодая, смеется, голова запрокинута. Снято за год до гибели. Тогда еще все было хорошо.

Он сидел на кровати, смотрел на фото. Долго, не отрываясь.

– Прости, Лен, – сказал тихо, – Я не смог тебя уберечь. Но ее смогу, любой ценой.

Взял новый рисунок Нины. Развернул, посмотрел.

На рисунке дом, набережная, река. И маленькие фигурки в окнах.

Сложил, убрал в тумбочку.

Взял блокнот, ручку. Написал: «Фармацевты через знакомых? Рынок, кто там заправляет?»

Зачеркнул. Рванул лист, скомкал, бросил в угол.

Не надо писать. Надо просто искать.

Подошел к окну. Ночная Москва светилась огнями. Там, внизу, за этими огнями, что-то происходило. Кто-то решал вопросы.

«Где-то там решаются вопросы, – подумал он, – Надо найти тех, кто платит. Ради Нины».

Лег, но долго не мог уснуть. Ворочался, смотрел в потолок, прислушивался к звукам из коридора. Нина не спала, ходила по комнате, потом затихла.

Перед глазами стояло лицо Насоновой. Усталое, доброе. И сумма, которую она назвала.

Дмитрий закрыл глаза. В голове крутилось одно: «Любой ценой. Любой ценой. Любой…»

Глава 3. Должник

Дмитрий заходит в комнату Нины. Она спит? Лицо во сне спокойное, но бледное. Коробочка с преднизолоном на тумбочке.

Поправляет одеяло, смотрит на дочь. Вспоминает вчерашнее: Насонову, очереди, ее вопрос «Я поправлюсь?».

Выходит на кухню. Ирина Андреевна уже у плиты жарит яичницу с хлебом.

– Тише, мам, пусть поспит.

– Я тихо, – cтавит перед ним тарелку, – Поешь. Яички свежие, как ты любишь с перцем.

Дмитрий ест быстро. Мать садится напротив, молчит, но видно что хочет спросить.

– Что? – не поднимая глаз.

– Дим… Ты вчера поздно лег. Я слышала.

– Да не спалось.

Она вздыхает.

Дмитрий допивает чай, идет в прихожую. Пишет записку:

«Ниночка, я ушел на работу, будить не стал. Отдыхай сегодня. Таблетки на столе, пей как бабушка даст и слушайся ее. Целую. Папа».

Кладет записку в ее комнате. Выходит.

В прихожей Ирина Андреевна протягивает сверток:

– Бутерброды на обед тебе.

Дмитрий берет, прячет в сумку. Обнимает мать.

– Я позвоню.

– Звони, сынок.

Дмитрий заходит во двор подстанции. У входа курят двое из ночной смены: Гена Морозов (лысоватый, с мешками под глазами) и водитель Мишка в засаленной кепке.

Дмитрий здоровается, достает сигарету, прикуривает. Прислоняется к стене.

– Ну как ночь? – спрашивает.

– Обычная, – Гена кривится, – Три вызова. Один алкаш с фонарем под глазом – жена сковородой огрела. Второй бабка, давление. Третий вообще цирк. Мужик палец в мясорубку засунул. Говорит, котлеты крутил и задумался, – хмыкает, – Задумался он, блин. Палец теперь отдельно, котлеты отдельно.

Мишка ржет:

– А хоть котлеты вкусные?

– Не знаю, я не пробовал. Мы его в Склиф отвезли, там пусть пробуют.

Гена щурится на Дмитрия:

– Ты чего хмурый Димон?

– Все нормально.

– Тетя Зина говорила дочка твоя приболела. Ты если че говори, поможем.

– Спасибо. Разберусь пока.

Гена, чтобы разрядить:

– Анекдот хочешь? В очереди услышал. Приходит мужик к врачу. Врач говорит: «У вас грипп. Пейте чай с малиной и лежите». Мужик: «А если я чай с малиной не люблю?» Врач: «Тогда у вас не грипп, а симуляция. Идите работать».

Миша ржет. Дмитрий улыбается краем рта.

Со стороны улицы рев мотоцикла. «Днепр-11», с коляской, зеленый, блестящий. Заезжает во двор, тормозит у крыльца.

Семеныч. Без шлема, в старой кожанке, мятых штанах. В зубах папироса, дым вьется.

– Явился, – Гена усмехается, – А мы думали, разбился.

– Не дождетесь, – Семеныч подходит, облакачивается на стену, – Колесо пробил вчера. Чинил до ночи.

Из окна высовывается тетя Зина. На шее очки на цепочке, в зубах «Астра», дым в форточку.

– Эй, халтурщики! А ну бегом работать! Вызов!

– Зина, мы только пришли! – кричит Гена.

– Ничего, на том свете отдохнете! Живо в машину! – она машет рукой и скрывается.

– Слышали? – Семеныч сплевывает, – На том свете, говорит. Оптимистка.

Дмитрий затягивается последний раз, тушит сигарету.

– Ладно, поехали.

Дядя Коля ведет «рафик». Машина тарахтит, прыгает на ямах.

– Чего там? – спрашивает Дмитрий.

– Петровско-Разумовский. Массовая драка, – Семеныч перебирает инструменты, – Опять измайловские с долгопрудненскими никак не поделятся.

Дмитрий вздрагивает. Петровско-Разумовский рынок.

Смотрит в окно. Перед глазами не серая Москва, а другое. Года назад. Весна. Он тогда был на сутках в Склифе. Утром пришел домой…

– Ты чего? – Семеныч заметил.

– Ничего, – Дмитрий отворачивается, – Рынок этот… нехорошее место, да и слышал последнее время многое.

– Слухами земля полнится, – Семеныч достает жгут, проверяет, – Ты на рынке том бывал?

– Нет, – Голос глухой, – Жена… ее оттуда увозили. Года назад.

Семеныч замирает. Смотрит на Дмитрия долго. Потом тихо:

– Годовщина скоро…

– Ага.

Пауза. Семеныч убирает жгут, достает фляжку, протягивает:

– На.

– Не хочу.

– Не для кайфа. Для сердца. Пей.

Дмитрий берет, делает глоток. Обжигает.

Семеныч прячет фляжку:

– Я тебе не рассказывал, у меня же сын был. Жена увезла на Север. Не видел лет десять, – смотрит в пол, – Ты думаешь, я пью из-за Афгана? Нет. Афган это другое. А сын… тоска берет.

Молчат.

– Ты держись, – Семеныч трогает его за плечо, – Дочку спасай. Если надо помогу чем смогу, ты не молчи, понял?

Дмитрий кивает. Комок в горле.

Дядя Коля из кабины:

– Мужики, подъезжаем. Менты стоят.

Рынок в хаосе. Ряды ларьков, перевернутые прилавки. В лужах картошка, гнилые помидоры, тряпки. Люди бегут, кричат. У мясных рядов толпа, милиционеры с автоматами оттесняют зевак.

Скорая тормозит. Дмитрий выскакивает и на секунду замирает.

Воздух. Запах. Слякоть под ногами. Где-то здесь год назад ее грузили в машину.

– Дим! – Семеныч уже тащит сумку, – Пошли! Чего встал?

Очнулся. Побежал.

Пробираются сквозь толпу. На земле человек пять-шесть. Стоны, кровь вперемешку с грязью.

Семеныч оценивает:

– Я к тому. Ты к крайним.

Дмитрий идет вдоль рядов. Осматривает. Первый – парень лет двадцати, лицом вниз. Живой, без сознания. Гематома на лице, руки в крови, вероятно чужой. Жить будет. Второй – мужик, сидит, прижимает руку к боку:

– Доктор, помоги…

Дмитрий приподнимает руку – резаная, неглубокая. Кидает бинт:

– Зажми посильнее и сиди жди другую бригаду.

Идет дальше. У мясного ларька трое. Двое уже без пульса, а третий…

Молодой парень, лет двадцать пять-двадцать восемь. Лежит на спине, глаза открыты, смотрит в небо. Бледный, цвет лица землистый. Куртка кожаная, дорогая, распахнута. Под курткой рубашка вся черная от крови. Кровь идет толчками.

Дмитрий падает на колени. Рвет рубашку. Ножевой в живот. Глубоко в область под печенью.

Парень смотрит на него, пытается что-то сказать, только воздух выходит со свистом.

– Тихо, тихо, не трать силы, – Дмитрий давит на рану ладонью. Пульс слабый, частый, – Семеныч! Ко мне!

Семеныч подбегает, смотрит:

– Печень?

– Похоже на печень, – Дмитрий не отнимает руки, – Кровь толчками. Артерия… может, цела. Если повезет обойдется без резекции.

– В склиф?

– Не довезем, истечет по дороге сто процентов.

Секунда тишины. Семеныч оглядывается: менты, толпа, крики. Потом:

– Рискнем?

– Рискнем.

Тащат парня к машине. Дядя Коля открыл задние двери, присвистнул:

– Ух ты ж е… Живой что-ли?

– Заткнись и готовься отъезжать.

Затаскивают в салон. Кладут на носилки. Машина наполняется запахом крови.

Дмитрий срывает с себя куртку. На секунду замирает, аккуратно кладет ее на сиденье. Во внутреннем кармане рисунок Нины. Нельзя испортить.

– Семеныч, свет. Давай инструменты. Новокаин набирай.

Семеныч достает фонарь, крепит, чтобы светил. Раскрывает сумку: зажимы, пинцеты, скальпель, иглодержатель. Находит ампулу новокаина, ломает, подает шприц.

– Последний кетгут остался на швы.

– Ему хватит.

Дмитрий моет руки спиртом из флакона быстро, но тщательно. Потом обкалывает края раны и брыжеечку – туда, где пойдет разрез. Парень дергается, стонет. Сознание то приходит, то уходит.

– Держи его, – бросает Семенычу.

Семеныч прижимает парня за плечи, что-то шепчет.

Дмитрий берет скальпель. Секунда и разрез. Крови много, заливает все вокруг.

– Зажим.

Семеныч подает. Дмитрий нащупывает сосуд, пережимает. Еще один. Крови меньше, но все еще много.

– Вижу, – Дмитрий всматривается, – Печень, край задет. Вроде неглубоко и сосуд, кажется, цел. Если повезет…

Теперь надо зашивать. Быстро, аккуратно, чтобы в больнице переделали, но сейчас просто закрыть и довезти живым.

Игла входит в ткани. Парень стонет. Шов за швом. Семеныч подает, вытирает пот с лица Дмитрия рукавом.

– Давление?

– Сто на шестьдесят, при такой гиповолемии еще хорошо держится, шансы есть.

– Хорошо.

Минуты тянутся. В машине душно, пахнет кровью и потом. Дядя Коля курит в открытую дверь.

Последний шов. Дмитрий распрямляется, хрустит спина. Руки в крови по локоть.

– Бинтуй.

Сам садится на корточки, закрывает глаза. В голове гудит.

Семеныч бинтует, закрепляет.

– Жить будет. Если до больницы довезем и перитонит не схватит.

– Довезем, – Дмитрий открывает глаза, – Дядь Коля, в Склиф. Быстро, но аккуратно. Не растряси его нам.

Дядя Коля кивает. Мотор заводится, сирена воет.

«Рафик» трясется. Парень без сознания, но дышит ровно. Дмитрий держит руку на пульсе.

Семеныч достает фляжку:

– Давай.

Дмитрий глотает, возвращает.

– Это в склифе так научился шить? – спрашивает Семеныч.

– В Склифе. Да и отец учил многому, пришлось и в абдоминальной и в торакальной да и в общей хирургии поработать…

– Руки помнят, – кивает Семеныч, – У меня тоже. В Афгане таких насмотрелся. Только там не ножи, а осколки. И антибиотиков не хватало.

Молчат.

– Ты ему жизнь спас, – говорит Семеныч, – В прямом смысле.

– Мы спасли, Семеныч. Не принижай свои заслуги. Да и куда деваться, я же врач.

– Не просто врач. Я таких операций в поле не видел давно.

Дмитрий смотрит на парня. На лицо, на дорогую куртку, на татуировку на плече: десантный значок.

– Кто он интересно? – спрашивает.

– Бандит, – спокойно отвечает Семеныч, – Не шестерка, это точно, вон гляди: куртка фирменная, часы дорогие. И рана ножевая, в драке. Там свои не режут.

– Может, не повезло.

– Может. А может, сам резал, да не дорезал, – Семеныч кривится, – Таких полно щас. Одна шваль повсюду.

Дмитрий молчит. Потом тихо:

– Все равно человек.

Семеныч смотрит на него долго:

– Ты добрый, Димка. Слишком для этого времени. Не теряй этого, дорогого стоит.

Большая Сухаревская площадь, 3. Дмитрий знает здесь каждый угол.

Въезжают в приемный покой. Медсестры с каталкой. Дежурный врач молодой парень, смотрит на Дмитрия в крови, на парня в бинтах:

– Что у вас?

– Ножевое в живот. Рана печени, краевая. Сосуды пережаты, я зашил как мог. Кровопотеря большая, давление держали. Нужна ревизия, антибиотики.

– Прямо в машине оперировали что-ли?

– В машине. Иначе бы не довезли.

Врач качает головой уважительно:

– Ну дела… Молодцы. Принимаем. Документы смотрели?

– Неа, не до того было. В куртке пошарьтесь, может есть что.

Парня перекладывают, увозят. Дмитрий смотрит вслед.

Семеныч трогает за плечо:

– Поехали. Смена еще не кончилась.

– Дай руки ополосну, иди покури пока.

Дмитрий отмывает руки: вода розовая, потом красная, потом прозрачная.

Возвращаются на подстанцию. Только вышли из машины.

Тетя Зина в окошко:

– Воронцов, на вызов! Бабушка, давление, четвертый этаж, лифта нет.

Семеныч усмехается:

– Отдохнули блин. Пошли.

Хрущевка на юго-западе. Облезлый подъезд, пахнет кошками. Поднимаются пешком. Дмитрий считает ступеньки чтобы отвлечься.

Квартира. Открывает старушка, лет семьдесят, в халате и тапках. Лицо красное, руки трясутся.

– Проходите, сынки, проходите. Что-то мне нехорошо…

В комнате чисто. Старая мебель, на стене ковер, на тумбочке телевизор. На столе баночки с лекарствами, пузырьки.

Дмитрий измеряет давление. Семеныч расспрашивает.

– Двести на сто десять, – говорит Дмитрий, – Бабушка, вы таблетки пили?

– Ой, пила, пила сынок… А они кончились. А в аптеке нет, говорят, завоз через неделю.

Смотрит на них испуганно:

– В больницу повезите? Я не хочу… я одна, кота не с кем оставить. А он у меня ласковый, вот весь день со мной лежит, то на ногах, то под грудь ляжет. Представляете, а вчера вообще ночью просыпаюсь – на лицо мне лег, бандит какой, я его значит подняла, а он смотрит так…

Дмитрий переглядывается с Семенычем.

– Бабушка, – Дмитрий садится рядом, – В больницу надо. Давление очень высокое. Может инсульт случиться.

– Ой, боюсь я больниц. Там помирают все.

– Не все. Полежите недельку, подлечат и домой отпустят. А кота… соседка присмотрит?

– Соседка? – бабушка думает, – Ну, можно попросить… Только не к Таньке напротив, она противная такая знаете… А мой Василёк покушать любит, я ему бывает хвосты от консервов рыбих оставлю, так он мурчит что слышу с комнаты…

Дмитрий пишет записку – кому позвонить, где ключи.

– А если не поеду? – спрашивает бабушка.

– Если не поедете – через час-два может стать очень плохо. С давление не шутят.

Бабушка вздыхает, начинает собираться.

Пока она ищет документы, Семеныч тихо Дмитрию:

– Чего ей советовал? Кроме таблеток?

– Соли меньше, – отвечает Дмитрий. – Она говорит, селедку любит и огурцы соленые. И вес бы сбросить, но в ее возрасте…

– А чай?

– Чай можно, но не крепкий. И кофе убрать. Если давление нормализуется – ходить побольше, не сидеть все время в кресле.

Семеныч кивает:

– Правильно. Моя мать тоже соль любила. Пока не объяснил, что от нее давление растет.

Бабушка выходит с сумкой:

– Готова, сынки. Поехали. Только к соседку на третий зайду, ключи оставлю и про Василька скажу, что бы кормила. Он ведь знаете какой умный у меня? В унитаз дела делает, представляете? Сам! У меня внуки когда навещают не всегда успевают до туалета добежать, а тут кот! Ой ну какой умный, вы бы знали…

Дима и Семеныч переглядываются, улыбаются.

Везут в больницу. По дороге бабушка все спрашивает: «А кормить там будут? А уколы больно делать?». Дмитрий терпеливо объясняет.

Сдают в приемное. Бабушка на прощание крестит их:

– Спасибо вам, сынки. Дай вам Бог здоровья.

Вернулись на подстанцию. Дмитрий сидит в диспетчерской, пьет чай с тетей Зиной. Семеныч ушел курить.

– Ну как там? – спрашивает тетя Зина, – Слышала, вы на рынке том геройствовали.

– Не геройствовали. Работали просто теть Зин.

– Семеныч сказал ты парню жизнь спас. Прямо в машине резал.

Дмитрий пожимает плечами.

– И правильно, – тетя Зина вздыхает, – Хоть бандит, хоть кто – человек. А у самого, небось, мать есть. Или жена.

Дмитрий молчит. Смотрит в кружку.

– Ты держись, – тетя Зина кладет руку на его, – Я про твое горе знаю. Про жену. Ты не думай, мы все знаем. И помним.

– Спасибо, теть Зин.

– А парень тот выживет может, и спасибо скажет, – она достает сигарету, закуривает прямо в форточку, – Ладно, отдыхай. До конца смены еще час.

НИИ скорой помощи им. Склифосовского, палата № 408 (хирургическое отделение).

Крестовский Андрей Федорович, 31.01.1964 г.р. – ножевое, живот.

Палата на четверых, но Крест лежит один – то ли мест не было, то ли менты изолировали. Высокие окна, белые стены, капельница. За окном серый день.

Он открывает глаза. Первое что чувствует, это боль. Тупая, ноющая, в животе. Затем ощущает трубку во рту. Дергается.

Подходит молодая медсестра, в белом халате:

– Лежите, лежите. Все хорошо. Вы в Склифе.

Он смотрит мутно, пытается сказать, но лишь хрипит.

– Вас прооперировали. Ножевое ранение в живот, – она поправляет капельницу, – Вас прямо в машине скорой спасали. Врач, молодой, прямо там зашил. Говорят, если б не он не довезли бы.

Крест моргает. Пытается вспомнить. Лицо… было лицо. Сосредоточенное, темные волосы, зеленые глаза. И руки в крови.

– Кто? – выдавливает.

– Из скорой. Бригада с первой подстанции. Номера не знаю, – медсестра улыбается, – Повезло вам. Если бы не он…

Крест закрывает глаза. Лицо стоит перед глазами.

«Спас. Врач из скорой. Молодой, с зелеными глазами…»

Шепчет, одними губами:

– Я твой должник.

Медсестра не слышит. Вытирает ему лоб.

– Спите. Вам спать надо больше.

Крест не спит. Смотрит в потолок и запоминает лицо из памяти.

***

Дмитрий едет в метро. Вагон не пустой, но и не битком: пара человек сидит, остальные стоят. Он сидит, смотрит в одну точку.

Перед глазами лицо парня. Рана. Кровь под пальцами. И рынок… Откуда Лену увезли.

Он закрывает глаза. Вспоминает тот день. Лица родителей, лицо дочери…

Поезд грохочет, мелькают станции.

Думает о Нине. О деньгах. О том, что парень, которого он спас бандит. А у бандитов деньги есть. И о том, что Лена погибла от таких же.

«А если бы я ему сказал: заплати? – мелькает мысль, – Если бы попросил?»

Гонит ее. Врач не берет денег с умирающих.

Поезд подъезжает к Таганской. Дмитрий выходит, идет по набережной. Смотрит на свой дом, на окна восьмого этажа. Там ждет Нина.

Ускоряет шаг.

На ходу трогает карман куртки. Рисунок на месте.

Глава 4. Выходной и рутина

Дмитрий толкнул дверь в комнату дочери. Нина уже не спала. Сидела на кровати, поджав ноги, и рисовала в альбоме. Услышала шаги, подняла голову.

– Пап, смотри.

Он сел рядом. На листе их дом, сталинская высотка на Котельнической, узнаваемая, с башенками. Набережная, Москва-река, а внизу, у парапета, три маленькие фигурки. Две большие и одна маленькая.

– Красиво, – сказал Дмитрий, – Очень похоже.

Он смотрел на дочь. Бледность еще оставалась, но уже не та, восковая, что была вчера. Под глазами тени: глубокие, лиловатые, но уже не такие страшные, как после того утра, когда они ехали к Насоновой. Одутловатость лица почти сошла. На тумбочке пустой стакан из-под воды, открытая коробочка преднизолона, утренние таблетки выпиты.

– Как самочувствие? – спросил он, касаясь ее лба. Температуры не было.

– Нормально, – Нина пожала плечами, – Руки меньше болят. И вставать уже легче, – она посмотрела на него внимательно, по-взрослому, – Таблетки помогают?

– Помогают, малыш, – он погладил ее по голове. Волосы мягкие, темные, как у матери, – Сегодня праздник. Восьмое марта. Поедем гулять, хочешь?

Нина улыбнулась.

– А куда?

– В парк Горького. Там сейчас неплохо вроде… ну, посмотрим.

– С мороженым? – спросила она с надеждой.

– С мороженым, – кивнул Дмитрий, – Обещаю.

Нина отложила альбом, обхватила его руками, прижалась щекой к плечу. Он чувствовал, какая она еще слабая, – руки обнимали несильно, будто сил не хватало.

– Пап, а мама ведь тоже любила мороженое?

Дмитрий замер.

– Любила, – сказал он тихо, – Шоколадное любила. А ты?

– А я фруктовое, – Нина подняла голову, – Я помню. Мы всегда вместе покупали, когда гуляли.

– Помнишь? – голос у него сел.

– Немножко, – Нина снова уткнулась в плечо, – Иногда мне кажется что помню. А иногда что нет. Как будто фотография старая, выцветшая.

Дмитрий обнял ее крепче. Сказать было нечего.

В прихожей Ирина Андреевна одевала Нину. Пальто не новое, осеннее, но опрятное, из хорошего драпа. Шапка вязаная, с помпоном, которую бабушка связала сама прошлой зимой.

– Бабушка, а ты с нами? – спросила Нина, пока Ирина Андреевна заматывала ей шею шарфом.

– Ой, нет, милая, – она распрямилась, поправила внучке воротник, – Я дома посижу наверно, пирожков напеку к вашему возвращению. Вы гуляйте на воздухе, – она повернулась к Диме, протянула небольшой сверток, завернутый в газету, – Дим, это вам с собой на прогулку. Бутерброды с маргарином.

Дмитрий взял, сунул в сумку.

– А это, – мать достала второй сверток, побольше, в два слоя газеты, перевязанный бечевкой, – на работу, в ночь тебе собрала, не забудь потом, а то у меня памяти совсем нет. Тут макароны с сахаром, хлеб и тушенка. Банку только на месте откроешь, а то протечет. Я ее отдельно в пакет завернула.

– Спасибо, мам, – он обнял ее, поцеловал в щеку, – С праздником.

– Спасибо, сынок, – она прижалась на секунду, потом отстранилась, заглянула в глаза, – Вы там осторожнее. На улицах сейчас… всякое бывает.

– Все будет хорошо, – сказал он, хотя сам не знал, будет или нет.

Нина уже у двери нетерпеливо переминалась с ноги на ногу, держась за ручку.

Вышли на набережную. День серый, но без осадков. Морозно пощипывало щеки. Под ногами похрустывал лед, припорошенный городской пылью и песком, которым посыпали тротуары.

Пошли пешком. Дмитрий любил этот маршрут – через Якиманку, мимо доходных домов, в сторону Октябрьской. Москва просыпалась после праздничного утра.

У метро «Октябрьская» толпился народ. Мужики с цветами: мимозы в целлофане, тюльпаны, гвоздики, перевязанные ленточками. Продавцы-челноки с раскладными столиками торговали китайским ширпотребом: яркими шапками, носками, кошельками. Женщина в пуховом платке протягивала прохожим вязаные варежки.

У перехода стояли трое. Куртки яркие, импортные красно-синие пуховики, каких в советских магазинах не было. На шеях толстые золотые цепи, на пальцах перстни. Говорили громко, размахивали руками.

Нина смотрела на них с любопытством, приоткрыв рот.

– Пап, а почему они так одеваются? – спросила тихо, когда прошли мимо.

– Мода такая, – Дмитрий пожал плечами, – Странная, но мода.

Прошли мимо коммерческого ларька. На картонке фломастером выведено: «Коммерческий». В окошке жвачка, «Love is…» и «Turbo», по рублю за штуку. Рядом банки с колой пятнадцать рублей за банку. Дорого. В советском магазине кола стоила копейки, но ее не было уже года два. Нина задержала взгляд на жвачках, но ничего не сказала, не попросила.

Парк Горького. Главный вход: арка с колоннами, знакомая с детства. В 1992-м парк был уже не тот ухоженный, что в семидесятых. Большая часть территории отдана под развлекательный комплекс «Чудо-град» . Ржавые цепи каруселей, заколоченные ларьки «Союзпечати» соседствовали с яркими новыми будками, где торговали шапками, китайскими игрушками и сахарной ватой. Вход платный – очередь в кассу, билеты по рублю .

Дмитрий купил билеты, прошли. Внутри пахло жареным тестом и мясом: у ларька с чебуреками вилась очередь. Люди стояли, держа в руках тарелки из плотной бумаги, ели тут же, у шатких пластиковых столиков, присыпанных солью и крошками.

Пошли по главной аллее. Мимо проезжали редкие велосипедисты на старых советских «Украинах», с большими рамами. У Голицынского пруда кормили уток. Бабушки в пальто и платках кидали в воду крошки хлеба, утки с кряканьем дрались за добычу.

Сели на скамейку у Голицынского пруда. Скамейка деревянная, краска облупилась, на спинке вырезано чье-то имя. Дмитрий достал бутерброды. Развернул газету, протянул Нине.

Она взяла, откусила. Жевала медленно, но с аппетитом. Впервые за долгое время не ковырялась в еде, а ела по-настоящему.

Смотрела на воду, на уток, на отражение серого неба в пруду. Потом спросила тихо:

– Пап, а год уже прошел, как мамы не стало.

Дмитрий замер с бутербродом в руке. Смотрел на воду. Кивнул.

– Да, малыш. Уже год.

– Я помню, как мы здесь гуляли втроем, – Нина смотрела на аллею, туда, где когда-то стояли карусели, – Ты нас с мамой на карусели водил. Мама смеялась, а я боялась. Мне было лет восемь, наверное.

Дмитрий молчал. Перед глазами встало: Лена в светлом плаще, ветер развевает волосы. Нина маленькая, смешная, в панамке, тянется к деревянным лошадкам. Карусель кружится, играет музыка, Лена смеется и машет рукой.

– А мороженое помнишь? – продолжала Нина, – Мы всегда пломбир в вафельном стаканчике покупали. Мама любила шоколадное, а я фруктовое. Она говорила: «Ниночка, шоколадное вкуснее, давай поменяемся». А я не давала.

– Помню, – голос Дмитрия сел, пришлось откашляться.

– А как вы познакомились? – Нина повернулась к нему, смотрела в упор, серьезно, по-взрослому. – Расскажи, ну расскажи!

Дмитрий молчал долго. Смотрел на уток, на серую воду, на голые ветки деревьев. Потом начал:

– Мы познакомились здесь же, в парке. Летом было дело, – он говорил медленно, будто вспоминал вслух, – Мне был двадцать один год. Мы с друзьями гуляли, сидели на лавочке. А рядом компания девчонок. К ним пристали пьяные парни – привязались, начали хамить. Ну, мы вступились.

– Подрались? – Нина округлила глаза, на щеках выступил слабый румянец.

– Ахах, да немножко, – Дмитрий улыбнулся, – Прогнали их. А твоя мама… она подошла потом, сказала спасибо. У нее были такие глаза… зеленые, как у тебя. И она улыбалась.

– И все? – Нина разочарованно нахмурилась, – Так просто?

– А что сложного? – Дмитрий пожал плечами, – Она жила в нашем районе, на Таганке. Училась в педагогическом. Мы стали встречаться. Через год поженились. А потом ты родилась.

– И вы никогда не ссорились?

– Ссорились, конечно, – он усмехнулся, – Как все. Она упрямая была, я тоже не подарок. Но мирились быстро, – он посмотрел на Нину, – Она тебя очень любила. Всегда говорила: «Ниночка у нас будет художницей». Альбомы тебе покупала, карандаши. Помнишь?

Нина не ответила. Отвернулась, смотрела на уток. Плечи вздрагивали.

Дмитрий обнял ее, прижал к себе. Молчали долго. Где-то вдалеке играла музыка из репродуктора: старая, советская еще, пластиночная, с хрипотцой.

– Пап… а я поправлюсь? – спросила Нина вдруг, не поднимая головы.

– Поправишься, – сказал он твердо, – Доктор Насонова сказала лечить надо, и все будет хорошо. А мы будем лечить. Все сделаем, чтобы ты поправилась.

– А в школу когда?

– На следующей неделе пойдешь. Если анализы будут лучше.

– Я соскучилась по девчонкам, – сказала Нина тихо, – И по рисованию. В школе у нас кружок, а я пропустила. И на танцы уже не ходила больше недели…

– Ничего доченька, поправишься, и будут тебе и танцы и рисование. Не переживай, слышишь?

Обратно шли медленнее.

– Присядем? – предложил он, кивая на скамейку в скверике у метро.

Нина благодарно кивнула. Молча смотрели на прохожих. Женщины с цветами, мужчины с бутылками в пакетах, дети с воздушными шариками. Обычный выходной, обычный праздник.

Через несколько минут встали, пошли дальше. У дома Нина увидела знакомую девочку с их подъезда – прыгали через резиночку, смеялись. Две другие, с четвертого этажа.

– Пап, можно я тут побуду? – повернулась к нему, в глазах надежда.

– Беги, – он улыбнулся. – Только недолго, час и домой! А то пирожки бабушкины остынут. И не прыгай сильно, ноги заболят!

– Я осторожно! – крикнула она уже на бегу, забыв про усталость.

Нина подбежала к девочкам, заговорила, замахала руками. Те закивали, заулыбались, подвинулись, давая место в кругу.

Дмитрий постоял, глядя на дочь. Потом повернулся и пошел к подъезду. Лифт работал – повезло. Или кто-то важный прописон устроил, дом то не простой.

Нина вернулась через час, как обещала, вся замерзла. Рассказывала бабушке как прыгали с девочками, что их в школе опять заставляли пить молоко с пенкой.

Дмитрий одевался в прихожей. Из комнаты вышел Сергей Петрович. Остановился, глядя на сына.

– Ты куда? – спросил удивленно. – У тебя же вроде завтра смена. Ты только с прогулки пришел.

Дмитрий завязывал шнурки, не поднимая головы.

– Я взял подработку, – сказал он, распрямился.

Сергей Петрович нахмурился. Подошел ближе, встал в проходе, загородил дорогу к двери.

– Какая подработка? На скорой? Ты и так через день работаешь. А то и два через два. Когда отдыхать будешь?

– Деньги нужны, пап, – Дмитрий смотрел отцу в глаза, – Ты сам знаешь.

Сергей Петрович молчал долго. Потом вздохнул, отвел взгляд. Голос стал тише, спокойнее:

– Знаю, – он помолчал, – Только не перерабатывай. И… будь осторожнее. Сегодня праздник, пьяных много. Восьмое марта для скорой ночь тяжелая. Я в свое время насмотрелся.

– Буду.

Из кухни вышла Ирина Андреевна. В руках знакомая сумка с которой Дмитрий ездил на смены.

– Дим, я собрала тебе тут, – она протянула сумку. – Хорошо сама вспомнила! Так бы и ушел пустой!

Дмитрий обнял мать, чмокнул в макушку. Кивнул отцу. Вышел за дверь.

В подъезде достал пачку «Примы», закурил – дома не курил, только на лестнице или во дворе, редко на балконе. Затянулся глубоко, и пошел по ступенькам вниз, как раз время для сигареты. Восьмой этаж, четвертый, первый.

На скамейке у подъезда сидели бабки – их обычный вечерний дозор. Увидели Дмитрия, закивали.

– Сынок, с праздником! – крикнула одна, – Женщин поздравлять идешь?

– На работу, – ответил Дмитрий, проходя мимо.

– Ох, работа-то не ждет, – вздохнула другая, – Счастливо, сынок.

Он вышел со двора, зашагал к метро. Набережная, фонари, огни на той стороне реки. Москва готовилась к ночи.

Дмитрий приехал на подстанцию. Вечер уже взял свое: зажглись фонари во дворе 1-й Градской, окна больницы светились желтым. Во дворе подстанции стоял один «рафик», дядя Коля возился под капотом. Из-под машины доносилась густая, сочная брань.

Дмитрий подошел. Дядя Коля выпрямился, вытер руки ветошью. Лицо простое, крестьянское, в морщинах, лет пятьдесят пять. В засаленной кепке, в старой телогрейке поверх свитера.

– Здарово, Димон, – сказал дядя Коля, не оборачиваясь, – Ща, погоди, тут проводку коротнуло… А, чтоб ее, совсем достала!

– Чего случилось то? – Дмитрий заглянул под капот.

– Генератор барахлит, зарядки нет, – Дядя Коля снова вытер руки, сплюнул в сторону, – Ладно, до утра доездим, а там в ремонт отдам Степке. На соплях доедем, – он оглянулся, – Где Семеныч то? Опаздывает как всегда?

– Сегодня только мы. У Семеныча выходной сегодня.

– А, ну да, – Дядя Коля кивнул, – Ну, мы и вдвоем справимся. Ты мужик опытный, я старый, но шустрый, – усмехнулся, – Пойдем чайку попьем, пока тихо.

Прошли в диспетчерскую. Тети Зины сегодня не было. За пультом сидел молодой парень, в очках, с взъерошенными волосами. Уткнулся в учебник, шевелил губами, читая.

– Это Сережа, – представил дядя Коля, – Студент, на врача учится. Из Подмосковья, в общаге живет. Подрабатывает у нас. Тетя Зина его натаскивает.

Сережа поднял голову, смущенно улыбнулся, кивнул:

– Здрасьте.

– Привет, какой курс? – спросил Дмитрий, садясь на продавленный диван.

– Второй, – Сережа поправил очки, – Во втором Меде.

– Значит, почти коллега, – Дмитрий улыбнулся, – Я тоже там учился. Давно правда было.

Сережа просиял, хотел что-то спросить, но дядя Коля уже наливал чай из большого алюминиевого чайника в граненые стаканы.

– Молодой, – сказал дядя Коля, ставя стакан перед Дмитрием, – Ты, Димон, водилу своего не стесняйся. Я хоть и старый, а Москву знаю как свои пять пальцев. Любой двор, любой проходняк. В такси сколько лет отработал, до ГАИ еще.

– А в ГАИ чего делал? – спросил Дмитрий, прихлебывая чай.

– Начальство возил. Полковников, генералов, – Дядя Коля усмехнулся, достал папиросу, закурил в форточку, – Насмотрелся. Они там… не лучше братков. Те хоть по понятиям, а эти по-тихому, по-серому, – он махнул рукой, – Ладно, что вспоминать. Работа есть работа. Да и не все такие были…

Разговор прервал вызов. Сережа снял трубку, послушал, начал записывать в журнал. Повернулся к ним:

– Драка, есть пострадавший. Адрес… – он продиктовал, добавил: – Там, говорят, пьяный дебоширит.

– Поехали, – Дмитрий допил чай, поднялся.

Ехали в спальный район. Хрущевки, пятиэтажки, темные дворы. Фонари не горели. Улицы освещались только окнами домов да редкими фарами проезжающих машин.

Дядя Коля вел аккуратно, но быстро. «Рафик» трясло на колдобинах, движок чихал, но тянул.

– Тут у нас глухо, – сказал дядя Коля, сворачивая во двор, – Фонари уже год не горят. Местные сами разбираются, как могут. А милиция сюда не заезжает – бояться.

Подъехали к нужному подъезду. Слышен шум, крики. У подъезда трое: один лежит на земле, двое над ним. Увидели скорую – двое разбежались в разные стороны, скрылись в темноте.

Дмитрий взял сумку, вышел. Дядя Коля остался в машине, но двигатель не заглушил на всякий случай.

Дмитрий подошел к лежащему. Мужик лет сорока, пьяный в стельку. Лежал лицом в грязь, мычал. Из разбитой брови текла кровь, рассечение, не опасное. Рядом валялась разбитая бутылка. Осколки блестели в свете фар.

– Эй, – Дмитрий присел, тронул его за плечо, – Слышишь меня?

Мужик завозился, поднял голову. Глаза мутные, непонимающие. Увидел человека в форме, что-то сообразил. И вдруг рука метнулась в сторону – схватила осколок бутылки, торчащий из горлышка.

– Не подходи! – заорал он, замахнувшись, – Убью, гад! Ты ментов вызвал?!

Дмитрий отскочил. Мужик попытался встать на четвереньки, зашатался, выронил осколок, снова упал лицом в грязь. Лежал, тяжело дышал, матерился вполголоса.

– Димка, отойди! – крикнул дядя Коля из машины, – Давай милицию вызовем, пусть разбираются! Свяжешься с таким сам виноват будешь!

Дмитрий отошел. Стоял, смотрел на мужика. Тот уже не шевелился, только постанывал.

– Ну и хрен с ним, – сказал дядя Коля, когда Дмитрий сел в машину. Движок работал на холостых, в салоне пахло бензином, – Не горит у него ничего. Проспится да домой пойдет. А лезть под бутылку… наши жизни дороже. У меня семья, у тебя дочь.

Дмитрий кивнул. Сердце колотилось от неожиданности, от выброса адреналина.

– Часто такое видел? – спросил, отдышавшись.

– Бывает, – Дядя Коля тронул машину, вырулил со двора, – Ты главное не геройствуй. Семеныч правильно тебе говорит. Если пьяный с оружием лучше отойди. Даже если просто осколок. Потом менты скажут: «Сам виноват, надо было техники безопасности соблюдать». А нам оно надо? Мы людей спасаем, а не с алкашами воюем.

Дмитрий молчал. Вспомнил лицо того парня с рынка.

– Понял, – сказал он.

– То-то, – Дядя Коля прибавил газу.

Глава 5. Выходной и рутина ч.2

Новый вызов пришел, когда уже вернулись на подстанцию и Дмитрий собрался перекусить. Сережа снял трубку, послушал, повернулся:

– Ребенку плохо. Температура высокая. Адрес… – продиктовал, – Там молодая мать паникует.

– Поехали, – вздохнул Дмитрий, отставляя неоткрытую тушенку.

Панельная девятиэтажка, обычный спальный район. Лифт работал, поднялись на пятый этаж. Открыла молодая женщина, растрепанная, в халате поверх майки. Глаза заплаканные, красные. Увидела врача схватила за руку, потащила в комнату.

– Доктор, помогите! Дочка горит вся! – голос срывался, руки тряслись.

В комнате горел ночник. В кроватке лежала девочка лет трех-четырех. Красная, вялая, дышала часто, с хрипами. Глаза мутные, непонимающие.

Дмитрий сел на край кровати, тронул лоб. Горячий и сухой.

– Термометр есть?

– Есть, – женщина метнулась к тумбочке, принесла, – Тридцать девять и восемь было час назад.

– Давно начала болеть?

– Со вчерашнего вечера. Я сбивала, а она опять поднимается. Лекарств нет, в аптеке только для взрослых, а детских… – всхлипнула, – Я не знаю где искать. В поликлинику звонила, там выходной. В скорую позвонила, сказали ждать.

Дмитрий осмотрел девочку. Горло красное, насморк. Дышит чисто, хрипов нет. Скорее всего, ОРВИ. Послушал легкие – чисто. Пощупал живот – мягкий.

– Слушайте меня, – сказал он спокойно, присаживаясь на край кровати, – Не паникуйте. Температура это защитная реакция. Организм борется с болезнью.

Женщина смотрела с надеждой, но губы дрожали.

– Что делать? Я боюсь, вдруг… менингит? Я читала…

– На менингит не похоже, – сказал Дмитрий твердо, – Горло красное, насморк, это вирус простой. Сейчас будем сбивать.

Огляделся.

– Что есть дома? Водка, уксус?

– Водка есть, – Женщина метнулась к шкафу, достала початую бутылку.

– Разведите водой: одна часть водки на три части воды. Вода должна быть комнатной температуры, не холодная и не горячая. Поняли?

Она кивнула, замерла, впитывая каждое слово.

– Обтирайте дочку мягкой тряпочкой, особенно ручки, ножки, спинку, грудку, – Дмитрий говорил медленно, четко, – После обтирания не кутать. Пусть в трусиках полежит, накройте простынкой, но не одеялом. Температура будет падать за счет испарения. Поняли?

– Да, да…

– Если не поможет, то через час повторите. Главное не переохладите. Обтирать, пока кожа не порозовеет.

Она кивала, смотрела на него, как на спасителя.

– И поите много, – Дмитрий уже писал на листочке, вырванном из блокнота, – Чай с ягодами, если есть. Морс, компот, просто вода. Часто, по чуть-чуть. Проветрите комнату, но чтобы не дуло на нее.

– А таблетки? – женщина замялась, – В аптеке сказали панадол есть, но дорогой, двести рублей. Аспирин дешевле, но говорят, детям нельзя…

– Панадол лучше, – кивнул Дмитрий, – Он детский, специальный. А аспирин да, детям до пятнадцати лет нельзя. Лучше обтираение.

– Я поняла, хорошо доктор.

Он дописал: «Панадол одна таблетка при темп. выше 38.5. Обтирание водкой 1:3. Питье. Проветривание».

Протянул листок.

– Если завтра не спадет обращайтесь в поликлинику. Но думаю, за ночь справитесь. Организм крепкий, сердце чистое, легкие чистые. Все будет хорошо.

Женщина взяла листок, прижала к груди. Глаза наполнились слезами, но уже не от страха, от облегчения.

– Спасибо, доктор, – она схватила его руку, чуть не поцеловала, – Спасибо огромное! Я думала, с ума сойду… А вы приехали, объяснили…

– Работа такая, – Дмитрий улыбнулся, высвободил руку, – Выздоравливайте.

В коридоре догнала:

– А сколько вам… заплатить? У меня есть…

– Ничего не надо, – Дмитрий уже открывал дверь, – Мы скорая.

Вышел на лестницу. Дядя Коля ждал внизу, курил у подъезда.

– Ну че? – спросил, затаптывая папиросу.

– Нормально. Вирус, температура. Мать успокоил, поехали.

В машине дядя Коля спросил:

– А чего скорую то вызывала? В поликлинику бы отвела ребенка?

– Перепугалась, – Дмитрий откинулся на сиденье, – Главное мать успокоить. У них паника, а ребенок это чувствует.

Дядя Коля кивнул, тронул машину.

– А ты, я смотрю, с народом умеешь, – сказал он.

После третьего вызова – бабушка с давлением, без осложнений, просто посоветовал пить поменьше и соль убрать – возвращались на подстанцию. Но не доехали.

На полпути «рафик» чихнул, дернулся и заглох.

– Твою ж дивизию! – дядя Коля от души приложил ладонью по рулю, – Генератор таки сдох… Ну я же чувствовал!

Вылез, открыл капот. Дмитрий вышел следом, стоял рядом, курил. Ночь, морозно, дыхание паром. Звезды на небе, в последнее время их редко видно, а тут, во дворах, проглядывали сквозь облака.

– Долго это? – спросил Дмитрий.

– Не знаю. Минут сорок, если повезет, – Дядя Коля матерился, – Лезь в машину, спи. Я поковыряюсь. Там тепло, салон не остыл еще.

Дмитрий залез в салон, лег сзади, подложив под голову сумку. Слышно было, как дядя Коля гремит инструментами, ругается, что-то бормочет.

Мысли потекли сами.

Нина. Спит сейчас? Таблетку выпила? Мать проследит, конечно. Завтра снова преднизолон, сорок миллиграмм. Коробочка почти пустая. Надо искать еще.

Завтра девятое марта. А послезавтра годовщины Лены.

Парень тот, выжил интересно? В себя пришел?

Деньги. Триста долларов надо на первый курс лечения после стационара. А потом еще сколько? Где взять?

Мысли путались, засыпал под монотонный мат дяди Коли.

Проснулся через пару часов. Начинало светать. Дядя Коля сидел на корточках у открытого капота, курил, довольно щурился.

– Заработало, падла! – сказал он, увидев, что Дмитрий открыл глаза, – Проводку нашел, отошла просто. Контакт окислился. Почистил, затянул и завелась кое-как зараза. Едем?

Дмитрий сел, потер лицо. Шея затекла, спина болела.

– Едем.

Ехали по утренней Москве. Почти пустые улицы, редкие машины, троллейбусы выползали на маршруты. Дворники мели тротуары. Дядя Коля вел не спеша, наслаждаясь тишиной.

Подъехали к подстанции. Ворота были открыты. Дядя Коля сбавил скорость, вглядываясь вперед.

– Дим, глянь-ка… – сказал тихо.

У въезда, прямо на дороге, стояла темная Audi 80. Черная, тонированная, редкость по тем временам. Машина престижная, дорогая, тысяч пять-десять долларов, не меньше. Из машины вышли двое. Спортивные, короткие стрижки, в кожаных куртках. Пошли к «рафику» не спеша, уверенно.

Дядя Коля напрягся. Рука легла на рычаг передач.

– Дим… может, газануть? Развернуться? Пока не поздно?

Дмитрий смотрел на братков. Сердце заколотилось.

– Нет, стой, – Дмитрий открыл дверь, – Я выйду.

– Сдурел?! – дядя Коля схватил его за рукав, дернул назад, – Они тебя в лес увезут, и поминай как звали! Димка ты что!

– Сиди, дядь Коль, – Дмитрий высвободил руку, – Я разберусь. Если что звони куда надо. Но думаю, не понадобится.

Вышел. Холодный утренний воздух ударил в лицо, прогнал остатки сна.

Братки подошли. Один покрупнее, с легкой щетиной, смотрел спокойно, без агрессии.

– Ты Воронцов? Дмитрий?

Дмитрий кивнул. Внутри все сжалось, но вида не подал.

– Садись, – браток кивнул на машину, – Прокатимся. Мы без наезда, не очкуй.

– Куда?

– Увидишь, недалеко тут, – чуть мягче добавил: – Свои, говорю. Не боись.

Дмитрий обернулся. Дядя Коля в «рафике» стоял с открытой дверцей, лицо белое, жестами показывал: «Не езди! Не вздумай!». Дмитрий качнул головой: «Все нормально». Сам не знал, нормально или нет.

Сел на заднее сиденье Audi. Внутри пахло кожей и сигаретами мальборо. Из магнитолы тихо играло «Modern Talking», «Brother Louie», суперхит конца восьмидесятых, который в 92-м был уже не так популярен. Братки впереди переглянулись, но молчали.

Поехали. Дмитрий смотрел в окно: Ленинский проспект, дома, машины. Минут пять-семь, не больше.

Тормознули у сталинской высотки. Район метро «Октябрьская», престижное место. Поднялись на лифте.

Дверь открыл тот самый парень с ножевым.

Он был в спортивных штанах и майке-алкоголичке. Перебинтованный, бледный, стоял, держась за косяк. Увидел Дмитрия улыбнулся, сразу поморщился, видимо от боли.

– Проходи, доктор. Меня Крестом зовут.

Дмитрий зашел. Квартира приличная: дорогая мебель, импортный ковер, музыкальный центр «AIWA» на полке, стены под покраску. На столе початая бутылка коньяка, фрукты, шоколад в яркой обертке.

– Садись, – он кивнул на диван. Сам осторожно, держась за живот, опустился в кресло.

– Ты почему не больнице? – Дмитрий смотрел на него профессионально, – У тебя ножевое было. Швы разойдутся.

– Не разойдутся, – Крест усмехнулся, – Ты хорошо зашил. Я в Склифе пролежал два дня, потом свалил, – достал пачку сигарет, протянул Дмитрию. Тот качнул головой. Закурил сам, затянулся глубоко, выпустил дым в потолок, – Менты бы пришли, вопросы начались. А мне это не надо. Я оттуда сбежал ночью, через знакомую медсестру.

– Ты идиот, – сказал Дмитрий спокойно, но твердо, – Перитонит может начаться. Швы надо смотреть каждый день. Инфекция может начаться.

Крест насыпился, привстал, посмотрел в коридор.

– Ты следи за базаром доктор. Твое благо пацаны не услышали… Это тебе на будущее. А швы, ну посмотри, раз пришел, – Крест задрал майку.

Дмитрий проигнорировал угрозу, подошел, осмотрел. Швы чистые, воспаления нет. Краснота в пределах нормы, отек спадает. Осторожно нажал на живот – Крест поморщился, но не сильно. Живот мягкий, симптомов раздражения брюшины нет. Повезло парню.

– Швы чистые, не гноятся, – Дмитрий распрямился, – Повезло тебе. Но в больницу надо было. Хотя бы неделю полежать под антибиотиками.

– Не надо, – Крест опустил майку, посмотрел на Дмитрия серьезно. Глаза у него были светлые, – Слушай, доктор. Ты мне жизнь спас. Я это на всю жизнь запомню, – он потянулся к столику, взял конверт, – Держи.

Дмитрий взял, заглянул. Доллары. Сто долларов, пятидесятидолларовыми купюрами. Новенькие, хрустящие.

– Это что?

– Сто баксов, – Крест пожал плечами, – Так, на мелкие расходы. За то, что не дал мне там, на рынке, коньки отбросить.

Дмитрий молчал. Деньги жгли руку. За сто долларов можно купить преднизолон на полгода. Или еще что-то нужное для Нины. Или отложить на циклофосфан, когда понадобится.

– Если хочешь, – продолжал Крест, – можем на меня работать. Я буду платить и проблемы твои решать. Ты врач хороший, мне такие нужны. Моим пацанам тоже.

– Я не бандитский доктор, – Дмитрий качнул головой.

– А кто сказал бандитский? – Крест усмехнулся, – Ты просто доктор. Будешь лечить людей, когда надо. За деньги. Остальное моя забота, – он достал из ящика стола листок бумаги, что-то написал, протянул, – Вот телефон, ты подумай. Если что звони в любое время, я все же пару дней полюбэ дома отлежусь.

Дмитрий взял листок, сложил, сунул в карман куртки, туда же, где лежал рисунок Нины.

– Ты сам-то как? – спросил, помолчав, – Не пей пока. Коньяк этот убери и кури поменьше. Сигареты заживление тормозят.

Крест усмехнулся, но кивнул.

– Хороший ты мужик, доктор. Правда, – он откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза. Видно было, что устал, что силы на исходе, – Ребята проводят.

Братки высадили Дмитрия у подстанции. Ауди уехала, скрылась за углом.

Во дворе подстанции уже стоял мотоцикл Днепр-11 с коляской, заляпанный грязью. Семеныч, дядя Коля и тетя Зина курили у крыльца. Тетя Зина была в своем обычном халате, поверх накинуто пальто – пришла пораньше, хотя смена ее только через час.

Увидели Дмитрия и все разом повернулись, замерли. Потом тетя Зина сорвалась с места, побежала к нему, чуть не плача.

– Димка! – она схватила его за руки, ощупала, будто проверяя, цел ли, – Ты живой?! Мы тут уже хотели милицию вызывать! Полчаса назад уехал с этими… – она махнула рукой в сторону дороги, – Коля рассказал, мы думали, все! Думали, не вернешься!

– Нормально все, теть Зин, это знакомые были, – Дмитрий обнял ее, похлопал по спине, – Живой. Видите, цел.

Дядя Коля подошел, смотрел подозрительно, но с явным облегчением.

– Знакомые, говоришь? – спросил он, кивая на дорогу, – Те двое на ауди – знакомые?

– Не совсем, – Дмитрий помялся, но решил сказать правду, – Помните того парня, которого мы с Семенычем на рынке зашивали? Ножевое в живот?

Семеныч, до этого молча стоявший у крыльца, поднял бровь, подошел ближе.

– Ну? – сказал коротко.

– Это он был. Крестом кличут. Вот… приехал поблагодарить, – Дмитрий достал из кармана конверт, показал, – Сто баксов дал.

Тетя Зина всплеснула руками:

– Ой, господи! Ну надо же! А мы уж думали бандиты, увезут, убьют… А они вон оно как… – она перекрестилась, – Слава тебе, господи!

– Сто баксов это хорошо, – присвистнул дядя Коля, – Я б за такие деньги тоже съездил куда угодно.

Семеныч молчал. Смотрел внимательно, изучающе. Потом коротко бросил:

– Пойдем, Дим, чайку попьем. Расскажешь толком.

В диспетчерской было тепло и накурено. Тетя Зина ушла к себе, дядя Коля пошел в гараж проверить машину, не развалилась ли окончательно после ночных приключений. Сережа-студент дремал на стуле, уронив голову на учебник.

Дмитрий и Семеныч сели за стол. Семеныч разлил чай по граненым стаканам, пододвинул один Дмитрию. Закурил, глядя в окно.

– Ну, рассказывай.

Дмитрий рассказал все. И про конверт, и про предложение работать дальше, и про то, что Крест оставил телефон. Семеныч слушал молча, не перебивая, только попыхивал папиросой.

Потом заговорил. Голос спокойный, чуть хриплый.

– Стремно это, Димка. С этими делами связываться, – он затянулся, выпустил дым, – Я в Афгане таких насмотрелся. Там свои законы, здесь свои. Но деньги если нужны, то почему нет? Только голову не теряй. С этими дружба хуже вражды. Сегодня ты им нужен, завтра нет.

– А если завтра менты придут? – спросил Дмитрий.

– Не придут, если аккуратно будешь вести себя, – Семеныч пожал плечами, – Тот парень, похоже, из измайловских. Они не беспредельщики. Если слово дал, то сдержит. Я таких знаю. В Афгане всякие были, некоторые потом сюда, в криминал, подались. Но если человек честный – он и там честный. По своим понятиям.

– Откуда знаешь?

– Слухами земля полнится, – Семеныч усмехнулся, обнажив желтые зубы, – Да и видно было сразу: куртка дорогая, часы, машина. И братки при нем не быки тупые, а серьезные ребята. Такие просто так спасибо не говорят. Если сказал – сделают, – он помолчал, – Ты главное не лезь в их разборки. Лечи и все. Не спрашивай, кто, откуда, за что. Пришел пациент лечи. Деньги взял молчи. И никому не рассказывай, даже нам.

– Но я уже вам рассказал…

– Мы свои, – Семеныч посмотрел прямо в глаза, – Мы втроем знаем тебя, уж за год притерлись. Так что не сцы в трусы Димка, никому не скажем.

Дмитрий молчал. В кармане лежали сто долларов и номер телефона. Два листка рядом: рисунок дочери и билет в другую жизнь.

– Спасибо, – сказал он.

– Не за что, – Семеныч встал, затушил папиросу в жестяной банке. – Ладно, езжай домой. Ты свое отработал сегодня, отдыхай давай.

Дмитрий ехал в метро. Вагон полупустой, час пик уже прошел. Сидел, смотрел на свои руки. Руки в мелких шрамах.

Вспоминал ночь. Пьяного с бутылкой, который замахнулся осколком. Девочку с температурой и ее перепуганную мать. Бабушку с давлением, которая боялась больницы. И Креста: бледного, перебинтованного, с конвертом в руках.

Потрогал карман.

Думал о Лене. О том, что сказала бы она, если бы узнала про эту ночь. Она была учительницей, доброй, светлой. Она верила в людей. И в то, что все будет хорошо.

Десятое марта послезавтра. Год.

Поезд грохотал, мелькали станции. «Октябрьская», «Павелецкая», «Таганская». Люди входили и выходили, обычное утро обычного дня.

Вышел. Поднялся наверх. Пошел по набережной. Утро морозное, солнце пыталось пробиться сквозь облака. Навстречу шли люди с цветами, вчерашнее восьмое марта, еще не все отгуляли. Женщины с мимозами, мужчины с букетами в целлофане.

Дом.

Ускорил шаг.

В прихожей пахло пирожками. Теплый, домашний запах, который перебивал все ночные страхи.

Нина выбежала из комнаты, бросилась к нему:

– Папа! Ты вернулся! А бабушка еще пирожки испекла! С капустой!

– Вернулся, малышка, – он обнял ее, прижал к себе, – Пойдем пирожки есть.

Нина схватила его за руку, потащила на кухню. Ирина Андреевна стояла у плиты, обернулась, улыбнулась:

– С возвращением, сынок. Садись завтракать.

– Сейчас, мам. Только руки помою.

Он зашел в ванную, закрыл дверь. Включил воду, смотрел, как течет, смывая усталость ночи. Потом достал из кармана конверт и листок с номером.

Вымыл руки. Вытерся. Посмотрел на себя в зеркало: глаза красные, под глазами тени. Ничего, отоспится.

Зашел в комнату, переоделся. Конверт и листок с номером сунул в старую книгу на полке: «Хирургические болезни», еще отцовская.

Вышел на кухню. Нина уже сидела за столом, перед ней тарелка с пирожками. Ирина Андреевна наливала чай в большую кружку.

Дмитрий сел, взял пирожок, откусил.

– Вкусно, мам.

– Ешь, – она пододвинула к нему тарелку, – А то истощал весь.

Нина смотрела на него, улыбалась.

– Пап, а мы сегодня пойдем гулять?

– Сегодня я посплю, малыш, – он улыбнулся в ответ, – Всю ночь работал. А завтра если захочешь, сходим.

– Хорошо, – кивнула Нина, – А рисунок мой где?

– В куртке, всегда со мной.

За окном светало. Начинался новый день.

Глава 6. Решения

Проснулся от запаха пирожков. Глаза открываться не хотели, ночная смена вымотала, хоть и спал почти до девяти. Лежал, смотрел в потолок. Вспомнил вчерашний день: Крест, конверт, обратную дорогу в метро. Все как в тумане.

На тумбочке фотография Лены.

Поднялся, натянул треники, майку-алкоголичку. Вышел на кухню.

Там уже кипела жизнь. Ирина Андреевна хлопотала у плиты, на сковороде шкворчала яичница с колбасой: настоящая, не талонная, припасенная к празднику. Нина сидела за столом с альбомом, старательно выводила что-то огрызками карандашей. Сергей Петрович в халате, с газетой в руках и очками на носу занимал свое обычное место во главе стола.

– Папа! – Нина подняла голову, – Ты выспался? Смотри, я рисую парк!

– Красиво, малыш, – он чмокнул ее в макушку, сел за стол, – Мам, привет.

– Доброе утро, сынок, – Ирина Андреевна поставила перед ним тарелку с яичницей, – Ешь давай.

Сергей Петрович отложил газету, снял очки. Посмотрел на сына поверх очков. Дмитрий встретился с ним глазами и сразу опустил, будто отец мог прочитать все по лицу: и Креста, и конверт.

– Читал? – Сергей Петрович стукнул пальцем по газете, – Про двадцать третье февраля.

– Не читал, – Дмитрий взял вилку, – А что там?

Отец помолчал, собираясь с мыслями. Потом заговорил негромко, но так, что на кухне сразу стало тихо. Даже Нина перестала рисовать.

– Ветеранов разогнали на Тверской. Тех, кто хотел цветы к Вечному огню возложить, – он снова надел очки, заглянул в газету, – Триста грузовиков, говорят, перегородили улицу. ОМОН с дубинками. Стариков били, Дима. Тех, кто Москву в сорок первом защищал.

Дмитрий жевал, молчал.

– Генерал Песков, – продолжал отец, – Семьдесят лет было. До Берлина дошел, орденов столько… Вся грудь в крестах. А в Москве, у Кремля, сердце не выдержало. После дубинок омоновских, – он снял очки, протер стекла, – Ему бы памятник ставить. А эти… эх, при Сталине за такое… – не договорил, махнул рукой.

Ирина Андреевна вздохнула, отвернулась к плите. Нина подняла голову, не понимая, о чем речь.

– Времена сейчас, пап, сам знаешь, – Дмитрий говорил спокойно, – Деньги нужны, а у государства их нет. Вот и маются.

– Тише едешь дальше будешь, но они-то куда гонят? Страну развалили, а теперь стариков бьют. Я в шестьдесят пятом, когда Лопухин ректором стал, думал: наука в гору пойдет. Ан нет, вон оно как обернулось.

Имя Лопухина повисло в воздухе. Дмитрий знал эту историю с детства: Юрий Михайлович Лопухин – академик, легенда советской хирургии, ректор Второго Меда, протеже отца. Он всегда вспоминал его с благоговением.

– А у нас на подстанции студент подрабатывает, – сказал Дмитрий, чтобы сменить тему, – Сережа. Второй курс, из Подмосковья. Диспетчером ночью подрабатывает.

Сергей Петрович оживился:

– Второй курс? Во втором Меде?

– Ага. Глаза горят, учится. Тетя Зина его натаскивает.

Отец усмехнулся, отложил газету. Глаза потеплели.

– Помню, ты на втором курсе тоже… – он смотрел на Дмитрия, и в этом взгляде было что-то давнее, почти забытое, – Пришел ко мне после операции, глаза по пять копеек. «Пап, я анатомию сдал». А я тебя тогда заставил «Хирургические болезни» от корки до корки прочитать. Лопухин говорил: «Хирург без теории – мясник».

Ирина Андреевна из-за плиты подала голос:

– Ой, Сережа, ты его так гонял! Бывало, придет из института, а ты его за стол и давай экзаменовать.

– А как иначе? – отец пожал плечами, – Я у Лопухина учился. Тот знаешь как спрашивал? Придешь на экзамен, а он: «Расскажите, молодой человек, про гемосорбцию». А мы ее только-только начинали. Ни учебников, ничего. Сам думать должен.

Дмитрий кивнул:

– Помню. Ты меня тогда заставил на кафедре ночевать. Я все думал: зачем? А теперь понимаю.

– То-то же, – отец довольно хмыкнул, – Врач больному друг, но не нянька. Сам должен думать, а не в книжку смотреть. Тот парень, Сережа, если толковый далеко пойдет. А если нет, так в терапевты подастся, – усмехнулся своей шутке.

Нина встревала, не поняв, но чувствуя, что разговор стал легче:

– Дедуль, а ты папу тоже учил рисовать?

Все засмеялись. Напряжение от разговора о политике спало.

Ирина Андреевна воспользовалась паузой, подсела к столу, вытерла руки.

– Дим, продукты кончаются. Масла нет, крупа заканчивается. Молока бы надо, Нине творожку, – она вздохнула, – Талоны есть, а в магазине их не принимают – товара нет. Говорят, завоз через неделю, а может, и позже. Очередь за маслом по талонам с утра занимают, а дают по двести грамм на руки .

Нина скривилась:

– Ба, я обычный творог не хочу, он кислый.

– А другого нет, милая. В магазинах пусто. В коммерческом ларьке есть, но цены… – мать махнула рукой.

Сергей Петрович нахмурился:

– Я на рынок схожу. Там, говорят, продукты есть. Дороже, но есть.

– Пап, – Дмитрий остановил его жестом, – я сегодня отъеду по делам, заодно закуплюсь. Ты скажи, что надо.

Ирина Андреевна обрадовалась, достала из ящика клочок бумаги, огрызок карандаша:

– Запиши, сынок. Масло сливочное, если будет, пачку. Крупы: гречка, рис. Молоко, творог обязательно для Нины. Яйца, если недорого. Хлеб, если будет свежий.

Дмитрий записывал, кивал.

– Сделаю, мам.

Ирина Андреевна с Ниной ушли в комнату рисовать. Сергей Петрович ушел в кабинет, прикрыл дверь: слышно было, как зашуршали бумаги, готовится к лекциям.

Дмитрий остался один на кухне.

Посидел минуту, глядя в окно. Потом встал, подошел к телефонному столику в прихожей. Стационарный аппарат черный, с диском. Такие во всех квартирах висели.

Достал из кармана куртки листок с номером. Развернул.

Набрал номер, пошли гудки.

– Креста могу услышать, – сказал в трубку.

– Слушаю, – голос Креста, спокойный, чуть хрипловатый.

– Это Воронцов, который врач.

Пауза. Секундная, но Дмитрий успел почувствовать, как заколотилось сердце.

– Здарово, док, – в голосе Креста появилось уважение, – Решил?

– Решил. Но давай сразу договоримся.

В этот момент послышались шаги. Из кабинета вышел Сергей Петрович, пошел на кухню – видно, за водой. Дмитрий резко сменил интонацию, заговорил громче, будничнее:

– …да, я понял. Хорошо, созвонимся тогда. Я перезвоню.

Отец зашел на кухню, налил воды из чайника в кружку. Смотрел на сына через открытую дверь прихожей.

– С подстанции? – спросил будто невзначай.

– Ага, коллега, – Дмитрий положил трубку на рычаг, – По работе вопрос.

Отец кивнул. Помолчал, глядя в кружку. Потом, уже уходя в кабинет, бросил через плечо:

– Ты это… если что я всегда рядом. Сам знаешь.

Дверь кабинета закрылась.

Дмитрий выдохнул. Подождал минуту, прислушиваясь. Потом набрал снова.

– Крест, слушай условия, – заговорил быстро, пока отец не вышел опять, – Первое: я врач. В ваши дела не лезу, кто, зачем, почему не спрашиваю. Вы мне лишнего не рассказывайте. Второе: оружие в руки не возьму. Даже не предлагай. Третье: звонить буду как коллега с подстанции. Если дома – говорю «с работы». Моя родня не должна знать.

Крест молчал пару секунд. Потом ответил спокойно, без наезда:

– Договорились. Я сам таких же правил придерживаюсь, – пауза, – Тогда надо встретиться, перетереть детали. По деньгам, по вызовам. Приезжай сегодня? Заодно швы посмотришь.

– Хорошо. Во сколько?

– Часа через два. Адрес помнишь?

– Помню.

– Жду.

Трубку положили.

Дмитрий стоял в прихожей, смотрел на телефон. Мысль короткая, без рефлексии: Другого выхода нет.

Заходит к Нине. Она с бабушкой сидят за столом, рисуют. На столе старые карандаши, некоторые сточенные почти до основания.

– Пап, смотри, бабушка меня научила тени накладывать! – Нина показывает рисунок.

– Красиво, доча, – он гладит ее по голове, – Я пошел, обещал помочь маме одной коллеги. Потом заеду в магазин, куплю продуктов. И тебе что-нибудь привезу.

– Карандаши? – спрашивает Нина с надеждой.

– Посмотрим, – он улыбается.

Вышел из дома около одиннадцати, взял с собой свой походный набор медика. На Котельнической обычное утро: редкие прохожие, женщины с сумками, пенсионеры на лавочках. Морозно, под ногами хрустит лед.

До метро «Таганская» пешком, через дворы. Пятнадцать минут привычного пути.

В переходе метро уже стояли торговцы. Указ о свободе торговли вышел в конце января, и к марту улицы уже потихоньку заполнялись людьми . Не толпа, но заметно. На картонке из-под бананов разложены сигареты. Пустые пачки «Marlboro», «Camel», «LM» выставлены для демонстрации, сам товар продавцы держат в сумках, чтобы менты не забрали, если нагрянут. Рядом мужик с картонкой: «Продам сигареты. Опт».

Дальше бабка с бутылками водки в авоське. Вынимает по одной, показывает прохожим тихо, без крика:

– Столичная, настоящая…

Еще одна старушка продает старые вещи: ботинки, лампу. Все разложено на куске фанеры.

Дмитрий прошел мимо. Мелькнула мысль: «А ведь если бы не Крест, может, и сам бы так стоял через пару месяцев. Когда деньги на лекарства кончатся».

Сел в поезд. Поехал.

Мать тети Зины жила в спальном районе, на юго-западе. Хрущевка, обшарпанная, с облупившейся краской на стенах. Четвертый этаж, поднялся пешком.

Открыла старушка. Сухонькая, маленькая, в халате и тапочках на босу ногу. Лет семьдесят восемь-восемьдесят, на вид бодрая, но глаза усталые.

– Ой, сыночек, проходи! – всплеснула руками, – Ты от Зиночки, доктор? Проходи, чай будешь?

– Здравствуйте. Чай, наверное, потом, – Дмитрий разулся, прошел в комнату, – Давайте сначала посмотрим, что у вас.

Комната маленькая, чистая, но бедная. Старая мебель, на стен— фотографии, коврик с оленями. На столе баночки с лекарствами, тонометр.

– Садитесь, – он кивнул на стул, – Давно давление скачет?

– Ой, давно, сынок. Особенно по утрам и в затылке давит постоянно. Я таблетки пью, какие Зина приносит, а они кончаются. В аптеке дорого, а пенсия маленькая.

Дмитрий наложил манжету, начал накачивать. Слушал. Сердце билось ровно, но тоны глуховатые. Давление 180 на 100, многовато.

– Давление высокое, – он снял манжету, – А что едите? Солите много?

– Солю, как же без соли? А чай люблю крепкий, с сахаром.

– Соли меньше надо, – сказал Дмитрий, – И чай некрепкий. И кофе вообще уберите.

Достал из кармана ручку, на листочке написал:

Капотен под язык – если резко подскочитАнаприлин – если выше 160 (по 1 таблетке) Пустырник – три раза в день

Объяснил, как принимать. Старушка слушала, кивала, но по глазам видно половину не запомнит. Ладно, тетя Зина проконтролирует.

– Если так и будет держаться, – добавил Дмитрий, – придется в больницу ложиться.

– Ой, не хочу в больницу! – старушка испугалась, – Там помирают все. Я лучше дома буду, да и навещают меня часто.

Полезла в карман халата, достала мятые рубли, зашелестела:

– Сколько я должна, сыночек?

– Ничего не надо, – Дмитрий поднялся, – Тетя Зина меня просила, мы свои. Выздоравливайте.

Старушка смотрела на него с благодарностью, крестила вслед:

– Спаси Христос, сыночек…

Вышел из подъезда.

От матери тети Зины до метро «Октябрьская» полчаса езды с пересадкой. Вышел, прошел пешком. Сталинская высотка у метро солидная, с колоннами.

Дверь открыл Крест.

Выглядел лучше. Бледность почти сошла, двигался увереннее, хотя все еще осторожно – видно, бережет живот. Спортивные штаны, майка.

– Заходи, док, – улыбнулся

Дмитрий прошел. В квартире чисто, прибрано. Коньяк со стола убрали. На журнальном столике: чай, печенье, пачка «Camel». Новая, запечатанная.

– Садись, – Крест кивнул на диван. Сам осторожно опустился в кресло, держась за живот.

– Ну, показывай.

Крест задрал майку. Дмитрий осмотрел швы. Повязка сухая, чистая. Краснота вокруг раны в пределах нормы, отек спадает. Осторожно нажал на живот вдали от раны, проверяя напряжение мышц. Мягкие, «доскообразного» живота нет.

– Швы чистые, отделяемого нет, – сказал Дмитрий, – Заживает хорошо. Температуры нет?

– Нормально все, – Крест усмехнулся, – Я же сказал, хорошо зашил.

– Неделю еще пощади себя. Не пей, не кури много. И тяжелого не поднимай.

– Понял, – Крест опустил майку, кивнул на стол, – Садись, чай будешь?

Сели. Крест разлил чай по кружкам, заварка крепкая, насыщенная. Настоящий чай, не чета слонику на упаковке.

– Давай к делу, док, – Крест говорил серьезно, без улыбки, – Ты мне жизнь спас. Я таких вещей не забываю.

Отодвинулся, достал из ящика стола два конверта. Положил на стол.

– Здесь пятьсот баксов, но тебе рублями надо, я понимаю, – он пододвинул один конверт, – Вот триста зеленых, если пригодятся. А здесь двадцатка деревянных. По курсу выходит примерно то же. Меняй сам, если хочешь, или у меня бери. У меня все есть.

Дмитрий смотрел на конверты. Двадцать тысяч рублей. Зарплата врача на скорой чуть больше тысячи в месяц, если повезет. Тут же настоящее богатство.

– Это за что?

– Это подъемные, – Крест говорил спокойно, как о деле, – Чтоб знал: я слово держу. Дальше будем работать по договоренности.

– По какой?

– Ты будешь лечить моих пацанов, меня, если что. По вызову. Деньги за каждую операцию отдельно. Ну и… – он запнулся на секунду, – если захочешь, можешь на постоянку ко мне. Не в смысле в бригаду, а… ну, консультантом. Буду платить тысячу баксов в месяц просто за то, что ты есть. А за вызовы сверху. Рублями, конечно.

Тысяча долларов. Официальный курс сейчас около ста тридцати рублей, если менять на черном рынке. Это в десятки раз больше годовой зарплаты.

Дмитрий молчал. Смотрел на конверты.

– Крест, я уже говорил условия, – голос прозвучал тверже, чем он сам ожидал, – Я врач. В ваши дела не лезу. Кто, зачем, почему спрашивать не буду. И ты мне не рассказывай лучше лишнего. Но оружие в руки не возьму. И если менты начнут…

– Менты не начнут, – Крест перебил спокойно, – Я договорюсь. Если что ты просто врач скорой. Ничего не знаешь.

– Это я и сам скажу.

Дмитрий потянулся, взял конверт с рублями. Тяжелый, плотный. Сунул во внутренний карман куртки. Конверт с долларами отодвинул:

– Это убери, пусть у тебя лежат пока. Я еще лекарство не знаю где купить.

Крест кивнул, убрал доллары в ящик. Протянул новую, запечатанную пачку «Camel»:

– Возьми, док, самец хорошие сигареты. За знакомство, у меня еще есть.

Дмитрий взял, сунул в карман брюк. Пачка новая, хрустящая.

– По рукам? – Крест протянул руку.

Дмитрий пожал.

– По рукам. Но звони как коллега, говори с моей подстанции. Родня не должна знать.

– Договорились. А что за лекарство, кому?

– Дочке моей… Она заболела серьезно, скоро должны в больницу положить на лечение, через связи договорились. А потом только покупать зарубежные лекарства.

– Название помнишь?

– Да

– На, запиши здесь, – Крест порылся на столе, дал кусок бумаги и ручку, – Узнаю где достать можно.

Дима записал название: Циклофосфан.

– Мне сказали на черном рынке около трех сотен долларов стоит, но я не знаю как и искать.

– Я найду, не очкуй, доктор. Как раз твои три сотни и в дело пойдут. Как будет у меня дам знать.

Дмитрий поднялся:

– Спасибо… Я пойду. Если что звони. Швы покажешь через неделю, если все нормально будет сниму.

– Проводить?

– Не надо, сам.

Вышел в коридор, обулся. Крест стоял в дверях, держась за косяк.

– Док, – окликнул.

Дмитрий обернулся.

– Ты это… – Крест помялся, – Спасибо, что не побрезговал на рынке том.

Дмитрий кивнул, вышел.

В лифте достал конверт, пересчитал. Двадцать тысяч. Двадцать тысяч рублей. Аккуратные пачки, новенькие купюры. Засунул обратно в карман рядом с рисунком дочери.

До метро шел пешком, не спеша. В голове пустота, не думалось. Просто шел и смотрел по сторонам: машины, люди, ларьки у дороги.

У выхода из метро, перед переходом, заметил кооперативный ларек. Не магазин, а именно ларек-«крепость»: двойные стальные решетки, маленькое окошко с толстым стеклом, в окошке продавщица в белом халате поверх пальто.

Дмитрий остановился. Вспомнил список матери.

Зашел.

Внутри тесно, ассортимент скудный: отечественные крупы в целлофановых пакетах, масло в пачках, консервы: килька в томате, сайра, тушенка. И немного импорта подороже.

В углу, на отдельной полке, лежал набор для рисования. Импортный, в картонном чемодане с ручкой. На крышке яркая картинка: пейзаж, краски, кисточки. Дмитрий вспомнил, как Нина показывала рисунок, как просила новые карандаши.

– Сколько? – спросил у продавщицы.

– Триста пятьдесят. Импортный, финский, – женщина глянула равнодушно, – Последний остался, берите.

Триста пятьдесят рублей. Почти половина официальной зарплаты за неделю. Но Нина… Нина обрадуется.

– Беру.

Продавщица оживилась, достала набор, протянула в окошко.

Дмитрий взял. Потом по списку:

– Масло есть? Крупы? Молоко? Творог?

– Масло сто пятьдесят пачка. Крупы гречка сорок, рис сорок пять. Молоко только в пакетах, пятьдесят литр. Творог шестьдесят. Яйца двадцать за десяток. Хлеб пять булка, свежий, сегодня привезли .

– Давайте, – Дмитрий достал рубли, – Масло пачку. Крупы по кило. Молока два литра. Творог полкило. Яйца десяток. Хлеб буханку.

Продавщица складывала в сумку, считала на калькуляторе. Вышло около тысячи рублей. Дмитрий отсчитал, подал. Вспомнил, как пару дней назад мать переживала из-за цен.

Вышел с тяжелыми сумками.

Метро. Вагон полупустой. Дмитрий сидел, смотрел в темное окно, за которым мелькали станции. «Октябрьская»… «Павелецкая»… «Таганская». Думал о том, что сейчас приедет домой, отдаст продукты, Нина обрадуется набору, мать всплеснет руками. И никто не узнает, откуда деньги.

На набережной вечерело. Солнце садилось за Кремль, в окнах дома зажигался свет. Дмитрий шел не спеша, ноги гудели, но на душе было… странно. Не спокойно, но и не тревожно. Будто сделал шаг, который давно надо было сделать, и теперь просто идешь дальше.

Мысли о Кресте, о конверте, о том, что теперь он «ночной доктор».

В прихожей пахло домашним.

Нина выбежала первой:

– Папа! Ты вернулся!

– Вернулся, малыш, – поставил сумки, разогнулся, – Держи, это тебе.

Она открыла набор, завизжала так, что из кухни выбежала бабушка:

– Ой, мамочки! Бабуля, смотри! Тут все есть! Краски, кисточки, карандаши! Я такой в ларьке видела, но он дорогой был… – обернулась к отцу, глаза сияют: – Спасибо, папочка!

– Не за что, рисуй.

Ирина Андреевна подошла к сумкам, заглянула, всплеснула руками:

– Дим! Откуда столько? Где взял?

– В кооперативном ларьке, – Дмитрий говорил спокойно, глядя прямо в глаза матери, – Премию дали на работе. Финансирование увеличили, сказали за напряженный труд.

Мать смотрела подозрительно, но молчала. Доставала продукты, ахала:

– Масло! Молоко! Творог! Яйца! Ой, Дим… А цены-то, цены! Это ж сколько ты потратил?

– Нормально, мам, – он обнял ее, поцеловал в макушку.

Сергей Петрович вышел из кабинета, увидел сумки, кивнул молча. Стоял в дверях, смотрел на сына долгим взглядом. Ни слова не сказал, но Дмитрий чувствовал этот взгляд спиной.

Прошел в свою комнату. Сел на кровать. Достал из кармана пачку «Camel» – новую, запечатанную, вертел в руках.

Достал конверт. Пересчитал еще раз. Отложил пятнадцать в конверт, сунул поглубже, под старые документы. Остальное на ближайшие расходы.

Пошел в ванну, после зашел на кухню.

Все уже за столом. Нина рисовала новыми красками: разложила все, смешивала цвета на палитре. Мать накрывала ужин: тарелки с супом, хлеб, пирожки. Отец сидел с газетой, но не читал, поглядывал на сына.

Дмитрий сел. Взял пирожок.

– Вкусно, мам.

– Ешь, сынок, – она погладила его по руке.

В окно было видно, как на набережной зажигаются фонари. Москва готовилась к ночи.

– Пап, – Нина подняла голову от рисунка, – А ты завтра на работу?

– Завтра да. А сегодня я с вами.

Нина улыбнулась и вернулась к рисованию.

Глава 7. Свои

6:45, 10 марта 1992 года, Ваганьковское кладбище

Холодно. Мартовское небо серое, ветер гоняет по дорожкам прошлогодние листья. Снег почти растаял, остался только черными островками у оград.

Они стояли вчетвером у простой металлической ограды. Памятник из серого металла, фотография под пластиком: молодая женщина, тридцать пять лет, улыбается.

Ирина Андреевна в черном платке вытирала глаза, промокала платком уголки губ. Сергей Петрович в строгом пальто, без шапки, седые волосы треплет ветер. Дмитрий стоял чуть поодаль, смотрел на фотографию, молчал.

Нина ежилась, куталась в школьное пальто. Смотрела на могилу, на пожухлые прошлогодние цветы, на венки, что почернели за зиму.

Дмитрий и Сергей Петрович молча принялись убирать. Вырывали мелкую траву, что пробилась сквозь остатки снега, поправили венки. Ирина Андреевна достала из сумки новые цветы: красные гвоздики, купленные у метро. Поставила в жестяную банку из-под сгущенки, приспособленную под вазу.

Нина подошла ближе, посмотрела на фотографию матери, потом на отца. Спросила тихо, почти шепотом:

– Пап, а зачем мы сюда ходим? Здесь же… плакать хочется. Мама все равно нас не видит.

Дмитрий не нашелся что ответить. Посмотрел на отца.

Сергей Петрович присел на корточки рядом с внучкой, взял ее за руку. Сказал просто, без назидания:

– Ниночка, это для нас нужно. Память она как фотография. Если ее в альбом убрать и никогда не доставать, она выцветет, забудется. А если смотреть, то помнишь. И маму помнишь, и себя с ней. Мы сюда ходим, чтобы помнить. Чтобы она знала, мы ее не забыли.

Нина помолчала, потом спросила:

– А ей там… хорошо?

– Мы надеемся, Ниночка, – Сергей Петрович вздохнул, погладил ее по голове, – Мы надеемся.

Дмитрий подошел, положил руку на плечо дочери. Посмотрел на фотографию жены.

Внутри было больно. Но эту боль он уже научился прятать глубоко, чтобы работать, чтобы жить, чтобы растить Нину.

Ирина Андреевна тихо сказала:

– Пойдемте, ветер холодный. Нина замерзнет.

Она перекрестилась, шепнула что-то беззвучно. Сергей Петрович взял жену под руку. Дмитрий с Ниной пошли следом.

У выхода с кладбища он на мгновение обернулся. Посмотрел туда, где осталась могила, где ветер трепал красные гвоздики в жестяной банке.

Мысленно сказал:

«Прости, Лен. Я не смог тебя уберечь. Но Нину смогу. Обещаю»

7:45

Дмитрий зашел во двор 1-й Градской. У крыльца курили Генка Морозов с ночной смены и Мишка-водитель. Морозное утро, изо рта пар валит.

Гена кивнул:

– Здарово, Воронцов. Как дела?

– Привет, до потихоньку, холодно, – Дмитрий прошел мимо, толкнул тяжелую дверь.

В диспетчерской было тепло и накурено. Тетя Зина сидела как всегда с сигаретой в руке. Она что-то записывала в журнал, не отрываясь от рации, из которой шипело и потрескивало.

Увидела Дмитрия и сразу отложила ручку, заулыбалась:

– О, явился! А я уж думала, ты про меня забыл. Проходи, герой.

Дмитрий подошел к окошку:

– Здрасьте, теть Зин.

– Здрасьте-здрасьте, – она полезла куда-то под стол, достала узелок из газет, – На, держи. Мать просила передать. Пирожки с капустой, вчера напекла. Передает спасибо молодому и симпатичному доктору.

Дмитрий взял узелок, еще теплый:

– Да я ж говорил не надо ничего.

– Надо-надо, – Тетя Зина поправила очки, сдвинула их на нос, – Ты ей, понимаешь, жизнь продлил. Она теперь только про тебя и рассказывает. «Зиночка, такой доктор хороший, молодой, а умный. Все объяснил, даже денег не взял».

Она затянулась, выпустила дым в форточку:

– Ты это, Димк, если че надо говори. Я хоть и старая, а связи имеются. Вон, в роддоме двадцать лет работала, всех знаю. И в больницах, и в аптеках. Если лекарство какое дефицитное надо могу поспрашивать.

– Спасибо, теть Зин.

– Да не за что, – она вдруг стала серьезной, посмотрела внимательно, поверх очков: – Ты там… это… осторожней. Я все вижу, но молчу. Ты для дела стараешься, для дочки. Это правильно.

Дмитрий кивнул, отошел от окошка.

Во дворе уже собрались свои. Семеныч, как всегда, на своем мотоцикле только приехал. Дядя Коля возился с «рафиком», открыл капот, что-то ковырялся, матерился сквозь зубы.

– Здарово, мужики.

Семеныч кивнул, дядя Коля вылез из-под капота, вытер руки ветошью:

– О, Димон! А мы тут с утра маемся. Бензин кончился, талоны не отоварили, пришлось у частников брать, втридорога.

– А машина как? Не встанем опять посреди дороги? – Дмитрий кивнул на капот.

– Карбюратор барахлит. Старая уже, скоро развалится, – Дядя Коля хлопнул по крылу, – Но ничего, довезет. Не в первой.

Семеныч закурил новую папиросу:

– Ну что, напарник, готов к трудовым будням?

– Готов.

– Тогда пошли чай пить, пока тихо.

– Пошли, там теть Зина вон пирожками угощает.

9:15

– Первая, на вызов. Улица Шаболовка, дом двадцать пять, квартира сорок один. Мужчина, шестьдесят восемь лет, предположительно инсульт. Соседи вызвали.

Дядя Коля допил чай, крякнул, поднялся:

– Поехали.

«Рафик» завелся не сразу: чихнул, пару раз кашлянул, но мотор затарахтел, и машина выехала со двора.

Ехали молча. Дмитрий смотрел в окно на утреннюю Москву: троллейбусы, очереди у ларьков, бабки с авоськами, мужики в трениках у пивных ларьков. Обычное утро.

Шаболовка, старый район. Лифт не работал, табличка «Не работает» висела криво, вся исчерканная.

Поднялись на четвертый этаж. Дверь открыла соседка: полная женщина в халате, всплеснула руками:

– Ой, скорая! Проходите, проходите! А я звоню, звоню, а он не открывает, ну я и зашла, у меня запасной ключ есть, мы же соседи…

В комнате было тесно, но чисто. Старые обои, на стене ковер с оленями, в углу телевизор «Рубин». На кровати лежал дед: худой, седой, в майке и семейных трусах. Лежал неестественно, голова повернута набок, правая рука безвольно свесилась.

Дмитрий подошел, присел на корточки:

– Дедушка, слышите меня?

Дед мычал что-то невнятное, левый глаз смотрел осмысленно, правый остекленел. Угол рта опущен, изо рта тянулась нитка слюны.

Семеныч уже накладывал манжету:

– Давление двести двадцать на сто десять.

– Инсульт, – Дмитрий выпрямился, – Надо везти, быстро.

Соседка засуетилась:

– Ой, а документы? Паспорт? Я не знаю, где у него…

– Потом разберутся, – Дмитрий кивнул Семенычу: – Берем.

Вдвоем переложили деда на носилки. Тот мычал, пытался что-то сказать, но выходило нечленораздельно. Соседка крестилась вслед:

– Спаси Христос, доктора…

Приемный покой ГКБ № 20 на Ленинском проспекте

«Рафик» подъехал к приемному покою. Обычная больничная суета: носилки, люди в халатах, очередь из «скорых» у входа. Дмитрий с Семенычем занесли деда внутрь.

В приемном покое было шумно и накурено. На скамейках сидели больные: кто с перевязанной рукой, кто с замотанной головой, кто просто сидел, тупо глядя в стену. Медсестры сновали туда-сюда.

Дежурный врач: усталый мужик лет пятидесяти, в мятом халате, с мешками под глазами вышел из ординаторской, глянул на носилки:

– Что привезли?

– Инсульт, предположительно, – сказал Дмитрий, – Тяжелый. Давление двести десять, правая сторона не работает, речь отсутствует.

Врач поморщился, почесал небритый подбородок:

– Мест нет. Реанимация забита, в неврологии коридоры только. Везите в шестьдесят восьмую, там есть места.

Дмитрий посмотрел на деда, тот уже почти отключился, дыхание стало хриплым:

– Он не доедет, ему хуже станет. Может, кровоизлияние. Вы обязаны принять.

Врач раздраженно дернул плечом:

– Я тебе что, места из воздуха возьму? У меня тут коридоры забиты, все больные лежат. Вези, сказал.

Семеныч шагнул вперед, заговорил жестко, рублено как в Афгане, наверное, с начальством разговаривал:

– Слышь, начальник. Ты это брось. Мы его сюда привезли, у тебя подпись в путевом листе будет. Если он по дороге умрет кто отвечать будет? Ты или мы?

Врач вспыхнул:

– Ты мне не указывай, понял? Я тут главный!

– А мы не указываем, – Дмитрий говорил спокойно, но твердо, – Мы по закону работаем. Вы обязаны оказать помощь. Если не примете пишите отказ.

Врач зло посмотрел на них, потом на деда, который уже почти не дышал. Махнул рукой медсестре:

– Зови заведующего.

Медсестра убежала. Через пару минут появился заведующий: пожилой, в очках, с усталым, но спокойным лицом.

Выслушал, глянул на деда, на Дмитрия:

– Вы откуда?

– Первая подстанция, – ответил Дмитрий, – Инсульт. Мест нет, говорят.

Заведующий вздохнул, кивнул врачу:

– Оформляй. В коридор поставим, – повернулся к Дмитрию: – Подпишу путевой лист. Но если что вы предупреждены, условия не наши.

– Понимаем, – Дмитрий кивнул, – Спасибо.

Санитары забрали деда, укатили куда-то вглубь коридора. Врач, все еще злой, черкнул подпись в путевом листе, бросил:

– На, получай. И чтоб я вас больше…

Семеныч забрал лист, на прощание бросил, не оборачиваясь:

– Добрый ты, начальник. Смотри, не лопни от доброты.

Выходя, Дмитрий услышал, как врач что-то крикнул вслед, но разбирать не стал.

В машине

Семеныч закурил, открыл окно, выпустил дым наружу:

– Вот так и живем. Мест нет, лекарств нет, денег нет. А люди мрут.

Дмитрий молчал, смотрел в окно. Думал о Нине, о ее анализах, о том, что скоро, может быть, и ей понадобится место в такой же палате, в таком же коридоре.

– Ладно, – Семеныч выдохнул дым, затушил папиросу, – поехали дальше. День только начался.

11:40

Новый вызов: Чертаново, панельная девятиэтажка. Ребенок, пять лет, приступ астмы.

Подъезд обычный: лифт воняет мочой, стены расписаны, на площадках курят подростки. Четвертый этаж, дверь обита дерматином, обшарпанная табличка с фамилией.

Открыла молодая женщина, лет двадцати пяти, растрепанная, в халате, глаза красные:

– Доктор! Скорее! Он задыхается!

Дмитрий и Семеныч прошли в комнату. Мальчик лет пяти сидел на кровати, сжавшись в комок, сипел, дышал часто и поверхностно. Глаза испуганные, на лице испарина.

– Давно? – спросил Дмитрий, опускаясь рядом, слушая легкие.

– С утра! – мать металась по комнате, – У него астма, а баллончик кончился! В аптеке нет, сказали завоз через неделю! Доктор, что делать?

Хрипы в легких, свист, выдох затруднен. Нужен эуфиллин или какой-то бронхолитик.

Дмитрий обернулся к Семенычу:

– Есть?

Семеныч покачал головой:

– Нет. Вчера последний на вызове кончился. Новый еще не получили.

Мать всплеснула руками:

– Что же делать? Он умрет?

– Тише, – Дмитрий поднялся, – Аптека близко есть?

– Есть, за углом. Но там дорого… – она замялась, – а у меня деньги только на хлеб и молоко. Муж на работе, зарплату только через неделю обещали…

Дмитрий посмотрел на Семеныча. Тот пожал плечами – твое дело.

– Сидите здесь, – сказал Дмитрий, – Я сейчас.

Вышел, быстро спустился, нашел аптеку, небольшую, с железными решетками на окнах. Внутри очередь: три бабки и мужик в ватнике.

Дмитрий подошел к окошку, перебил очередь:

– Извините, срочно. Ребенок задыхается.

Бабки заворчали, но пропустили. Провизорша женщина в белом халате поверх кофты глянула устало:

– Что надо?

– Эуфиллин есть? Ампулы.

– Есть, – она полезла куда-то вниз, – Сколько?

– Две.

– Сто семьдесят рублей.

Дмитрий достал из кармана деньги. Отсчитал: три по пятьдесят, двадцать мелочью. Вспомнил, как пару дней назад мать переживала из-за цен на масло. Сто семьдесят рублей это полкило масла и пачка гречки. Но мальчик дышать не мог.

Получил две ампулы, сунул в карман, быстро пошел обратно.

В квартире мать все так же металась, мальчик сипел громче. Дмитрий достал шприц, набрал лекарство, сделал укол внутривенно, медленно.

Минута, две. Дыхание стало ровнее, хрипы утихали. Мальчик смотрел уже не так испуганно, расслабился, прикрыл глаза.

Мать смотрела на Дмитрия с благодарностью и страхом одновременно:

– Сколько я должна? Я отдам, честное слово, я…

– Ничего не надо, – Дмитрий убрал шприц.

– Как ничего? – она не верила, полезла в карман халата, достала мятые рубли, несколько мелких купюр, – Вот, возьмите, тут немного…

– Я же сказал ничего не надо, – Дмитрий отодвинул ее руку, – Поправляйтесь.

Семеныч уже стоял в дверях, смотрел, молчал. Когда вышли, на лестнице спросил:

– Ты зачем это сделал? Деньги-то не казенные.

– А если б твой сын так сипел? – Дмитрий остановился, посмотрел на него, – У меня дочь болеет. Я знаю, что это такое.

Семеныч хмыкнул, ничего не сказал, пошел вниз.

14:30, стоянка у парка

Тихий час. Вызовов нет. Дмитрий, Семеныч и дядя Коля сидели на лавочке у парка, недалеко от подстанции. На ветках сидели вороны, дрались из-за корки хлеба.

Пирожки тети Зины лежали на газете. Чай из термоса, граненые стаканы.

Дмитрий достал из кармана пачку «Camel» – новую, запечатанную, протянул мужикам:

– Угощайтесь.

Семеныч взял, повертел в руках, присвистнул:

– О-о! Самец! Статусно.

Закурил, затянулся, прикрыл глаза от удовольствия:

– Да-а, вот это табак. Не то что наша Прима.

Дядя Коля тоже закурил, кивнул, довольно щурясь:

– Хорошие сигареты. Дорогие. Где взял?

– Крест дал, – сказал Дмитрий спокойно, – За знакомство.

Семеныч посмотрел на него, молча, ждал продолжения.

– Я тебе говорил, – Дмитрий закурил сам, выпустил дым, – Он предложил работать на них. Я согласился.

– Помню, не такой старый еще, – Семеныч стряхнул пепел, – Ты рассказывал, когда тебя на «ауди» увезли. Ну и как? Деньги платит?

– Платит, – Дмитрий оглянулся: рядом никого, только вороны. – Больше годовой зарплаты за вчерашний визит дал. И лекарство для Нины обещал достать.

Семеныч выпусил глаза:

– Дела… А он знает про дочку?

– Да я когда про лекарство говорил, сказал что для дочери.

– Рисково, – Семеныч покачал головой, – Теперь у него рычаг. Но если слово держит может и помочь обещал. В Афгане у меня был такой… командир роты. Тоже слово держал, хоть и зверь был.

– Да Димка, – неожиданно сказал дядя Коля, – Оно как жизнь повернулась.

Он затянулся , довольно выпустил дым:

– Димон, я так-то тоже бабки люблю. Нужен будет извозчик говори. Я тебе номер домашний запишу.

Достал из кармана куртки клочок бумаги, огрызок карандаша, написал коряво, протянул:

– Вот. Могу на рабочей скорой, если мигалки нужны. Или на своей, у меня волжанка старенькая, двадцать четвертая. Не ауди, конечно, но по Москве возить можно. Хотя, про мигалки и рабочую это если совсем край, и только если я скажу, что машина сломалась, понял? Не в открытую. И то не обещаю.

Семеныч хмыкнул:

– Ты бы еще таксистом подрабатывать начал.

– А я и так , – дядя Коля пожал плечами, – Нет, нет, да вожу. Только деньги маленькие. А тут дело святое, людей возить. Или… ну, ты понял. Если что подстрахую.

Дмитрий спрятал бумажку в карман:

– Спасибо, дядь Коль.

– Да не за что, – дядя Коля затянулся, посмотрел на пачку «Camel» с уважением: – А сигареты у тебя, Димон, зачетные. С такими друзьями не пропадешь.

Все трое засмеялись. Вороны на ветках шарахнулись, улетели.

Семеныч допил чай, поднялся:

– Ладно, мужики, пошли погреемся. Скоро новый вызов будет, чует мое сердце.

Вызовы были простые, алкаши да бабки с давлением, рутина.

18:45, подстанция

Дмитрий уже собирался домой, переодевался в раздевалке. Смена подходила к концу, ноги гудели, глаза слипались. Зашел в диспетчерскую попрощаться с тетей Зиной.

Она сидела у рации, что-то жевала, читала газету «Вечерняя Москва». В форточку тянуло дымом – курила, как всегда.

– Теть Зин, я пойду.

– Иди, Димк, иди. Завтра увидимся.

В этот момент зазвонил телефон. Тетя Зина сняла трубку:

– Первая, слушаю.

Пауза. Она подняла глаза на Дмитрия:

– Дим, тебя.

Дмитрий взял трубку, прижал к уху:

– Слушаю.

– Док, это Крест. Завтра дела есть? Подъехать надо.

– Куда?

– Сауна в Лужниках, знаешь? Завтра, часов в семь вечера. Стрелка с конкурентами. Ты просто постой рядом. Если все тихо получишь сотню баксов. Если что работу свою сделаешь.

Дмитрий молчал, смотрел на тетю Зину. Та делала вид, что занята рацией, но уши навострила, даже газету отложила.

– Ты уверен что не будет жести? – спросил Дмитрий тихо.

– Не должно. Так, разговор по понятиям. Но врач нужен на всякий случай. И пацаны хотят тебя увидеть. Чтоб знали: свой доктор есть.

– Кто будет?

– Свои. Познакомлю с кем надо. Не очкуй, док.

Дмитрий выдохнул:

– Ладно. В семь, да?

– Ага. У центрального входа в Лужники, тебя мои ребята встретят, одного ты уже видел, узнаешь его.

– Понял.

– Бывай.

Короткие гудки.

Дмитрий положил трубку. Тетя Зина смотрела на него, молчала. Потом вздохнула, покачала головой:

– Димк… Ты это… осторожней там. В Лужниках этих всякое бывает.

– Все нормально, теть Зин, – Дмитрий поправил куртку, – До завтра.

Она кивнула, но взгляд оставался тревожным.

19:00, среда

Дмитрий вышел из метро «Спортивная». Вечер, морозно, фонари уже горели. Люди спешили по своим делам, троллейбусы тарахтели, у ларька торговали сигаретами и жвачкой.

Лужники огромный комплекс, огни, вывески. У центрального входа стояла знакомая «ауди».

Из машины вышел здоровый детина в кожаной куртке, короткая стрижка, на лице довольная улыбка.

Увидел Дмитрия, замахал рукой:

– Здарово, док! Садись.

Дмитрий сел на заднее сиденье. За рулем сидел еще один молодой, стриженый, молча кивнул.

– Меня череп звать, а тебя?

– Ди… Док, зови просто док.

– Ахаха, понял, не очкуй ты.

Поехали недалеко, к одному из корпусов. Сауна была на цокольном этаже – неприметная дверь, вывеска «Спорт-клуб», но внутри все было серьезно.

Раздевалка с дубовыми панелями, мягкий свет, на вешалках дорогие куртки. Дальше парная, бассейн и комната отдыха: большой стол, телевизор «Sony» на тумбе, музыкальный центр AIWA, на стене календарь с голой бабой.

Накурено, шумно. На столе бутерброды с икрой (красной и черной), нарезка колбасы и сыра, фрукты: яблоки, виноград, бананы. Пиво, водка, коньяк, лимонад для непьющих.

За столом сидели несколько человек.

Крест во главе стола, в махровом халате, бледный еще, но держался уверенно, почти не берег живот. Увидел Дмитрия поднялся, пошел навстречу, улыбнулся:

– Док! Заходи, раздевайся.

Дмитрий разделся, остался в футболке и штанах. Крест подвел его к столу:

– Знакомьтесь, пацаны. Это доктор Воронцов. Тот самый, что меня на рынке заштопал, прямо в машине. Хирург из Склифа, между прочим. Теперь он наш.

Кубик – молодой, спортивный, накачанный, с короткой стрижкой. Сидел в углу, пил минералку, смотрел в упор, не отводил взгляд. Кивнул молча.

Клёпа – постарше, лет сорока пяти, с хитрыми глазами, в очках. Улыбнулся, протянул руку, говорил вкрадчиво, с легким московским аканьем:

– Уважаю. Врачи люди нужные. Я сам по молодости в цехе работал, без медицины никак. Руки, понимаешь, золотые были, а порежешься и все, привет.

Рука твердая, но глаза холодные, оценивающие.

Лысый (он же Бритва) – бритый наголо, со шрамом через бровь. Сидел набычившись, смотрел исподлобья. Вместо приветствия буркнул:

– А не зассыт, если что?

Крест осадил сразу, жестко:

– Я сказал наш. Вопросы есть?

Лысый отвел взгляд, взял бутылку пива, молча отхлебнул.

Череп подошел, хлопнул Дмитрия по плечу:

– Док, ты пиво-то пьешь? А то у нас тут… – кивнул на стол.

– На работе, – Дмитрий качнул головой, – Не пью.

– Молодец, – одобрил Крест, – Садись, док, чай попей. У нас чай хороший, или лимонаду выпей.

Дмитрий сел в углу, за столом, но чуть поодаль. Рядом суетился молодой парень, лет двадцати – шестерка, без клички, просто «пацан». Разливал чай, пододвигал бутерброды, убирал пустые бутылки.

Чай и правда был крепкий, ароматный. Вкуснее чем индийский со слоном, хотя и тот был хорошим.

Клепа рассказывал байку про то, как в восьмидесятых цеховиков крышевали:

– …А он мне говорит: «Ты, Клепа, не рыпайся, мы тебя в порошок сотрем». А я ему: «Ты меня не пугай, я пуганый». Ну и разошлись миром. Тогда, в восьмидесятых, еще порядок был. А сейчас беспредел сплошной.

Лысый мрачно молчал, пил пиво. Кубик наблюдал, слушал, но в разговоры не лез. Крест поглядывал на дверь, ждал кого-то.

Через полчаса пришли конкуренты. Трое, солидные, в кожаных куртках, один в пальто, с перстнем на пальце. Сели за стол, напротив Креста.

Напряжение повисло в воздухе, хоть ножом режь. Дмитрий сидел тихо, пил чай, старался быть незаметным.

Разговор шел «по понятиям»: кто за какой рынок отвечает, какие проценты, где границы. Крест говорил спокойно, без крика, четко. Конкуренты тоже держались ровно, без наездов.

Минут через сорок рукопожатие. Конкуренты поднялись, ушли.

Лысый после их ухода сплюнул:

– Фуфло толкали, гнилой базары.

Крест осадил его, жестко:

– Фильтруй базар. Все порешали спокойно.

Лысый заткнулся, уставился в телевизор.

Когда все разошлись: кто в парную, кто к бассейну – Крест отвел Дмитрия в сторону, в раздевалку. Достал из шкафчика конверт, протянул:

– Держи, док. Тут сто баксов. Спасибо, что приехал.

– Я ничего не делал же, просто сидел.

– Неважно. Ты был, а это уже дело, – Крест сунул конверт ему в руку, – Пацаны тебя запомнили. Теперь знают: если что есть к кому обратиться. Врач, который не брезгует и молчать умеет. Ты не думай, что я каждому доверяю. Я жизнь прожил, меня не обманешь. Ты другой. Ты не за бабки, ты за дело. Я таких уважаю

Дмитрий взял конверт, спрятал.

– Лекарство твое заказал, – сказал Крест тихо, – Циклокло… Тьфу, ну ты понял. Через неделю будет. Триста баксов, как договаривались. Как привезу позвоню тебе.

У Дмитрия внутри что-то дрогнуло. Облегчение? Надежда? Тревога? Все вместе.

– Спасибо, – сказал он коротко.

– Только ты это… – Крест посмотрел серьезно, в глаза, – С пацанами аккуратней. Лысый дурак, но безобидный, если не трогать. Клепа хитрый, за ним глаз да глаз. Кубик молчит, но если скажет лучше слушать. Понял?

– Понял.

– Ну, бывай, док. Череп тебя подбросит до метро.

Череп уже стоял в дверях, готовый ехать.

Четверг, утро

По дороге на подстанцию Дмитрий зашел в тот же кооперативный ларек у метро «Октябрьская». Утренний час, народу немного.

Продавщица та же женщина в белом халате поверх пальто узнала его:

– О, вы опять? Снова за продуктами?

– И за продуктами тоже, – Дмитрий оглядел прилавок, – Чай хороший есть? Импортный.

– Есть, – она полезла на верхнюю полку, – Индийский, со слоном. Настоящий, не пакетики, – поставила на прилавок яркую картонную коробку, – Сто пятьдесят рублей.

– Беру. И конфеты есть? «Ассорти» или импортные?

– Шоколадные есть, «Ротфронт»? – она показала коробку, красивую, с золотым тиснением, – Двести двадцать.

– Беру. И еще такую же пачку чая.

Продавщица сложила покупки в пакет, пробила:

– С вас пятьсот двадцать.

Дмитрий отсчитал, подал. Половина официальной зарплаты врача ушла на чай и конфеты. Но тетя Зина заслужила.

Подстанция

В диспетчерской было тихо, только тетя Зина и рация, которая что-то шипела в углу. Тетя Зина читала газету, пила чай из граненого стакана.

Дмитрий подошел, положил пакет:

– Теть Зин, это вам. За пирожки и просто так.

Она заглянула в пакет и всплеснула руками:

– Ой, Димка! Чай! Конфеты! Да ты что, с ума сошел? Это ж денег стоит!

– Ничего, заработал.

Тетя Зина посмотрела на него внимательно, долго. Потом вздохнула:

– Ну спасибо, сынок, – голос у нее дрогнул чуть-чуть, – Ты это… осторожней там, правда. Я за тебя, Димка. Всех на уши поставлю.

– Все нормально, теть Зин, – Дмитрий улыбнулся, – Чай будем пить?

– А то! – она уже открыла коробку конфет, понюхала чай, зажмурилась от удовольствия. – Сейчас всех угощу! Семеныч! Коль! Идите чай пить, Димка угощает!

Семеныч и дядя Коля появились через минуту – будто рядом стояли, ждали. Уселись на табуретки, тетя Зина разливала чай, двигала конфеты.

– Хороший чай, – одобрил Семеныч, отхлебнув.

– А конфеты, – дядя Коля с хрустом разгрыз шоколадку, зажмурился. – М-м… С детства таких не ел. Спасибо, Димон.

– Давайте, налетайте, – Дмитрий поднялся, – Мне пора, смена начинается.

– Иди, Димк, иди, – тетя Зина махнула рукой, – А мы тут попируем.

– Давай Дим, увидимся, у меня с тобой смена еще стоит, – чавкал Семеныч.

Вечер дома, 19:00

Дмитрий зашел в квартиру, разделся, повесил куртку.

Навстречу выбежала Нина:

– Папа! Ты пришел! – обняла, прижалась, – Смотри, я новый рисунок нарисовала!

Она потащила его в комнату, показала – на листе была набережная, дом, три фигурки: высокая, маленькая и еще одна, чуть поодаль.

– Это мы, – объяснила Нина, – Ты, я и мама. Помнишь, как мы гуляли?

Дмитрий сглотнул комок, обнял дочь:

– Помню, малыш. Красиво. Ты как себя чувствуешь?

– Хорошо, уже не так устаю, но немного болит еще в суставах.

Ирина Андреевна выглянула из кухни, вытирая руки о фартук:

– Дима, иди ужинать. Нина, мой руки.

Сели за стол: суп, пирожки, чай. Сергей Петрович читал газету, изредка поглядывая на сына поверх очков. Нина рисовала тут же, за столом, новыми красками.

Дмитрий ел, смотрел на них. В кармане куртки, в прихожей, лежал конверт со ста долларами. А в голове мысль: «Скоро будет циклофосфан».

В окно было видно, как на набережной зажигаются фонари. Москва готовилась к ночи.

Нина подняла голову от рисунка:

– Пап, а ты завтра на работу?

– Завтра да, малыш. А сегодня я с вами.

Она улыбнулась и снова уткнулась в рисунок.

Глава 8. Свой среди чужих

Суббота, восемь утра. За окном серое небо, на подоконнике воробьи дерутся за крошку. Дмитрий сидел за столом, крутил в пальцах пустую чашку. На душе кошки скребли – после вчерашнего звонка Креста не выходил из головы. «Приеду утром, дело есть». Какое дело? Почему не по телефону?

Мать хлопотала у плиты, шкворчало масло на сковороде. Запах оладий витал по кухне, смешивался с утренним чаем.

Отец сидел напротив, в халате и тапочках. Читал «Вечернюю Москву», изредка хмыкал, качал головой. На третьей полосе очередная заметка о разборках, трупы, милиция разводит руками.

– Что такой хмурый? – спросил Сергей Петрович, не поднимая глаз, – Ночью не спал?

– Нормально, пап. Работа, – Дмитрий отхлебнул остывший чай.

– Работа у него, – буркнул отец, – Знаю я твою работу. Вон, в газете пишут: на Петровско-Разумовском опять стрельба. Хорошо хоть наших не зацепило.

Мать обернулась от плиты, вытерла руки о фартук:

– Дима, ты оладушки-то будешь? С пылу с жару.

– Давай, мам.

Она поставила перед ним тарелку, горку румяных оладий, отдельно розетку с вареньем (смородина, прошлогодняя, из своих запасов). Дмитрий взял вилку, но есть не хотелось. Мысли крутились вокруг одного: «Крест. Зачем он едет?»

Звонок в дверь.

Мать вздрогнула, переглянулась с мужем. Отец отложил газету.

– Кого это в субботу с утра? – сказала она и пошла открывать.

Дмитрий напрягся, сжал вилку. «Только не это…»

Из прихожей донесся напряженный голос матери:

– Вы к кому?

Дмитрий вышел в коридор и увидел Креста. Тот стоял на пороге, придерживая дверь. Одет был скромно: джинсы, темно-синий свитер, простая куртка-кожанка.. В руках плотный полиэтиленовый пакет, перемотанный скотчем.

Крест слегка поклонился матери:

– Здравствуйте. Мне Дмитрия Сергеевича. Я по делу, с работы.

Мать отступила на шаг, пропуская, но в глазах застыл испуг. Она сжала край фартука, будто хотела закрыться.

Дмитрий шагнул вперед. Внутри все сжалось: «Вот козел… просил же только звонить как коллега, не светиться…» Но виду не подал.

– Заходи, раз пришел, – сказал он ровно, – Раздевайся.

Крест снял куртку, повесил на вешалку. Осмотрелся: старый паркет, высокий дубовый шкаф, зеркало в пол. На тумбочке телефонный аппарат и кружевная салфетка.

Из кухни выглянул Сергей Петрович. Очки на лбу, взгляд настороженный, оценивающий. Халат запахнут наспех.

– Проходи на кухню, – Дмитрий кивнул в сторону коридора.

Крест сел за стол, но от чая отказался:

– Спасибо, не надо, я на минуту.

Достал из пакета картонную коробку с яркой этикеткой, всю испещренную латинскими буквами. Положил перед Дмитрием.

– Вот то, что заказывал. Держи. Там все, как надо.

Дмитрий взял коробку, повертел в руках. Циклофосфан. Импортный, «Бакстер». Инструкция на английском, мелким шрифтом. Настоящее лекарство, о котором говорила Насонова.

Краем глаза заметил, что Крест не упомянул про деньги. И это хорошо, при родителях не хватало только пересчитывать купюры. Но сам факт визита… потом разберутся.

Из-за спины подошел Сергей Петрович. Надел очки, взял упаковку, долго изучал этикетку, хмыкнул:

– Бакстер, качественный, – поднял глаза на Креста, – Где достали?

Крест ответил спокойно, без рисовки:

– Каналы есть, профессор. Я вам смогу еще привезти как нужно будет.

В кухне повисла тишина. Мать стояла в дверях, прижав руки к груди. Слышно было, как тикают настенные часы.

Дмитрий сглотнул:

– Спасибо. Тяжело досталось?

– Нелегко, – усмехнулся тот, – Но для тебя без вопросов. Ладно, пойду, не буду мешать. Если что звони.

Поднялся, кивнул родителям:

– Всего доброго. Извините, что без приглашения.

Мать проводила его до двери. Щелкнул замок.

Дмитрий стоял посреди кухни с коробкой в руках. Мысль билась: «Ну, Крест, ну удружил… Ладно, потом позвоню, объясню, что так нельзя». Но внутри шевельнулось теплое: лекарство есть. Теперь Нина будет жить.

Сергей Петрович грохнул ладонью по столу, подскочила чашка, расплескался чай.

– Ты понимаешь, с кем связался?! – заорал он, багровея, – Это же бандит! У него небось руки в крови, а ты его в дом пускаешь! А если милиция нагрянет? А если его конкуренты выследят? Нам же тогда крышка!

Дмитрий устало посмотрел на отца:

– Пап, он привез лекарство, без которого Нина умрет. Какая разница, кто он?

– Как это какая разница?! – Сергей Петрович схватился за голову, – Мы всю жизнь честно прожили, ни к чему такому не прикасались… А теперь этот… у нас на кухне сидит!

Мать тихо вставила:

– Сережа, он вежливый… на «вы» меня называл…

– Вежливый! – отец резко обернулся к ней, – Идиотка! Они все вежливые, пока им нужно! А потом ствол к виску, и «извините, до свидания»!

Он плюхнулся на табуретку, потер виски. Дышал тяжело, но понемногу отходил.

– Ладно… что теперь. Лекарство есть. Надо решать, что с ним делать.

Сергей Петрович взял себя в руки. Голос стал спокойнее, профессиональным.

– Циклофосфан дома не колят, – сказал он жестко, – Это тебе не анальгин, Димка. Лейкоциты упадут и все, любая инфекция насмерть. Нужен стационар, капельницы, контроль анализов.

Дмитрий кивнул:

– Знаю. Но Насонова молчит. Мест нет, очередь. А у Нины…

– Знаю. Поэтому так: я звоню Насоновой сейчас. Скажу, что препарат есть, что готовы лечь хоть завтра. У нас с ней, – он махнул рукой, – старые связи. Может, и примет вне очереди.

– А если нет?

– Если нет будем думать. Есть еще частные клиники, но там цены… – Сергей Петрович кривился, – Только ты, Димка, с этим товарищем… спасибо, конечно, но это сделка. Не дружба. Понял?

Дмитрий молча кивнул.

Мать робко спросила:

– А может, Насонова и согласится? Она же тебя уважает, Сережа.

– Поживем увидим, – отец тяжело поднялся, пошел к телефону.

Сергей Петрович набрал номер, долго ждал.

– Валентина Александровна? Здравствуйте, это Воронцов. Беспокою по личному вопросу… Да, по поводу внучки. Препарат у нас есть, можем привезти. Скажите, есть ли хоть какая-то возможность ускорить… Очень ждем. Да, я понимаю. Спасибо и на этом. До свидания.

Положил трубку, вернулся на кухню.

– Ну? – Дмитрий впился взглядом.

– Обещала подумать, но ничего конкретного. Очередь, говорит, большая. Но взяла трубку, не отмахнулась. Значит, шанс есть.

Мать перекрестилась:

– Слава Богу…

– Значит, ждем? – спросил Дмитрий.

– Ждем, но не сидим, – отец посмотрел на часы, – Если через неделю тишина, то начнем сами искать платную клинику. А пока… – он перевел взгляд на сына, – Ты на смену не опоздаешь?

Дмитрий взглянул на часы и чертыхнулся:

– Твою ж… Да, опаздываю.

Схватил куртку, мать сунула ему в руки сверток с едой.

Уже в дверях его окликнул отец:

– Димка!

Он обернулся.

– Ты там… осторожней. И с этим своим… коллегой, – Сергей Петрович помолчал, – Но спасибо ему скажи за лекарство.

Дмитрий кивнул и вышел.

В голове стучало: «Позвоню ему вечером. Объясню, что так нельзя. Но сначала работа».

Дмитрий зашел во двор 1-й Градской.

Семеныч стоял у «рафика», опираясь на капот. Рядом дядя Коля смолил «Приму», щурился на яркое солнце. Из окошка диспетчерской высунулась тетя Зина, махнула рукой.

– О, Димон явился! – крикнула она, – Проспал, что ли?

– Не проспал, – Дмитрий подошел, достал сигарету, – Дела были.

Дядя Коля покосился на него:

– Что, с утра не в духе? Или опять дочка?

– Нормально все, – Дмитрий глубоко затянулся.

Семеныч прищурился, посмотрел внимательно:

– Ты это… если что, мы рядом. Понял?

Дмитрий кивнул. Тетя Зина кричала в окошко:

– Первая, на вызов! Адрес: Юго-Западная, улица… Вызов по скорой, девушка без сознания.

– Поехали, – Семеныч хлопнул по крылу «рафика».

Дядя Коля стряхнул пепел, полез за руль.

Панельная девятиэтажка, спальный район. Возле подъезда качели, лавочка, на ней старушки с сумками.

Поднялись пешком на седьмой этаж. Дверь нужной квартиры приоткрыта, слышны всхлипывания, женский голос бормочет что-то невнятное.

Дмитрий толкнул дверь:

– Скорая! Есть кто?

Вошли. Квартира обычная: коридор, вешалка с куртками, в комнате бардак. На столе оплывшие свечи, на полу зубной пастой нарисована пентаграмма, рядом валяется перевернутая икона: бумажная, дешевая, из киоска. На стене плакат группы «Кино» с Цоем и вырезанный из журнала портрет Кашпировского, приколотый кнопками.

В комнате трое подростков. Парень лет семнадцати в черной майке «Ария» мечется от стены к стене. Две девушки в черных балахонах: похоже, сшитых из простыней. Одна лежит на диване, бледная, неестественно спокойная. Вторая сидит в углу на полу, трясется, бормочет: «Я видела… он пришел… красные глаза…»

– Что у вас? – Дмитрий шагнул к лежащей.

Парень заикаясь выпалил:

– Мы… мы вызывали демона… для богатства… ну как у новых русских… А она… – кивнул на диван, – упала и не дышит…

Семеныч уже щупал пульс на шее девушки. Поднял глаза на Дмитрия, коротко:

– Готова. Пульса нет.

– Давно? – спросил Дмитрий у парня.

– Минут десять… может, пятнадцать…

Семеныч сплюнул в сторону:

– Поздно. Сердце не запустить.

Дмитрий подошел к девушке в углу. Та в истерике, трясется мелкой дрожью, глаза безумные. От нее пахнет перегаром.

– Что пили? – спросил он.

– Мы… настойку… боярышник… – прошептала она, – В киоске купили…

Семеныч оглядел комнату, заметил на полу пустую бутылочку с зеленой этикеткой «Настойка боярышника». Поднял, понюхал.

– Этим тоже не брезговали? – кивнул парню.

Тот молчал, только губы тряслись.

Дмитрий выдохнул. Достал рацию, вызвал милицию и труповозку.

– Что ж вы творите, дебилы? – Семеныч зло посмотрел на парня, – Иконы портите, демонов вызываете… Кашпировского насмотрелись?

– У нас книга была… ксерокопия… – парень всхлипнул, – Там все написано… про демонов… и про богатство…

– Врача надо было вызывать, а не демонов, – Дмитрий покачал головой.

Он осмотрел умершую: никаких следов насилия, только бледность, губы синие. Слабое сердце плюс алкоголь плюс истерика – летальный коктейль.

Приехали менты: двое, усталые. Записали показания, забрали подростков в отделение. Труп девушки увезли.

«Рафик» катил по пустынным улицам. В салоне тишина, только мотор гудит. Дядя Коля вел аккуратно, объезжая ямы. Семеныч курил в приоткрытое окно, выпуская дым наружу.

Дядя Коля не выдержал:

– А я в такси когда работал, один раз вез пассажира…

– Коль, не надо, – устало сказал Семеныч.

Но дядя Коля уже не мог остановиться:

– …он с вокзала, с двумя чемоданами. Всю дорогу молчал. А как вышел, я смотрю чемодан один открыт, а там… – пауза, – кирпичи. Просто кирпичи. Вот и здесь так же вроде люди, а внутри пустота.

Семеныч хмыкнул:

– Философ, блин. Ты лучше за дорогой следи.

– Я и слежу, – обиделся дядя Коля, – А все равно грустно. Девчонка-то совсем молодая.

Дмитрий молчал, смотрел в окно. Перед глазами стояло лицо той девушки в черном балахоне. Из-за чего? Из-за глупости. А ведь могла бы жить.

Вернулись на подстанцию. Уселись в комнате отдыха. На стене висит старый календарь «Медицина СССР» (открыт на марте 1989 года).

Дмитрий, Семеныч и дядя Коля сидели за столом. Тетя Зина принесла чай: граненые стаканы в подстаканниках, заварка крепкая, черная. Достала остатки конфет.

Разговорились о водке.

– Слышали, – сказал дядя Коля, – водку теперь только по талонам. А талонов этих фиг достанешь.

– Да уж, – Семеныч отхлебнул чай, – В очередях за талонами по два часа стоят. А кому надо спекулянты втридорога толкают.

– А народ травится, – кивнул Дмитрий, – Вон, боярышником этим…

Семеныч задумался, потом рассказал:

– В Афгане от страха не умирали – там от пуль умирали. А вот один случай был… Прапорщик у нас был, Кузьмич. Решил зуб себе вырвать сам. Взял значит плоскогубцы, полчаса орал на весь госпиталь. А потом оказалось, что зуб здоровый, просто пыль попала в десну. Мы его потом полгода дразнили. Вот тебе и Афган.

Дмитрий впервые за день улыбнулся:

– Здоровый зуб вырвал? Это надо уметь.

– Он вообще чудик был, – Семеныч покачал головой, – Но мужик правильный. Жив до сих пор, наверное.

Дядя Коля открыл рот, чтобы вставить свою историю, но тетя Зина его перебила:

– Коля, помолчи, дай людям поесть. Вон, опять рация…

Из динамика донеслось: «Первая, на связь!»

– Ну вот, отдохнули, – Семеныч поднялся, – Погнали, мужики.

Под вечер, когда смена уже заканчивалась, Дмитрия и Семеныча вызвал главврач подстанции.

Кабинет Иванова находился на втором этаже, узкий, заваленный бумагами. На стене календарь с видом Кремля за прошлый год, на доске объявлений приколот вырезанный из газеты портрет Ельцина.

Иванов мужчина лет пятидесяти, с брюшком, в мятом пиджаке – сидел за столом, листал какие-то бумаги. При их появлении поднял голову, сухо кивнул:

– Садитесь, разговор есть.

Дмитрий с Семенычем сели на стулья у стены.

Иванов отложил бумаги, сложил руки на столе:

– Дошла до меня информация, что вы, Воронцов, оперировали в машине скорой. Ножевое ранение, полостная операция. Это так?

Дмитрий ответил спокойно:

– Да. Пациент истекал кровью, не довезли бы. Я хирург, Семеныч ассистировал. Спасли человека ж.

Иванов постучал пальцем по столу:

– По инструкции вы не имеете права проводить операции вне операционной. Это грубое нарушение. Я должен оформить дисциплинарное взыскание и лишить вас премии за этот месяц.

Семеныч вмешался, спокойно, но с металлом в голосе:

– Я военврач, товарищ главврач. В Афгане таких операций за день по десять делал. Живы до сих пор.

– Там была война! – повысил голос Иванов, – А здесь мирная жизнь! Есть протокол, есть правила!

– А здесь, – Семеныч кивнул в сторону двери, – та же война, только без формы. Вы бы видели того парня: кишки наружу, кровь фонтаном. Если б мы не зашили, он бы за десять минут кровью изошел.

Иванов побагровел, но сдержался. Перевел взгляд на Дмитрия:

– Я вас предупреждаю. Еще одно такое нарушение и я поставлю вопрос о вашем соответствии занимаемой должности. Премии лишу уже точно. Воронцов, вы меня слышите?

Дмитрий устало посмотрел на него:

– Слышу. Только вы подумайте: если бы мы не сделали то, что сделали, сейчас бы разбирали труп. И кто бы отвечал? Мы, что не доставили живого? Или вы, что не обеспечили нормальные условия работы?

В кабинете повисла тишина. Иванов покраснел еще сильнее, но промолчал. Потом махнул рукой:

– Идите. Но имейте в виду, я за вами слежу!

Выходя, Семеныч хлопнул Дмитрия по плечу:

– Не боись, Димон. Премия дело наживное. Главное, что человека спасли. А он, – кивнул на дверь кабинета, – бумажки подписывать не перестанет.

Дмитрий ехал в метро. Вагон забитый. За окном мелькали станции, люди входили и выходили, кто-то читал газету, кто-то дремал.

Он думал о сегодняшнем дне. Крест, лекарство, скандал с отцом. Мертвая девушка в черном балахоне. Иванов с его угрозами.

Тронул внутренний карман куртки, там, как всегда, лежал рисунок Нины. «У нее все будет хорошо. Насонова поможет».

Поезд вынырнул на мост, за окном блеснула Москва-река. Лед на реке вздулся, потемнел, кое-где виднелись полыньи. Вода в них отражала огни набережной. Слышно было, как где-то далеко грохочет – лед тронулся.

Вышел на «Таганской». Поднялся по эскалатору, смешался с толпой. На улице вечер, морозно, фонари уже горели. Двинулся по набережной к дому.

Из комнаты Нины доносилась музыка: «Комбинация» пела про «Russian girls». Голос магнитофона чуть хрипел – кассета заезженная.

Мать вышла навстречу:

– Устал, сынок? Садись ужинать.

Из комнаты вылетела Нина:

– Папа! Я скучала!

Обняла его, прижалась. Потом схватила за руку, потащила в комнату:

– Смотри, я рисунок закончила!

На листе – набережная, дом, три фигурки. Высокая (папа), маленькая (она) и еще одна, чуть поодаль – мама.

– Красиво, малыш, – Дмитрий обнял дочь, – Ты как?

– Хорошо. Немного колени болят, но я уже привыкла.

Они прошли на кухню. Отец сидел с газетой, но видно было, что ждал. Отложил газету, посмотрел на сына:

– Насонова звонила.

У Дмитрия замерло сердце.

– Через неделю место будет. Сказала: препарат везите, примем вне очереди.

В груди отпустило. Дмитрий сел за стол, зачерпнул похлебку, горячая. Мать налила чай.

– Спасибо тебе, Дима… и тому… – тихо сказала она.

Отец буркнул, но без злости:

– Ладно, ешь давай. Завтра выходной, отоспишься.

Нина устроилась тут же, рисовала что-то в альбоме. Дмитрий смотрел на них и чувствовал: все будет хорошо.

Мысль в голове: «Кресту позвоню завтра. Скажу спасибо за лекарство, но объясню, чтобы больше домой не приходил. А пока пусть все будет так».

За окном горели огни Москвы. Жизнь налаживалась.

Глава 9. Работа есть работа

Пятница, 22 марта, утро.

Дмитрий шел по коридору института. Здесь пахло лекарствами, хлоркой и еще чем-то неуловимо казенным: то ли щами из больничной столовой, то ли старыми бумагами. На стенах висели стенды: «Ревматизм – враг суставов», «Профилактика артрита», «Диета при подагре». Плакаты пожелтели, кое-где порвались, углы загибались.

В руке мандарины. Достал утром у метро, у спекулянтов: отдал пятьдесят рублей за килограмм, втридорога, но выбора не было. В магазинах пусто, а Нине хотелось.

Перед палатой притормозил, поймал за рукав лечащего врача. Женщина лет пятидесяти, в мятом халате, седые волосы выбивались из-под шапочки. В руках история болезни, на носу очки в тонкой оправе.

– Воронцова? – переспросила она, глянув поверх очков, – Ваша дочь? Хорошо идет. Белок в моче снизился до 0,5, лейкоциты в норме, СОЭ 20, для ее состояния нормально, идет на спад. Я как раз готовлю ее к выписке после выходных.

Дмитрий кивнул, но внутри что-то дрогнуло. Полгода назад он не знал этих цифр, а теперь они значили все.

– Курс циклофосфамида заканчиваем, – продолжала врач, – Потом перейдете на преднизолон и азатиоприн. Лекарства придется принимать долго, возможно годами. Но главное дать ей возможность жить полноценно.

– Надолго хватит? – спросил Дмитрий.

Врач пожала плечами:

– Если ремиссия устойчивая, то полгода-год спокойной жизни. Потом поддерживающая терапия. Но наблюдаться нужно будет постоянно. Вы же понимаете, это не простуда.

Дмитрий кивнул. В голове стучало: «Полгода… а потом снова искать деньги. Но сейчас главное она дышит, рисует, улыбается».

Он сунул пакет с мандаринами под мышку и толкнул дверь палаты.

Нина сидела на кровати, поджав ноги по-турецки. В руках альбом, карандаш. Она рисовала вид из окна: голые деревья, припаркованные «Жигули», кусочек неба. Увидев отца, отложила альбом, улыбнулась.

– Папа! А я думала, ты только завтра придешь!

Дмитрий сел на край кровати, пакет протянул:

– Вырвался пораньше. Держи, тут мандарины тебе.

Нина заглянула в пакет, принюхалась, скорчила смешную рожицу:

– Спекулянтские? Дорогие небось?

– Ешь давай, не твое дело.

Она засмеялась, ловко очистила мандарин, дольку протянула отцу. Дмитрий мотнул головой, но она настойчиво ткнула ему в губы. Пришлось взять.

– Вкусно, – сказал он, – Как сахар.

Нина довольно зажмурилась, отправила дольку в рот. Сок потек по подбородку, она вытерла рукавом больничной пижамы.

– Пап, а когда меня выпишут? Я по дому скучаю, по бабушкиным пирожкам. И по танцам…

– Скоро. Врачи говорят, хорошо идешь. В понедельник с утра уже заберу тебя.

Она хитро прищурилась:

– А ты меня на танцы сводишь? В ДК, как раньше?

Дмитрий погладил ее по голове. Он представил, как они идут в ДК, садятся в зрительном зале, Нина на сцене в пачке…

– Свожу, – пообещал он, – Обещаю.

Понедельник, 25 марта, день.

ДК стоял в центре, на тихой улице. Старое здание с колоннами, краска на фасаде облупилась, кое-где виднелись следы недавней реставрации. На стенах стенды с расписанием кружков: «Бальные танцы», «Хор», «Вышивание». Плакаты пожелтели, некоторые висели криво, приколотые кнопками.

В углу стояли старые игровые автоматы: «Морской бой», «Городки». Экраны погасли, на некоторых сохранились надписи: «Не работает». Рядом толпились пацаны, щелкали кнопками без толку.

Дмитрий проводил Нину до раздевалки. Там суетились девчонки в пачках, мамы поправляли банты, бабушки вязали на скамейках. Нина скинула пальто, махнула рукой и убежала в зал. Оттуда доносилась музыка, какая-то ритмичная, «Комбинация» или что-то похожее.

Дмитрий остался в фойе. Нашел подоконник, сел, закурил. Здесь курить запрещалось, но кто смотрел? Он стряхивал пепел в пустую пачку из-под «Примы».

На столике рядом валялись старые журналы. Он машинально взял верхний – «Огонек» за прошлый год, потрепанный, с порванной обложкой. Пролистал: политика, экономика. Отложил. Взял «Работницу» – там рецепты, выкройки, письма читательниц.

Музыка из зала стихала, потом начиналась снова. Дмитрий смотрел в одну точку, курил, и мысли текли сами собой:

«Лена водила ее сюда, когда Нина маленькая была. Я тогда редко мог, дежурства, операции… Лена говорила: "Ты хоть на выступление приди, она же ждет". Приходил. Сидел в заднем ряду, смотрел, как Нина путается в па, а Лена хлопала громче всех. Потом шли в парк, ели мороженое…»

Он затянулся, выпустил дым в потолок. Старушка в углу покосилась неодобрительно, но смолчала.

«Теперь Лены нет. А Нина есть. И я сделаю так, чтобы она была самым счастливым ребенком».

После танцев пошли пешком вдоль набережной. Мартовский воздух уже пах весной: сырой, холодный, но в нем чувствовалось что-то новое, живое. На реке лед почти растаял, только у берегов держались серые островки.

У выхода из метро стояла тележка с мороженым. Пожилая женщина в ватнике и белом фартуке поверх, в варежках с отрезанными пальцами. Ассортимент скудный: пломбир в вафельных стаканчиках да эскимо на палочке.

Нина потянула отца за рукав:

– Пап, купи пломбир!

Дмитрий достал мелочь, взял два стаканчика. Один отдал Нине, второй держал в руке, не ел.

Нина лизнула мороженое, зажмурилась:

– А помнишь, мама всегда просила с шоколадной крошкой, а ее вечно не было?

Дмитрий молчал. Смотрел на воду. Нина замерла рядом, потом взяла его за руку:

– Пап, не грусти. Я поправлюсь, и мы еще будем гулять. Мы же теперь вдвоем, да? Мы справимся.

Он обнял ее, прижал к себе. Нина уткнулась носом ему в плечо. Мысль: «Она у меня сильная. В мать».

Вечером дома пахло изумительно. Мать накрыла на стол: суп с лапшой, пирожки с капустой, компот из сухофруктов. Нина уплетала за обе щеки, нахваливала бабушкину стряпню. Румянец на щеках стал ярче, глаза блестели.

Сергей Петрович сидел с газетой, изредка поглядывал на сына и молчал.

За столом тишина – только звон ложек и мамин голос:

– А у нас погода теплеет, говорят, к концу недели совсем весна будет. Ниночка, ты кушай, кушай, вон какая худенькая… Дим, а у тебя на работе как?

– Нормально, мам.

Отец отложил газету, посмотрел в упор:

– Нормально? Это когда бандиты домой приходят, нормально?

Дмитрий ответил спокойно, но твердо:

– Пап, мы это уже обсуждали. Лекарство есть, Нина идет на поправку. Остальное неважно.

– Неважно? – отец повысил голос, – А если менты нагрянут? А если конкуренты его выследят и к нам под дверь гранату кинут? Ты об этом подумал?

– Подумал. И с Крестом поговорю. Но лекарство я у него взял, и назад дороги нет.

Отец открыл рот, чтобы сказать что-то еще, но мать перебила:

– Сережа, ну хватит. Дим, ты лучше пирожков еще возьми. Ниночка, компоту налить?

Сергей Петрович махнул рукой, уткнулся в газету. Дмитрий поймал его взгляд: тяжелый, но в нем уже не злость, а усталость и, кажется, понимание.

После ужина Дмитрий помогал матери с посудой. Она тихо, чтобы не слышал отец:

– Ты с отцом не ругайся. Он переживает просто. Боится за тебя, за Нину… Мы же старые уже, нам терять вас нельзя.

– Я знаю, мам. Все будет хорошо.

Она погладила его по руке, вздохнула.

Вторник, 26 марта, вечер.

Дмитрий только собрался ложиться, когда зазвонил телефон. Он уже знал кто это.

– Док, выручай. Череп наш по морде получил на стрелке. Рана над бровью, зашить надо. Подъедешь?

Дмитрий ответил сухо, без лишних эмоций:

– Адрес?

– Качалка на Таганке. Знаешь?

– Буду через час.

Полуподвал в старом доме. Дверь железная, обитая черным дерматином, с глазком. Внутри царство железа: штанги, гантели, ржавые тренажеры советского производства, на стенах старые плакаты Шварценеггера, более свежие плакаты Гаспари, Майка Квина. Пахло потом, металлом и резиной.

Череп сидел на скамье, держал какую-то тряпку у лица. Вид жалкий: под левым глазом наливался фингал, губа разбита, над бровью глубокая рваная рана: кровь текла по лицу, капала на майку.

Вокруг стояли пацаны: четверо или пятеро, здоровые, в спортивных костюмах. На некоторых угадывались три полоски «Адидаса», кто-то в старой олимпийке с гербом СССР. Стояли полукругом, смотрели с любопытством.

Крест сидел в углу на табуретке, спокойный, наблюдал.

Дмитрий прошел к Черепу, поставил сумку на скамью. Достал стерильную пеленку, разложил инструменты: зажимы, иглодержатель, шелк, ампулы с новокаином. Кетгут кончился еще в прошлый раз.

Череп поморщился:

– Больно будет, док?

Дмитрий, не поднимая глаз:

– Терпи, герой. Сам напросился.

Обработал рану перекисью: зашипело, запенилось. Череп шипел сквозь зубы, но терпел. Дмитрий набрал новокаин, обколол края раны. Подождал минуту, ткнул пальцем:

– Чуешь?

– Не, не чую.

– Нормально значит, поехали.

Накладывал швы быстро, ловко, как учил отец. Четыре стежка ровно, аккуратно. Пацаны переглядывались, уважительно кивали.

Кто-то из них сказал вполголоса:

– Нормально работает, уважаем.

Череп после процедуры выдохнул, потрогал повязку:

– Спасибо, док. Как новенький теперь, может по пивку? Наши варят сами. Не боись, не отрава.

– На работе я не пью, – улыбнулся Дима. Череп уважительно кивнул.

Дмитрий собрал инструменты, пошел мыть руки. Крест подошел, встал рядом.

– Спасибо, док. Череп парень толковый, жалко было бы, если б рожу испортил. Хотя девкам это еще больше нравится.

Дмитрий не обернулся, сказал жестко:

– Крест, разговор есть.

Крест напрягся, но голос остался ровным:

– Слушаю.

Дмитрий вытер руки, повернулся, посмотрел прямо в глаза:

– Ты зачем домой пришел? Мы же договаривались: родня не в курсе, не светиться. А ты на порог, при родителях, при дочери.

Крест помолчал, потом ответил тихо:

– Док, я понял, перегнул внатуре. Баба у меня там живет, в соседнем подъезде. Ну и решил заодно, раз рядом… Поглядеть хотел какому человеку жизнь пацанов доверяю.

– Смотри, Крест. Я тебя уважаю, ты слово держишь, лекарство достал – спасибо. Но я не мальчик на побегушках. И не шестерка твоя. Я врач. Ко мне или по делу, или никак. А семью мою не трогать. Понял?

Крест смотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул:

– Понял, док. Уважаю. Ты мужик правильный. Все, закрыли тему.

– Закрыли.

Крест протянул руку. Дмитрий пожал.

Напряжение спало. Кто-то из пацанов протянул Дмитрию бутылку:

– Док, да ладно, по чуть-чуть? За знакомство?

Дмитрий сел на скамью, взял бутылку. Пиво было теплое, мутноватое, пахло дрожжами, но пить можно.

Череп, уже расслабившись, потягивал свое и вдруг разговорился:

– А я в детстве в музыкалку ходил, на гитаре играл. Группу хотел создать. Арию, черный кофе заслушивался. У меня даже тетрадка была с аккордами. А потом… ну, девяностые начались, сам знаешь. Сначала в дворовую команду попал, потом к Кресту. Теперь вот… – он потрогал швы, – Док, а ты в бога веришь?

– Верю иногда.

– А я нет. Какой бог, если вокруг такое?..

Дмитрий слушал, смотрел на них. Мысль:

«И этот парень мог бы быть музыкантом. А стал бандитом. А кто-то из них убийцей. Может такой же, даже Лену…» – обрывал себя, – «Нет, не думать. Это другая жизнь. Моя жизнь сейчас – спасать. А они… они просто люди. Время такое».

Вслух ничего не сказал.

Дмитрий шел к метро. Вечер, холодно, фонари горели тускло, желтым светом. В голове прокручивался разговор с Крестом, Череп с его гитарой, лицо Нины с мандарином.

«Раньше я думал: бандиты это звери. А они простые пацаны с района. У кого-то мечта была, у кого-то семья. Просто жизнь так сложилась. Я же не стреляю, не граблю. Я швы накладываю. Это моя работа. Клятва Гиппократа не говорит, кому помогать: только честным или всем. Значит, все правильно делаю».

Он сунул руку во внутренний карман куртки, нащупал рисунок Нины.

«Ради нее, ради нас. Все остальное неважно».

Среда, 27 марта.

Дмитрий на смене с Семенычем. Диспетчер дала адрес: Марьино, частный сектор, последние не снесенные дома. Повод: «кровотечение, женщина без сознания».

Ехали долго. «Рафик» прыгал по ямам, дороги разбиты после зимы. Марьино встретило запахом сырости, дымом из труб, бродячими собаками. Частные дома: старые, покосившиеся, с заколоченными окнами, некоторые дощатые, другие кирпичные, но тоже неухоженные.

Нужный дом совсем развалюха. Забор покосился, калитка держалась на одной петле. У входа металась растрепанная женщина в застиранном халате, поверх ватник:

– Сюда, сюда! Томка там… вся в крови… Скорей, ради бога!

Вбежали. В комнате продавленная кровать, на ней девушка лет восемнадцати. Белая как мел, губы синие. Кровь на полу – натекла уже приличная лужа, впитывалась в половицы.

Дмитрий рванул к ней:

– Семеныч, носилки и физраствор! Быстро!

Семеныч уже щупал пульс на сонной:

– Нитевидный, частота 120. Давление 70 на 50, и падает.

Дмитрий содрал одеяло: маточное кровотечение, обильное. Потеря крови литра два, не меньше.

– Вены ищи.

Попытался найти периферическую вену на руках – все спались, нет. На ногах то же самое.

Семеныч выругался:

– Пусто, Димон. Надо центральную.

– Знаю. Бедренную буду ставить. Страхуй.

Дмитрий быстро обработал паховую область йодом из аптечки. Нащупал пульс бедренной артерии. Рядом с ней – вена. Тонкой иглой, почти вслепую под угол в сорок пять, попал. Пошла темная кровь, значит, в вене.

– Есть. Держи катетер.

Установил катетер, подключил систему. Физраствор полился.

– Давай, давай, родимая… – бормотал Семеныч.

Через несколько минут давление немного поднялось. Девушка пришла в себя, смотрела пустым взглядом.

– Ты как? Слышишь меня? – спросил Дмитрий.

Она шевельнула губами, но слов не разобрать.

В дверях возникла старуха: в платке, злая, с безумными глазами. Вцепилась в косяк, загородила проход:

– Че творите, ироды?! Не дам больную! Умрет – хоронить некому! Сами справимся!

Она полезла к носилкам, пыталась выхватить девушку. Семеныч рявкнул так, что стены задрожали:

– А ну пошла вон, старая! Живо! Убьешь девчонку!

Старуха прижалась к стене, закрестилась часто-часто, забормотала:

– Господи, спаси и сохрани… Господи, прости нас грешных…

Пока грузили девушку на носилки, ее подруга девочка лет шестнадцати, испуганная, в таком же застиранном халате – собирала пакет с одеждой. Дмитрий заглянул в комнату, заметил в углу таз с ржавыми железками: крючки, расширители, щипцы – все самодельное, нестерильное.

Он сказал тихо, Семенычу:

– Криминальный аборт. Видал?

– Видал. Не впервой уже. Поехали быстрей, пока не поздно.

Везут с мигалкой. Дмитрий держал систему, следил за давлением. Девушка была в сознании, но смотрела в одну точку, не моргала почти.

По рации вызвали реанимационную бригаду – встречали у ворот 20-й больницы на Ленинском проспекте. Передали пациентку реаниматологам.

Дмитрий сказал врачу приемного:

– Кровопотеря минимум два литра, давление подняли до 90, но это временно. Криминальный аборт, инструменты ржавые. Перитонит будет, если уже нет.

Врач кивнул, девушку увезли.

Дмитрий смотрел вслед. В голове стучало: «Не успеют. Слишком много крови, слишком поздно. Или успеют? Гадать бесполезно».

Четверг, 28 марта.

После обеда на подстанцию пришел опер. Молодой, лет тридцать, с усталыми глазами и румянцем во всю щеку – капитан Греков. В мятом пиджаке, с папкой. Держался спокойно, без понтов.

– Воронцов Дмитрий Сергеевич? Капитан Греков, уголовный розыск. Можем поговорить?

Дмитрий вышел во двор, сели на лавочку у входа. Греков достал сигареты, предложил. Дмитрий взял.

– Вы вчера выезжали в Марьино, на криминальный аборт. Девушка Тома Сорокина. Расскажите подробно, что видели.

Дмитрий рассказал все: как приехали, состояние девушки, старуху-целительницу, таз с инструментами. Греков слушал внимательно, записывал в блокнот.

– Девушка умерла вчера в больнице. Перитонит, сепсис. Теперь это не просто криминальный аборт, а убийство. Старуху эту мы нашли: бабка Кузьминична, местная «целительница». Уже была судима за подпольные аборты в восьмидесятых. Будем привлекать.

Дмитрий молчал.

Греков закрыл папку, но не ушел. Смотрел на Дмитрия внимательно, изучающе.

– Слушайте, Воронцов. Я навел справки. Вы хирург из Склифа, отец профессор Воронцов, я его знаю понаслышке. Досье у вас чистое, репутация хорошая. А вас видели с измайловскими. Крестовский, качалка на Таганке… Зачем оно вам? Деньги? Так вы бы в частную клинику устроились, легально. Или в платную больницу. А это криминал, Воронцов. Рано или поздно прижмут. Или свои же, или мы, или конкуренты. Вас тогда никто не спасет.

Дмитрий смотрел ему прямо в глаза, спокойно, без страха:

– Я делаю свою работу, товарищ капитан. Лечу людей. Всех, кто просит. Клятву Гиппократа не обманешь.

Греков усмехнулся:

– Клятва, говорите? А если на разборке конкурента измайловских с пулей в животе увидишь, а тебе скажут: «Не лечи – убьем», вы тоже будете лечить? Или откажетесь?

– Буду лечить. Потому что я врач, а не палач. А угрозы… – Дмитрий пожал плечами, – Я уже привык.

Греков смотрел долго, потом покачал головой:

– Ладно. Я вас понял. Только имейте в виду: я за вами следить буду. Не из злобы, а по долгу службы. Если что предупрежу. А пока будьте осторожны. И… – он помолчал, – Если что-то узнаете про эту старуху или про других подпольных «целителей» звоните. Это не стукачество, это чтобы другие девчонки не умирали.

Протянул клочок бумаги с номером. Дмитрий взял.

– До свидания, капитан.

Греков кивнул и ушел. Дмитрий смотрел ему вслед. Мысль: «Вроде нормальный мент, не запугивал даже. Тоже работу свою делает, как и я».

Дмитрий возвращался домой поздно. В квартире темно, все спали. Только на кухне горел ночник, оставленный матерью.

Он прошел в комнату Нины. Осторожно, чтобы не разбудить, поправил сбившееся одеяло. Посмотрел на спящую дочь.

Мысль: «Сегодня умерла девчонка. Совсем молодая ведь была. А Нина будет жить. Я сделаю для этого все. Все, что умею. И плевать, что обо мне подумают. Работа есть работа».

Вышел на балкон. Закурил, оперся на перила. Москва горела огнями. На реке черная вода отражала фонари, где-то вдалеке гудел поезд. Холодный ветер трепал волосы, но Дмитрий не замечал.

Он сунул руку во внутренний карман куртки, нащупал рисунок Нины. Бумага чуть потерлась по краям, но рисунок был цел.

Он постоял еще немного, потом вернулся в комнату. Лег, долго ворочался, но внутри было странное спокойствие.

Мысль перед сном: «Завтра позвоню Кресту. Скажу, что швы надо снять через неделю. И пусть больше Череп по разборкам не лазает, а то в следующий раз не зашью. А Греков… пусть следит. Мне скрывать нечего. Я просто делаю свою работу».

Глава 10. Джинсы и список

Петровско-Разумовский рынок в пятницу днем полон людей. Крест шел между рядами, за ним Кубик и Череп. Кубик молчал, поглядывал по сторонам выискивая опасность. Череп, наоборот, вертел головой, разглядывал товар.

Рынок теперь было не узнать. Две недели назад тут стреляли, лежали трупы, а сейчас обычная торговля. Измайловские поставили всех на место. Местные лоточники кланялись, завидев Креста, улыбались, здоровались.

Крест кивал, но не останавливался. Прошел мясные ряды, потом рыбные, свернул к ларькам с импортной техникой.

– Здорово, Степаныч, – Крест остановился у прилавка, заваленного магнитофонами, телевизорами, видеодвойками.

Продавец мужик лет сорока, с хитрыми глазами и золотым зубом выскочил из-за прилавка, засуетился:

– Андрей Федорович! Какими судьбами? Для вас все лучшее! Вот «Айва» двухкассетник, новая партия, вчера пришла. «Сони» есть, «Панасоник». Вот, поглядите.

Крест взял в руки серебристый магнитофон, покрутил, оценивая вес.

– Беру, – он сунул его Черепу, – И джинсы нужны на девочку, двенадцать лет где-то. Чтоб фирменные!

Продавец нырнул под прилавок, зашуршал пакетами:

– «Ливайс» есть, «Wrangler». Самые лучшие. Но дорогие, конечно…

– Ты цену мне не гони, – Крест сказал это спокойно, но продавец понял сразу, – Забыл кто тут главный?

– Что вы, что вы, Андрей Федорович! – продавец замахал руками, – Для вас по себестоимости. Вот, смотрите, какой размер?

Череп подал голос:

– Крест, может, еще чего? Доктору бы… ну, от нас.

– Ладно, давай пройдемся, – Крест кивнул в сторону продуктовых рядов.

У мясного прилавка остановились. Свежатина лежала горой – в магазинах такого не было. Крест ткнул пальцем:

– Мяса заверни. Говядины, килограмма три. И колбасы той, краковской, что вчера привезли.

Продавец, молодой парень в окровавленном фартуке, закивал, принялся нарезать.

Череп снова встрял:

– Крест, а сыр? И конфет бы каких… Импортных. Я доктору скажу, от нас угощение. А то все по делу да по делу.

– Давай и сыр, и конфеты, – Крест усмехнулся, – Коробку «Ассорти» возьми. И шоколадки эти… «Сникерс», «Марс» пару коробок, пацаны тоже любят. Чай индийский, со слоном, пару пачек. Специи: перец, лаврушка – у доктора мать готовит, пригодится. Крупы: гречку, рис по мешку. Макароны импортные, в пачках красивых.

Через полчаса они грузили пакеты в багажник черной Audi 80. Череп сел за руль, Кубик сзади. Крест устроился на переднем сиденье, достал сигарету.

– К доктору поедем? – спросил Череп, заводя мотор.

– Поехали. Только тормозни у таксофона, – Крест прикурил, выпустил дым в приоткрытое окно, – Домой к нему не вариант заваливаться, родители и ребенок. Позвоню, скажу выйти перетереть на пару минут.

Череп кивнул, врубил передачу. Audi рванула с места.

Телефон зазвонил, когда Дмитрий читал Нине вслух. Он снял трубку.

– Док, привет. Я тут недалеко, с гостинцами. Выйдешь во двор на пару минут?

Голос Креста звучал ровно, без обычной бравады.

Дмитрий помолчал, глянул на Нину. Та сидела на диване.

– Добро. Спускаюсь.

Он положил трубку.

– Пап, ты куда? – Нина подняла голову.

– На минуту, во двор. Скор вернусь милая.

Он натянул куртку, вышел.

Черная Audi уже стояла у подъезда. Череп остался в машине, Кубик курил, опершись на капот. Крест стоял с пакетами у скамейки.

Дмитрий подошел. Крест протянул ему тяжелые сумки:

– Тут Нине: джинсы «Ливайс», магнитофон «Айва», кассеты новые, – он кивнул на пакеты, – И продукты: мясо, колбаса, сыр, конфеты, шоколад, чай, специи, крупы матери передай. С рынка, там все свежее, – пауза. – Это души. Бери давай.

Дмитрий взял пакеты, посмотрел на Креста. Сказать «спасибо» было мало, но и отказываться глупо.

– Спасибо.

Из-за спины раздалось покашливание. Дмитрий обернулся: отец стоял в трех шагах, в пальто накинутом на плечи, с газетой в руке. Курил.

Сергей Петрович подошел ближе, глянул на пакеты, потом на Креста. Лицо напряженное, но держится ровно.

– Добрый вечер.

Крест повернулся, спокойно, без жаргона:

– Добрый вечер, Сергей Петрович. Прошу прощения, что беспокою. Передал кое-что Дмитрию и уже ухожу.

Отец посмотрел на него долгим взглядом.

– Слышал я о вас. Люди говорят вы сейчас рынок тот… Петровско-Разумовский контролируете. Кровью, говорят, его брали.

Крест ответил ровно, без вызова:

– Было дело. Время такое, Сергей Петрович. Сами знаете, что в городе творится. Если не мы так другие бы пришли. А другие хуже.

Сергей Петрович неожиданно спросил:

– В шахматы играете?

Крест замер на секунду, потом в глазах мелькнуло что-то вроде уважения:

– Играл когда-то давно. В детдоме учили. Говорили, комбинационное мышление развивает.

– Развивает, – кивнул отец, – Только в жизни, молодой человек, не всегда пешки крайними бывают. Иногда и ферзи под удар попадают.

Крест смотрел на него долгим взглядом:

– Это точно. Берегите себя, Сергей Петрович. Док, я пойду. Если что звони.

Он развернулся, сел в машину. Audi тихо отъехала.

Сергей Петрович смотрел вслед, потом на Дмитрия. Молча развернулся и пошел к подъезду.

Дмитрий зашел в квартиру, поставил пакеты в прихожей. Нина вылетела из комнаты:

– Папа! Это что?!

Она уже рылась в пакетах. Джинсы настоящий Levi's, синие, с бирками. Нина вертела их, прикладывала к себе, визжала:

– Ой, настоящие! У Ленки из параллельного класса есть, она хвасталась! А у меня теперь свои!

Магнитофон двухкассетник AIWA, серебристый, с эквалайзером. Рядом кассеты: «Комбинация», «Кар-Мэн», «На-На».

– Ой, смотри, «Фаина»! – Нина схватила кассету, вставила в магнитофон, нажала play. Из динамиков грянуло: «Фа-фа-фа-Фаина, Фаина-Фаина-Фаина…»

Нина прыгала по комнате, обнимала отца:

– Папочка, спасибо! Ты самый лучший!

Ирина Андреевна вышла из кухни, вытирая руки полотенцем. Заглянула в пакеты, ахнула:

– Батюшки святы, мясо! Колбаса краковская! Сыр! А это что? «Сникерс»? Дим, откуда?

– Мам, потом, – Дмитрий отмахнулся, но мать уже выкладывала продукты на стол, причитала:

– Мяса-то сколько… И колбаса… Сынок, ты что, квартиру в тайне продал?

Сергей Петрович уже сидел на кухне. Перед ним остывал чай, газета лежала нечитанной. Когда Дмитрий зашел, отец поднял голову.

– Это что сейчас было? Тот самый… Крест?

– Пап, давай не начинай.

– Не начинай? – голос отца крепчал, в нем звучал неподдельный страх, – Димка, ты хоть понимаешь, с кем связался? Я в газетах читал, что на Петровско-Разумовском весной творилось! Трупы находили, разборки со стрельбой! Эти люди… они же убивают! – он понизил голос, но слова звучали еще страшнее, – Ты дочь балуешь, это хорошо. Но на что? На зарплату врача скорой? Не смеши меня.

Дмитрий сел напротив, устало потер лицо:

– Пап, у меня есть подработка. Людей лечу.

– Людей? – отец усмехнулся, – Бандитов ты лечишь, Дима. Тех, кто на рынках стреляет. Может, тех самых, что Лену…

В комнате повисла тяжелая тишина.

Дмитрий ответил жестко:

– Не надо, пап. Лена тут ни при чем. И вообще – я спасаю свою дочь! Ты забыл, что мы думали, что ее не спасти? А сейчас ремиссия, белок в норме, она танцует, смеется. И это благодаря тому, что я нашел деньги на лекарства.

Сергей Петрович тише, но с горечью:

– Ценой чего, Димка? Ты позоришь нашу фамилию. Воронцовы никогда не были… прислужниками у бандитов. Я тебя не так воспитывал!

– А как ты меня воспитывал? – Дмитрий встал, подошел к окну, – Чтобы я смотрел, как дочь умирает, потому что у нас нет трехсот долларов на циклофосфан? Чтобы я ждал, пока государство соизволит закупить лекарства? Пап, ты в окно посмотри! – он показал на вечернюю Москву, – В какое время мы живем! Врачи голодают, в больницах пусто, талоны на масло не отоваривают! А у меня есть возможность обеспечить семью и я буду это делать. Любой ценой!

Сергей Петрович встал, лицо красное:

– Это же криминал, Дима! Понимаешь? Это не просто «подработка»! Рано или поздно тебя прижмут. Или менты, или конкуренты, или свои же! Я слышал, что с теми, кто лезет в их дела, делают. В прошлом месяце в Марьине женщину-врача… – он осекся, но Дмитрий понял: отец в курсе страшных историй, которые ходят по Москве, – И что тогда? Нина без отца останется? А мы с матерью что будем делать?

Дмитрий обернулся, спокойно, но твердо:

– Я не лезу в криминал, отец. Я врач. Я делаю свою работу, лечу людей. Даже тех, кого ты называешь бандитами. Клятва не запрещает мне лечить больных, даже если они воры или убийцы. А то, что время такое… – он развел руками, – Я не выбирал это время. Оно выбрало нас.

В кухню вошла Ирина Андреевна, за ней испуганная Нина. Магнитофон в ее комнате все еще играл, но тише. Глаза у девочки на мокром месте.

Ирина Андреевна:

– Сережа, прекрати! Дим, ну хватит! Ниночка же слышит все.

Нина смотрела на деда, потом на отца, голос дрожал:

– Дедушка злится из-за магнитофона? Он думает, ты украл? Пап, если надо, я отдам… я не хочу, чтобы вы ссорились!

Она всхлипнула, подбежала к деду, обняла его:

– Дедушка, не ругай папу! Он хороший, он меня лечит! И магнитофон… он мне правда нужен! Я буду хорошо учиться, только не ссорьтесь!

Сергей Петрович смягчился, погладил внучку по голове, но на Дмитрия смотрел тяжело:

– Иди, Ниночка. Все нормально, мы просто разговариваем.

Нина не уходила, жалось к деду. Дмитрий подошел, обнял их обоих:

– Все хорошо, малыш. Иди, ставь музыку.

Нина ушла, но в коридоре остановилась, прислушивалась.

Сергей Петрович сел за стол, молчал. Ирина Андреевна гладила его по плечу:

– Сережа, он правду говорит. Время такое. Мы выживаем как можем. А Нина… она же на глазах расцветает. Ты сам посмотри.

Отец молчал долго, потом тихо:

– … спасибо ему скажи, – пауза. – Но домой чтобы больше не приходил, даже во двор! Слышишь, Димка?

Дмитрий кивнул:

– Я уже понял. Он сам не пошел, позвонил из таксофона.

Сергей Петрович усмехнулся уголком губ:

– Грамотный. В шахматы, говорит, играл в детдоме. Знает, как фигуры расставлять, – вздохнул, – Ладно, работай. Ты упрямый как баран, не смогу я тебя переубедить. Но осторожно, Димка. Ради бога, осторожно.

Дмитрий собрался на ночную смену. Мать сунула ему сверток с едой, перекрестила. В дверях его окликнул отец:

– Димка!

– Что?

– Ты там… с этим своим… коллегой… если встретишься, передай: пусть шахматы не забывает. Может, как-нибудь сыграем, – помолчав, добавил: – Если доживем до спокойных времен.

Дмитрий кивнул и вышел. Настроение было подпорченным.

На подстанции уже кипела жизнь. Семеныч курил у «рафика», дядя Коля ковырялся в моторе.

– Чего такой кислый? – спросил Семеныч, заметив Дмитрия.

– Дома… – Дмитрий отмахнулся, – Курить есть?

Семеныч протянул пачку «Примы». Закурили. Из диспетчерской высунулась тетя Зина, крикнула:

– Первая, на вызов! Адрес: Чертаново, улица… Отравление, женщина и ребенок плохие. Давай быстро!

Панельная девятиэтажка, подъезд с кодовым замком (код не работал, дверь открыта). Лифт громыхал, но ехал. Четвертый этаж, дверь приоткрыта. Изнутри крики, запах рвоты.

В коридоре лужа, вонь невыносимая. В комнате на диване женщина лет тридцати, синюшная, дышит тяжело, хрипит. Рядом на полу мальчик лет десяти: бледный, вялый, его рвет прямо на ковер. В углу метался мужик в спортивном костюме «Adidas», с золотой цепью на шее, от него разило спиртным.

Мужик схватил Дмитрия за руку:

– Доктор, спасите! Жена, сын… Всех убью, кто это сделал!

Дмитрий вырвал руку:

– Что ели? Быстро!

– Рыбу вяленую! На рынке купили, воблу вроде… Я не ел, я с утра коньяк пил, под рыбу не полезло, – мужик икнул.

Семеныч уже щупал пульс у женщины:

– Дим, тут плохо. Дышит еле-еле. Давление 60 на 40, пульс почти не прощупывается.

Дмитрий осмотрел мальчика:

– Токсикоинфекция тяжелая. Обезвоживание, интоксикация. Надо срочно в больницу.

Дмитрий вызвал по рации диспетчера:

– Теть Зин, нужна реанимационная бригада. У нас двое, женщина тяжелая, ребенок тоже.

Тетя Зина ответила сквозь шипение:

– Первая, нет реанимации. Все на выезде. Везите сами в 20-ю, я предупрежу приемный.

Дмитрий глянул на Семеныча:

– Грузим обоих. Поместятся?

Семеныч пожал плечами:

– Впритык.

Мужик засуетился, полез в карман, достал пачку мятых купюр:

– Я с вами! Я заплачу!

– В машине места нет, – отрезал Дмитрий, – Сами доедете. Деньги потом если хотите. Идем, быстро!

«Рафик» несся по ночной Москве. Дядя Коля врубил мигалку, гнал по встречке, где мог. В салоне трясло так, что зубы стучали. Женщина на носилках, мальчик на сиденье, Дмитрий и Семеныч между ними. Тесно, пахло лекарствами и рвотой.

Дмитрий рвал упаковку системы, подключал к флакону с физраствором. Пока Семеныч держал женщину, он искал вену в локтевом сгибе – с третьего раза попал, потому что трясло нещадно. Ввел иглу, по трубке побежала темная кровь – попал. Подключил физраствор.

Семеныч держал мальчика, считал пульс. Вдруг женщина перестала дышать. Лицо синело, хрипы прекратились.

Семеныч:

– Дим, дыхания нет!

Дмитрий щупал пульс на сонной

– Пульса нет! Асистолия! Адреналин!

Семеныч кинул ему ампулу. Дмитрий отломил кончик, набрал в шприц. Адреналин нужно было ввести быстро – он пробил иглой резиновый переходник системы («в резинку») и ввел лекарство.

– Мешок Амбу давай!

Семеныч достал мешок для ИВЛ, надел маску женщине, начал качать воздух. Мешок хрипел, но легкие раздувались. Дмитрий начал непрямой массаж сердца. Машина тряслась, он едва удерживал ритм, ладони соскальзывали.

– Раз-два-три-четыре… – считал вслух, чтобы не сбиться.

Дядя Коля крикнул с переднего сиденья:

– Мужики, еще минут пять! Держитесь!

Семеныч качал мешок:

– Давай, давай, мать, не вздумай! У тебя сын рядом! Дим, есть пульс?

Дмитрий щупал сонную, не прекращая массажа:

– Нет пока! Качай!

Еще минута как вечность. Потом под пальцами появился слабый толчок, еще один.

– Есть! Слабый, но есть! Сама задышала!

Женщина сделала судорожный вдох, потом еще один. Лицо розовело.

Семеныч выдохнул:

– Ну, слава тебе…

Мальчик смотрел на мать, тихо плакал.

У ворот 20-й больницы на Ленинском проспекте их уже ждали. Реанимационная бригада перегрузила женщину и мальчика на каталку, увезла.

Дмитрий и Семеныч вышли из машины, закурили. Дядя Коля заглушил мотор, вылез.

Дядя Коля:

– Ну и ночка… Я думал, все, не довезем.

Семеныч:

– Довезли. Теперь их дело.

Из приемного вышел врач, подошел:

– Мужик там, муж, приехал уже. Сует деньги. Прямо в истерике благодарит. Идите.

В коридоре больницы их встретил тот самый мужик в спортивном костюме. Трезвее, но все еще на взводе. Подлетел, полез в карман, достал толстую пачку – тысяч пять-шесть, по виду.

– Мужики, спасибо! Век не забуду! Берите, берите, не стесняйтесь!

Дмитрий смотрел на пачку, потом на Семеныча. Семеныч пожал плечами – сам решай.

Мужик сунул пачку Дмитрию в руки. Тот взял, мялся. Снова глянул на Семеныча. Семеныч с деланым равнодушием пожал плечами:

– Твое дело, Дим. Заработали, вроде как…

Дмитрий неловко сунул пачку в карман куртки. Мужик полез за новой пачкой, но Дмитрий остановил:

– Хватит, спасибо.

Уже в машине, когда отъехали, Дмитрий достал мятые купюры, протянул Семенычу:

– На… это… подели там с дядей Колей. Я не знаю, как правильно. Вы уж сами, – пауза, – Мужики, берите. У меня… подработка есть. Берите, правда. Не в обиду.

Семеныч взял деньги, кивнул:

– Ну, раз подработка… Ладно. Ты, Дим, главное, не переживай. Время такое. Он дал в благодарность.

Дядя Коля довольно крякнул, принимая свою долю:

– Спасибо, Димон. Бабке своей расскажу не поверит.

Ехали обратно. В салоне тишина, только мотор гудел. Дядя Коля курил в форточку.

Семеныч не оборачиваясь:

– Дим, ты это… правильно с деньгами. Не стесняйся. Время такое. Кому помог – тот и спасибо говорит. А государство нам спасибо не скажет.

Дмитрий:

– Знаю. Просто… отец сегодня опять скандал устроил. Из-за подарков от Креста.

Семеныч:

– Профессор то? Ну, он человек старой закалки. Ему не понять это. А ты делай свое дело, Нинку спасай. Остальное ерунда.

Дмитрий молчал, смотрел в окно. Мысль: «И Семеныч туда же. Все за, а отец против. Кто прав?»

Субботний вечер. Дмитрий отдыхал после смены, читал книгу. Зазвонил телефон.

– Док, выручай. Клепа наш… ну, помнишь, хитрый такой, в очках? – голос Креста.

– Помню. Что с ним?

– По жопе ножом полоснули. На стрелке, неудачно упал. Зашить надо.

– Адрес?

– Та же качалка. За тобой пацан заедет. Через пол-часа будет у твоего дома.

– Хорошо, жду.

Через час у подъезда тормознула старенькая «шестерка». За рулем парень лет девятнадцати, худой, нервный, одет бедно, но чисто.

Пацан выскочил, затряс руку:

– Доктор! Я Серега, меня Крест послал. Спасибо, что согласились! Садитесь, садитесь!

В машине, пока ехали, разговорился:

– Я вообще не бандит, доктор. Честно. В институте учился, в МАДИ, на втором курсе. А поперли за неуплату. Мать одна, денег нет, отец погиб еще в Афгане. Есть нечего было. Крест предложил на подхвате быть – шестеркой, по-простому. Не убивать же? А жить надо. Вот и вожу теперь. Может, выправится все…

Дмитрий смотрел на него: пацан, по сути ребенок, уже в криминале. Мысль: «Еще один. Сколько их таких?»

Знакомый подвал. Железо, плакаты Шварценеггера, запах пота. Клепа лежал на скамье животом вниз, штаны спущены, на ягодице колотая рана, кровь текла. Вокруг ржали пацаны: Кубик, Лысый (Бритва), еще пара человек. Крест сидел в углу, улыбался.

Клепа матерился:

– Док, только не смейся! Эти козлы… ну, в общем, неудачно упал на нож. Сам виноват, поскользнулся.

Лысый ржал:

– Клепа, ты как баба – все мимо! В следующий раз штаны снимать будешь, смотри, куда садишься!

Клепа огрызался:

– Заткнись, лысый! Сам тебе почикаю!

Дмитрий осмотрел рану:

– Глубокая, но чистая. Сосуды не задеты, нерв тоже. Зашью.

Дмитрий достал сумку, разложил инструменты. Шелка почти нет, капрон на исходе. Клепа шипел, когда обрабатывал перекисью.

– Новокаин будет, – Дмитрий набрал шприц, – Потерпи.

Обколол края раны. Подождал минуту. Начал шить. Пацаны замолчали, смотрели с уважением.

Кубик тихо, но слышно:

– Нормально шьет. Как в больнице.

Дмитрий не отрываясь:

– В больнице лучше. Там светло и стерильно.

Крест подошел, смотрел:

– Клепка, ты бы хоть не дергался. Док старается.

Клепа сквозь зубы:

– Я и не дергаюсь… твою мать… больно же!

– Терпи, – Дмитрий завязал последний шов, – Готово. Через неделю снять полторы снять.

Череп подошел, показал зажившую рану над бровью:

– Док, глянь меня коль тут. Нормально?

Дмитрий осмотрел:

– Отлично. Завтра-послезавтра швы снимать можно. Заживает как на собаке.

Череп довольно скалился, трогал бровь.

Крест тоже разделся до пояса. Дмитрий осмотрел:

– Хорошо. Воспаления нет, рубец формируется нормально.

Крест засмеялся:

– Заживает как на собаке, да, док?

– Угу, – Дмитрий улыбнулся.

Дмитрий собирал инструменты, перебирал запасы. Шелка почти нет, капрон на исходе, антисептики на донышке. Крест заметил:

– Слушай, док, я смотрю, у вас с материалами беда.

Дмитрий:

– А ты думал. В аптеках пусто, на подстанции казенное, людям на вызовах не хватает даже. Это последний капрон был.

Крест задумался, потом решительно:

– Слушай, я че предлагаю. Я тут подумал маленько… Надо легализовать что-то.

Дмитрий:

– В смысле?

Крест усадил Дмитрия на скамью, пацаны отошли, не мешали.

– Закон вышел в недавно. Про частные охранные предприятия. «О частной детективной и охранной деятельности» называется.

Дмитрий:

– Слышал. И что?

– А то. Открываю я фирму. ООО «Кедр» или типа того. Будем «охранные услуги» оказывать. Юридически чисто. Лицензию потом выбьем, а пока главное крыша легальная. При фирме контора, комнаты. И одну под тебя сделаем. С нормальным светом, раковиной, столом. Чтобы ты мог работать, как человек. Не в этом… – он обвел взглядом подвал, – свинарнике.

Дмитрий молчал, обдумывал. В голове слова отца: «Рано или поздно тебя прижмут». Крест словно читал его мысли:

– Я понимаю, док, риск есть. Но сейчас или так, или никак. С материалами сам видишь… А у меня пацаны постоянно калечатся. Им лечиться надо. И лечить их должен ты, потому что другим я не верю.

Крест продолжал:

– И закуплю я тебе все, что надо. Медикаменты, инструменты, расходники. Импортное, лучшее. Сколько скажешь. Ты только список напиши, – пауза, – Ну, чо скажешь, док?

Дмитрий медлил, потом оглядел подвал: грязно, пыльно, лампочка голая, инструменты в старой сумке, антисептики на исходе. Мысль: «Отец прав – это опасно. Но без его денег Нину не вытащить».

– Давай, – сказал он твердо, – Потому что шить в этом свинарнике только заразу заносить. А кабинет… да, можно сделать по уму.

Крест довольно кивнул:

– Договорились. Значит, список нужен. Щас бумагу найду.

Крест дал лист бумаги и ручку. Дмитрий сел в углу, писал. Пацаны не мешали, только переглядывались, когда слышали названия.

Список вышел длинным:

Анестетики:

Новокаин 0,5% и 2% – 50 ампулЛидокаин 2% – 50 ампулПромедол – 10 ампул (только для крайних случаев и если получится достать)Трамал – 10 ампул

Антибиотики:

Цефтриаксон – 20 флаконовКлафоран – 20 флаконовГентамицин – 30 ампулДоксициклин – 5 упаковокМетронидазол – 20 флаконов

Шовный материал:

Кетгут (разные номера) – по 10 упаковокШелк – по 10 упаковокКапрон – по 10 упаковокАтравматические иглы с нитями – 20 штук

Инструменты:

Скальпели одноразовые – 20 штукЗажимы кровоостанавливающие (москиты, Кохеры) – по 5Иглодержатели – 2Пинцеты хирургические и анатомические – по 2Ножницы прямые и изогнутые – по 1Корнцанги – 2Крючки Фарабефа – пара

Растворы и антисептики:

Физраствор 0,9% – 20 флаконовГлюкоза 5% – 10 флаконовПерекись водорода – 10 флаконовХлоргексидин – 5 флаконовЙод, зеленка, спирт – по 5 флаконов

Перевязочные материалы:

Бинты стерильные – 30 штукСалфетки стерильные – 10 упаковокВата стерильная – 5 пачекЛейкопластырь – 5 рулоновПерчатки стерильные – 50 пар

Обезболивающие:

Анальгин – 30 ампулБаралгин – 20 ампул

Сердечно-сосудистые и реанимационные:

Адреналин – 20 ампулНорадреналин – 10 ампулДопамин – 10 ампулПреднизолон – 20 ампулАтропин – 20 ампулФуросемид – 20 ампулЭуфиллин – 10 ампул

Прочее:

Шприцы (2, 5, 10, 20 мл) – по 50Системы для капельниц – 30Катетеры для вен – 10Жгуты венозные – 2Супрастин, тавегил – по 5 упаковокЦерукал – 10 ампулПротивостолбнячная сыворотка – 2 дозы

В конце Дмитрий приписал крупно: «ПРОМЕДОЛ И ТРАМАЛ – ТОЛЬКО ПОД МОЮ ЛИЧНУЮ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ. НЕ ДАВАТЬ НИКОМУ!»

Крест взял исписанный лист, прочитал, присвистнул:

– Ни хрена себе список! Док, а говорят, медицина у нас бесплатная.

Дмитрий усмехнулся:

– Бесплатная. Могу вот его, – кивнул на Клепу, который уже натянул штаны и сидел бледный, – в поликлинику отвезти. Пусть в очереди часа три посидит, с бабками анекдоты травит.

Крест заржал, хлопнул по плечу:

– Договорились, док! Как все сделаю маякну тебе. Череп тебя подбросит до дома?

– Давай. Только пусть не гонит, а то помню я как он меня к тебе вез первый раз…

Крест усмехнулся:

– Череп, слышал? Не гони!

Череп кивнул, улыбался во весь рот.

Черная Audi 80 неслась по ночной Москве. Череп врубил музыку на полную – из динамиков орал «Bang» группы Gorky Park.

Череп подпевал, фальшивил: «Банг-банг, эврибади бэнг!» – довольно ухмылялся.

Дмитрий поморщился:

– Тише сделай, оглохнуть можно.

Череп убавил, но не выключил.

Он гнал как сумасшедший: подрезал, не смотрел в зеркала, проскакивал на желтый. Дмитрий вжимался в сиденье.

– Череп, тормози! Не гони ты, успеем. Еще сшибешь кого.

Череп ухмыльнулся, но скорость сбросил:

– Да ладно, док, я водила крутой! У меня батя в такси работал, я с детства за рулем. Нас так учили: газ в пол, тормоз в пол, а между ними руль крути! К тому же в этом районе свои не трогают, а гаишники знают, чья машина, – он кивнул на тонировку.

Череп достал сигарету, прикурил одной рукой. Дмитрий молчал, смотрел в окно. Ночная Москва: огни, пустые улицы, редкие прохожие.

Череп разговорился:

– Док, а я, пока в больницу не попал, гитару купил. Настоящую, «Aria Pro II», японскую. Клепа помог достать. Учиться хочу, как раньше мечтал.

Дмитрий:

– В музыкалку же ходил, говорил.

– Ага. В детстве. А потом… ну, сам знаешь. Девяностые. Сначала в дворовую команду попал, потом к Кресту. А гитара так и лежала. А сейчас… – Череп задумался, – Хочу «Владимирский централ» выучить. И «Мурку». Чтобы на сходняках играть. Круто же?

Дмитрий смотрел на него: здоровый детина в косухе, с бычьей шеей, со швами на брови, мечтал играть на гитаре. Абсурд и человечность времени.

– Круто, – сказал Дмитрий, – Учись. Только не бей никого этой гитарой.

Череп заржал, опять поддал газу. Дмитрий вздохнул.

Машина неслась по ночным улицам. В голове Дмитрия калейдоскоп: ссора с отцом, лицо Нины с магнитофоном, женщина, которая перестала дышать в машине, пацан Серега, которого поперли из института, список медикаментов, Крест с его предложением, Череп с гитарой.

Мысль: «Странное время. Странные люди. Отец прав это опасно. Серега прав жить надо. Крест прав лечить надо. И я прав. Потому что по-другому нельзя. Ради Нины, ради них всех».

Он сунул руку во внутренний карман куртки – рисунок Нины был на месте.

Дмитрий вернулся домой часа в два ночи. В квартире темно, все спали.

На кухне горел ночник. На столе остывший ужин, накрытый тарелкой, и записка от матери:

«Сынок, поешь. Мы тебя любим. Мама».

Дмитрий сел за стол, грел суп на комфорке. Усталость навалилась, но внутри было странное спокойствие.

Осторожно зашел в комнату дочери. Нина спала. На стуле аккуратно висели джинсы. На полу кассета «Фаина».

Дмитрий поправил одеяло, смотрел на нее. Ровное дыхание, румянец на щеках. Во сне она улыбалась: наверное, снилось что-то хорошее.

Мысль: «Сегодня была женщина, которая чуть не умерла. Мальчик, который мог остаться без матери. Клепа с дырой в заднице. Пацан Серега, которому жрать нечего. И все это за один день. А Нина спит и видит сны. И это главное».

Вышел на балкон, закурил. Москва спала. Горело несколько окон в соседних домах. Где-то лаяла собака. На реке черная вода отражала фонари.

Достал из кармана рисунок Нины, тот самый, с набережной, где они втроем: папа, мама, Нина. Смотрел долго.

Мысль перед сном: «Список написан. Кабинет будет. Отец перебесится, работа есть работа».

Глава 11. Отцы и дети

Начало апреля встретило Москву слякотью и серым небом. Снег почти стаял, обнажив мокрый асфальт и кучи прошлогодней листвы вдоль тротуаров. Солнце не пробивалось сквозь низкие тучи уже который день, и город жил в ожидании настоящего тепла, которое все никак не приходило.

На кухне Воронцовых пахло поджаренным хлебом и крепким чаем. Дмитрий сидел за столом, листая свежую газету. На первой полосе очередные споры на Съезде народных депутатов, Ельцин с Хасбулатовым никак не могли поделить власть. Цены росли, народ возмущался, а в Чечне становилось неспокойно. Дмитрий просматривал заголовки по диагонали – надоело.

Ирина Андреевна хлопотала у плиты, переворачивала оладьи.

– Дима, ты будешь еще чай? – спросила она, не оборачиваясь.

– Наливай, мам.

Вошла Нина. Дмитрий сразу заметил, что дочь чем-то расстроена. Обычно она с утра болтала без умолку, строила планы на день, а сегодня молча села за стол, опустив глаза, и принялась ковырять вилкой оладью.

– Нина, что случилось? – спросила Ирина Андреевна, поставив перед внучкой кружку с чаем.

Нина пожала плечами, не поднимая глаз.

– Да так… Ничего.

– Ну не может быть ничего, – мать присела рядом, погладила ее по голове, – Рассказывай.

Нина помолчала, потом выпалила:

– Этот… Артем Кольцов из параллельного. На перемене вчера подошел, за волосы дернул. Больно было, и ржет, козел. Это уже не первый раз. Он все время пристает ко мне, обзывается, толкается. А вчера сказал, что если пожалуемся, будет хуже. У него папа, говорит, крутой, на черной машине ездит, все боятся.

Дмитрий отложил газету. Посмотрел на дочь.

– Кольцов? Фамилия такая?

– Ага. Артем Кольцов. А папу его Сергей Викторович зовут. Он иногда после школы за ним приезжает. На «Волге» черной.

– Понятно, – Дмитрий отпил чай, – Сегодня родительское собрание?

– Ну да, вечером. А что?

– Пойду. Поговорю с его отцом.

Нина испуганно посмотрела на отца:

– Пап, не надо! Он же… он страшный. Еще хуже будет.

– Не будет, – Дмитрий покачал головой, – Я сказал поговорю. Нечего чужим детям позволять тебя обижать.

Ирина Андреевна вздохнула, но промолчала. Только покачала головой, когда сын вышел из кухни.

Школа встретила Дмитрия запахом столовой. Коридоры с облупившейся краской, старые стенды с грамотами, таблички на дверях классов. В раздевалке толпились родители.

Дмитрий огляделся. Женщины в разном: кто в старом советском плаще, кто в импортной куртке, привезенной челноками. Мужиков было мало. Он прошел в актовый зал, сел с краю.

Собрание тянулось долго. Классная руководительница, женщина лет пятидесяти с указкой, говорила об успеваемости, о сборах денег на новые шторы, о проблемах с учебниками. Дмитрий слушал вполуха, разглядывал родителей.

Отца Артема он заметил сразу. Тот сидел особняком, у самого выхода, развалившись на стуле. Одет не как все: хорошая кожаная куртка, на пальце перстень, лицо уверенное, вальяжное. Чувствовалось: человек иной, не чета остальным. Рядом с ним никто не садился.

Дмитрий запомнил его лицо. Спокойное, с легкой усмешкой, будто все происходящее его забавляло.

После собрания родители вышли в коридор, толпились, обсуждали услышанное. Дмитрий направился к выходу на улицу, решил покурить. На крыльце закурил, глядя на школьный двор.

На парковке у ворот стояла черная «Волга» с тонированными стеклами. Рядом крутился пацан лет двенадцати – наглого вида, в спортивных штанах и куртке. Он подошел к машине, открыл дверцу. Сын полез на заднее сиденье.

Дмитрий докурил, бросил окурок в урну и направился к парковке. Подошел спокойно. Тот уже садился за руль, но заметил приближающегося мужчину, замер, оперся локтем на открытую дверцу.

– Добрый вечер, – Дмитрий остановился в паре шагов, – Вы отец Артема Кольцова?

Оглядел его с ног до головы. Усмехнулся уголком рта.

– Ну, допустим, Серега я. А ты чей?

– Воронцов Дмитрий Сергеевич. Моя дочь Нина с вашим сыном в параллельных классах учится.

– И че? – Сергей лениво потянулся, – Ко мне претензии какие?

– Разговор есть, – Дмитрий говорил ровно, спокойно, – Ваш сын обижает мою дочь. Дергает за волосы, толкается, обзывается. Уже не первый раз. Я хочу, чтобы это прекратилось.

Серега слушал, усмешка медленно сползала с его лица. Он выпрямился, смотрел уже по-другому: оценивающе, с холодком. Голос стал ниже, появились «понятийные» нотки.

– Слышь, ты мне тут базар фильтруй. Мой пацан растет, он мужик. Если девку за косу дернул – значит, нравится. Это жизнь. А ты пришел жаловаться? Ко мне?

Он сделал шаг вперед, теперь они стояли почти вплотную.

– Ты вообще знаешь, с кем разговариваешь? У меня свой бизнес, свои люди. И ментов я за собой не вожу. Ты это… поаккуратней. Не лезь, куда не просят. А то мало ли… время сейчас темное. Под машину там попадешь или еще чего.

Сергей выдержал паузу, давая словам осесть.

– И дочери своей скажи, чтоб не высовывалась. Ясно?

Дмитрий смотрел ему в глаза. Внутри все сжалось, но вида не подал.

– Ясно, – ответил он так же ровно, – Но если еще раз тронет я снова приду. И разговор будет другой.

Он хмыкнул, покачал головой, будто услышал что-то забавное.

– Смелый ты. Ну-ну, посмотрим, базар закончен.

Он сел в машину, хлопнул дверцей. «Волга» завелась, выехала со стоянки и скрылась за поворотом.

Дмитрий остался один. Достал сигарету, прикурил – руки слегка дрожали. Выдохнул дым, посмотрел на темное небо.

– Вот оно что… Авторитет или кто он там, – пробормотал он себе под нос, – Ну и пусть.

Пошел пешком через дворы, не спеша домой. В голове прокручивал разговор. Страх был – он не герой, понимал, что этот Серега не пустой звук. Такие могут и машину подрезать, и людей подослать. Но отступать нельзя. Если сейчас прогнуться, Нина поймет: отец не защитник, а тряпка. И сама станет жертвой.

Мысль: «Отец говорит не лезь в криминал. А я уже влез. И теперь даже в школе от этого не спрятаться. Ладно. Буду осторожнее. Но Нину в обиду не дам».

Достал из кармана куртки рисунок Нины. Посмотрел, убрал обратно, во внутренний карман. Стало спокойнее.

Дома посидели все вместе на кухне, поужинали. Нина спрашивала про собрание, Дмитрий успокоил, сказал все в порядке.

Утром следующего дня Дмитрий пришел на смену. Во дворе подстанции дядя Коля и Семеныч сидели на лавочке, курили.

– Здарово, мужики, – Дмитрий присел рядом.

– Привет, Димон, – отозвался дядя Коля, вытирая руки ветошью, – Слышал? Опять талоны на бензин задерживают. Придется снова у частников брать, а у них цены – во! Потом с бумажками опять бегать пол дня…

– А ты не ной, – усмехнулся Семеныч, – Жить вообще дорого. А ты еще и ездить хочешь.

Из окошка диспетчерской высунулась тетя Зина:

– Эй, халтурщики, чай пить будете? У меня пирожки с капустой, мама свежие с утра спекла.

– А то! – дядя Коля оживился.

Через пять минут они сидели в комнатке отдыха, пили чай из граненых стаканов. Тетя Зина разложила на столе пирожки, сама присела с краю, закурила.

Семеныч откусил пирожок, прожевал, хитро прищурился:

– Слышали, мужики, историю про деда и свечи?

– Давай, трави, – кивнул дядя Коля.

– Приходит дед в поликлинику. Врач посмотрел, выписал свечи противовоспалительные. Через неделю дед приходит, злой. Врач спрашивает: «Как эффект?» А дед: «Да на фиг мне эти ваши свечи! Никакого проку! Жру их, жру а толку нету!» Врач в шоке: «Так вы их что, ЕДИТЕ?» Дед: «А что я их в жопу что ли запихивать должен?!»

Дядя Коля заржал так, что едва не подавился чаем. Трясся вместе со стулом, утирал слезы. Даже тетя Зина, строго качавшая головой, не выдержала – губы расплылись в улыбке.

Дмитрий улыбнулся. Напряжение от вчерашнего немного отпустило.

– Ну ты, Семеныч, даешь, – выдохнул дядя Коля.

– А че? Жизнь наша сплошной анекдот, – философски заметил Семеныч, – Только грустный чаще всего.

Вызов поступил через час. Адрес: одна из новых высоток на Новом Арбате. Офис на четвертом этаже, кожаные двери, табличка с названием фирмы. Дмитрий с Семенычем поднялись на лифте.

Внутри пахло перегаром, дорогим табаком и жареным мясом. Офис с евроремонтом: пластиковые панели на стенах, жалюзи на окнах, импортная оргтехника на столах. На полу дорогой ковролин в бурых пятнах.

За длинным столом спали двое мужчин в пиджаках. Один уронил голову на руки, второй откинулся на спинку стула, храпел. Повсюду недопитые бутылки: «Арарат», «Камю», пепельницы, полные бычков, закуска на тарелках.

Пострадавший сидел у окна, держался за руку. Молодой, лет тридцати, в дорогом костюме. Из-под пальцев сочилась кровь.

– Доктор, слава богу, – заговорил он, морщась, – Заштопайте, а?

Дмитрий подошел, осмотрел рану. Глубокая, сантиметров пять, но сосуды не задеты. Кровотечение сильное.

– Что случилось? – спросил он, доставая сумку.

– Да хрен его знает, – мужик скривился, – Отмечали сделку. Потом то ли драка, то ли сам упал на бутылку. Не помню уже.

Рядом тряслась девица в короткой юбке, с размазанной тушью.

Дмитрий обработал рану перекисью. Мужик шипел, матерился сквозь зубы.

– Швы сейчас накладывать не буду, – сказал Дмитрий, – Остановлю кровь, наложу повязку. В больницу надо, там зашьют как положено.

– Да на хрена в больницу? – возмутился пострадавший, – Там менты могут придти, вопросы… Заштопай здесь, я заплачу.

– Не могу, – Дмитрий накладывал давящую повязку, работал быстро и аккуратно. – Риск большой. Занесу инфекцию, кто виноват будет? А в больнице чисто.

– Вас как зовут, доктор?

– Дмитрий

– Дим, давай договоримся, а? Я тебе денег заплачу, и не поедем мы больницу, лады?

– Ох, что ж с вами делать. Сиди тогда и не дергайся.

Мужик понял, кивнул. Когда Дмитрий закончил, он полез во внутренний карман пиджака, достал пачку долларов, отсчитал несколько купюр, сунул Дмитрию.

– Держи, док. Спасибо.

Дмитрий взял, не глядя сунул в карман. Семеныч отвернулся, делал вид, что рассматривает плакат на стене.

В машине, когда отъехали, Семеныч хмыкнул:

– Ну вот, опять ты в плюсе, Дим. А государство бы тебе грамоту выписало и 20 рублей на книжку.

– Ой молчи ты. Половина твоя, на, – Дмитрий смотрел в окно.

Семеныч благодарно кивнул.

Через час по рации дали срочный вызов. ДТП на Ленинском проспекте. Дядя Коля врубил мигалку, выжал из «рафика» все возможное.

На месте уже работали спасатели и гаишники. Легковушка: «шестерка» всмятку влетела в столб. Капот смяло, стекла выбиты. В машине, зажатая искореженным металлом, сидела девушка лет двадцати пяти. Бледная, без сознания. Водителя парня уже вытащили, он лежал на асфальте, ему помогали.

Дмитрий с Семенычем подбежали к девушке. Спасатели пытались вырезать дверь, но дело шло медленно.

– Долго еще? – крикнул Дмитрий.

– Минут пять-семь, не меньше!

– Черт.

Дмитрий полез в салон через разбитое окно. Запах бензина, крови, металла. Девушка висела на ремне безопасности, нога зажата панелью.

– Семеныч, укладку давай! – крикнул он, пытаясь добраться до раны.

Семеныч протиснул сумку. Дмитрий нащупал ногу – кровь хлестала сильно, задета бедренная артерия или крупный сосуд. Пальцами прижал выше раны.

– Жгут!

Семеныч подал жгут. Дмитрий, работая в неудобном положении, кое-как наложил поверх одежды. Лучше, чем ничего.

Девушка застонала, открыла глаза. Испуганные, мутные.

– Больно… – прошептала она, – Не хочу умирать…

– Все будет хорошо, – Дмитрий говорил ровно, хотя внутри все дрожало от адреналина, – Сейчас легче станет. Семеныч, обезбол!

Семеныч достал шприц-тюбик, передал в салон. Дмитрий воткнул иглу в плечо девушки, сжал.

– Сейчас отпустит, милая. Потерпи немного.

Минуты тянулись бесконечно. Наконец спасатели справились с дверью. Девушку аккуратно извлекли, переложили на носилки.

– Реанимация уже выехала, минуты три! – крикнул подбежавший гаишник.

Дмитрий и Семеныч продолжали работать: обрабатывали раны, ставили капельницу. Через пару минут подъехал реанимобиль. Дмитрий быстро передал девушку коллегам-реаниматологам, пересказал ситуацию.

Когда машина с пострадавшей уехала, он отошел в сторону. Руки дрожали. Достал сигарету, прикурил – пальцы не слушались.

Семеныч молча подошел, протянул зажигалку, хотя Дмитрий уже прикурил. Встал рядом, закурил сам. Дядя Коля подошел, сунул в руки термос с чаем.

– На, Димон, глотни.

– Спасиб… Да, повезло ей что реамобиль приехал, вы бы хрен довезли ее, их сколько осталось, штук 30? – Дмитрий смотрел на искореженный метал, удаляющийся звук сирены.

– Фиг знает Димка, но девушке и правда повезло, надеюсь выживет. Узнаем потом через Зину, – сказал Семеныч, стряхивая пепел.

Дмитрий сделал глоток. Горячий, сладкий чай обжег горло.

Стояли втроем, курили, молчали.

Смена закончилась поздно вечером. Дмитрий чувствовал тяжелую усталость, но домой не тянуло. Подошел к Семенычу, который собирал свою сумку.

– Слышь, Семеныч. Есть предложение. Давай посидим где-нибудь? Я угощаю. Устал я, посидеть охота, поговорить.

Семеныч посмотрел с пониманием:

– А давай, Дим. Не вопрос. Я тоже сегодня… набегался. Где сидеть будем?

– Тут недалеко бар есть, «Встреча» называется, на Пятницкой.

– Бывал когда-то. Нормальное место.

Пошли пешком. Москва вечерняя, огни, сырость, редкие прохожие. В баре «Встреча» пахло табаком и жареным луком. Деревянные панели на стенах, красные барные стулья, несколько столиков. На стене телевизор, по нему новости. Диктор рассказывал о VI Съезде народных депутатов, о спорах между Ельциным и Хасбулатовым.

Сели за столик у окна. Подошел бармен в белой рубашке.

– Добрый вечер, чего желаете?

Дмитрий посмотрел на Семеныча. Тот пожал плечами:

– Давай коньяк. Российский, трехзвездочный.

– Бутылку? – уточнил бармен.

– Ага. И закуску: лимон, шоколадку, бутерброды с колбасой.

Бармен кивнул, ушел.

В телевизоре показывали очередь за хлебом где-то в провинции. Потом снова зал заседаний, спорящие депутаты.

– Смотри, Семеныч, – Дмитрий кивнул на экран, – Власть делит, а народ… как тот дед со свечами – не знает, куда их девать. Обещали райскую жизнь, а вышло вон что.

Семеныч усмехнулся:

– А ты думал, Дим? Я в Афгане быстро понял: командиры планы в штабах рисуют, карту передвижений составляют, а мы под пулями ползаем. Здесь то же самое. Ельцин с Гайдаром карту перекроили, а нам теперь в этих клетках жить.

Принесли коньяк, закуску. Разлили. Выпили, закусили лимоном. Помолчали.

Дмитрий смотрел в рюмку, потом решился:

– Слушай, Семеныч, я вот чего не пойму. Отец сегодня опять скандал устроил. Из-за Креста, из-за денег этих. Говорит продался ты бандитам, честь потерял, клятву Гиппократа нарушил. А я Нину спасаю. И сегодня девчонку эту в машине… я же ее спас. А кто мне спасибо скажет? Государство? Оно мне две ставки платит и талоны на масло дает, которые отоварить негде.

Семеныч слушал, кивал. Закурил, пустил дым в потолок.

– И совесть мучает, – продолжал Дмитрий, – Врать приходится. Иногда кажется что прав отец. Что я как тот дед не туда свечи пихаю. А иногда думаю: а кто они такие, эти бандиты? Вот Крест. Ну бандит, допустим. А кто сейчас не бандит? Вон, в телевизоре сидят – не бандиты? Гайдар этот, который цены отпустил, – он кто? А Крест слово держит, за своих пацанов горой. И Нинке лекарство достал. А государство… плевать ему на Нинку.

Семеныч молчал долго. Смотрел в свою рюмку, потом поднял глаза.

– Дим, я тебе одно скажу. Я в Афгане столько смертей видел… И своих, и чужих. И знаешь, что понял? Там, под пулями, все равны. И хорошие, и плохие. И герои, и трусы. А здесь, на гражданке… тоже все смешалось. Кто бандит, кто мент, кто бизнесмен – хрен разберешь.

Он затянулся, выпустил дым, стряхнул в пепельницу.

– Я вон поначалу, когда вернулся, тоже думал: все, война кончилась, сейчас заживем. А тут… развал, нищета. Жена моя не выдержала. Я пил, орал по ночам, контузия давала о себе знать. Она сына взяла и уехала к матери на Север. В Архангельск или Мурманск, уж не помню. Сейчас ему лет двадцать должно быть. Где он не знаю даже. Может, тоже в криминал подался, может, спился. А может, нормальным стал.

Семеныч замолчал, смотрел в окно на редкие огни.

– Я себя всю жизнь виню. И знаешь, в чем виню? Не в том, что пил, а в том, что мало его учил. Не объяснил, что в жизни главное. Думал, успею. А оно вон как вышло.

Дмитрий спросил тихо:

– А что главное-то?

– А то, что ты для Нинки делаешь. Семья, Дим. Вот это главное. Остальное суета. И государство, и бандиты, и деньги: все приложится и уйдет. А дочь у тебя одна. И если ты ее спасаешь – значит, правильно живешь.

Семеныч повернулся к нему:

– А совесть… она, Дим, у каждого своя. Мы врачи. Ты людей спасаешь, и на работе, и в этом… подполье. Значит, ты человек. А кто платит дело десятое. Главное себя не потерять.

– Хорошие слова, Семеныч, выпьем, – Дмитрий поднял рюмку, выпил, закусил лимоном, – Кстати, мы уже как год вместе трудимся, а меня все вопрос мучает.

– Давай, – Семеныч так же закусил лимоном.

– Вот ты весь Афган прошел военврачом, оперировал говоришь сотнями. А работаешь фельдшером, как так сложилось?

Семеныч глубоко вздохнул, откинулся на спинку, закурил новую сигарету.

– Я так решил Димка. Врач он за больного до самого конца отвечает, душой болеет. А я свое отболел, душа выгорела. Здесь оттарабанил смену, сдал смену и свободен. А в стационаре это как в окопе сидеть, ждать, когда накроет. А на скорой мы всегда в движении, всегда в разведке. Мне так легче. А фельдшером… Дим, знал бы ты сколько на моих руках пацанов. Кому не успел, кому ошибся… Хватит с меня этого. Ты старший по бумажке, сказал резать, значит режем. Но на твоей совести все. Я ж и один на смены если езжу, все по протоколу делаю. Довез – хорошо. Не довез – не я нормы писал, понимаешь?

– Я даже не думал что все так… Теперь конечно понимаю. А то порой ты советы даешь, что я сам бы не додумался. У тебя опыт то какой…

– Ладно, хватит о больном. Давай наливай.

Налили еще. Выпили молча.

В телевизоре сменили кадры: показали Чечню. Диктор говорил о напряженности, о том, что Джохар Дудаев не подчиняется Москве, что там формируются вооруженные отряды.

Семеныч кивнул на экран:

– Гляди, Дим. Кавказ. Я там был, в Грозном, еще в 80-м. Нормальный город был, люди жили. А сейчас… Чует мое сердце там пороховая бочка. Я это нутром чую, по Афгану помню. Ельцин сдал позиции, а эти… они просто так не уйдут. Нам еще этот Кавказ аукнется.

– Думаешь, война будет? – спросил Дмитрий.

– Не знаю, Дим. Не хочу гадать. Но если начнется наших пацанов опять пошлют. А наши пацаны… они уже не те, что в Афгане. Ладно, не о том мы.

Перешли на житейское. Семеныч рассказал что слышал про ваучеры, которые скоро будут раздавать.

– Говорят, каждому по бумажке. А что с ней делать никто не знает. Отец твой, профессор, наверное, разбирается? – спросил Семеныч.

– Отец говорит держать пока. Может, и выгорит что. А может, и нет. Кто сейчас разберет.

– Вот-вот. Держать. Это мы умеем. Всю жизнь держим, а оно все мимо.

Посидели еще, допили коньяк. Разошлись без лишних слов, но на душе у Дмитрия стало легче. Выходили из бара, на улице моросил мелкий дождь. Постояли под козырьком, покурили напоследок.

– Спасибо, Дим, – Семеныч протянул руку, – Хорошо посидели. Давно так не разговаривал.

– Тебе спасибо. Легче стало.

– Ты держись. Если что я рядом.

Разошлись.

Дмитрий вернулся домой около часа ночи. В квартире тихо, все спали. На кухне горел ночник, на столе остывший ужин под тарелкой и записка от матери.

Он сел за стол, налил себе чай из остывшего чайника. Ел механически, смотрел в окно на ночную Москву. Редкие огни, темнота, где-то далеко сигналила машина.

Потом осторожно зашел в комнату Нины. Она спала, раскинув руки. На стуле аккуратно висела школьная форма. Дмитрий постоял, глядя на дочь. Поправил одеяло, убрал прядь волос с лица.

Вышел на балкон, закурил. Апрельская ночь, сыро, ветрено. На Москве-реке черная вода, фонари отражаются дрожащими огнями.

Достал из кармана рисунок Нины. Смотрел долго.

Мысль пришла сама собой, тихо и спокойно:

«Сегодня была девчонка, которую мы вытащили с того света. Был Серега, который грозил. Был Семеныч, который все понимает. И есть Нина, которая спит и видит сны. Я не знаю, что будет завтра. Война там или мир, ваучеры эти, бандиты… Но пока я могу держать скальпель и пока моя дочь жива я буду делать свое дело. А там будь что будет. Работа есть работа».

Он докурил, затушил окурок, зашел в комнату. Тихо лег, глядя в потолок. Через минуту пришел сон.

Глава 12. Цена выбора

Смена тянулась медленно. Три вызова за шесть часов и все какая-то ерунда: бабка с давлением, пьяный с разбитой губой, мужик с радикулитом. Дмитрий сидел в диспетчерской, листал потрепанный номер «Огонька». На обложке Ельцин с поднятой рукой, внутри статья про цены. Все дорожает, зарплата та же.

Тетя Зина курила в форточку, стряхивая пепел прямо на улицу. Рация шипела, перекрываясь помехами. На столе остывал чай в граненом стакане.

Зазвонил телефон. Тетя Зина сняла трубку, послушала, прикрыла ладонью:

– Дим, тебя! Какой-то Крест…

Дмитрий взял трубку.

– Док, привет, – голос Креста звучал довольно, без обычной напряженки, – Как сам?

– Нормально, – Дмитрий покосился на тетю Зину, та делала вид, что занята рацией, – Чего хотел?

– Слушай, кабинет готов. Заезжай сегодня после смены, глянь. Адрес: Нижняя Сыромятническая, гаражный кооператив «Яуза-2». Там за Курским вокзалом, недалеко от тебя. Найдешь?

– Найду, – Дмитрий уже прикинул маршрут, – Во сколько?

– Давай к шести. Я подъеду.

– Договорились.

Положил трубку. Тетя Зина покосилась:

– Крест? Это который тот, с рынка?

– Он самый.

– Ох, Димка, – она затянулась, выпустила дым в форточку. – Переживаю я за тебя.

– Все хорошо, теть Зин.

После смены Дмитрий доехал на метро до Курского вокзала, дальше пошел пешком. Район был глухой: старые промышленные корпуса, ржавые гаражи, железнодорожная насыпь. Грохотали составы, пахло мазутом. Под ногами хлюпала грязь, апрельский снег почти стаял, оставив лужи.

Гаражный кооператив «Яуза-2» оказался за железнодорожным переездом. Ряды кирпичных боксов, бетонный забор с колючей проволокой, ворота на въезде. У ворот стоял Крест в кожаной куртке, курил.

– Здаров, док, – кивнул он, протягивая руку, – Пошли, покажу.

Прошли внутрь. Крест остановился у одного из боксов, отпер тяжелый замок, с грохотом откатил ворота.

– Заходи.

Внутри было просторно. Стены свежепобелены, на полу линолеум, кое-где пузырящийся, но чистый. В углу раковина с краном. Справа стоял старый операционный стол – больничный. Рядом медицинский шкаф со стеклянными дверцами, полки пустые. Письменный стол, пара стульев. В углу громоздились коробки, доверху набитые инструментами, упаковками.

Дмитрий прошелся, оглядывая хозяйство. Потрогал стол – не шатается. Открыл шкаф – внутри пахнет лекарствами и чем-то больничным. Подошел к коробкам, начал копаться.

Зажимы, иглодержатели, скальпели в упаковках, шовный материал. Все больничное, но чистое, нераспечатанное. Он вытащил несколько коробок, проверил сроки годности – нормально.

– Ну как, док? – Крест стоял в дверях, довольно улыбаясь, – Все по-честному. ЧОП «Кедр» теперь тут будет, ну а ты при нем. Легально, блин.

Дмитрий продолжал копаться. В одной из коробок нашел тонометр, рядом стетоскоп. Проверил, все работает. Отложил на стол.

– Откуда это все? – спросил он, не оборачиваясь.

– Тут я в 20-й больнице договорился, списание, – оживился Крест, – Там через знакомую медсестру, а в Склифе вообще повезло, один завхоз должен был…

– Крест, стоп. Сам забыл…

Дмитрий резко обернулся, посмотрел прямо в глаза.

– Мы договаривались – мне лишнего не знать. Я этого не слышал, понял?

Крест осекся, на секунду замер, потом кивнул. В глазах мелькнуло уважение.

– Понял, док. Молчу.

Дмитрий улыбнулся, напряжение спало.

– И вообще, Крест… мы столько уже разговариваем, а по имени тебя никто не зовет. Как хоть тебя звать-то?

Крест усмехнулся, оглянулся на дверь – пацанов рядом не было. Понизил голос:

– Андрей. Андрей Федорович. Но для пацанов Крест, как и для всех. А для тебя можно Андрей. Только между нами, договорились?

Дмитрий кивнул, протянул руку. Крест Андрей пожал. Ладонь у него была твердая, мозолистая.

– Договорились, Андрей.

В этот момент в проеме появилась голова Черепа.

– О, док! А я гляжу, ворота открыты… – он ввалился внутрь, радостный, как ребенок, – Здорово!

Череп выглядел отлично. Шрам над бровью зажил, остался тонкий розовый рубец. Глаза блестели, улыбка до ушей.

– Глянь, док, красота! – он наклонился, показывая бровь, – Зажило?

Дмитрий осмотрел: чисто, без воспаления.

– Нормально зажило. Не болит?

– Да норм, чешется только. Спасибо тебе!

– Ладно, помогай лучше, – Крест махнул рукой, – Давай коробки подноси, пока док разбирается.

Череп с готовностью схватил ближайшую коробку, потащил к шкафу. Дмитрий начал раскладывать инструменты.

Часть зажимов была в заводской смазке, часть уже использованная, но чистая. Дмитрий отобрал несколько пинцетов, зажимов, скальпелей, что пойдут в работу. Остальные пока убрал в шкаф.

– Стерилизовать надо, – пробормотал он.

Из большой коробки в углу вытащили старенький автоклав. Нашел бикс, бросил туда зажимы, пинцеты.

Череп с интересом наблюдал:

– Во дела, прям как в больничке

– Это да. Вещь необходимая.

Он разложил инструменты по полкам шкафа.

Крест достал из кармана ключи, протянул Дмитрию:

– Держи, док. Запасные. Основные у меня, но эти – твои. Если что сам сможешь открыть.

Дмитрий взял ключи, повертел в руках. Обычные гаражные ключи, на стальном кольце.

– Спасибо.

– Ладно, мы поедем, – Крест хлопнул его по плечу, – Тут останешься пока? Дорогу назад найдешь?

– Найду.

– Ну, бывай.

Они ушли. Дмитрий еще раз оглядел бокс. Он постоял минуту, прислушиваясь к себе. Странное чувство: спокойствие и тревога одновременно. Спокойствие потому что теперь есть место, где можно работать нормально, а не на коленке где попало. Тревога потому что это место принадлежит не больнице, а бандитам.

Дождался стерилизации, достал инструменты, разложил по стерильным салфеткам. Закрыл шкаф. Выключил свет, запер ворота.

На обратном пути думал о том, что теперь у него есть ключи. И что эти ключи еще один шаг в ту сторону, откуда нет возврата.

Через пару дней Дмитрий был дома один. Нина в школе, отец на лекциях, мать ушла с подругой-соседкой гулять в Сокольники – погода в выходные выдалась солнечная.

Он сидел на кухне, пил чай, читал газету. В окно светило солнце, за окном птицы поют.

Зазвонил телефон.

– Док, – голос Креста был напряженным, сдавленным. – Беда. Черепа подстрелили, пуля в плече. Я его перетянул ремнем, везу. Ты можешь?

Дмитрий вскочил, чуть не опрокинув чашку.

– В кабинет?

– Да, жми туда. Я уже еду.

– Еду.

Бросил трубку, схватил куртку. На ходу сунул в сумку стетоскоп, фонендоскоп, еще какие-то мелочи. Выскочил из квартиры, хлопнув дверью.

У метро взял частника и поехал, попросил гнать.

Выскочил у въезда к гаражам, расчитался. Ворота бокса были распахнуты, рядом стояла черная «ауди» с тонированными стеклами. Двое пацанов курили у входа.

– Доктор? – один кивнул на дверь, – Там.

В боксе уже был Крест и еще двое. Череп лежал на операционном столе, бледный. На плече окровавленная повязка из какой-то тряпки, выше ремень, сильно затянутый. Череп стонал, глаза закатывались.

– Отойдите, – Дмитрий скинул куртку прямо на пол, – Свет сюда давай!

Кто-то подвинул операционную лампу. Дмитрий быстро намылил руки у раковины, обработал спиртом, натянул перчатки – коробка с ними лежала на столе.

Ослабил ремень. Из-под повязки потекла темная кровь, пульсирующая, но не фонтаном – вена.

– Повезло, не артерия, – пробормотал он, срезая повязку.

Осмотрел рану. Входное отверстие в области дельтовидной мышцы, вокруг гематома. Пуля внутри, кость вроде не задета. Кровопотеря приличная, но не смертельная.

– Жить будет, – сказал громко, – Сейчас заштопаем.

Крест стоял в дверях, не заходя. Видно было, что переживает, но держится.

– Че надо? – спросил.

– Смотри чтоб никто не дышал над душой.

Дмитрий оделся в чистое, взял флакон с перекисью, обильно полил рану. Зашипело, пошла пена. Череп дернулся, застонал.

– Терпи, – Дмитрий промокнул края марлевой салфеткой. Теперь хлоргексидин, тоже щедро.

Череп был в сознании, но заторможен, шок. Дмитрий набрал шприц:

– Сейчас уколю, потерпи. Будет больно.

Ввел пять миллилитров двухпроцентного лидокаина вокруг раны, инфильтрируя ткани. Череп мыкнул, дернул плечом.

– Лежи смирно, – Дмитрий подождал минуту, проверил чувствительность, – Нормально, не чувствуешь?

– Не… не чувствую, – выдохнул Череп.

Скальпелем Дмитрий расширил рану, иссекая нежизнеспособные края. Крови стало больше, но он быстро тампонировал. Теперь надо найти пулю.

Работал пальцем и зажимом. Нащупал что-то твердое в глубине, подцепил. Пуля сидела в мягких тканях, неглубоко. Подхватил зажимом, потянул. Череп застонал.

– Есть.

Дмитрий положил пулю на лоток: маленький кусочек свинца, деформированный. Теперь гемостаз. Перевязал кровоточащие сосуды кетгутом – быстро, уверенно. Кровотечение остановилось.

Достал трубчатый дренаж – резиновую трубочку, вставил в рану для оттока. Зафиксировал швом.

Теперь швы. Накладывал аккуратно, не глухой шов, а с дренажом. Четыре шва. Еще раз промыл рану антисептиком. Повязка стерильная, с мазью.

– Готово.

Он выпрямился, снял перчатки. Руки дрожали от напряжения. Вытер пот со лба рукавом.

– Прогноз хороший, если заражения не будет, – сказал он Кресту, – Но ему теперь отлеживаться, колоть антибиотики – цефтриаксон, гентамицин. Колоть сможете?

– Сделаем, – кивнул Крест.

– И главное НИ КАПЛИ СПИРТНОГО! – Дмитрий повысил голос, глядя на Черепа, – Недели две минимум. Иначе сепсис, кранты.

Череп пришел в себя, услышал про алкоголь, простонал:

– Док, ты че… как не пить? А как же… ну хоть чуть-чуть?

– Хочешь жить терпи, – отрезал Дмитрий, – Пиво, водка, все под запретом. Ясно?

– Ясно… – Череп вздохнул и закрыл глаза.

Крест подошел, посмотрел на бледного Черепа, потом на Дмитрия. Взял его руку, пожал крепко, долго, с чувством. Отвел в угол, достал из внутреннего кармана конверт. Протянул.

– Здесь полторы штуки баксов. По-братски, док. Нормально? Говорят, так сейчас врачам своим платят.

Дмитрий взял конверт, заглянул. Пачка стодолларовых купюр. Мысль ударила в голову: «Ни фига себе… полторы тысячи. Это больше десяти годовых зарплат. Можно машину купить? Ремонт? На лекарства Нине хватит надолго».

Сунул конверт во внутренний карман куртки.

– Нормально. Спасибо.

Убрал за собой, протер все поверхности, запустил автоклав. Собрал сумку. Халат, в котором оперировал, весь в крови. Снял, скомкал, сунул в полиэтиленовый пакет, пакет в сумку. Мысль: «Дома замочить в холодной и прокипятить».

– Я поехал, – кивнул Кресту.

Тот проводил его до выхода.

Дмитрий зашел в квартиру, поставил сумку в прихожей, повесил куртку. Из своей комнаты вышла Нина. Она что-то хотела спросить, но замерла, увидев его.

Дмитрий пошел в ванную, чтобы сразу замочить халат. Открыл сумку, достал пакет с халатом – и краем глаза увидел, что Нина стоит в дверях ванной и смотрит на окровавленную ткань.

Пауза. Нина побелела, в глазах ужас.

– Нин, это… с работы, – Дмитрий попытался улыбнуться, – Понимаешь, пациент…

Нина смотрела на него, потом снова на кровавый халат. Голос у нее был тихий, испуганный:

– Пап… это… это чья кровь? Ты кого-то спас?

Но в глазах был не вопрос, а страх за него.

Дмитрий открыл рот, но ничего не успел сказать. Нина отвернулась и ушла в свою комнату. Дверь закрылась.

За ужином Нина сидела с каменным лицом. Перед ней стояла тарелка с супом, но она не притронулась.

Ирина Андреевна пыталась ее расшевелить:

– Ниночка, что случилось? Съешь хоть ложечку. Я старалась, с курочкой…

Нина молчала, глядя в одну точку.

Дмитрий чувствовал себя неуютно. Попытался пошутить:

– А у нас на работе анекдот сегодня рассказали… Идет ежик по лесу…

Ноль реакции. Нина даже не подняла глаз.

После ужина она встала и ушла к себе, снова закрыв дверь.

Дмитрий подошел, постучал.

– Нина, открой, пожалуйста. Я все объясню.

Тишина. Потом глухо:

– Уйди. Не хочу.

Ирина Андреевна отозвала Дмитрия на кухню. Говорила шепотом, хотя Сергей Петрович еще не вернулся:

– Что случилось? Что она видела?

Дмитрий тяжело вздохнул:

– Халат окровавленный из сумки достал. Она увидела.

Мать ахнула, прижала руки к груди.

– Я же говорила! Надо быть осторожнее! – она засуетилась. – Ладно, я сама пойду, поговорю с ней.

– Мам, она не слушает…

– А ты иди пока, не мельтеши.

Ирина Андреевна пошла к Нине. Дмитрий слышал за дверью ее мягкий голос, потом снова тишина. Через несколько минут мать вышла, расстроенная.

– Не верит мне. Говорит, что папа врет, что у него какие-то темные дела… И что подарки эти… Откуда, говорит, у нас такие деньги?

Дмитрий молчал.

Вернулся с работы Сергей Петрович. Ирина Андреевна встретила его в прихожей и быстро, шепотом, ввела в курс дела.

Сергей Петрович хмурился, снял очки, протер их платком. Ни слова не говоря, пошел к Нине.

Дмитрий остался на кухне, слышал только глухие голоса за дверью.

Сергей Петрович вошел к внучке, сел на край кровати. Она сидела, обхватив колени руками, смотрела в стену.

– Ну-ка, внучка, рассказывай, что за сыр-бор?

Нина всхлипнула:

– Дедушка, у папы в сумке халат в крови! Он… он в опасности? Он бандит?

– Глупости какие, – голос деда был спокойным, уверенным, – Во-первых, твой папа врач. Врачи каждый день видят кровь. У него на работе, на скорой, знаешь сколько таких халатов? – он помолчал, – А во-вторых, он мог испачкаться, когда перевязывал, или сам порезаться – всякое бывает. Ты что, своему отцу не веришь?

– Но он странный последнее время… подарки дорогие… джинсы эти, магнитофон…

– Подарки? – Сергей Петрович усмехнулся, – А что, хороший врач не может заработать? Он, между прочим, ночами дежурит, смены почти каждый день. Ты не выдумывай, Нина. Все нормально. Просто ему тяжело сейчас, у него работа тяжелая. А ты еще истерику устраиваешь. Иди, умойся, и чтоб завтра была как человек.

Он встал, вышел. Нина осталась, всхлипывая, но уже тише.

Ирина Андреевна зашла к ней, обняла, погладила по голове.

– Ничего, внученька, все будет хорошо…

Ночь. Дмитрий сидел на кухне, доедал суп. На столе остывал чай. Зашел Сергей Петрович.

Отец был злой, это читалось по напряженным плечам, по тому, как он сел напротив, не глядя.

– Прикрыл я тебя, – сказал сухо, – Врал внучке, что твой окровавленный халат это норма. Что ты устаешь. Что ты хороший врач. – он помолчал, – Стыдно мне было, Дмитрий.

Дмитрий опустил голову.

– Спасибо, батя.

– Не за что. Я не ради тебя, а ради Нины, – Сергей Петрович снял очки, потер переносицу, – Но запомни: если ты еще раз так подставишь семью, если Нина узнает правду – я тебя сам выгоню. Ты должен быть осторожнее. Ты не имеешь права тащить это в дом. Понял?

Дмитрий молча кивнул.

Сергей Петрович встал, вышел.

Дмитрий остался один. Слышно было, как тикают настенные часы.

Он пошел в спальню, закрыл дверь. Достал конверт с долларами, вытряхнул на кровать. Пачка зеленых бумажек. Он пересчитал – пятнадцать сотенных.

Мысль: «1500 баксов. Это же… умереть не встать. Месяц назад я за 20 тысяч рублей – двести баксов – чуть ли не плясал. А тут полторы штуки. На год вперед можно жить не думая».

Но тут же другая мысль: «Цена… Чуть дочь не узнала лишнего».

Он открыл шкаф, залез на верхнюю полку. Там, под стопкой старых простыней, стояла шкатулка Елены. Простая, деревянная, с резным узором. Он снял ее, поставил на кровать.

Открыл. Внутри сережки, которые он ей дарил на свадьбу, старая заколка, несколько писем, перевязанных ленточкой. И маленькая фотография: они вдвоем на набережной, смеются, ветер раздувает волосы.

Он убрал деньги на дно шкатулки, сверху положил безделушки. Закрыл, поставил обратно, задвинул подальше, за коробки.

Сел на кровать. Мысли путались.

«А если бы пуля прошла ниже? Если бы задела легкое? Если бы Череп умер на столе? Справился бы я? А если бы не справился? Что тогда? Крест бы понял? Или…»

Он помотал головой, отгоняя мысли. Проблемы надо решать по мере поступления. Сейчас есть деньги. Есть кабинет. Есть Крест, который теперь Андрей.

Он лег, уставившись в потолок. Заснул не сразу.

Через пару дней после операции смена шла своим чередом. Дмитрий сидел в машине, дядя Коля крутил баранку, Семеныч дремал на заднем сиденье. Затишье.

Дядя Коля вдруг оживился:

– Мужики, выручайте! Никак не успею ешкин кот!

– Чего случилось? – Дмитрий повернулся.

– Купил диван детям. На левак, в комиссионке на Южнопортовой. Забрать надо, а у меня волжанка встала в ремонте. Может, на «рафике» махнем? По-быстрому, пока вызовов нет?

Семеныч открыл один глаз:

– На служебной машине за диваном? Ты охренел, Коля?

– А че такого? Полчаса туда-обратно. Начальство не узнает. Ну, мужики?

Дмитрий пожал плечами:

– Я не против. Если Семеныч согласен.

Семеныч вздохнул:

– Ладно, поехали. Только быстро.

Дядя Коля свернул с основного маршрута, поехал дворами. Места здесь были глухие: пустыри, старые гаражи, стройка, брошенная еще с зимы. Кучи строительного мусора, ржавые контейнеры, лужи.

Дорога шла вдоль забора. Впереди показался КПП, будка, шлагбаум. Около будки горела железная бочка, над ней поднимался дымок.

Их остановил мужик лет шестьдесят, небритый, в ватнике и шапке-ушанке. Руки грел над бочкой.

– Мужики, вы не с ментовки? – спросил он, прищурившись.

– Скорой помощи мы, – ответил дядя Коля.

– А-а, – сторож (а это был он) почесал затылок, – Слушайте, там у меня в сугробе… – он махнул рукой в сторону старых гаражей, – Тело. Я уж час назад нашел, а ментов вызывать боюсь – самого пришьют, я ж раньше сидел. Поймите… Гляньте, может, он пьяный просто?

Дмитрий и Семеныч переглянулись.

– Пойдем, глянем, – сказал Семеныч.

Вышли из машины, пошли за сторожем. Тот привел к полурастаявшему сугробу за гаражами. Вода, грязь, куски льда.

В сугробе, наполовину в талой воде, лежал мужчина. Лет сорок, в приличном, но грязном пальто. Лежал лицом вниз.

Семеныч перевернул его. На спине, под левой лопаткой, – аккуратное входное отверстие. Пулевое. Крови почти не было, вытекла в снег.

Дмитрий наклонился, проверил пульс – пусто. Кожа холодная, трупное окоченение уже наступило. Мертв не больше суток.

Случайно взгляд упал на внутренний карман пиджака. Оттуда торчал край красной корочки.

Дмитрий осторожно вытащил. Удостоверение с гербом РФ. Министерство безопасности Российской Федерации. Майор.

Он быстро сунул обратно.

Семеныч понял по лицу:

– Мент?

– Хуже. Из новых… МБ.

Дядя Коля, подошедший следом, побледнел:

– Пипец, мужики. Нам за это…

Сторож, увидев, что они переглядываются, вообще запаниковал:

– Я ничего не видел, меня тут не было! – и, прихрамывая, побежал к своей будке.

Деваться было некуда. Вызвали милицию.

Минут через двадцать приехал местный участковый на «уазике», за ним опергруппа из РУВД в рафике. Начали оцеплять, фотографировать.

А еще через полчаса подъехала черная «Волга». Вышли двое в штатском, предъявили ксивы – сотрудники МБ. Лица холодные, невыразительные.

Началась толкотня. Местные менты и люди из МБ переругивались, не поделив, чей труп. Криминалисты работали, но чувствовалось напряжение.

Дмитрия, Семеныча и дядю Колю задержали как свидетелей. Выяснилось, что они на служебной машине, не по заданию. Участковый, молодой лейтенант, грозил дяде Коле лишением прав и увольнением. Тот только вздыхал.

Их допросили тут же, у машины. Дмитрий рассказал, как нашли тело, ничего не скрывая. Про удостоверение умолчал.

Менты записали показания, отпустили.

Поздно вечером того же дня Дмитрий возвращался домой. У подъезда его ждали.

Из черной «Волги» вышли двое – те самые, из МБ.

– Доктор Воронцов? Проедемте с нами.

– Куда?

– Недалеко. По делу.

Дмитрий сел в машину. Поехали за город, в сторону МКАД. Остановились у какой-то промзоны: брошенная стройка, полуразрушенное здание, внутри темно, пахнет сыростью и гарью.

Ввели внутрь. В помещении стоял стол, на столе разобранный пистолет Макарова, детали на газете. За столом сидел третий – с лошадиным лицом.

– Садись, доктор, – кивнул он.

Дмитрий сел. Сердце колотилось, но он старался не показывать страха.

Лошадиное лицо заговорил лениво, растягивая слова:

– Доктор Воронцов, ты умный человек. Завтра, когда будешь давать показания оперу, скажешь, что труп был уже холодный, ты его не осматривал, ран не видел. И про удостоверение забудь. Понял?

Дмитрий посмотрел на пистолет, потом в лицо говорившему. Внутри похолодело, но голос не дрогнул:

– А вы кто такие, чтобы мне указывать? Представьтесь. А то разговор какой-то неправильный.

Лошадиное лицо усмехнулся:

– Не надо тебе знать, кто мы. Делай, что сказано, и живи спокойно. У тебя дочка, родители. А то мало ли что в Москве случается. Время такое.

Дмитрий молчал. Понимал: это не бандиты. Эти с корочками. И они не шутят.

Кинул.

– Хорошо. Я понял.

– Вот и умница, – лошадиное лицо кивнул, – Отвезите его обратно.

На следующий день Дмитрий рассказал Семенычу. Тот нахмурился, но ничего не сказал – только кивнул.

Через пару дней Семеныч подошел к нему на подстанции:

– Пробил я того майора. Есть у меня знакомый в одном месте, афганец, сейчас в охране работает. Слово за слово… Узнал: убитый нечистый был. На ореховских работал, помогал им крышевать бизнес. Свои же и убрали, из МБ, скорее всего. Зачистка у них там. Тебе ничего не грозит, если молчать будешь.

Дмитрий выдохнул:

– Спасибо, Семеныч.

– Да не за что. Ты сам-то как?

– Нормально, странно это все. Свои своих…

Семеныч хлопнул его по плечу:

– Привыкай, Димон. Время такое – или ты, или тебя.

Через несколько дней на подстанции тетя Зина отвела Дмитрия в сторону:

– Слышал, Дим, что в районе говорят? Кого-то убили, мента вроде. Разборки у них там свои. Ты поосторожнее там, на вызовах. Время сейчас темное.

Дмитрий кивнул:

– Спасибо, теть Зин.

Она посмотрела на него внимательно, но ничего не спросила.

Дмитрий вернулся домой поздно вечером. В квартире тихо, все спят. На кухне горел свет – остывший ужин под тарелкой и записка от матери.

Он сел за стол, но есть не хотелось. Просто смотрел в окно на огни ночной Москвы. За стеклом темнота, редкие фонари, где-то вдалеке светятся окна высоток.

Осторожно зашел к дочери. Она спала, уткнувшись носом в подушку. Лицо спокойное, но под глазами тени – видно, что плакала.

Дмитрий долго смотрел на нее. Она вздохнула во сне, перевернулась.

Он постоял еще минуту, потом вышел, прикрыв дверь.

Вышел на балкон, закурил. Апрельская ночь, прохладно, ветер. Внизу шуршат шины редких машин, где-то лает собака.

Мысли текли медленно, устало.

«Череп спасен. 1500 баксов в шкатулке Лены. Нина чуть не узнала правду, но отец прикрыл. Тот майор мертв, и люди с крочками теперь знают его в лицо. Деньги есть. Но цена… Цена растет».

Он достал из кармана рисунок Нины.

«Сегодня я снова кого-то спас. И снова кто-то умер. Череп будет жить, а того майора уже не вернуть. И все эти люди: и бандиты, и менты, и эти, из МБ – они воюют за свое. А я просто делаю свое дело. Спасаю. И буду делать дальше. Ради нее».

Он посмотрел на рисунок, потом на окно Нины.

«Ради нее».

Тушил сигарету о перила, выбросил. Зашел в комнату, ложился.

Долго не мог уснуть. В голове мелькали лица: Череп на столе, лошадиное лицо с пистолетом, Нина с ужасом в глазах, Крест, протягивающий конверт. Все смешалось.

Перед сном подумал: «Надо завтра позвонить Кресту, узнать, как Череп. И Нине… с Ниной надо поговорить. Объяснить. Хотя что тут объяснишь?»

Заснул под утро.

Глава 13. След

Утро на кухне было обычным. За окном апрельский рассвет, по набережной изредка проезжали машины. Дмитрий пил чай из граненого стакана, смотрел в окно. Нина копалась в портфеле у двери.

– Пап, ты мне мешки для мусора достанешь? – спросила она, завязывая шнурки, – Послезавтра субботник, деда сказал ты не работаешь. Учительница просила отцов помочь ветки грузить, мешки принести.

– Во сколько? – Дмитрий отхлебнул чай.

– К десяти. Сможешь?

– Конечно, дочка. Приду.

Нина улыбнулась, чмокнула его в щеку и выскочила за дверь. Ирина Андреевна мыла посуду у раковины.

Телефон зазвонил резко, неожиданно. Дмитрий снял трубку.

– Воронцов Дмитрий Сергеевич? – голос был официальный, с казенной интонацией.

– Да.

– Капитан Греков, уголовный розыск. Вам необходимо явиться для уточнения показаний по факту обнаружения трупа на Южнопортовой. Петровка, 38, кабинет 412. К одиннадцати ноль-ноль.

Дмитрий молчал секунду.

– Я понял. Буду.

Положил трубку. Мать обернулась:

– Что случилось, сынок?

– По работе, мам. Вызвали, – он поднялся, надел куртку.

Вышел в подъезд, нажал кнопку лифта. Внутри было тревожно. «Греков. Этот опер с красными глазами. Чего ему надо?»

Петровка, 38. Серое здание с колоннами, у входа милиционер в будке проверил паспорт, кивнул. Дмитрий поднялся на третий этаж. Коридор с облупившейся краской, запах махорки и сырости. Под ногами линолеум в пузырях.

Кабинет 412. Он постучал, толкнул дверь.

Греков сидел за столом, заваленным папками. На стене портрет Ельцина, вырезанный из газеты и прикнопленный к стене. Пепельница полна окурков. Сам капитан был небрит, пиджак мятый, глаза красные – не выспался.

– Садись, Воронцов, – Греков кивнул на стул.

Дмитрий сел, положил руки на колени.

– Я тебя не просто так вызвал, – Греков сцепил пальцы, – Ты мне сразу не понравился. Врач, а глаза бегают.

– Я сказал все, что видел.

– Сказал, да не все, – Греков наклонился вперед, – Я ж десять лет в уголовке, меня не обманешь. После того как вы труп нашли, решил по своим каналам пробить, кто ты такой поподробнее. Врач, Склиф, сейчас на скорой, это все уже было известно. Но вот наткнулся на любопытную вещь.

Он открыл тонкую папку, лежавшую сверху. Достал старую бумагу: протокол, пожелтевший по краям.

– Петровско-Разумовский рынок, 10 марта 1991 года. Перестрелка. Погибшая – женщина 35 лет, учительница, случайная жертва. Елена Воронцова.

Дмитрий замер. Внутри все оборвалось.

Греков смотрел внимательно, не мигая.

– Твоя жена? Я ночь не спал, все это дело поднимал. Совпадение? Место то же самое, где сейчас твой Крестовский заправляет. Ты, Воронцов, с измайловскими якшаешься, в качалку на Таганке ходишь, а тут такой труп… Я не говорю, что ты виноват. Но задумайся: ты спасаешь тех, кто, может быть, в той стрельбе участвовал. Кто стрелял неизвестно. Может, измайловские, может, долгопрудненские. А может, и твои новые друзья.

Дмитрий молчал.

– Я не зверь, понимаю: у тебя дочь больная, деньги нужны, – Греков откинулся на спинку стула, – Но ты на той стороне. А на той стороне людей убивают. И твою жену убили. Ты им помогаешь. Не стыдно тебе?

Дмитрий поднял глаза.

– Я никого не убиваю. Я спасаю. Это моя работа.

Греков усмехнулся, криво, без веселья.

– Работа… Знаешь, какая у меня зарплата? Тыщи три-четыре, и те задерживают. А у тебя, небось, в долларах?

Дмитрий промолчал.

Греков встал, подошел к окну. Смотрел вниз, на улицу.

– Ладно, иди. Показания твои я записал. Но запомни: я за тобой следить буду. Не потому что ты плохой, а потому что ты мой единственный шанс подобраться к ним. Рано или поздно они ошибутся, и ты это увидишь. Тогда и поговорим.

Дмитрий поднялся, направился к двери.

– Воронцов, – Греков обернулся, – Мне правда жаль твою жену. Но это ничего не меняет. Ты сделал выбор. За него отвечать придется.

Дмитрий вышел, прикрыл дверь.

На улице было серо, ветрено. Он шел по тротуару, не разбирая дороги. Мысли путались.

«Кто стрелял? Крест был там? Если был – знает? А если знает – скажет?»

Остановился у киоска, хотел купить сигареты, но раздумал. Сунул руку в карман, нащупал мятую пачку «Примы». Закурил прямо на ветру, прикрываясь ладонью.

Вспомнил: у отца дома есть подшивка старых газет. Может, писали что-то про ту перестрелку? Хотя вряд ли – в 91-м такие новости давали на третьей полосе мелким шрифтом. Но проверить стоило.

Он затушил окурок, сунул в урну, пошел к трамвайной остановке.

Вечер опускался на спальный район. Марьина Роща, старая пятиэтажка, облупившаяся штукатурка. Греков поднялся на четвертый этаж. Вставил ключ в замочную скважину, толкнул дверь.

В квартире пахло щами. Жена, в халате поверх ночной рубашки, сидела на кухне, подперев щеку рукой. Увидела его, встала.

– Ты где был? Я звонила на работу, никто не брал трубку. У Славика температура 38.5. Скорая приезжала, укол сделали, сказали ОРВИ. Аспирин велели самим давать, но ты же знаешь, в аптеке ничего нет. Я еле нашла у соседки две таблетки.

Греков снял пиджак, повесил на спинку стула.

– Денег нет?

– Нет. Когда зарплата?

– Завтра обещали.

Он сел за стол. Перед ним стояла тарелка с щами, рядом еще тарелка с макаронами и тушенкой. Жена села напротив.

– Что-то случилось? Ты сам не свой.

Греков помешал вилкой макароны, отправил в рот. Пожевал, проглотил.

– Врач этот, Воронцов… – сказал он, не глядя на жену, – Жена у него год назад на рынке погибла, под разборку попала. А он теперь этих же бандитов лечит. И я его должен ловить. А он, может, и не виноват вовсе, просто дочка у него больная.

Жена вздохнула.

– Сильно болеет?

– Волчанка, вроде как. Наверно серьезно, раз взяла на опг работать.

– А если бы у нас Славки тяжело заболел? Ой, тьфу, тьфу, тьфу, – постучала три раза по столу, – Ты бы что делал Игорь?

Греков отложил вилку.

– Я бы не пошел к бандитам.

– А куда бы пошел? В сторожы? В грузчики? Там зарплата как у нас. Ты честный, я знаю. Но он, может, тоже честный был, пока нужда не прижала.

Греков молчал.

– Вот видишь, – жена встала, убрала тарелку, – Ты его не суди. Ты просто работу свою делай. А судить не наше дело.

Она ушла в комнату к сыну. Греков остался один. Сидел, смотрел в окно на темную улицу. Мысли возвращались к Дмитрию.

«Вот и получается, Воронцов, – думал он, – Ты пошел за деньгами, я остался при своей совести. А кто из нас прав – непонятно. У тебя дочка, у меня сын. И денег нет ни у тебя, ни у меня. Только ты нашел выход, а остался при совести. ПОл страны так живет сейчас, я чем лучше?..»

Он вздохнул, встал, пошел в комнату.

Сын спал, раскрасневшийся от температуры. Жена сидела рядом, гладила по голове. Греков постоял на пороге, потом подошел, потрогал лоб.

– Завтра с утра в аптеку схожу, – сказал, – Узнаю, может, что новое привезли.

– Угу, – жена кивнула, – Иди ложись. Я тут посижу.

Греков вышел. Лег на диван в гостиной, долго ворочался, уснул только под утро.

Утро на подстанции началось с чая. Дмитрий сидел на кухне, крутил в руках кружку с выщербленной эмалью. Напротив Семеныч нарезал хлеб толстыми ломтями. Дядя Коля возился с «рафиком» во дворе – оттуда доносилась его неизменная ругань: «Ешкин кот, ну сколько можно!»

Тетя Зина заглянула в дверь:

– Че сидим, пригорюнились? Свобода, пока вызовов нет. Сейчас я вам таких историй порасскажу – обхохочетесь!

Она плюхнулась на табуретку, поправила очки на цепочке.

– Вот, помню, сама еще фельдшером работала, пока ногу не заклинило… В общем-с, притащили мы как-то бабульку из области. Чумазая от сельской грязи, с обострением холецистита. Бабулька знать таких слов не знает. У нее "унутрях болит". В толстенной карте целый набор болячек… Рекомендации бабулька привычно игнорирует. Любит сало и выпить. А в больницу ложится только к зиме, когда огород убран и скотина пошла под нож. Она и сейчас недовольна, "несогласная госпитализироваться", потому что утром "курей" кормить и козу доить!

Семеныч хмыкнул:

– А ты ей что?

– А что я? Я говорю: «Бабушка, у вас там, может, инфаркт был?» А она: «Не, не было. Миокарды какие-то были, и все». Я чуть со смеху не лопнула!

Дядя Коля заржал:

– Миокарды! Это ж надо придумать!

Семеныч усмехнулся, наливая себе чай.

– А у меня вчера вызов: мужик орет: «Скорая! Живот болит сильно!» Я спрашиваю: «А куда отдает?» Он: «В очко!».

Дядя Коля как раз зашел, услышал конец, заржал:

– Ну и что?

– Оказалось пива с воблой перебрал. Банальное отравление.

Тетя Зина махнула рукой:

– Это что! Я вот еще вспомнила. Звонит баба, кричит: «Ребенку плохо!» Я спрашиваю: «Сколько лет вашему ребенку?» – «Да маленький еще, 30 лет». Я: «Так это мужчина!» – «Не-е, он еще хлопец…»

Все захохотали. Дмитрий тоже улыбнулся.

– А вот у нас в Склифе случай был, – сказал он неожиданно для себя, – Привозят пацана лет четырех, мать в истерике: «У него из пупка кишка лезет!». Готовим к операции. А он просится в туалет. Санитарка ведет, а он рукой за что-то цепляется и вытаскивает из-под рубашки вишню. Обычную вишню, которую в пупок засунул и забыл. Мать спрашивает: «Почему не сказал?» А он: «Вы не спрашивали».

История понравилась. Семеныч хлопнул ладонью по столу:

– Вот это диагносты! А мы тут с миокардами маемся.

Тетя Зина, отсмеявшись, посерьезнела. Посмотрела на Дмитрия внимательно.

– Ты чего сам не свой сегодня? Случилось что?

Посмеявшись, замолчали. Тетя Зина посмотрела на Дмитрия внимательно:

– Дим, а ты чего такой смурной? Случилось что? Ты не стесняйся, рассказывай.

Дмитрий помолчал, потом сказал:

– В милицию вызывали. По тому делу, с трупом.

– По тому? – переспросил Семеныч, – Где мы нашли в сугробе?

– Да. Греков, капитан из оперов, допрашивал.

– И чего он хотел? – насторожился дядя Коля.

– Хотел понять, не связан ли я с измайловскими. И про жену мою говорил… – Дмитрий запнулся, – Про то, что она на том же рынке погибла, где сейчас Крест заправляет.

Семеныч посерьезнел:

– И что ты ему сказал?

– А что я мог сказать? Правду: что я врач, лечу всех подряд. А про жену… Я и сам теперь не знаю, что думать.

Тетя Зина вздохнула, поправила очки на цепочке.

– Слушай, Дим. Я баба простая, но тебе скажу: не мучайся. Те люди, что Лену убили, – они уже или в земле, или по зонам. А ты сейчас живых спасаешь. И дочку свою спасаешь. Остальное не твое дело. Понял?

Дмитрий кивнул.

– Понял, теть Зин.

– Вот и молодец. А ментов этих… – она махнула рукой, – У них работа такая всех подозревать. Ты свое дело делай.

Дмитрий поднялся, подошел к окну.

– Ладно, спасибо. Пойду проветрюсь.

После смены Дмитрий поехал в гаражный кооператив «Яуза-2». Метро, потом пешком через пустыри. У ворот его уже ждал Кубик – кивнул, отворил калитку.

В боксе было светло, горела лампа дневного света. Череп сидел на стуле, рука на перевязи, вид бодрый. Крест стоял у верстака, курил.

– Здаров, док, – оскалился Череп, – Глянь, как моя рана? Заживает?

Дмитрий подошел, размотал бинт. Осмотрел. Отделяемого по дренажу почти нет, сукровица чистая, края без покраснения.

– Молодец, – сказал он, – Заживает хорошо. Дренаж снимем, а швы… давай через две недели, для надежности. Антибиотики колишь?

– Ага, сам уже приловчился в ногу делать как ты показал. Больно собака конечно, но делаю как сказано.

– Молодец, это важно. Иначе без руки остаться можешь.

– А пить можно? – тут же спросил Череп.

– Нельзя. Еще неделю точно, потом по чуть-чуть.

Череп вздохнул, но согласно кивнул. Дмитрий обработал рану, аккуратно вытащил резиновую трубочку дренажа, наложил свежую повязку.

Крест наблюдал молча. Когда Дмитрий закончил, отозвал его в сторону.

– Док, тут такое… – лицо у Креста было мрачным, – Помнишь Серегу, студента из МАДИ, что тебя возил?

Дмитрий напрягся.

– Помню. Что с ним?

– Убили вчера, – Крест сжал зубы, – Под перестрелку попал. Сидел в машине, ждал, а по ним из автоматов. Даже ствола в руках не держал, пацан совсем.

Дмитрий почувствовал, как внутри все сжалось.

– Сколько лет ему было?

– Девятнадцать. Мать одна, отец в Афгане лег. Я уже отнес ей деньги, на похороны и так, на первое время.

– … Мда уж, не знаю что и сказать, жалко пацана, – тихо сказал Дмитрий. – А мать одна…

Крест отвернулся, закурил.

Дмитрий молчал, переваривая. Серега, тот самый парень, что вез его ночью, рассказывал про институт, про то, как отчислили… Теперь его нет.

Он посмотрел на Креста.

– Андрей, – голос его был глухим, – Ты год назад, в марте 91-го, на Петровско-Разумовском рынке был? Там стреляли тогда.

Крест резко обернулся. Долго смотрел в глаза. Потом сказал тихо, без жаргона:

– Был. Все там были. Разборка была с долгопрудненскими. Я тогда только из армии вернулся, меня пристроили на подхвате в первое время. Ствола в руках не держал, помогал наших выносить. А что?

– Жена моя там погибла. Случайно, под раздачу попала.

Крест замер. Потом опустил голову.

– Я не знал, док. Честно. Тех, кто стрелял, уже нет почти всех, кого завалили, кто сел. Я так и поднялся, что повязали многих. Да а если б знал сказал бы? – он помолчал, – Не знаю Дим. Там свои законы. Но тебе… тебе бы сказал, наверное. Ты меня спас, я тебе по гроб обязан.

Дмитрий кивнул. Горло перехватило.

– Ладно, Андрей. Я пойду.

– Док… – Крест шагнул к нему, – Ты это… не думай плохо. Я правда не знаю.

Дмитрий вышел из бокса, не оборачиваясь.

Ночная Москва встретила ветром и редкими фарами. Дмитрий шел по набережной, не замечая дороги. Мысли крутились, как заевшая пленка.

«Он был там, но не стрелял. А кто стрелял неизвестно. И уже не узнать. И что мне теперь делать с этим знанием?»

Вспомнил Лену. Ее улыбку, когда они гуляли здесь же, по набережной, держась за руки. Как она смеялась, когда Нина была маленькой, бегала впереди, собирала камешки. Как пахли ее волосы.

Глаза защипало. Он остановился у парапета, достал сигарету. Руки дрожали, когда подносил зажигалку. Затянулся глубоко, глядя на темную воду.

Где-то там, за поворотом, Петровско-Разумовский рынок. Люди с лошадиными лицами. Греков в своей квартире. Мертвый Серега. И Лена.

Дмитрий вернулся домой поздно. В квартире тихо, все спали. На кухне как всегда горел ночник и лежал ужин с запиской матери.

Он сел за стол, но есть не мог. Просто смотрел в окно на огни ночной Москвы.

Осторожно зашел в комнату Нины. Девочка не спала – сидела на кровати, поджав ноги, в руках альбом и карандаши.

– Пап? – она подняла глаза, – Ты чего такой?

– Устал, дочка. Работа тяжелая. А ты почему не спишь?

Нина протянула ему рисунок.

– Я тебе нарисовала. Хотела утром показать.

На листе была набережная, Москва-река, Кремль вдалеке. Простой пейзаж, без людей. Дмитрий смотрел, и к горлу подступил ком. Он обнял дочь, прижал к себе.

– Спасибо, дочка. Красиво очень.

Нина уткнулась носом ему в плечо.

– Пап, ты только не пропадай. Ладно? Я за тебя боюсь.

– Не пропаду. Обещаю.

– А как ты себя чувствуешь? А то я вечно в работе, и поговорить с тобой нет времени.

– Хорошо! Уже почти не болит ничего, и не устаю. Пап, а пойдем после субботника в парк погулять?

– Это хорошо, значит лекарство помогают, но не забывал пить таблетки.

– Хорошо-о-о, но они горькие такие, фу, – Нина высунула язык.

– Ахаха, ну ничего, потерпишь. А парк, да давай сходим конечно.

Он поцеловал ее в макушку, вышел.

Балкон. Апрельская ночь, прохладно, ветер гонит по небу рваные облака.

Дмитрий закурил, оперся на перила.

Мысли текли медленно, устало.

Греков прав – я на той стороне. Но другой стороны у меня нет. Там Нина, мать, отец. Там работа, которую я умею делать. И я не могу бросить. Ради нее».

Он постоял еще, потом затушил сигарету о перила, зашел в комнату.

Прошел в спальню, разделся, лег. Долго смотрел в потолок. Вспомнил лицо Грекова, его слова: «Ты сделал выбор. За него отвечать придется».

«Придется так придется», – подумал он.

Заснул под утро.

Глава 14. Субботник

Дмитрий проснулся от того, что за стенкой заиграл магнитофон. «На-На» узнал он сразу, «Фаина». Улыбнулся. Нина в последнее время вставала сама, без будильника, и сразу включала музыку. Хороший признак.

На кухне уже хлопотала мать. Отец, как всегда по субботам, читал газету в гостиной, изредка покашливая.

– Садись, сынок, – Ирина Андреевна поставила перед ним тарелку с гречневой кашей и стакан чая в подстаканнике. – Нина уже оделась, с утра пораньше вскочила, субботник ведь.

В кухню влетела Нина. На ней были старые джинсы и куртка, которую Дмитрий помнил еще с прошлой осени. Щеки разрумянились, глаза блестели.

– Пап, ты готов? А я таблетки выпила!

– Молодец, дочка, – Дмитрий потрепал ее по голове, – Ответственная. Садись, поешь хоть.

– А бутерброды? Бабушка уже собрала!

Ирина Андреевна протянула им два свертка в газетной бумаге.

– Сытные, – сказала она, обращаясь к Дмитрию. – С колбасой что ты принес на днях, и сырок подрезала вам.

– Спасибо, мам.

Нина схватила свой сверток и потащила отца к выходу.

На улице было свежо, солнечно, но по-апрельски прохладно. Ветер гнал по небу облака. Дмитрий посмотрел на дочь: румянец, дыхание ровное, не задыхается при ходьбе. Преднизолон делал свое дело. Волчанка отступала.

– Хорошо выглядишь, – сказал он.

– Ага, я уже почти здорова! – Нина подпрыгнула, – Там Катя будет, мы с ней познакомились на прошлой неделе, она перевелась к нам. Обещала прийти.

– Новая подружка это хорошо.

– Ну да! У нее джинсы простые, а она мои увидела, сказала: «Классные, Levi’s настоящие? Где достали?» Я сказала, что ты подарил.

– Скромнее надо быть, – заметил Дмитрий.

– А я и так скромно! Просто похвасталась чуть-чуть.

Он усмехнулся.

Территория школы полна людей. Родители и ученики таскали ветки, сгребали прошлогоднюю листву, красили бордюры. Из подсобок выносили старые парты и стулья, грузили в кузов старенького ГАЗ-53 с высокими бортами. Водитель, пожилой мужик в кепке, покрикивал: «Аккуратнее, не ровен час, уроните!»

Дмитрий взялся за тяжелую работу – носил ветки к грузовику. Рядом суетились другие отцы, кто-то курил в сторонке, учительница биологии делала вид, что не замечает. Бабы галдели, обсуждая цены на рынке: «Мясо опять подорожало!», «А масло вообще исчезло, даже по талонам». Знакомая какофония.

Нина нашла Катю. Девочки возились у кучи листвы, таскали ее в мешках. Катя была невысокая, худенькая, в простеньком пальтишке и стоптанных сапожках. Видно, что семья небогатая. Она с восхищением косилась на Нинины джинсы.

– Слушай, а они правда «Levi’s»? Настоящие? – спросила Катя, когда они остались вдвоем.

– Ага. Папа подарил. И магнитофон у меня новый, «AIWA», кассеты есть разные.

– Ой, а можно прийти послушать? – глаза Кати загорелись.

– Конечно! Приходи на неделе после школы. У нас бабушка пирожки печет вкусные.

– А у тебя папа вон какой… сильный, – Катя кивнула в сторону Дмитрия, который ловко закидывал ветки в кузов.

– Он у меня доктор, – с гордостью сказала Нина, – На скорой работает.

– Класс…

Дмитрий заметил, что девочки смотрят на него, и подошел, вытирая пот со лба.

– Привет, – улыбнулся он Кате, – Ты Нинина подружка?

Та смутилась, спряталась за Нину.

– Да, это Катя, – представила Нина, – Мы с ней теперь дружим.

– Приходи в гости, Катя. Музыку послушаешь новую, накормим вкусным.

Девочка кивнула и убежала к куче листвы.

Дмитрий как раз заканчивал грузить очередную партию веток, когда со стороны школьного крыльца послышались наглые голоса. Компания пацанов, человек пять, расселась на скамейке, не работая. Они курили, громко ржали, отпуская шуточки в адрес проходящих девчонок.

В центре компании был Артем Кольцов. Дмитрий узнал его сразу – тот же наглый взгляд, та же развязная манера.

Артем заметил Нину. Поднялся, не спеша подошел к ней.

– О, малая, а у тебя джинсы новые? – он протянул руку, попытался ухватить за пояс, – Дай пощупаю, фирма небось?

Нина отдернулась, попятилась:

– Отстань!

– Чо, борзая? – Артем схватил ее за рукав, – Ты че, не знаешь, кто мой батя? Он тут все точки держит. Я тебя быстро научу уважать нас!

Дмитрий видел это краем глаза. Он бросил ветки и быстрым шагом, почти бегом, оказался рядом.

– Отпусти, – сказал грубо.

Артем на секунду опешил, но быстро справился.

– А ты кто такой? – он нагло уставился на Дмитрия.

– Я сказал, отпусти, – Дмитрий сделал шаг вперед, – И больше к ней не подходи.

Артем отдернул руку, но не отступил. Ухмыльнулся, оглянулся на своих, ища поддержки.

– Щас батя придет, он тебе покажет, понял?

Дмитрий молча смотрел ему в глаза. Пацан первым отвел взгляд, сплюнул и пошел к скамейке, на ходу бросив:

– Погоди, вечером встретимся.

Нина прижалась к отцу. Руки у нее дрожали.

– Пап, он противный… Я боюсь его отца, он страшный такой, бандит наверно.

– Не бойся, – Дмитрий обнял дочь, – Я рядом.

К школе, визжа тормозами, подкатила черная «Волга». Из нее, хлопнув дверцей, вышел он. Кожаная куртка, джинсы, на пальце перстень. Держался вальяжно, уверенно, чуть расставив ноги.

Артем метнулся к нему, затараторил, тыча пальцем в сторону Дмитрия. Мужик усмехнулся, похлопал сына по плечу и неторопливо направился к Воронцову. Остановился в двух шагах.

– О, Воронцов, – узнал он, – Помню тебя еще с родительского собрания. Ты тогда храбрый был, на понт меня брал. А я, знаешь, не люблю, когда на меня наезжают.

Голос у Сергея был с ленцой, московское аканье: «наезжают».

– Я не наезжал, – спокойно ответил Дмитрий, – Я просил, чтобы твой сын мою дочь не трогал.

Кольт достал пачку «Marlboro», не спеша прикурил, выпустил дым в сторону.

– Слышь, Воронцов. Я про тебя все знаю. Где живешь знаю. Котельническая, восьмой этаж. Ты это… поаккуратнее. А то мало ли что.

Внутри у Дмитрия все кипело, но он держал лицо.

– Угрожаешь?

– Да боже упаси, – он развел руками, усмехаясь, – Я просто предупреждаю. Ты, вижу, мужик взрослый, должен понимать. Кольтом меня кличут. Почему не спрашивай, не скажу. Но запомни: я слов на ветер не бросаю.

Он развернулся и, не оглядываясь, пошел к «Волге». Артем увязался следом, на прощание оглянувшись с наглой ухмылкой.

Нина подошла, взяла отца за руку. Дмитрий чувствовал, как дрожат ее пальцы.

Неподалеку, у кучи старых парт, стоял мужик лет сорока в простой куртке и кепке. Он курил, прищурившись, и слышал весь разговор. Видел, как Кольт угрожал. Позже, на Петровско-Разумовском рынке, встретив близкого Креста, он в разговоре обмолвится: «Слышь, сегодня на субботнике с сыном был, видел Воронцова, ну врача Креста, Кольт из таганских прессовал его». Так информация естественным путем дойдет до Андрея. Но это будет позже.

А пока Дмитрий обнял дочь и повел ее к выходу с территории школы.

ДК встретил их запахом пыли и старых тряпок. Здание когда-то было гордостью района: колонны, высоченные потолки, лепнина. Теперь штукатурка облупилась, в вестибюле пахло сыростью. На скамейках сидели бабушки в платках, ожидая внуков.

– Пап, я пошла! – Нина чмокнула его в щеку и убежала в зал.

Дмитрий остался один. Послонялся по фойе, заглянул в буфет, где продавали чай в граненых стаканах и сомнительные пирожки с повидлом по шесть рублей. Взял стакан, забрался с ногами на широкий подоконник у окна. Из форточки дуло, он приоткрыл ее пошире и закурил. В ДК курить запрещалось, но кто проверял?

Из зала доносилась музыка: какой-то медленный вальс, пианино дребезжало. Дмитрий смотрел, как мелькают в окне тени. Иногда удавалось разглядеть Нину в круговерти юбок. Она двигалась легко, с удовольствием.

«Хорошо, что она есть, – подумал он».

Вспомнил Кольта. Его ухмылку, его слова про Котельническую, про восьмой этаж. Знал ведь, гад, куда бить. Дмитрий затянулся поглубже, выпустил дым в форточку.

«Разберемся. Как-нибудь разберемся».

Мысли текли медленно. Вспомнил Грекова, его слова про выбор. Вспомнил Семеныча, его вечную усталость и циничные шутки и Афган. Вспомнил Креста, который признался, что был на том рынке. И Лену.

Прозвенел звонок. Из зала повалили девчонки, раскрасневшиеся, мокрые. Нина вылетела первой, бросилась к нему:

– Пап, классно было! Мы новый танец учили, я все запомнила! Пойдем домой, я кушать хочу ужасно!

– Пойдем, – он слез с подоконника, – Бабушка, небось, уже ужин приготовила. Сегодня рыбу в духовке обещала с пюре.

На подстанцию Дмитрий пришел пораньше, к вечерней смене. В диспетчерской, как всегда, дымила тетя Зина. «Астра» тлела в пепельнице, она крутила ручку рации, одним глазом поглядывая в окно.

– О, Димон, – кивнула она, – А Семеныч твой в курилке у главного входа, смурной какой-то.

– Случилось что?

– Иванов вызывал, – она понизила голос, – Чего-то про вызовы вынюхивал.

Дмитрий вышел во двор. Семеныч сидел на скамейке, курил, смотрел в одну точку. Рядом дядя Коля.

– Здаров, – Дмитрий присел рядом.

– Здаров, коль не шутишь, – буркнул Семеныч, – Иванов вызывал сегодня. Сейчас опять вызовет, и что ему в субботу не сидится дома как нормальному.

Из окна диспетчерской высунулась тетя Зина:

– Мужики, к главному! Шевелитесь, пока не разорался.

Кабинет Иванова.

Стол завален бумагами, Иванов сидел в новом пиджаке, перед ним лежал какой-то бланк.

– Заходите, – буркнул он, не поднимая глаз.

Дмитрий и Семеныч вошли, остановились у стола.

– Вот, полюбуйтесь, – Иванов ткнул пальцем в бумагу, – Рапорт. Вашу машину видели на Южнопортовой, в районе старых гаражей. Аккурат когда там труп нашли. В нерабочее время. Объясните, почему скорая была там, где не было вызова? Левачите на служебной машине?

Дмитрий внутренне напрягся. Тот самый труп, майор МБ. Все всплыло.

– Не левачили мы, – спокойно сказал он, – Заблудились. Ехали по вызову, адрес перепутали. Там улицы похожи, корпуса путаные. А труп нашли случайно, когда назад возвращались.

Иванов поднял глаза, прищурился:

– В натуре, Иванов, ты че, охренел? – встрял Семеныч жестко, – Мы там диван что ли возили? Мы работали. Адрес тот же, дом 15, корпус 2, только мы в корпус 3 сунулись, а это через пустырь. Всякое бывает. Ты сам карту посмотри, там эти корпуса в три ряда.

Иванов не верил. Это читалось в его глазах. Но доказательств не было. Он постучал пальцем по бумаге, потом отодвинул ее.

– В последний раз вас предупреждаю. Еще раз и вылетите оба. Чтоб никаких левых маршрутов. Поняли?

– Поняли, – в один голос ответили Дмитрий и Семеныч.

Вышли в коридор. Семеныч сплюнул:

– Сука, прикопается еще раз убью. На форд себе копит, гад, вот и трясется над каждой копейкой. Лишь бы мы не левачили, а то его мечта о иномарке накроется.

– Спокойно, – Дмитрий положил руку ему на плечо, – Прорвемся. Показаний нет, свидетелей нет. Он просто показывает что начальник.

– Знаю, но осадочек остался, – Семеныч достал новую сигарету, – Ладно, пошли чай погоняем пока не началось.

Радио ожило через полчаса, пока они курили у машины. Голос тети Зины, чуть насмешливый:

– Первая, на вызов. Качалка в подвале на Таганке, Малый Факельный, дом 8. Травма половых органов. Повторяю: травма половых органов.

Дядя Коля, сидевший за рулем «рафика», заржал в голос:

– Ну, мужики, ну и вызов! Травма половых! Кого там интересно битой огрели?

– Едем, – коротко сказал Дмитрий

Качалка располагалась в полуподвале старого дома. Спуск вниз, железная дверь, запах соответствующий. Внутри гудели динамики: It's My Life – Dr. Alban.

Дмитрий и Семеныч вошли. В помещении было тесно: штанги, гантели, самодельные тренажеры, на стенах плакаты Шварценеггера и Сталлоне. В углу, на обшарпанном диване, сидел пациент – здоровенный детинушка лет двадцати пяти, в майке-алкоголичке и трениках. Лицо у него было красное, хоть и от натуги, а больше от стыда. Рядом топтались трое таких же «братков» в спортивных костюмах с золотыми цепями на шеях.

– Мужики, выручай! – взмолился пациент, увидев Дмитрия. – Пацаны западло устроили, а я как дурак…

Дмитрий посмотрел на то, что торчало у него из ширинки. Стеклянная бутылка из-под «Спрайта», 0,33, зеленая, горлышком вперед. Член распух, застрял намертво.

– Давно сидит? – спросил Дмитрий, присаживаясь на корточки.

– Часа полтора, – простонал парень, – Сначала ничего, а потом раздуло, вытащить не могу.

Семеныч за спиной хмыкнул:

– В Афгане даже такого не видел.

Дмитрий осторожно осмотрел. Пульсация есть, цвет нормальный, синюшность не сильная. Ишемии пока не наблюдается. Повезло.

– Водой обливали? – спросил он.

– Мылом мазали не лезет! – выкрикнул один из братков.

– Лед есть?

– В холодильнике, для пива, – другой кивнул в угол.

– Тащи.

Дмитрий обернулся к Семенычу:

– Вазелиновое масло есть в укладке?

Семеныч полез в сумку, пошарил, чертыхнулся:

– Лидокаин на прошлом вызове кончился, вазелинового вообще не было. Забыли пополнить.

Дмитрий вздохнул. Посмотрел на бутылку, на братков, которые сгрудились вокруг.

– Значит, подсолнечное, – сказал он громко, – И чтоб никто не курил. Тут кислородный баллон. Если рванет, без члена останетесь все.

Братки испуганно отшатнулись. Один метнулся за маслом.

– Сейчас будем делать так, – Дмитрий взял принесенный лед, завернул в тряпку, приложил к месту затора, – Сиди смирно. Минут двадцать подождем, отек спадет. Потом маслом польем и аккуратно вытащим.

Пациент сидел, зажмурившись, и тихо поскуливал. Братки переглядывались, но молчали.

Через двадцать минут Дмитрий проверил – отек действительно уменьшился. Он полил горлышко подсолнечным маслом, велел парню глубоко дышать и, зафиксировав бутылку одной рукой, другой осторожно потянул член на себя. Бутылка вышла почти без усилий.

Пациент облегченно выдохнул, откинулся на диван. Братки загоготали, захлопали в ладоши:

– Ну, Колян, ну ты даешь! Теперь у тебя спрайтовая попка!

– Заткнитесь, – простонал Колян, но уже улыбался.

Он полез в карман треников, вытащил пачку долларов, сунул Дмитрию:

– Док, бери, не обижай!

Дмитрий отодвинул руку.

– Не надо. В следующий раз думай головой, а не другим местом. Понял?

– Понял, док. Спасибо.

Семеныч уже стоял в дверях, качал головой:

– Эх, молодежь… Раньше хоть блинами от штанги баловались, а теперь импортными бутылками. Прогресс.

В машине, когда отъехали, все трое: Дмитрий, Семеныч и дядя Коля – заржали в голос. Дмитрий смеялся, вытирая слезы, и чувствовал, как отпускает напряжение всего дня. Кольт, Иванов, труп: все это отступило перед абсурдностью ситуации.

– Ну и денек, – выдохнул дядя Коля, – То трупы, то бутылки. Завтра что, интересно?

– Завтра будет завтра, – ответил Дмитрий, все еще улыбаясь.

***

Кабинет Грекова на Петровке, 38, был похож на сотни других кабинетов в этом здании: обшарпанные стены, тяжелый запах табака и канцелярии, стол, заваленный папками. Греков сидел, откинувшись на спинку стула, и изучал досье. Перед ним лежала раскрытая папка с фотографиями.

Крупным планом: черно-белое фото среднего качества. Мужчина с короткой стрижкой, колючий взгляд, шрам на скуле. Снято то ли в отделении, то ли просто на улице, не поймешь. Подпись: «Крестовский Андрей Федорович, 1964 г.р.».

Греков пробежал глазами текст. Детдом. ВДВ. Афганистан. Медаль «За отвагу». Родители погибли в автокатастрофе, когда ему было шестнадцать. Дальше шла графа «Семейное положение», но там строчка обрывалась, была зачеркнута, и вместо нее стоял прочерк. Греков перевернул страницу, не давая себе задержаться на этом.

Рядом заглянул молодой лейтенант, принес свежий чай в мутном стакане.

– Чего, Иваныч, интересный зверь? – кивнул он на папку.

Греков отхлебнул чай, поморщился – заварка дрянь.

– Интересный персонаж, не просто бык очередной. Тут и детдом и ВДВ и Афган. Такие просто так в бандиты не идут. Тут что-то другое.

– Может, жизнь заставила? – лейтенант пожал плечами, – Сейчас многие идут. Вон, в ореховских полно бывших военных.

– Знаю, – Греков закрыл папку, убрал в сейф, – Ладно, иди работай.

Он остался один. Достал сигарету, закурил глядя в окно на сумерки, опускавшиеся на Москву.

«Крестовский, – думал он, – Откуда у тебя такие связи с Воронцовым? Просто спас, или что-то большее?»

Вспомнил Дмитрия, его спокойный взгляд, его твердость. И вспомнил свой долг перед сыном. Денег нет, лекарств нет. А Воронцов, кажется, нашел способ. Правда, какой ценой?

Греков тяжело вздохнул, затушил окурок в переполненной пепельнице. Собрался домой.

Жена, усталая женщина в халате поверх ночной рубашки, металась между кухней и комнатой. Из комнаты доносился надсадный кашель.

– Игорь, наконец-то! – она выскочила в прихожую. – Славик опять температурит. Тридцать девять и два. Скорая опять приезжала, укол сделали, говорят может, уже бронхит начинается. Врач сказал, антибиотик нужен, а в аптеке только отечественный ампициллин. У Славика на него сыпь, ты помнишь? Еще в прошлый раз была. Достать бы что-то импортное. Говорят, в коммерческих аптеках есть, но дорого… Очень дорого.

Греков скинул куртку прямо на пол, прошел в комнату. Сын лежал на диване, укрытый старым одеялом, щеки горели, глаза блестели. Мальчик кашлял, надрывно, с хрипами.

– Пап, пришел? – просипел он.

Греков сел на корточки, потрогал лоб. Горячий. Сухой жар.

– Сейчас, сынок, – он погладил его по голове, – Все будет хорошо.

Вышел на кухню. Жена стояла у плиты, мешала макароны с тушенкой.

– Зарплату так и не дали, – сказал

– И когда теперь ждать?

– В понедельник обещали, я подумаю может займу у кого…

Жена поставила перед ним тарелку. Макароны разварились, тушенка плавала жирными пятнами.

– Что с тобой? – она села напротив, – Ты сам не свой.

Греков молчал, глядя в тарелку. Потом поднял глаза.

– Врача того сегодня вспоминал. Я тебе рассказывал, у которого дочка больная.

Жена помолчала, потом протянула руку через стол, накрыла его ладонь своей. Морщинистой, сухой, теплой.

– Ты делаешь, что можешь, Игорь. Ты честно работаешь.

– Честно, – горько усмехнулся Греков, – А толку? Славику от моей честности легче?

Он заставил себя есть. Макароны были безвкусными, но он жевал, потому что надо. Жена сидела рядом, молчала. За стеной кашлял сын.

***

Дмитрий вернулся домой поздно. Смена закончилась, но он еще полчаса просидел на лавочке у подстанции с Семенычем.

На кухне горел ночник. На столе, накрытом чистой скатертью, стояла тарелка с гречкой и двумя котлетами. Записка, как всегда, рядом.

Дмитрий улыбнулся. Мать всегда оставляла записки. Даже когда ничего особенного не случалось, просто «Мы тебя любим». Это грело.

Из гостиной доносились голоса. Отец читал вслух «Вечернюю Москву», мать вязала, сидя в кресле.

– Слушай, Ира, – раздался голос Сергея Петровича, – «На Петровско-Разумовском рынке найдены трупы двух мужчин с признаками насильственной смерти. По неофициальным данным, это разборки измайловской ОПГ с конкурентами». Господи, когда это кончится?

– Кошмар, – вздохнула Ирина Андреевна, перекрестилась, – Опять эти бандиты. Лену нашу там же убили…

Дмитрий замер в коридоре, прислушиваясь. Сердце кольнуло. Он взял газету, которую отец оставил на краю стола. Нашел заметку. Несколько строк, сухих, казенных. Трупы. Разборки. Измайловские.

«Это он? – подумал Дмитрий, – Крест? Я уже стал забывать кто он такой…»

Он вспомнил их разговор в гараже. «Тех, кто стрелял, уже нет почти». Но кто-то же остался?

Он отложил газету, поел, родители легли спать. Молча вышел на балкон. Достал сигарету, прикурил, оперся на перила. Апрельский ветер трепал волосы.

Из комнаты Нины доносилась тихая музыка. Дочь подпевала, тоненько, но весело. Дмитрий улыбнулся сквозь тяжесть, навалившуюся на плечи.

«Ради нее, – подумал он, – Только ради нее».

Он смотрел на огни Москвы, на темную ленту реки, на огоньки машин на мосту. Где-то там, в этой темноте, ходят люди. Крест. Кольт. Греков. И все они чего-то хотят. А он просто хочет, чтобы дочь была жива и здорова.

Докурил, затушил окурок о перила, бросил в банку, приспособленную под пепельницу. Зашел в комнату.

Нина сидела на кровати в пижаме, обложившись кассетами, перебирала их.

– Пап! – она подняла глаза, – А можно завтра Катя придет? Мы хотели музыку послушать, я обещала.

– Можно, – кивнул Дмитрий, – Бабушку попроси пирожков сделать, я мяса принесу.

– Ура! – Нина захлопала в ладоши, – Пап, а ты завтра дома?

– Завтра дома, дочка. Выходной.

Она подбежала, обняла его, прижалась щекой.

– Я тебя люблю, пап.

– И я тебя, милая. Спи давай.

Он укрыл ее одеялом, поцеловал в лоб, выключил свет. Вышел в коридор, прикрыл дверь.

И пошел на кухню пить чай и думать о том, что будет завтра.

22:21

Дмитрий сидел на кухне, пил индийский чай. Мать давно ушла спать, отец ворчал в спальне, за стеной затихла музыка – Нина уснула. Тишина стояла такая, что слышно было, как тикают настенные часы.

Телефон зазвонил неожиданно, резко. Дмитрий вздрогнул, подбежал прямо с кружкой и снял трубку.

– Док, привет, – голос Креста, чуть приглушенный, но спокойный. – Не поздно?

– Нормально, – Дмитрий посмотрел на часы. Половина одиннадцатого, – Что случилось?

– Тут такое дело… Ты сегодня в школе с Кольтом терся?

Дмитрий напрягся. Откуда он знает?

– Откуда знаешь?

– Люди есть, док. Мужик один, отец пацана, на рынке работает. Вечером встретились, рассказал. Ты не думай, я не слежу. Просто берегу.

– Понятно, – Дмитрий отхлебнул чай, – И что?

– Кольт этот серьезный тип. Таганский, старый, с понятиями. У него ствол всегда с собой. Если что я могу с ним побазарить. Решить вопрос.

Дмитрий молчал. Предложение было заманчивым. Крест измайловский, Кольт таганский. Такие разборки обычно заканчивались стрельбой. Или миром… Но мир с Крестом означал бы, что Дмитрий окончательно становится «своим» для бандитов. А он этого не хотел.

– Не надо, Андрей, – сказал он твердо, – Я сам разберусь.

– Как знаешь, – в голосе Креста не было обиды, – Но если что говори.

– Спасибо. Как Череп?

– Нормально, орет, что пить хочет.

– Не могу ему помочь, пусть терпит.

– Ладно. Бывай, док.

– Бывай.

Дмитрий положил трубку. Долго сидел, глядя на телефон. Мысли путались.

«Везде люди… Значит, он все про меня знает. И про Кольта теперь знает. А если Кольт узнает, что я с ним связан? Еще хуже будет. Или наоборот отстанет?»

Он потер лицо ладонями. Усталость навалилась тяжело, давила на плечи.

Дмитрий поднялся, тихо прошел в комнату Нины. Дверь скрипнула, он замер, но девочка не проснулась. Она спала на боку, поджав ноги.

Он поправил одеяло. Дочь улыбнулась во сне. Дмитрий поцеловал ее в лоб, вышел.

Разделся, лег. Долго смотрел в потолок, слушая тишину.

«Крест убийца, – думал он, – Но он спас Нину. Лекарство достал, деньги дал. Кольт угроза. Но он отец, как и я. Греков мент, но видимо честный. И все они люди, у всех свои проблемы, а я между ними».

Он вспомнил Лену. Ее смех, ее руки, запах ее волос.

– Прости, Лен, – прошептал он, – Я не знаю, правильно ли я делаю. Но по-другому не умею.

Заснул под утро, когда за окном уже начало светлеть.

Глава 15. Слежка

Дмитрий проснулся поздно, в девять уже светило солнце, в коридоре слышались голоса. Он полежал минуту, глядя в потолок, прислушиваясь к себе. Выходной можно посвятить дочери.

На кухне хлопотала мать. Нина сидела за столом, перед ней привычный набор: стакан воды, две белые таблетки преднизолона, одна синяя, азатиоприн. Она глотала, морщилась, запивала.

– Пап! – увидела его, заулыбалась, – Ты чего так долго спишь?

– Выходной же, – Дмитрий чмокнул ее в макушку, сел рядом, – Сегодня сюрприз будет для тебя.

Нина насторожилась, замерла с ложкой.

– Какой?

– В планетарий пойдем. Хочешь?

– Ура! – она подпрыгнула на стуле, – А Катю можно в гости привести? Я обещала, что позову.

– Можно, после планетария.

Ирина Андреевна поставила перед ним тарелку. На столе, рядом с обычным хлебом и чаем, лежала нарезанная докторская колбаса. Тонкие розовые ломтики, жирок по краям. В магазинах такое не водилось уже месяца два.

– Еще осталась? Я думал мы съели ее вчера еще, – он взял кусочек, понюхал.

– Так мы экономно, там еще осталось, – мать кивнула на холодильник, – Откуда ж ты только берешь на такую еду хорошую..

– Заработал, мам. Кушайте, пока есть.

Сергей Петрович сидел с газетой, делал вид, что читает, но косился на стол. Отложил «Вечерку», потянулся за бутербродом. Откусил, пожевал. Хмурился, но не выдержал, крякнул:

– Заработал он… Знаю я, где ты зарабатываешь, – прожевал еще, добавил уже беззлобно: – Но колбаса вкусная, спасибо и на том.

Ирина Андреевна вздохнула, но улыбнулась: внучка счастлива, сын рядом, на столе еда. Пододвинула тарелку ближе к мужу.

– Ешь давай, ворчун.

Нина уплетала бутерброд, болтала ногами под столом. На ней были ее новые джинсы:темно-синие, с красным ярлычком. Она то и дело поглядывала на них, разглаживала ладошкой.

– Пап, а в планетарии что показывают?

– Звезды всякие, созвездия, планеты, – Дмитрий налил себе чай, – Там купол большой, на нем все проецируется. Как в кино, только про космос.

– Клево, – Нина доела, вытерла рот салфеткой, – Я сейчас Кате позвоню, ладно?

– Звони.

Она убежала в коридор к телефону. Из прихожей донеслось: «Кать, привет! А мы в Планетарий идем!.. Да, папа обещал… А после можно к нам, музыку послушаем… Ну, спроси у мамы…»

Дмитрий допил чай. Посмотрел на отца. Сергей Петрович снова уткнулся в газету, но чувствовалось думает о том же. О деньгах, о колбасе, о том, где сын их берет.

– Ладно, – Дмитрий поднялся, – Мы пойдем.

– Осторожней там, – буркнул отец, не отрываясь от газеты.

Ирина Андреевна сунула ему в руку сверток:

– Бутерброды возьмите.

От «Таганской» до «Баррикадной» ехали с пересадкой на «Павелецкой». В вагонах было людно: воскресенье, народ катается. У дверей сидели нищие, цыганки с детьми, пьяный мужик дремал, привалившись к поручню.

Дмитрий заслонял Нину от толпы, держал за плечо. Она вертела головой, разглядывала пассажиров. Напротив парень в трениках жевал «Love is…»: вертел фантик в руках.

На «Баррикадной» вышли, поднялись наверх. До планетария пять минут пешком.

Здание выглядело обшарпанным. Штукатурка на фасаде местами облупилась, оголяя красный кирпич. У входа стояла очередь человек тридцать, в основном родители с детьми.

В кассе висела табличка с ценами. Дмитрий присмотрелся: «Входной билет – 100 рублей».

Мужик перед ним в очереди, в кепке и с авоськой, громко возмущался:

– Сто рублей! Совсем охренели? Еще год назад три рубля было! Куда катимся, люди добрые?

Кассирша, усталая женщина в очках, равнодушно глядела сквозь него:

– Следующий.

Дмитрий дал две сотенные. Взял билеты, потянул Нину в фойе.

Внутри было холодно: экономят на отоплении, подумал Дмитрий. В буфете почти пусто: на витрине лежали несколько пирожков сомнительного вида, ценник 30 рублей. Рядом скучала продавщица в грязном халате.

– Пап, хочу пирожок, – попросила Нина, – Можно?

Дмитрий купил два. Пирожки оказались с ливером, едва теплые, но Нина ела с удовольствием.

В фойе, у колонны, стоял киоск с сувенирами. Книжки, значки, открытки. Дмитрий заметил книгу «Звездное небо»: толстая, с картинками. Цена 70 рублей.

– Хочешь? – кивнул он.

Нина замялась:

– Дорого, наверное…

– Ничего доченька, заработаю еще.

Продавщица, пожилая женщина с седыми волосами, завернутыми в пучок, улыбнулась Нине:

– Хорошая книжка, девочка. Там все созвездия нарисованы.

Нина взяла книгу, благоговейно погладила обложку. Тут же открыла, начала листать.

В большом звездном зале было темно. Купол уходил вверх, терялся в полумраке. В центре возвышался проектор: огромный, сложный, похожий на фантастический аппарат из фильмов про будущее. Цейссовский, еще советский, подумал Дмитрий.

Лектор интеллигентный мужчина в очках и, что удивительно, в пальто говорил приглушенно, с легкой картавостью:

– …Итак, мы видим проекцию северного полушария звездного неба. Вон та яркая звезда Вега, в созвездии Лиры. А рядом Денеб, в созвездии Лебедя…

Нина задрала голову, раскрыв рот. На куполе зажигались звезды, складывались в фигуры, двигались по небу. Дмитрий смотрел не на купол, а на дочь. Она была счастлива.

Он почувствовал тепло в груди. Ради таких моментов стоило все это терпеть.

После сеанса вышли на улицу. Солнце светило, но ветер был прохладный. У входа стояла старушка с чахлыми цветами, возле метро толпились беженцы с картонками: «Помогите, кто чем может». Цыганки приставали к прохожим, предлагали погадать.

Нина щебетала без остановки:

– Пап, ты видел? Там большая медведица прямо как на картинке! А лектор сказал, что звезды на самом деле разноцветные, просто глаз не различает. А правда, что на Марсе есть каналы?

Дмитрий кивал, улыбался.

У метро стоял частник с тележкой продавал мороженое. Пломбир в вафельных стаканчиках, 30 рублей.

– Мороженое будешь? – спросил Дмитрий.

– Ага! – Нина подбежала, выбрала стаканчик, – Как мама любила.

Дмитрий купил два. Они сели на скамейку, ели, глядя на прохожих. Вкус пломбира напомнил что-то давнее, теплое. Лена тоже любила такое, покупали всегда, когда гуляли втроем.

Нина прижалась к его плечу:

– Хорошо, пап.

– Хорошо, – согласился он.

Дома Ирина Андреевна уже накрыла на стол. Пирожки с капустой горячие, румяные, из духовки. Чай, варенье в розетке.

Катя пришла ровно в три. Невысокая, худенькая, в простеньком платьице и с двумя косичками. В руках пустой пакет (наверное, для книжки, подумал Дмитрий).

– Здрасте, – робко поздоровалась она с порога.

– Проходи, Катюша, – Ирина Андреевна улыбнулась, – Нина тебя заждалась.

Девочки ушли в комнату. Дмитрий остался на кухне с родителями. Сергей Петрович читал газету, мать вязала. Тишина, только спицы постукивают.

Из-за двери доносились голоса, потом заиграла музыка. Узнаваемая мелодия: «Два кусочека колбаски» группы «Комбинация».

Нина крутила кассету в новом магнитофоне, показывала Кате.

– Это папа привез, у спекулянтов на рынке купил, редкая кассета.

Катя смотрела с восхищением:

– Ого, у вас все есть. И магнитофон, и джинсы, и книжка про космос. Твой папа, наверное, много зарабатывает?

Нина смутилась, отвела глаза:

– Ну… он врач, на скорой работает. Много работает.

– Мой папа на заводе, – Катя вздохнула, – У нас денег вечно нет. А у вас вон как хорошо. И колбаса была настоящая, докторская… Мы такую редко видим.

Нина промолчала. Внутри шевельнулось что-то неприятное. Откуда у папы деньги? Врачи же мало получают, бабушка говорила.

Она отогнала мысль, включила музыку громче.

Девочки танцевали, дурачились, перебирали кассеты. Катя рассказывала про школу, про училку по математике, которая всех достала. Нина показывала свои рисунки: набережная, Кремль, портрет мамы – копия со старой фотографии.

– Ты так здорово рисуешь! – восхитилась Катя, – Научишь?

– Конечно.

Катя ушла в шесть, довольная, с обещанием прийти еще. Нина проводила ее до двери, вернулась в комнату. Села на кровать, оглядела свои богатства: магнитофон, стопка кассет, новые джинсы, книжка. И вдруг подумала: а папа сколько получает? Почему у нас есть то, чего у других нет?

Она посидела, глядя в одну точку, потом встала, подошла к столу, где лежали учебники. Взяла дневник, полистала. Вспомнила, как в магазине видела ценник на джинсы 4000 рублей.

Что-то здесь не так.

Но она отогнала мысли. Папа хороший, он все делает для нее. Значит, так надо.

В девять Нина села за стол на кухне пить таблетки. Перед ней выстроились пузырьки и коробочки: белая коробка преднизолона, синяя упаковка азатиоприна с иностранными буквами, еще какие-то блистеры.

Она глотала, запивала водой. Задумчиво повертела в руках импортную упаковку. Красивая, с блестящей бумагой. Наверное, дорогая. Но сколько она не знала.

Ирина Андреевна зашла, поправила одеяло на кровати в комнате, потом вернулась на кухню, чмокнула внучку в макушку:

– Иди спать, завтра в школу.

– Спокойной ночи, бабуль.

Нина ушла в комнату, забралась под одеяло, прижала к себе книжку про космос. Долго смотрела в потолок, думая о чем-то своем. Потом закрыла глаза и уснула.

Понедельник начался хмуро: небо затянуло тучами, моросил мелкий дождь. Дмитрий вышел из подъезда в половине восьмого, накинул капюшон куртки.

И сразу заметил.

Возле соседнего подъезда, чуть поодаль, стояла темно-синяя «шестерка». ВАЗ-2106, старая, но ухоженная. Заднее стекло занавешено шторкой: самодельной, из плотной ткани, на липучках. В салоне кто-то сидел.

Дмитрий замедлил шаг, пригляделся. За рулем молодой пацан, лет двадцати, в кепке-«аэродроме». Делает вид, что читает газету, но видно что косится в его сторону.

Номер: ..123.., 77 регион.

Дмитрий запомнил, пошел дальше. Сердце стукнуло чаще, но он заставил себя идти спокойно, не оглядываться.

На подстанции, в диспетчерской, тетя Зина уже гремела чайником. Семеныч сидел на диване, пил чай.

Дмитрий налил себе, сел рядом.

– Слышь, Семеныч, – начал он вполголоса, – Тут история приключилась.

Семеныч глянул поверх стакана.

– Ну?

– В субботу на субботнике в школе был. Подходит ко мне пацан лет двенадцати, Артемом звать, сын того самого Кольцова, про которого я тебе говорил. Представляешь, уже курит, на «ты» со взрослыми общается, запугивает, бандитом растет. За Ниной приставать начал. Я его осадил. А потом отец его приехал, на черной «Волге». Кольт этот. Мы с ним на родительском собрании уже пересекались, он тогда угрожал. А тут прям в лицо сказал: адрес знает, этаж, про дочку… И сегодня у дома тачка стоит, пасут меня.

Семеныч поставил стакан, нахмурился.

– Кольт… таганский, старый. Слышал про него. Авторитет серьезный. Если он за тобой слежку поставил значит, просто так не отстанет. Ты это… осторожней, Димон.

– Да уж понял, – Дмитрий отхлебнул чай, – Буду поглядывать.

Скатались пару раз на простые вызовы, давление да алкаши. Ближе к вечеру поступил вызов: «Мужчине плохо, сердце». Адрес: панельная девятиэтажка в Орехово-Борисово.

«Рафик» несся по улицам. Дядя Коля срезал углы дворами, ехал по встречке, уступали редко даже с мигалкой.

Подъехали, поднялись на лифте. Четвертый этаж, дверь в квартиру приоткрыта.

Внутри пахло лекарствами, застарелым потом и еще чем-то неуловимо больничным. Квартира бедная: старая стенка, диван с продавленными подушками, на стене ковер с узорами.

На диване лежал мужчина лет пятидесяти. В майке-алкоголичке, лицо бледное, с синюшным оттенком. Дышал редко, с хрипами, иногда замирал.

– Давно так? – спросил Дмитрий у женщины, что стояла рядом, комкая в руках полотенце.

– Часа два уже, – всхлипнула она, – Я думала, отлежится, а ему хуже… Скорую вызвала.

Дмитрий нащупал пульс на сонной артерии. Нитевидный, едва прощупывается. Сознание спутанное: мужчина открыл глаза, мутно посмотрел, снова закрыл.

– Семеныч, давай кардиограф.

Семеныч развернул портативный аппарат – серый ящик с тумблерами и проводами. ЭК-1Т «Малыш», советский, работал от батареек. Раскинули электроды, прилепили на грудь.

Пленка поползла, вычерчивая кривую. Сначала фибрилляция, беспорядочные пики, потом прямая линия. Асистолия.

– Твою мать, – выдохнул Семеныч, – Давай реанимацию.

Дмитрий рванул сумку, достал систему, шприцы. Вена в локтевом сгибе еще прощупывалась – спавшаяся, но прошел.

– Адреналин 0,5, – скомандовал он.

Семеныч уже качал мешок Амбу, надавливал на грудную клетку. Раз-два-три-четыре…

Дмитрий ввел адреналин, подождал минуту. Прямая линия.

– Атропин 1 мл.

Еще укол. Никакой реакции.

Они боролись минут двадцать. Менялись, снова массаж, снова адреналин. Но сердце молчало.

Дмитрий выпрямился, вытер пот со лба. Посмотрел на часы. Время смерти зафиксировали.

– Все, Семеныч. Хватит.

Семеныч остановился, тяжело дыша. Женщина в углу тихо выла.

Дмитрий присел на корточки, закрыл мужчине глаза. И тут заметил: в кармане его брюк, у пояса, торчала фотография. Маленькая, любительская. На ней девочка лет семи, с бантиками, улыбается.

Он достал, перевернул. На обороте корявым почерком: «Дочка Вика, 5 лет».

– Господи… – прошептал Дмитрий.

Сунул фото обратно. Поднялся.

Семеныч уже заполнял бумаги. По протоколу нужно было доставить тело в больницу. Погрузили на носилки, понесли в машину.

В «рафике», по дороге в 20-ю больницу, сидели молча. Потом Семеныч заговорил:

– Могли мы что-то сделать?

Дмитрий помолчал, глядя в окно. Мелькали серые дома, лужи, редкие прохожие.

– Нет. Он был уже мертв, когда мы приехали. Фибрилляция, потом асистолия. Если б сразу… Но не успели.

Семеныч мрачно хмыкнул:

– Очередь за нами, Димон. Сегодня он, завтра я, послезавтра ты.

Дмитрий ничего не ответил. В голове крутилось: «А если бы это была Нина? Если бы я не успел? Если я умру она останется почти одна…»

Стиснул зубы, заставил себя не думать.

В больнице передали тело, оформили бумаги. Вернулись на подстанцию уже к вечеру.

Дмитрий сидел в диспетчерской, дописывал отчет. Настроение было паршивое. Вызов с инфарктом вымотал, а потом еще бабушка с давлением – мелко, но тоже время отняло.

За окном стемнело. Часы показывали половину девятого.

Телефон зазвонил. Молодой диспетчер Сережа снял трубку, послушал, повернулся:

– Воронцова! Тебя!

Дмитрий подошел, взял трубку.

– Док, привет, – голос Креста, – Домой звонил, мать твоя сказала, ты еще на работе. Слушай, заедь в кабинет, помощь твоя нужна. Тут пацаны мои слегка пострадали: один кисть сломал при ударе, другому нос свернули. Пустяки, но сами не справятся.

Дмитрий глянул на часы. На метро до гаража на перекладных часа два. Усталость навалилась к концу дня.

Он вспомнил: дядя Коля давал телефон, предлагал помощь.

– Дядь Коль, – он окликнул водителя, тот курил в дверях, – Выручай. Надо в гаражный кооператив съездить, срочно. На метро не хочу, я как выжатый лимон.

Дядя Коля выкинул окурок, прищурился:

– Диктуй адрес. Сейчас Волжанку прогрею и поедем.

«Волга» ГАЗ-24, темно-зеленая, старая, но ухоженная.

Дмитрий сел на переднее сиденье, хлопнул дверцей. Дядя Коля тронул, ловко вырулил со двора.

Выехали на Ленинский, поехали в сторону центра. В машине было тепло, приглушенно гудел мотор.

Дмитрий достал из кармана пятьсот рублей, протянул дяде Коле.

– Нормально?

Дядя Коля глянул мельком, присвистнул:

– Охренеть, Димон! Ты чего, разбогател? Полмесячной зарплаты почти! – он засмеялся, убрал деньги в карман куртки.

– Бери-бери, спасибо.

Дядя Коля довольно крякнул, прибавил газу. Помолчал, потом заговорил, не поворачивая головы:

– Я, Димон, когда в ГАИ раньше работал возил генералов всяких. Бывало, скажут: вези туда-то, а там бабы, водка, понятия… Я глаза закрывал, бабки получал. Начальству не перечь. И сейчас так же глаза закрываю, баранку кручу. Главное, себя не замарать. А то замажешься потом не отмоешь.

Дмитрий слушал, смотрел в темное окно. Фраза «себя не замарать» перекликалась с тем, что говорил Семеныч.

Подъехали к гаражному кооперативу «Яуза-2». Темные ряды боксов, редкие фонари.

– Я подожду здесь, – сказал дядя Коля, – Если что кричи.

Дмитрий кивнул, вышел.

В боксе горел свет. Дмитрий вошел, прикрыл за собой дверь.

Внутри было двое незнакомых парней. Молодые, спортивные, в трениках и майках. Один держал правую руку: кисть распухла, синела. Второй сидел на табурете, запрокинув голову, из носа текла кровь, нос свернут набок.

Крест стоял у стола, курил. Увидел Дмитрия, кивнул.

– Док, глянь. Мои новые пацаны, в разборку попали.

Дмитрий подошел к первому. Осторожно ощупал кисть. Фаланги целы, движения ограничены, но пальцы сгибаются – значит, не перелом, а трещина или сильный ушиб. Наложил импровизированную шину: нашел линейку на столе, примотал бинтом.

– Завтра в травмпункт, на рентген. Если трещина гипс наложат. Пока руку не нагружай.

Парень кивнул, благодарно заулыбался.

Дмитрий перешел ко второму. Нос опух, кровь остановилась, но свернут вправо.

– Вправлять самому рискованно, – сказал Дмитрий, – Кровотечение может открыться. Но… что поделать.

Дмитрий примерился, соотнес оси и… ХРЯСЬ, – недовольное мычание.

Он достал перекись, вату, аккуратно обработал, вставил турунды, зафиксировал повязкой.

– Готово. Терпи.

Парни закивали, забормотали «спасибо».

Крест проводил Дмитрия до выхода. На пороге задержал, положил руку на плечо, в карман сунул конверт.

– Спасибо, док. Ты это… про Кольта не забывай. Если что звони.

– Помню, – Дмитрий кивнул, – Пока.

В машине дядя Коля курил, слушал радио – играло что-то заунывное.

– Нормально все? – спросил он.

– Да. Поехали, Котельническая набережная, 1/15, корпус Б.

В это же время, часом раньше, в кабинете на Петровке, 38, сидел капитан Греков. Перед ним на столе лежала раскрытая папка, стоял мутный стакан с чаем.

Вошел молодой лейтенант, бросил листок.

– Иваныч, тут наружка на таганских. Кольцов активизировался, пасут Воронцова – того врача, что труп нашел. Шестерка их у дома торчала с утра, потом еще и у подстанции мелькала. И вечером к нему мужик на «Волге» подъезжал, повез в гаражи в Яузу. Мужика пробили – свой, бывший автоинспектор, сейчас на скорой водителем.

Греков взял листок, пробежал глазами. Хмыкнул.

Листанул досье Кольцова. Кольтов Сергей Викторович, 1952 г.р., таганские, неоднократно задерживался, но каждый раз выходил. В 89-м проходил по делу о перестрелке, но свидетели исчезли, ствол не нашли.

Лейтенант заглянул через плечо:

– А че его Кольтом кличут? Он же Кольцов вроде?

– Прозвище от фамилии, – Греков откинулся на спинку стула. – Но не только. У него в 89-м на стрелке нашли трупы с пулевыми ранениями. Калибр – .45 ACP. Понимаешь, что это? Патрон от американского пистолета «Кольт». У наших ментов таких стволов тогда не было, у военных тоже редкость. Значит, либо трофейный, либо из-за бугра привезли. Пришить ему это не смогли, ствол не нашли, свидетели потерялись. Но кличка прилипла. Доказательств нет, но копаем.

Лейтенант кивнул.

Греков закрыл папку.

– Ладно. Пока просто наблюдаем. Пусть Воронцов походит под колпаком. Может, сам Креста позовет, когда припрет. А может, Кольт его так прижмет, что он к нам прибежит. Тогда и поговорим.

Пятиэтажка в Марьиной Роще.

В квартире пахло лекарствами и подогретой едой. Жена хлопотала на кухне. Из комнаты доносился кашель сына.

– Игорь, – жена вышла в прихожую, вытирая руки о фартук, – Славик опять кашляет. Температуры нет, но кашель сильный. Я ему сироп дала, наш, но он не помогает. Может, сходишь в аптеку, спросишь что-нибудь импортное?

Греков молча разулся, прошел на кухню. Сел за стол. На тарелке лежали остывшие макароны с тушенкой.

– Достанем, – буркнул он, – Завтра позвоню знакомым.

Жена вздохнула, села напротив.

– Ты сам-то ел? – кивнула на тарелку.

– Сейчас и поем.

Он взял вилку, начал жевать без аппетита. Макароны разварились, тушенка плавала жирными пятнами.

Мысли крутились вокруг Воронцова. Доиграется. С бандитами связался, теперь таганские его пасут. Рано или поздно прижмут либо те, либо эти. Тогда и прибежит, будет просить защиты.

А я посмотрю… Или не посмотрю? У него вон и джинсы дочке, и колбаса на столе небось каждый день. Чужими руками жар загребает.

Злость поднялась, но сразу погасла. Злиться надо на себя, на безденежье, на бессилие. А Воронцов… он же не для себя старается, для дочери. Греков вспомнил лицо Дмитрия спокойное, упрямое. Таким же он сам был лет десять назад, когда верил, что справедливость восторжествует.

Он доел, отодвинул тарелку.

– Пойду к Славику.

***

Дмитрий вернулся домой поздно. На часах половина одиннадцатого. В прихожей горел свет, мать сидела на стуле, бледная, сама не своя.

– Мам, ты чего? – Дмитрий скинул куртку, подошел. – Случилось что?

Ирина Андреевна заговорила шепотом, покосившись на дверь в комнату Нины:

– Дим, я сегодня Нину из школы забирала… Подошел мужик. В кожаной куртке, наглый. Говорит: «Вы бабушка Нины Воронцовой? Я из районной управы, сверяем списки льготников. Ваша внучка, говорят, серьезно болеет? У нее инвалидность? Мы хотим путевку предложить, но надо уточнить диагноз и где лечится». Удостоверения не показал, говорил сбивчиво, одежда дорогая, но не по чиновнику – сразу видно, не из управы.

Дмитрий похолодел. Описал Кольта? Мать подтвердила:

– Да, похож как ты говоришь. Я ему нагрубила, сказала, чтоб шел отсюда и больше не подходил. А он ухмыльнулся так… и ушел. Но глаза… страшные глаза, Дим. Я испугалась. За нас всех испугалась.

Дмитрий молчал. Мысли заметались. Кольт вышел на семью.

Картина сложилась окончательно. Кольт ищет подходы через семью. Но зачем ему Дмитрий?

Дмитрий зашел в комнату Нины. Она уже спала, книжка лежала у изголовья.

Он поправил одеяло, поцеловал дочь в лоб. Вышел.

В гостиной мать сидела, сцепив руки.

– Что будем делать, Дим?

– Ничего, мам. Я разберусь.

Он вышел на балкон. Ночь, прохладно, ветер гонит по небу облака. Внизу огни Москвы, темная лента реки, редкие фары машин на мосту.

Дмитрий закурил, оперся на перила.

Кольт перешел к делу. Значит, надо решать, но медлить нельзя. Если что-то случится со мной она останется одна. А этого допустить нельзя.

Он курил, глядя в ночь. В голове проносились лица: Кольт с его ухмылкой, Крест с его «я рядом», Семеныч с его «очередь за нами», тот мужик на диване, умерший у них на руках.

Докурил, затушил окурок о перила, бросил в банку-пепельницу.

Пошел на кухню пить чай и думать, что делать.