Глава 1: ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ГРИМЛИ.

КВАРТИРА. ПРИХОЖАЯ – УТРО.

Тишина в квартире была особой породы. Она впитывала звуки, но не гасила их, а консервировала, чтобы потом выдать обратно искажённым эхом в самый неподходящий момент.

Парень стоял в дверном проёме своей комнаты, пальцы впивались в косяк. Перед ним, застывшая в классической позе обвинителя, была мать. Её голос уже двадцать минут метался по замкнутому кругу: неуважение, распущенность, опасность. Сегодняшним предлогом стала расстёгнутая на одну пуговицу рубашка.

– …И я не позволю тебе… – шипела мать.

Парень продолжал смотреть на коричневую водяную разводку у стены – карту несуществующего континента, которую он изучал всё детство. Его взгляд скользнул вниз, к двум чемоданам, жмущимся к ножке трюмо в тёмном углу. Они ждали три месяца. Ждали знака.

Внутри что-то щёлкнуло, как переключатель в древнем приёмнике. И волна шума сменилась абсолютной, звенящей тишиной.

Он медленно, почти церемониально, отвел взгляд от стены и посмотрел на мать. Прямо в глаза. Не с вызовом, а с констатацией факта их наличия. Мать на миг смолкла, сбитая с ритма этой внезапной пустотой во взгляде.

Не сказав ни слова, парень развернулся и вошёл в свою комнату. Комнату с замочной скважиной, всегда остававшейся с внешней стороны. Сегодня дверь была распахнута – редкая милость. Взяв с кровати потрёпанный рюкзак, набитый книгами и носками, накинул на плечо. Потом подошёл к чемоданам.

Шаркая подошвами по линолеуму, он выкатил их в прихожую. Колёса гудели, нарушая тишину похоронным маршем.

– Куда ты собрался?! – голос матери сорвался на визгливую ноту, в которой было больше паники, чем гнева. – Я с тобой не закончила!

Он остановился, уже у порога. Не оборачиваясь. Смотря на щель между дверью и косяком, за которой виднелся тусклый свет лестничной клетки.

Он сделал вдох, наполняя лёгкие отработанным, грудным резонансом. Голос, который вышел из горла, был низким, плоским, абсолютно чужим.

– На учёбу. Как и договаривались. Поезд через час.

Он толкнул дверь плечом. Холодный воздух подъезда ударил в лицо. Не оглядываясь на крик, который начал рваться из квартиры и тут же был проглочен захлопывающейся дверью.

Только когда алюминиевые двери лифта со скрежетом сомкнулись, отрезав от того мира, тело вдруг дрогнуло. Колени подкосились. Он упёрся спиной в стенку, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, бешено, по-звериному.

Дрожащими пальцами он достал из кармана телефон. На экране – единственный контакт, не подписанный именем, просто смайлик. Два гудка.

– Я выехал, – прошептал он в трубку, голос сорвался, стал тонким, почти детским. – Всё нормально.

Фраза повисла в спёртом воздухе лифта. Ложь. Но от этого стало чуть легче.

Лифт с глухим стуком достиг первого этажа.

ПОЕЗД – ДЕНЬ.

Поезд нёсся сквозь пейзаж, как нож по старой, грязной скатерти. За окном мелькали задние дворы цивилизации: ржавые крыши ангаров, скелеты неработающих кранов, поля, усеянные пластиковым мусором, будто каким-то чудовищным, бесплодным урожаем. Дым из труб котельных тянулся низко, цепляясь за землю, не желая отпускать.

Итан сидел у окна, прижав лоб к холодному стеклу. В ушах всё ещё стоял звон – не от крика, а от его отсутствия. Тишина оказалась шумной. В ней пульсировали воспоминания: скрип двери, шаги по коридору ночью, шёпот из-за стены.

Он заставил себя открыть рюкзак, достать бумажный пакет. Внутри лежал пирожок с мясом, купленный на вокзале. Акт неповиновения. Он откусил. Тёплый, жирный фарш, лук. Вкус был слишком ярким, почти оскорбительным. Желудок, привыкший к скудным, контролируемым пайкам, сжался спазмом. Он подавил рвотный позыв, сделал ещё один укус. Наказание и награда в одном.

Его взгляд упал на отражение в тёмном стекле. Призрачное лицо, плывущее над унылыми полями. Короткие, тёмно-каштановые волосы. Широкие брови. Плотно сжатые губы. Лицо незнакомца. Он изучал его годами в зеркале ванной, стараясь стереть все мягкие, округлые черты, все намёки. Теперь это лицо смотрело на него извне. Оно не было красивым или уродливым. Оно было функциональным.

Гримли, – пронеслось в голове. Название, которое Рози когда-то обронила в переписке. «Дыра, но своя». Город-укрытие. Место, где можно быть серой мышью, незаметной точкой на грязном полотне.

Он достал из внутреннего кармана куртки папку. Документы. Паспорт. Студенческий билет. На всех – одно имя: Итан. Данное матерью в попытке предвосхитить судьбу. Ирония была настолько горькой, что её можно было почувствовать на языке, как тот самый лук из пирожка.

Поезд взвыл, влетая в короткий тоннель. На мгновение в окне воцарилась абсолютная тьма, и отражение стало кристально чётким. В этих тёмных глазах, смотрящих на него из ниоткуда, промелькнуло что-то кроме страха. Любопытство. Смутное, робкое, как первый росток из треснувшего асфальта.

И кем я там буду? – подумал он, и мысль была такой пугающей и новой, что его снова затошнило.

Поезд вырвался из тоннеля. На горизонте, в серой пелене дождя, замаячили первые, уродливо-величественные очертания фабричных труб Гримли. Они не сулили ничего хорошего. И в этом, парадоксально, была надежда.

Итан снова прижался лбом к стеклу, закрыл глаза. Просто чтобы привыкнуть. К тишине. К движению. К тому, что за дверью его будущей комнаты ЕЁ больше нет.

ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНАЯ СТАНЦИЯ «ГРИМЛИ ЦЕНТРАЛ» – ДЕНЬ.

Вокзал встретил его глотком промозглого воздуха, вырвавшегося из чрева поезда вместе со струёй пара. Воздух был насыщен угольной пылью, металлом и чем-то кислым – то ли старым пивом, то ли мокрой шерстью.

Итан выкатил чемоданы на перрон, и его обступила архитектура упадка. Викторианская спесь, разбитая вдребезги временем. Высокие окна из чёрного стекла, когда-то горделивые, теперь залеплены рекламой дешёвого пива и курсов маникюра. Кирпичная кладка цвета запёкшейся крови покрыта вековым слоем копоти и граффити. Крыша вокзала протекала – капли падали в ржавые цинковые вёдра с монотонным, похоронным плюк-плюк-плюк.

Люди текли мимо, не глядя по сторонам. Плечи сгорблены, взгляд уставленно упирается в землю на три шага впереди. Здесь не было суеты мегаполиса – было медленное, вязкое движение по накатанной колее отчаяния. Свобода Гримли оказалась приземлённой, тяжёлой. Итан сделал глубокий вдох. Воздух обжёг лёгкие не холодом, а вкусом. Вкусом чужого, недружелюбного места. Здесь не ждали подвоха – его принимали как данность. И в этом, парадоксально, была своя честность. Город не обещал ему ничего хорошего, а значит, и не мог обмануть.

Он потянул чемоданы к выходу, колёса подпрыгивали на разбитой плитке. Над аркой висел щит с названием города, и одна буква отвалилась, криво повиснув на проволоке. «ГРИ ЛИ». Так даже лучше.

ПЛОЩАДЬ ПЕРЕД ВОКЗАЛОМ – ДЕНЬ.

Моросил тот самый знаменитый гримлийский дождь – не дождь даже, а атмосферная взвесь, мелкая, как пыль, проникающая под одежду. Площадь была заставлена бетонными цветочницами с пожухлой бурьяной зеленью.

И тут он её увидел.

Рози стояла под ржавым козырьком остановки, кутаясь в кожаную куртку с оторванными заклёпками. От чёрной шапки волос вздымались две ядовито-розовые пряди, как сигнальные огни в тумане. Она смотрела. Взгляд был не восторженным, а оценивающим. Она искала в фигуре с чемоданами ту девушку, с которой годами делилась мемами и стихами в чате.

Их взгляды встретились. На лице Рози промелькнуло что-то сложное: облегчение, боль, понимание. Потом она резко кивнула, будто ставя точку в каком-то внутреннем споре, и широко улыбнулась. Улыбка была яркой, почти неприличной на этом фоне.

– Боже, – крикнула она, перекрывая шум дождя и трафика. Голос у неё был хрипловатым, тёплым. – Ну ты и доходяга. Поехали.

Она не бросилась обниматься. Просто подошла – невысокая, даже по сравнению с его скромными ста шестьюдесятью с кепкой – ловко выхватила у Итана ручку самого тяжёлого чемодана и потащила к раздолбанной «Форде» цвета запёкшейся глины.

Машина фыркнула облаком сизого дыма, будто в знак протеста, но тронулась, скрипя всеми суставами.

– Добро пожаловать в дыру, – сказала она, не глядя на Итана, выруливая на пустынную улицу. – Экскурсию провести? Смотри, слева – священная корова Гримли. Завод «Металлург». Не работает с девяностых. Теперь тут в лучшем случае сквал, в худшем – притон. Но кирпич классный, да?

Она указывала на громадину из красного кирпича с выбитыми окнами. Здание походило на череп гигантского животного.

– Справа – центр молодёжной культуры. Торговый центр «Аркада». Фонтан не работает, кактусы в горшках пластиковые. Зато есть фастфуд на любой вкус, включая отравление, ха-ха.

Они проезжали мимо унылой бетонной коробки, облепленной выцветшими рекламами.

– А вот и «кормящая мать», – Рози махнула рукой на комплекс невысоких, современных, но уже обшарпанных зданий колледжа. – Гримли-колледж. Место, где учатся те, кому не хватило баллов, денег или мозгов. Или, как мы с тобой, кому надо затесаться куда-то.

В её голосе не было горечи. Была констатация.

– И, наконец, жемчужина в короне, – машина свернула на узкую улочку, и в конце её выплыло двухэтажное здание из тёмно-красного, почти бурого кирпича. – Паб «Гвоздь». Наше всё.

Итан молча смотрел в окно. Пейзаж был плоским, придавленным свинцовым небом. Город-укрытие. Место, где можно раствориться, стать ещё одним сгорбленным силуэтом на фоне фабричных труб.

Он почувствовал странное, щемящее родство. Гримли был таким же, как он – пережившим, потрёпанным, игравшим роль, но всё ещё державшимся. Здесь можно было не бояться выделиться, потому что здесь все были слишком заняты тем, чтобы просто выжить.

Рози свернула во двор, заставленный мусорными баками.

– Ну вот мы и дома, – сказала она, выключая двигатель. Тишина, наступившая после воя мотора, была почти благоговейной. – Готов к новой жизни?

Итан посмотрел на подъезд с облупившейся краской. На свою новую крепость.

– Готов, – тихо ответил он. И впервые за долгое время это не было ложью.

Глава 2: АДАПТАЦИЯ В НОВОЙ ЖИЗНИ.

КВАРТИРА РОЗИ – ДЕНЬ.

Квартира встретила их запахом старого дерева, лавандового средства для мытья полов и подгоревшего тоста. Это было не логово, а лайфхак от бедности – бывшее общежитие для рабочих завода.

Рози втолкнула чемоданы в узкий коридор и щёлкнула выключателем. Свет от голой лампочки-груши упал на облупленные обои в мелкий цветочек.

– Не Букингемский дворец, – сказала она, сбрасывая куртку на единственный крючок, – но крыша над головой есть. И соседи сверху топают только до одиннадцати.

Итан замер на пороге, впитывая детали. Он не осматривал новое жильё. Он проводил инвентаризацию угроз. Дверь – одна, тяжёлая, с двумя замками (хорошо). Окна в гостиной выходили на глухую стену соседнего дома (отлично, никто не заглянет). Второе окно – на заставленный машинами двор. Пути отступления? Лестница. Пожарная лестница за окном кухни, судя по ржавым скобам на стене.

Его взгляд скользнул по комнате и зацепился за нестыковки. На полке рядом с книгами Рози по психологии лежали: три гитарных медиатора, пустая пачка сигарет «L&M», и зажигалка с эмблемой черепа. И среди них – пустой блистер от таблеток без названия. На спинке единственного удобного кресла была накинута мужская фланелевая рубашка в клетку, в два раза шире, чем та, что носила Рози. В углу, прислонённая к стене, стояла электрогитара в чёрном чехле, на котором белым корректором было выведено кривое: «ШЛЮХИ».

Итан кивнул на гитару.

– Твой сосед музыкант?

Рози, уже хлопотавшая у крошечной газовой плиты, махнула рукой, не оборачиваясь.

– А, это Максово барахло. Он тут формально прописан. Иногда заваливается, если воду отключают… или гитару забыл. Не обращай внимания, призрак практически.

Она произнесла это легко, но в голосе была лёгкая, привычная напряжённость. Как будто говорила о непредсказуемой погоде.

Рози повернулась, держа в руках две одинаковые кружки.

– Чай. Сахар там, в банке. Молока нет, прости.

Она пристально посмотрела на Итана, и её взгляд стал мягче, серьёзнее.

– Ладно, призраками займёмся потом. Правила. Ключ – твой. Маме сюда ходу нет, я дверь не открою, даже если она будет в образе Деда Мороза. Твоя комната – вот эта.

Она толкнула дверь, ведущую в бывшую кладовку. Помещение было крошечным, с одним окном под потолком. В нём помещались только узкая койка, стол и стул.

– Можешь даже замок повесить, если хочешь.

Итан зашёл внутрь. Идеально. Мало пространства – мало непредвиденного. Он поставил рюкзак на кровать. Жест, похожий на водружение флага.

Вернувшись в гостиную, он увидел, как Рози вертит в руке свою кружку, глядя куда-то мимо неё.

– И ещё что, – начала Рози, голос чуть сдавлен. – Ты будешь тут Итан для всех, я знаю… Только для меня… – она запнулась, – можно по-другому? Хотя бы когда одни?

Тишина повисла густая, нарушаемая только шипением раковины на кухне. Итан почувствовал, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный комок. Он посмотрел на фланелевую рубашку на стуле. На гитару. На чужое, мужское, вторгшееся в это пространство. Опасность была абстрактной, но вездесущей. Как радиация.

Он медленно выдохнул, заставляя голосовые связки принять привычную, низкую форму. Когда он заговорил, это прозвучало не как отказ, а как констатация закона физики.

– Нет. Я – Итан. Точка.

Он сделал паузу, глядя прямо на подругу, пытаясь вложить в этот плоский тон хоть крупицу извинения.

– Так безопаснее.

Рози закусила губу, кивнула. Быстро, резко. Поняла. Не согласилась, но приняла правила игры. Она отпила чаю, сморщилась.

– Чёрт, забыла сахар.

Она юркнула на кухню, оставив Итана наедине с призрачным присутствием незнакомого мужчины.

Итан взял свой чемодан и потащил его в свою новую, крошечную крепость. Дверь за ним не захлопнулась. Она осталась приоткрытой – ровно настолько, чтобы слышать, как Рози напевает что-то под нос.

Это был звук не полного одиночества. И на сегодня этого было достаточно.

УЛИЦЫ ГРИМЛИ – ДЕНЬ.

Лето в Гримли было не сезоном, а состоянием атмосферы. Воздух не грелся, а оттаивал, становясь влажным и тяжёлым, как мокрая вата. Дождь сменялся хмурым прояснением, когда сквозь рваные облака бил слепящий, но безжаркий свет, высвечивая всю убогость кирпича и асфальта.

Итан шёл по главной улице, вжимая в ладонь стопку распечатанных резюме. Бумага отсырела по краям. Он составил их по шаблону из интернета, указав имя, возраст и скудный опыт: «помощь в домашнем хозяйстве». Никаких рекомендаций. Никаких контактных лиц.

Его маршрут был выверен по карте, как рейд. Не рестораны. Там будут смотреть в лицо, задавать вопросы, могут потрепать по плечу. Не супермаркеты на кассе. Слишком много людей, слишком много глаз. Его цель была иной: забегаловки на отшибе, столовые при фабриках. Места, где начальству плевать на твоё прошлое, лишь бы ты не ронял подносы и не воровал из кассы.

В столовой «Металлург-2» пахло щами и отчаянием. Женщина-заведующая с сизыми тенями под глазами посмотрела на Итана поверх очков.

– Смена с шести утра. Справишься? Спина не заболит?

– Справлюсь, – выдавил Итан, заставляя голос звучать увереннее.

– Паспорт есть? Страховка?

Паспорт. Фотография. Данные. Риск.

– Оформлюсь позже, – солгал он.

Женщина фыркнула и вернула листок.

– Без документов не работаем.

К полудню дождь начался снова, мелкий и назойливый. Итан спрятался под навесом автобусной остановки, рядом с парнем, доедавшим чипсы. Он развернул своё резюме. Капли дождя растеклись по строчкам, размывая чернила. Итан. Ничего. Никто.

Его взгляд упал на витрину напротив. «Бистро на углу». Неоновая вывеска мигала, отражаясь в лужах. Окна были заляпаны, но внутри горел свет. На дверях – ни таблички, ни объявления. Но он увидел движущуюся фигуру – мужчину лет пятидесяти, вытиравшего стойку тряпкой с усталым, автоматическим движением.

Это была необходимость, а не просто цель. Деньги таяли быстрее, чем лёд в июле.

Он перешёл улицу, отряхнул куртку и вошёл.

Воздух был пропитан запахом старого фритюра, хлорки и влажных тряпок. Линолеум на полу выцвел до неопределённого серо-бежевого цвета. За стойкой стоял тот самый мужчина, с седыми щетинистыми висками и глазами, похожими на две высохшие ягоды чернослива.

– Обед с часу, – буркнул он, не поднимая головы.

– Мне не поесть, – сказал Итан, кладя на стойку последнее сухое резюме. – Работу ищу. Официантом. Разнорабочим. Чем угодно.

Мужчина – табличка на груди гласила «Артур» – медленно поднял на него взгляд. Он скользнул по коротким волосам, по слишком аккуратной, но дешёвой рубашке, по рукам, вцепившимся в край стойки.

– Опыт?

– Есть.

– Где?

– Помогал… в семейном деле. – Это была правда, если считать «делом» обслуживание матери.

– Паспорт есть?

Сердце ёкнуло. Он кивнул.

– Покажи.

Он медленно достал из внутреннего кармана паспорт. Артур взял его толстыми, покрытыми старыми ожогами пальцами, раскрыл. Его взгляд задержался на фотографии, потом перешёл на его лицо. Сравнивал. Молчал. Казалось, вечность.

– Итан, – наконец произнёс он, произнося имя так, будто пробовал на вкус. – Смена с четырёх дня до полуночи. Час на обед, но ешь что осталось с кухни. Зарплата раз в неделю, наличными. Воруешь – вышибу так, что зубы из жопы выпадут. Разбиваешь посуду – вычту из зарплаты. Согласен?

Он не спрашивал «почему учишься?» или «где живёшь?». Его интересовали только правила его маленького королевства.

Итан выдохнул воздух, которого не замечал, что держал.

– Согласен.

– Форменной одежды нет, только фартук. Чистый.

Он швырнул ему обратно паспорт и снова уткнулся в стойку. Аудиенция была окончена.

На улице дождь почти прекратился. Итан свернул мокрое, теперь ненужное резюме в тугой рулон и засунул в карман. У него была работа. Чёрная, без контракта, без будущего. Работа-невидимка.

Он посмотрел на мигающую вывеску «Бистро». Его отражение в стекле было размытым, неясным. Как и всё в этой новой жизни. Но под ногами был твёрдый, пусть и потрескавшийся, асфальт Гримли. И он стоял на нём сам.

Он повернул и пошёл обратно к квартире, уже рассчитывая в уме: первая зарплата – через неделю. До начала учёбы – два с половиной месяца. Время. У него, наконец, появилось немного времени. И он потратит его не на мечты, а на то, чтобы стать чуть более неуязвимым. Чуть более настоящим.

Глава 3: ОБЯЗАТЕЛЬНАЯ СРЕДА.

КВАРТИРА РОЗИ – ВЕЧЕР.

Пахло едой быстрого приготовления «Чашка Лапши» и краской для волос – Рози обновляла розовые пряди над раковиной, обернувшись в старую простыню. Итан сидел за своим крошечным столом, выписывая в блокнот расписание на первую неделю работы. Цифры выходили угловатыми, безжалостными.

– Так, – голос Рози донёсся из ванной, приглушённый и весёлый. – У нас полчаса на то, чтобы привести себя в божеский вид.

Итан поднял взгляд от цифр.

– На что?

Рози появилась в дверном проёме, вытирая шею полотенцем. На её лице было написано святое недоумение.

– Среда же. «Гвоздь».

– У меня завтра первая смена. В четыре.

– И прекрасно! – Рози махнула рукой, будто отмахиваясь от пустяка. – Значит, в час ночи будем дома. Выспишься как младенец. Среда – это святое. Никаких «но».

Она произнесла это не как приглашение, а как констатацию погодного явления. В среду в «Гвозде» собирались свои. Это была аксиома.

– Мне… нужно подготовиться, – попытался возразить Итан, но звучало это слабо даже в его собственных ушах.

– К чему? К тому, чтобы пялиться в потолок? Ты в Гримли уже неделю, а из людей видел только стариков и меня. Это не жизнь, это – добровольное заключение. – Рози подошла ближе, её взгляд стал серьёзнее. – Там никто не будет доставать с расспросами. Никто никого не осуждает. Там просто… бывают. И я хочу, чтобы ты там побыл.

В её голосе звучала не только настойчивость. Звучала просьба. И ещё что-то, о чём Рози не договаривала – что-то важное для неё самой.

Итан отвел взгляд. Его пальцы сжали край стола. Паб. Люди. Шум. Алкоголь. Публичное испытание маски. Каждая клетка тела кричала «нет». Но он посмотрел на Рози. На её ожидание. На розовые пряди, которые та так старательно красила для этого вечера.

Это был долг. И вызов. Если он не сделает этот шаг сейчас, он может никогда не сделать его.

– Хорошо, – тихо сказал он. Голос звучал чужим. – Только… я не буду много пить.

– Пить вообще не обязательно! – Рози вспыхнула улыбкой, и вся комната словно посветлела. – Там есть газировка. И потрясающе мерзкие чипсы. Бери самую тёмную рубашку, что у тебя есть. И не забудь про «бро-взгляд».

«Бро-взгляд» – это был их с Рози шутливый код для определённого выражения лица: слегка опущенные веки, расслабленный, чуть высокомерный уголок рта. Маска спокойной уверенности, которую Итан годами оттачивал перед зеркалом.

УЛИЦЫ ГРИМЛИ – ВЕЧЕР.

Через время они вышли из подъезда. Итан в чёрной футболке и тёмной джинсовке, чувствуя себя голым, несмотря на слои одежды. Рози щёлкала жвачкой и что-то бодро напевала.

На улице уже сгущались ранние сумерки. Фонари зажигались с неохотным потрескиванием. Итан шёл, глядя под ноги, на тротуар, разбитый корнями старых деревьев. Он повторял про себя правила, как мантру: Короткие ответы. Кивки. Ухмылки. Не выделяться. Слиться с обоями.

Они свернули на ту самую узкую улочку. В её конце пульсировал тусклый неоновый рубиновый свет от вывески. Буква «д» в слове «ГВОЗДЬ» мигала, отчаянно и бесполезно, как агонизирующий светляк. Из приоткрытой двери лился сноп жёлтого света, уличного смеха и первых, разминочных аккордов бас-гитары.

Рози остановилась перед дверью, положила руку на плечо Итана. Её пальцы были тёплыми, почти обжигающими на фоне вечерней прохлады.

– Помни, – сказала она, и её голос вдруг стал очень тихим, почти шёпотом, заглушаемым музыкой изнутри. – Ты не один. Я поддержу.

Потом она толкнула дверь. Волна шума, тепла, запаха пива, пота и старого дерева накрыла Итана с головой. Он сделал шаг внутрь. Вслед за Рози. В своё первое испытание.

ПАБ «ГВОЗДЬ» – ВЕЧЕР.

Первым ударил запах. Помимо перечисленного – впитавшейся в дерево столетиями кисловатой пены, табачного дыма, влажной шерсти курток и чего-то глубоко растительного, словно под полом пророс мох. Потом – шум. Не музыка, ещё нет. Это был гул десятка голосов, смеха, звон стаканов, грохота падающих фишек дартса. Звук, густой и однородный, как бульон.

Свет был жёлтым, тусклым, выхватывающим из полумрака детали: потёртый красный бархат диванов, столы, испещрённые поколениями ножей и цитат, стойку бара из тёмного, почти чёрного дерева. На стенах – слоёный пирог из афиш концертов, пожелтевших и покрытых новыми. Все они кричали агрессивными шрифтами: «РЖАВОЕ ВЕДРО», «СКОРПИОНЫ ПОДВАЛА», «ШЛЮХИ».

Рози уверенно повела его сквозь толпу, кивая и бросая короткие «Эй!» знакомым лицам. Итан шёл за ней, стараясь не задевать локтями, сжимаясь внутрь себя. Его взгляд скользил по людям, считывая коды: рваные джинсы, косухи, татуировки, цветные волосы. Все выглядели как участники какого-то неуставного сборища, где главное правило – отсутствие правил. Здесь его мешковатая одежда не выделялась. Она была камуфляжем.

Рози плюхнулась за стол, где уже сидели трое. Парень с ирокезом, выкрашенным в синий, девушка с лицом, исполосованным пирсингами, и крупный мужчина, похожий на медведя в клетчатой рубашке.

– Всем, это Итан, – объявила Рози, отводя для него стул. – Бро с характером. Не обижайте.

На него кивнули, махнули рукой. Никаких допросов. «Бро с характером» оказалось магическим паролем.

Итан пристроился на краю стула, спиной к стене, чтобы видеть вход и сцену. Сцена – это был приподнятый над полом на уровень угол с чёрным задником. На ней суетились пять фигур. Рози говорила о них так часто и так подробно, что он узнал их, даже ни разу не видя. Та самая панк-рок группа «Шлюхи».

Фил, барабанщик, сидел за установкой, похожий на высеченную из гранита глыбу. Бритая под ноль голова, смуглая кожа, руки толщиной с хорошую ветчину. Он методично, с тупой сосредоточенностью, выставлял тарелки.

У края сцены, прислонившись к колонке, стоял Шон, басист. Молодой, почти мальчишеский, с огненно-рыжими волосами, собранными в небрежный хвост. Он что-то тихо говорил в телефон, улыбаясь, и в его позе была какая-то нездешняя, застенчивая мягкость. В него, как Итан уже догадался, была влюблена Рози.

Две гитары настраивали Гера и Ангел. Гера, соло-гитарист, – блондин с неожиданно голубыми, холодными глазами, похожими на осколки льда. Он стоял прямо, отстранённо щипая струны, его лицо было бесстрастной маской.

Ангел, ритм-гитарист, был его полной противоположностью. Темнокожий парень, чьё лицо почти полностью скрывала густая шапка чёрных кудрей. Из-под этой завесы виднелись только кончик носа и сжатые губы. Он двигался легко, почти танцуя на месте, и от его гитары лились тёплые, бархатистые аккорды.

И…

Человек у микрофона. Он стоял, отвернувшись, поправляя стойку. Высокий, в чёрной футболке с едва читаемым логотипом какой-то группы, на бледной коже рук плелись синие татуировки – что-то вроде колючей проволоки и щупалец моллюска. Он что-то сказал Гере, и тот кивнул, не меняя выражения. Голос был низким, немного хриплым от сигарет, но в нём была ленивая, привычная власть.

Макс.

Он обернулся, чтобы взять с пола банку энергетика. Свет софита упал на его лицо. Резкие скулы, тёмные, полуприкрытые веками глаза, ироничная складка у рта. Лицо, которое уже решило, что миру от него ничего не нужно, кроме его присутствия. Он отпил, сморщился, вытер рот тыльной стороной ладони и что-то крикнул барабанщику.

– Ладно, уроды, – его голос, усиленный микрофоном, перекрыл гул паба. – Пора прочистить глотки.

Он не ждал одобрения. Просто кивнул.

И грянуло.

Это не была музыка в привычном смысле. Это был выброс энергии. Ударные врезались в пространство тупым, неумолимым молотом. Басс-гитара выла грязной, перегруженной волной, от которой дрожали стаканы на столах. А потом вступил голос.

Хриплый, надтреснутый, нарочито грубый. Он словно стремился врезаться в сознание. И слова… слова долетали обрывками, утопая в какофонии, но их было достаточно.

«…красный флаг на белой простыне…»

«…сучку свою…»

«…красивая игрушка…»

Итан застыл. Это не было прямо таки шокирующе… Это было… примитивно. Как маты написанные на заборе. Цинизм, возведённый в абсолют и лишённый даже намёка на стыд. Он смотрел на Макса. Он стоял у микрофона, одной рукой сжимая его, другой сжимал банку энергетика, и смотрел поверх голов толпы куда-то в пустоту. На его лице была скучающая концентрация, как у рабочего, выполняющего хорошо знакомую, грязную работу.

Рози и остальные качали головами в такт, улыбались. Для них это был саундтрек.

А Итан слушал и думал. Его внутренний критик писателя проснулся. Эта музыка, эти слова… они просто пытались оглушить. Как ему показалось.

Песня закончилась рваным, небрежным аккордом. Паб взорвался криками, свистом. Макс отстранился от микрофона, отпил. Его взгляд, ленивый и расфокусированный, скользнул по залу… споткнулся об их стол. Зацепился за новое лицо. На миг во взгляде исчезла скука, сменившись быстрым, автоматическим сканированием – как радар, отмечающий несоответствие. Он еле заметно прищурился. Не улыбнулся. Не кивнул. Просто… зафиксировал. Потом стёр и снова стал смотреть сквозь. Он отвернулся, что-то говоря гитаристу.

Рози толкнула Итана локтем в бок.

– Ну? Как тебе наши местные знаменитости?

Итан медленно выдохнул. Он заставил уголок рта дрогнуть в подобии усмешки – часть «бро-взгляда».

– Громко, – сказал он, подбирая самое нейтральное слово.

– Ага, – засмеялась Рози. – Это главное достоинство.

Но Итан уже не слушал. Он смотрел на сцену, где Макс, уже без микрофона, стоял, прислонившись к колонке, и смотрел куда-то в пол. В позе не было триумфа рок-звезды. Была усталость.

Итан отвел взгляд, чувствуя, как внутри зашевелилось что-то новое. Интерес. Как к сложному, неприятному, но странно знакомому персонажу из книги, которую он ещё не начал писать.

Глава 4: ПАНК-РОК ГРУППА «ШЛЮХИ».

ПАБ «ГВОЗДЬ» – ВЕЧЕР.

После трёх таких же грязных и оглушительных песен «Шлюх» паб погрузился в хаос обычного вечера. Гул голосов стал агрессивнее, в воздухе запахло потом, перегаром и нарастающей пошлостью.

Рози, наблюдая, как пара у стойки уже вовсю сливается в откровенном танце, хмыкнула и встала.

– Ладно, тут скоро начнётся натурализм. Пойдём к нормальным людям.

Она потянула Итана за рукав, ведя его за кулисы, мимо груды ящиков с оборудованием, к неприметной двери с отколотой краской.

ГРИМЁРКА – НОЧЬ.

Комната была крошечной и напоминала камеру хранения: потёртый диван, три скрипучих стула, стол, заваленный пустыми банками, пачками сигарет и гитарными медиаторами, стертые кровью, потом и временем. На стенах – похабные рисунки и автографы тех, кто уже никому не был интересен.

Внутри сидели трое. Фил, занимая собой целый угол, методично протирал барабанные палочки тряпкой. Шон, сидел на подоконнике, уткнувшись в телефон, и по его лицу бродила лёгкая, застенчивая улыбка. Гера с ледяными глазами стоял, прислонившись к стене, и молча курил.

Ангела в комнате не было – он, вероятно, уже растворился в толпе.

Они подняли головы, и лица Фила и Шона расплылись в узнавании.

– Риз! – прохрипел Фил, его низкий голос заполнил комнату. – Где пропадала?

– Жизнь спасала, – бодро парировала Рози, но её глаза метнулись по комнате. – А… где Макс?

Гера, не отрываясь от созерцания потолка, и дым вырвался у него из ноздрей, как у дракона:

– Да как всегда. Ты что, его не знаешь?

Рози закатила глаза, и её губы беззвучно сложились в слова: «Идиотка тупая». Итан уловил это привычное, усталое раздражение.

Из вежливости Итан поднял руку в немом приветствии, ощущая себя не телохранителем, а живым щитом. Неловкость от ситуации давила на плечи.

Не успели они присесть, как дверь с грохотом распахнулась.

Он вошёл, заполняя собой проём. Сто девяносто сантиметров костей, мышц, краски и шрамов. Воздух в комнате сменил состав – в нём появились ноты дешёвого парфюма, табака, женской помады и чего-то металлического.

Макс. Вблизи он был ещё более… собранным из кусков. Длинные волосы до плеч, больше похожие на паклю, выгоревшую на солнце и пропитанную химикатами. Правая половина – ядовито-белый блонд, левая – грязно-зелёный, как вода в заводском канале. Из-под рваных рукавов футболки выступали руки, покрытые партаками – кривыми, синими, нанесёнными неумелой рукой. И поверх них, как варенье на белой ткани, лежали свежие и старые ожоги – ожоги от бычков. Серые глаза, пустые и оценивающие. Пирсинг на левой брови блестел тускло, как и серьги в ушах.

Он был слегка растрёпан, и на его шее, на скуле, у уголка рта алели жирные следы чужой помады.

– Рози, – его голос, теперь без микрофона, был тише, но той же текстуры – хриплой, с насмешливой, липкой сладостью на конце.

Он надвигался на Рози, игнорируя остальных. Итан инстинктивно убрал руку с плеча подруги, отступив на шаг. Внутренний диалог зашумел: «Твой..?». Он ненавидел влезать. Но и наблюдать было невыносимо.

– Нет… Друг, – резко бросила Рози, отвечая на его неозвученный вопрос, но Макс был уже рядом.

Его радар, настроенный на слабость и новизну, уже засек его. Серые глаза скользнули с Рози на паренька.

– Новые лица!

– Это Итан… Мой друг… – голос Рози стал напряжённым, защитным.

– Друг, значит… – Макс протянул слово, изучая Итана. Его взгляд был быстрым, как у хищной птицы: слишком аккуратные для паба волосы, сжатые плечи, скрещенные руки. – А я думал, очередной бойфренд…

Он отпустил Рози, но напряжение не спало. Оно перераспределилось. Все в комнате поняли: шутки кончились. Теперь Итан – новая мишень. Фил перестал протирать палочки. Шон оторвался от телефона. Гера просто прикрыл глаза, будто молясь о терпении.

Макс сделал шаг в его сторону. Тень накрыла парня.

– Пить-то хоть умеешь? – спросил он, и в его голосе не было вопроса. Был тест. – Или всё ещё мамкину сиську посасываем?

Тишина в гримёрке стала густой. Итан поднял взгляд. Он посмотрел не в его глаза, а чуть ниже – на след от помады у него на шее. Знак чужого владения, знак его доступности и показухи. И внезапно, вместо страха, его охватила ледяная, писательская ясность. Он увидел персонажа.

Он заставил уголок рта дрогнуть. Не в улыбку. В лёгкое, снисходительное презрение.

– Умею, – сказал он голосом нарочито спокойным. – Но твой коктейль из слюней и пота меня как-то не прет. Есть что-то покрепче? Или только детсадовские подколки?

В комнате повисла тишина, которую тут же разорвал низкий, гудящий хохот Фила.

– Охренеть! – фыркнул барабанщик, ударив ладонью по колену. – Новый пацан огонь!

Рози выдохнула. Даже у Геры уголок рта дёрнулся.

Макс не засмеялся. Его пустые серые глаза сузились. На лице проскользнуло едва заметное раздражение смешанное с любопытством. Живым, острым, почти научным. Его жертва ответила. На его языке. С пренебрежением.

Он медленно кивнул, словно ставя галочку в невидимом отчёте.

– Крепкое найдём, – медленно проговорил он, всё ещё не отводя взгляда. – Осторожнее только, а то с такой тонкой шкурой быстро сгоришь.

Это была не сдача позиций. Это было объявление игры. Итан понял это по мурашкам на спине. Первый раунд окончен.

ПАБ «ГВОЗДЬ» – НОЧЬ.

По инициативе Макса – пьянка перекочевала из душной гримёрки обратно в зал паба. Он ставил на бар круг за кругом, и народ любил его в этот момент не только за песни, а за этот щедрый, бездумный жест саморазрушения.

Итан устроился на краю общего стола, в тени. Он заказал тёмное пиво – не потому что хотел, а потому что это был наименее подозрительный выбор. Он отхлёбывал маленькими глотками и наблюдал.

Рози, воспользовавшись ажиотажем, устроилась рядом с басистом, и её смех стал на октаву выше, а касания – смелее. Итан видел это краем глаза, и его щемило странное чувство – одиночество на краю чужого праздника.

Разговоры вокруг были такими же рваными, как и музыка «Шлюх». Обрывки споров о группах, о том, кто кого «забил» на прошлой неделе, циничные шутки про работу, которой нет.

Итан слушал, не подслушивая, а впитывая атмосферу. Это был гимн бесперспективности, и в нём была своя, горькая искренность.

Интересно, что тут ещё есть… – подумал он, допивая первый стакан и ловя взгляд бармена на событие, что казалось будничной обыденностью.

Макс, уже изрядно на взводе, начал «гнать бочку» на бородатого здоровяка у стойки. Тот вначале отмахивался, но Макс, как муха, назойливо садился на больное.

– Ты говнарь, – заявил Макс с пьяной, детской убеждённостью.

– Да иди ты, – буркнул бородач.

– Нет, ты говнарь, – Макс сделал шаг вперёд, и в его голосе зазвучала не злоба, а скучающая потребность в катаклизме.

Драка вспыхнула с глухого, мокрого звука удара кулаком по челюсти. Бармен вздохнул и отставил стакан. Гера просто отодвинулся, чтобы его не задело. Это был местный ритуал, как дождь или отключение горячей воды.

Итан замер, сжимая стакан. Он видел, как Макс получил первый удар в лицо. Кровь брызнула из носа. Но он не упал, а захохотал, хрипло и безумно, и полез в ответ.

Дай бог ещё год поживёт… – промелькнуло следом, холодно и отстранённо.

А потом, когда Макс получил смачный удар в переносицу и всё-таки грохнулся на липкий пол, Итан невольно фыркнул. Это было не злорадство, а констатация абсурда. Персонаж из его головы вдруг обрёл плоть, кровь и сломанный нос.

Драку растащили так же буднично, как и начали. Бородача вывели под руки. Макс поднялся, опираясь о стойку, держась за лицо. Кровь заливала ему рот и подбородок, окрашивая бледную кожу и белые волосы в багровый цвет. Он отдышался, и в его серых глазах, сквозь боль и алкоголь, мелькнуло что-то дикое, почти ликующее.

– Внимание, сейчас будет фокус… – прохрипел он на всю паб, хватая себя за переносицу.

Раздался отвратительный, хрустящий щелчок. Итан почувствовал спазм в собственном желудке.

– Та-да! – Макс развёл руки, как фокусник, демонстрируя публике своё окровавленное лицо с стоящим на месте носом. Кровь, однако, течь не перестала.

Итан метнул взгляд, встретился с Рози, которая уже покинула басиста и смотрела на Макса с привычной смесью злости и жалости. Итан молча отхлебнул пива и отвернулся. Смотреть было больно. И… стыдно. За всех.

Рози подошла к нему, шатаясь.

– Всё, мы валим. Этот цирк уже видели.

Итан кивнул, с облегчением поставив недопитый стакан. Он подхватил Рози, которая внезапно обмякла и стала тяжёлой, под завязку набитой дешёвым джином и разочарованием.

– Эх, бесплатная выпивка… прощай… – пробормотала Рози, бессмысленно махнув рукой в сторону бара.

Итан, крепко обхватив её за талию, повёл к выходу. Он чувствовал на спине чей-то взгляд. Обернуться он не решился.

На улице ночной воздух ударил в лицо, холодный и чистый после пабной вони. Рози, прислонившись к стене, тихо стонала:

– Ну, говорила же… не пить столько… эх…

Итан молча поддерживал её, глядя на тёмные очертания фабричных труб на фоне грязно-оранжевого неба. В ушах ещё стоял гул, смех и тот хруст.

Он был сумасшедшим. Одержимым самоуничтожением. Но в этом самоуничтожении была какая-то отчаянная, кричащая живость, которой не было у вылизанных стен его родного города.

Итан вздрогнул, поймав себя на мысли, что наблюдает за этим с тем же леденящим, клиническим интересом, с каким когда-то изучал в зеркале своё новое лицо. Это было заразительно… И от этого было в тысячу раз страшнее.

Глава 5: НОВАЯ ИГРУШКА.

КВАРТИРА РОЗИ.

Дома Рози рухнула на кровать и заснула с ходу, будто её выключили. Даже грохот проезжающего под окнами грузовика не заставил её пошевелиться. Итан ещё час сидел в темноте своей комнаты, прислушиваясь к тишине, которая после паба казалась звенящей.

Около двух ночи его вывел из полудрёмы шум из ванной. Не просто звук воды – гулкий, вибрирующий рокот стиральной машины. В такое время? Итан насторожился. Он бесшумно приоткрыл дверь и выглянул в коридор. Свет из-под двери ванной был приглушённым, щель у пола распахнута на палец.

Он, стараясь не скрипеть половицами, прошёл на кухню за водой. Когда он уже пил, стоя у раковины и глядя в чёрный квадрат окна, дверь ванной со скрипом открылась.

На пороге возник он. Макс. В одних поношенных, низко сидящих на бёдрах штанах. Вода стекала с его соломенных волос на плечи, оставляя тёмные следы на бледной коже. Он потирал затылок и что-то неразборчиво напевал себе под нос – блюзовую мелодию с паба, только сейчас она звучала устало и глухо.

Он направился на кухню, и его взгляд наткнулся на неподвижную фигуру у раковины.

Он замер. Брови поползли вверх.

– О, – выдохнул он, и в этом звуке было больше удивления, чем раздражения.

Итан тоже застыл, медленно опуская кружку. В голове пронеслось: Так это он наш сосед-призрак.

Его первым инстинктом было исчезнуть. Он молча сполоснул кружку, поставил её в сушку и двинулся к коридору, глаза при этом смотря в пол. Не буду мешать. Не буду мешать. – повторялось в голове из раза в раз, как мантра.

Но он был быстрее. Длинной рукой он перегородил проход, опёршись о косяк.

– Теперь ты тоже тут живёшь? И давно? – в его голосе вернулась знакомая, липковатая игривость, но глаза были трезвыми и очень внимательными.

Итан остановился в шаге от него. От него пахло дешёвым гелем для душа и свежей кровью – видимо, нос после драки всё же подтекал.

– Ага, – буркнул он, пытаясь проскользнуть под его рукой, игнорируя второй вопрос.

– И как только Рози тебя терпит, – продолжил Макс, не убирая руки. – Ты же нереально скучный… Даже не попытался поздороваться со своим соседом. Между прочим, это невежливо.

Внутри у Итана что-то ёкнуло. Пхах… ну. Это было раздражение. Раздражение на эту игру, на его наглость, на то, что его уединение нарушено в самом безопасном месте.

Он медленно поднял на него взгляд, встретившись с его серыми, изучающими глазами.

– Добрый вечер, сосед? – произнес он ровным, безэмоциональным тоном, в котором не было ни капли настоящего приветствия.

Макс на секунду замер, как будто оценивая удар. Потом уголок его рта дёрнулся.

– Что ж… Ладно… – буркнул под нос, отводя взгляд.

Он опустил руку, давая ему пройти. Итан сделал шаг. И в этот момент, когда он проходил мимо, его взгляд, скользивший по нему сверху вниз, зацепился. Не за лицо. Не за одежду. За запястье. За ту полоску кожи, которую не скрывал рукав футболки, когда он тянулся к выключателю.

Он замер. Его лицо, секунду назад ироничное, стало пустым и сосредоточенным. Почти клиническим. Итан почувствовал, как по его спине пробежал ледяной пот. Он уже почти прошёл, когда его рука – быстрая, точная – рефлекторно сомкнулась вокруг его запястья.

Его пальцы были тёплыми, влажными после душа. Они не сжимали, а ощупывали. Итан замер на месте. Он не дёрнулся. Не закричал. Он медленно, очень медленно повернул голову, сначала посмотрел на его руку, обхватившую его тонкое запястье, потом поднял глаза на его лицо.

Его собственное выражение было пустым, маской спокойствия, которую он годами шлифовал. Но внутри всё сжалось в ледяной комок. Вызов.

– Что-то ещё? – его голос прозвучал тихо, но твёрдо.

Макс не отвечал. Он смотрел на свою руку, на его запястье в его захвате. Его взгляд был удивительно аналитическим. Он измерял. Сравнивал. В его голове щёлкали шестерёнки, складывая невидимый пазл.

Прошло несколько секунд, которые показались вечностью. Потом его пальцы разжались. Он отпустил его запястье так же резко, как и схватил.

– Нет, – сказал он голосом, который вдруг стал плоским. – Ничего.

Он отступил, убрав руку за спину, будто пряча улику. Его лицо снова стало непроницаемым.

Итан не стал ждать. Он развернулся и ушёл в свою комнату, закрыв за собой дверь. Он не стал её запирать – это выглядело бы как признание слабости. Он просто стоял в темноте, прижавшись спиной к двери, и слушал, как его сердце колотится где-то в горле.

На кухне послышались шаги, скрип открываемого холодильника, шипение открываемой банки. Потом – тишина.

А Итан стоял в темноте… сжимая в кулаке то самое запястье, как будто мог стереть метку хищника, оставленную на его шкуре.

ПАБ «ГВОЗДЬ» – ВЕЧЕР.

Мысль «больше не пересечёмся» оказалась наивной, как вера в то, что в Гримли когда-нибудь выглянет солнце. Они пересекались. Постоянно. По средам в «Гвозде» это было неизбежно, как закон физики. Но теперь Макс нажимал на «повтор», словно на кнопку дофамина под героином.

Он цеплялся. С поводом и без.

Если Итан садился в дальний угол, через пять минут он пристраивался рядом, свешивая длинную руку на спинку его стула.

– Что, бро, от людей прячешься? Или от меня?

– От шума, – бурчал Итан, не глядя на него.

– Скучно тебе. Надо развеять. Эй, Фил, подай-ка сюда бутылочку чего покрепче для нашего затворника!

Если он молча пил свою газировку, его взгляд тяжело ложился на его руки.

– Странно ты стакан держишь. Мизинчик не оттопыривай, а то подумают…

Он подкидывал ему провокационные вопросы, вкрадчивым, пьяным шёпотом:

– А у тебя девчонка есть, Итан? Или парень? Да ладно, не кисни, тут все свои. Я, вот, всех люблю… нет, ты не подумай. Как людей конечно… кроме идиотов. Ты-то идиот или нет?

Его игнорирование – холодные односложные ответы, отворот плеча, пустой взгляд в стену – на него не работало. Оно, кажется, его радовало. Как кошку радует упрямо дергающаяся верёвочка.

Окружающие быстро смекнули. Фил, наливая себе виски, бросал через плечо:

– Брось, Макс, отстань от пацана. Видишь, не любит твои ласки.

– А мне интересно, – парировал Макс, не отводя глаз от Итана. – Он как закрытая книжка. На обложке – «скучный уёбок», а внутри, может быть, огонь горит.

– Новую игрушку нашёл, – фыркала какая-нибудь девушка из компании, и в её голосе звучала не ревность, а привычная усталость. Все знали: пока новая диковинка не надоест, покоя не будет.

Итан сидел, уткнувшись лицом в стол, чувствуя, как от его неотступного присутствия закипает мозг. Чёрт, почему я не пьянею, как Рози? – пронеслось с раздражением в голове.

Рози, тем временем, уже благополучно отключалась на плече у басиста или веселилась, забыв обо всём. А Итан оставался наедине со своей трезвостью и этим чудовищем в человеческом облике, который методично, капля за каплей, разъедал его защиту.

Единственной его отдушиной стало наблюдение в ответ. Он изучал его. Видел, как его циничная маска трескается в моменты усталости, когда он думал, что никто не видит. Как он машинально потирал старые ожоги на руках. Как его взгляд тускнел, когда он смотрел на очередную девушку, прилипшую к нему.

И это понимание не делало его присутствие легче. Оно делало его невыносимее. Потому что каждый его похабный комментарией теперь казался скучной заезжанной пластинкой.

КВАРТИРА РОЗИ – НОЧЬ.

Вернувшись домой и слушая, как Рози храпит в своей комнате, Итан сел на койку и уставился в темноту. Мысль, которую он отгонял днями, наконец оформилась в чёткий план: Может, перестать ходить на эти пьянки..? Так точно меньше будет встреч…

Но это означало запереться в четырёх стенах. Остаться наедине с учебой, работой и призраком матери в своей голове. Променять одного тюремщика на другого.

А в следующую среду, когда он по привычке наденет тёмную футболку и с тоской посмотрит на дверь, Рози, уже накрашенная и бодрая, скажет:

– Ты чего такой кислый? Давай быстрее. Макс сегодня что-то особенно ершистый. Говорит, скучает по своей «молчаливой игрушке».

Итан закрыл глаза. Бегство было невозможным. Потому что Гримли был маленьким. Потому что Рози была его единственной нитью к людям. И потому что где-то в глубине, под всеми слоями страха и раздражения, эта игра, эта невыносимая, опасная игра – была единственным, что заставляло его чувствовать себя живым.

Глава 6: СТОРОННИЙ НАБЛЮДАТЕЛЬ.

ПАБ «ГВОЗДЬ» – ВЕЧЕР.

Он наблюдал за всем всегда. Это было его состояние по умолчанию. За Максом и новым пареньком – Итаном – из своего обычного угла в «Гвозде». Он был… тихим. Слишком тихим. Он не вливал в себя дешёвое пиво литрами, не орал похабные песни вместе со всеми. Он сидел, как тень, и пил свою газировку, будто отбывая повинность. И Макс, как мотылёк на огонь, к нему тянулся. Не с флиртом, а с какой-то злой, цепкой настойчивостью.

«Новую игрушку нашёл», – шептались вокруг. Гера, поправляя струну, словно не слышал. Он смотрел, как Макс строит из себя клоуна, и в памяти всплывали обрывки.

Они познакомились лет пять назад, на задворках техникума. Макс тогда уже был высоким, нескладным и злым на весь мир. Он полез в драку с тремя местными гопниками, которые доставали Геру за его «девчачью» внешность – блонд, голубые глаза. Гера бы и сам справился – он был спокоен и меток, – но Макс ворвался в потасовку с каким-то животным, лишённым смысла остервенением.

После, сидя на асфальте, разбитый и сияющий, Макс сказал, вытирая кровь с губ:

– Ну что, ледышка, теперь мы братья по несчастью. Или по счастью. Хуй его знает.

Из его кармана вывалилась бумажка, которую Гера… по какому-то чутью развернул и увидел стихи. Они сильно контрастировали с тем парнем, что был перед ним в данную секунду.

Там были не стихи в привычном смысле. Это был поток сознания. Яростный, грязный, полный отчаяния. Строчки про дымящие трубы, про пустые взгляды на остановках, про лицемерие, которое хочется разорвать зубами. Не было ни строчки про девушек или секс.

Гера прочитал, закрыл блокнот и посмотрел на Макса.

– Ты умеешь играть?

– На чём? На нервах? – хрипло усмехнулся Макс.

– На чём угодно. У тебя… неплохой почерк. Мне интересно, как это звучит.

Так появились «Шлюхи». Гера нашёл Фила, который мог колотить по барабанам с тупой мощью парового молота. Потом пришёл Шон с басом и своей тихой меланхолией. Позже – Ангел, чьи тёплые, бархатные риффы смягчали ледяную резкость Геры.

А Макс… Макс взял эти яростные, неотёсанные строчки и испортил их. Нарочно. Добавил похабщины, цинизма, превратил боль в пошлый фарс. Гера спросил его как-то, зачем.

– Потому что это смешно, – ответил Макс, не глядя на него, выцарапывая новую строчку на обороте пачки сигарет. – Потому что если я скажу это прямо, они сожмутся от жалости. А если обмажу говном и суну им в лицо – они будут хохотать и чувствовать себя крутыми. Никому нахуй не сдалась правда, Гера.

Гера не спорил. Музыка была их общим выходом. Для Геры – способ структурировать хаос. Для Макса – способ выпустить его наружу, не сойдя с ума окончательно.

Теперь этот хаос был сфокусирован на новом объекте. Гера видел, как взгляд Макса задерживается на Итане. Не с привычной скучающей оценкой «фанерки», а с интересом учёного, разглядывающего редкий экземпляр.

«Что он от него хочет?» – спросил как-то Шон, с беспокойством глядя, как Макс очередной раз подсел к Итану.

– Не знаю, – честно ответил Гера, закуривая. – Но он слишком на нём зациклился.

Он поймал себя на мысли, что наблюдает за этой игрой почти так же пристально, как и Макс. Потому что Итан не реагировал, как все. Он не лебезил, не огрызался с испугом. Он просто существовал рядом с этим ураганом, и это сводило Макса с ума. А всё, что выводило Макса из его привычного, пьяного, циничного равновесия, было интересно Гере. Это был новый аккорд в заезженной песне их жизни.

Гера докурил сигарету, раздавил окурок. Макс сейчас снова лез к Итану, что-то говорил с той своей липкой ухмылкой. Итан отворачивался, и в его коротком жесте было столько холодного презрения, что Гера едва не усмехнулся.

Гера взял гитару. Пора было настраиваться. Скоро снова на сцену, снова этот цирк с ухабами.

«БИСТРО НА УГЛУ» – ВЕЧЕР.

«Бистро на углу» пахло так же, как и всегда: старым фритюром, хлоркой и тихой безнадёгой. Гера вытирал стойку тряпкой с тем же безразличием, с каким играл на гитаре. Разница была лишь в том, что здесь не было ни шума, ни поклонников, только тихое шипение плиты и редкие заказы. План был прост: отработать, собрать деньги и к сентябрю свалить в соседний регион. Билет в тихую, скучную, логичную жизнь.

Дверь с колокольчиком звякнула, и вошёл Артур. Его взгляд, вечно подозрительный, упал на Геру.

– Последняя неделя, блондин. Не забудь оставить ключи.

Гера кивнул, не глядя. Замену нашли намного раньше. Что ж, даже лучше.

Знания биологии и химии в голове были бесполезны в Гримли. Но на складе фармацевтической компании в двухстах километрах отсюда – вполне. Макс не знал. Гера не знал, как сказать. «Прощай, кстати, я сваливаю» – как-то не вязалось с их стилем.

В тот же день «замена» вошёл на своё первое дежурство. Гера, разгружая ящик с бутылками колы, увидел его в дверях и на секунду замер. Итан. Тот самый. Итан тоже его узнал. В его глазах мелькнуло что-то вроде паники, быстро подавленное. Он кивнул, коротко и нейтрально, и прошёл за стойку, где Артур уже ворчал про фартуки и чистоту.

Ирония судьбы, – подумал Гера без эмоций. Макс теперь будет видеть свою «игрушку» не только по средам, но и тут, в этой забегаловке. Двойная доза раздражения. Или интереса.

Работали они в тишине. Гера показывал, где что лежит, как включать фритюрницу, куда складывать грязную посуду. Итан ловил на лету, молча, лишь изредка кивая. Он был… эффективен. Не суетился, не задавал лишних вопросов. Просто делал. Как солдат на чужой войне.

А потом пришла Софи. Бариста, если можно было так назвать девушку, управлявшую древним эспрессо-аппаратом. Она пришла пару месяцев назад, из какого-то более южного, но такого же безнадёжного городка. У неё были тёмные, аккуратно убранные волосы и привычка теребить край фартука, когда она нервничала.

И Гера, с его холодной наблюдательностью, сразу заметил сдвиг. Обычно Софи косилась на него – он знал, что она находила его внешность привлекательной, но пугалась его ледяной отстранённости. Теперь её взгляд, робкий и быстрый, стал скользить мимо него и останавливаться на Итане.

Сначала это были просто взгляды. Потом – маленькие жесты. Она подвигала ему сахарницу, когда он искал. Сказала «береги руки» слишком тихо, когда он чистил луковицы. Смеялась чуть громче над его редкими, сухими шутками (которые Итан выдавал, видимо, отточенные годами мимикрии, чтобы вписаться).

Итан не замечал. Или делал вид, что не замечал. Он был вежлив, но отстранён. Для него Софи была просто частью пейзажа «Бистро», как треснутая плитка на полу.

Но Гера видел. Он видел, как её щёки слегка розовели, когда она ловила его профиль. Видел, как она аккуратнее заправляла волосы в сеточку в дни их совместных смен. Она влюблялась. Тихо, безнадёжно и совершенно не в того парня. Потому что Итан был не просто «тихим». Он был закрытым на все замки. И Гера, зная навязчивый интерес Макса, предчувствовал, что эта тихая, невинная симпатия может стать чем-то вроде мины.

Однажды в конце смены, когда Итан ушёл в подсобку, а Софи мыла питчер, она негромко спросила:

– Гера… а Итан… он всегда такой? Немного… закрытый? Или просто стесняется?

Гера посмотрел на неё. В её глазах была такая наивная, открытая надежда, что ему почти стало неловко.

– Да, – коротко ответил он. – И лучше не лезть.

Он не знал, как сказать «потому что рядом с ним всегда будет маячить пьяный идиот, которому он почему-то интересен». Софи лишь вздохнула и снова уткнулась в питчер, но взгляд её стал ещё более мечтательным. Она приняла его закрытость за загадочность. А это было опаснее всего.

Гера закончил смену, снял фартук. Перед уходом он задержался у двери, оглядев «Бистро». Артур ворчал у плиты. Софи перебирала чашки. Итан выносил мусор, его фигура на фоне грязного окна казалась хрупкой и несгибаемой одновременно.

Он оставит этот паб, эту работу, этот город. Оставит Макса с его демонами, Шона с его грустью, Фила с его барабанами. Оставит и эту странную троицу: Макса, который видит в Итане игрушку; Итана, который носит в себе какую-то непробиваемую тайну; и Софи, которая видит в нём романтического героя. Позже.

Но до тех пор, глядя, как его лучший друг бьётся головой о новую, странную стену, Гера чувствовал не привычную усталость, а смутное, холодное ожидание.

Глава 7: ТРЕЩИНА В СКАЛЕ.

«БИСТРО НА УГЛУ».

Сообщения приходили с тошнотворной периодичностью, как капельница с ядом.

«Ты доехал нормально?» (Отправлено три недели назад. Прочитано).

«Позвони. Надо поговорить.» (Вчера, 23:45).

«Итан, я не шучу. Сними трубку.» (Сегодня, 18:30).

«Ты меня в могилу сведешь.» (Пять минут назад).

Телефон лежал на столе в «Бистро на углу» экраном вниз, но Итан чувствовал каждую вибрацию сквозь дерево, будто это был разряд тока прямо в висок. Он мыл посуду в раковине, а в голове крутилась одна и та же пластинка: её голос, её упрёки, её абсолютная, всепоглощающая уверенность в том, что у него нет ни мыслей, ни прав, ни жизни вне её контроля. Он мыл стакан, сжимая его так, что пальцы побелели. Сведешь в могилу. Сведешь в могилу.

– Итан, бери подносы! – крикнул из зала Артур.

Он вздрогнул, чуть не выронив стакан. Мир вернулся – липкий пол, запах жира, усталость в ногах. Но пластинка в голове не остановилась. Она лишь притихла, перейдя на низкий, назойливый гул.

КВАРТИРА РОЗИ – ВЕЧЕР СЛЕДУЮЩЕГО ДНЯ.

К вечеру гул превратился в звенящее напряжение, натянутое между висками тугой струной. Даже тёплый душ в квартире Рози не смыл его. Он одевался в свою обычную тёмную униформу, чувствуя, как каждое движение отдаётся внутренней дрожью.

– Ты сегодня какой-то… острый, – заметила Рози, нанося тушь перед зеркалом в прихожей.

– Устал, – буркнул Итан, не глядя на неё.

– Может, не пойдём?

– Пойдём, – отрезал он.

Не пойти – означало остаться наедине с телефоном и этим гулом. Паб, даже с Максом, был меньшим злом.

ПАБ «ГВОЗДЬ».

Шум «Гвоздя» в этот раз не обволакивал, а бил по ушам. Каждый хохот, каждый звон бокала врезался в тот самый натянутый нерв. Итан сидел, вжавшись в спинку стула, и смотрел в пену своего пива, стараясь не отслеживать мелькающую в толпе фигуру Макса. Тот сегодня был особенно заряжен, его смех звенел резко и безрадостно, как звук бьющегося стекла.

Сообщение пришло в половине десятого.

«Хорошо. Я всё поняла. Больше не напишу.»

Ледяная волна прокатилась от груди к кончикам пальцев. Это был худший вариант. Это была ловушка. Тишина перед бурей, гарантия ночных кошмаров и чувства вины, которое разъест его изнутри. Он судорожно запихнул телефон в карман, встал. Ему нужно было воздуха. Или просто двигаться. Сделать что угодно, лишь бы сбить этот панический ритм сердца.

Он протискивался к выходу, когда это случилось.

Кто-то толстый, пьяный и невероятно массивный, разворачиваясь со стойки с двумя полными пинтами, на полном ходу врезался в него плечом. Тёплое, липкое пиво хлестнуло Итану на грудь и лицо. Стакан с грохотом разбился о пол.

– Эй, смотри куда прёшь, долбоёб! – рявкнул здоровяк, его заплывшее лицо исказилось обидой, будто это на него хлестнули пивом.

В Итане что-то щёлкнуло. Тот самый натянутый нерв лопнул. Звон в ушах сменился оглушительной тишиной, и в этой тишине прозвучал его собственный голос – не низкий и контролируемый, а срывающийся, пронзительный, полный накопленной за дни, за месяцы, за жизнь ярости.

– САМ ТЫ ДОЛБОЁБ! – крикнул он, отпрыгивая назад от дикого, белого гнева. Его руки сжались в кулаки. Он даже не думал драться. Он хотел просто выкрикнуть эту боль наружу.

На лице здоровяка промелькнуло глупое удивление, сменившееся агрессией.

– Ах ты, сука… – он отставил одну целую пинту и сделал шаг вперёд, огромная лапища потянулась к куртке Итана.

Время замедлилось.

Итан увидел, как Рози в ужасе вскакивает со стула. Увидел, как Шон и Фил начинают пробиваться через толпу. Но они были далеко.

А потом – метеор.

С другого конца зала, будто выстрел из катапульты, в пространство между ними ворвалась длинная фигура. Макс врезался в здоровяка плечом, отшвырнув его от Итана с такой силой, что тот едва удержался на ногах. Его движение было резким, экономичным, как у человека, который провёл в драках половину жизни и ненавидит тратить лишние силы.

– Ты чё, совсем, блядь, обалдел? – голос Макса не орал. Он был низким, хриплым и настолько насыщенным холодной злобой, что даже пьяная гопота вокруг затихла. Он стоял, слегка расставив ноги, заслоняя Итана собой. Его спина, обычно сутулая, была выпрямлена. – Моих друзей трогать не надо. Понял?

– Это твой дружок? – бородач фыркнул, но в его глазах уже промелькнула неуверенность. С Максом драться – одно, но Макс, защищающий кого-то, – это было странно и непривычно.

– Да, мой, – отрезал Макс, не оборачиваясь. – Рози! – крикнул он через головы. – Забери своего психа и вали отсюда. Быстро!

Его тон не допускал споров. Рози, побледневшая, уже протиснулась сквозь толпу. Она схватила Итана за рукав и потянула к выходу.

Последнее, что увидел Итан, обернувшись у двери, было то, как Макс делал шаг вперёд. Его движение было резким, точным. Он не замахивался дико – он бил. Короткий, жёсткий удар в солнечное сплетение, затем хлёсткий апперкот. Здоровяк, захрипев, сложился пополам. Проявив какую-то леденящую выдержку, Макс не стал добивать. Он просто отступил, вытер тыльной стороной ладони подбородок и что-то тихо, настойчиво сказал склонившемуся над стойкой бородачу. Тот, к всеобщему удивлению, кивнул.

Мысль. Два слова. Заставили Итана съёжится. Контроль. Абсолютный.

УЛИЦА – НОЧЬ.

Холодный воздух обжёг лёгкие, как лезвие. Итан стоял, прислонившись к кирпичной стене паба, и дрожал – мелкой, неконтролируемой дрожью. Адреналин отступал, оставляя после себя пустоту и нарастающую, тошнотворную волну осознания.

«Что я наделал? Он мог меня убить. Все видели. Все слышали, как я закричал.»

Рози молча курила рядом, затягиваясь так, будто хотела выкурить всю тревогу разом.

– Боже, Итан… – наконец выдохнула она. – Что это было…?

Итан не отвечал. Он смотрел на свои руки. Они всё ещё сжимались в кулаки. Где-то глубоко внутри, под слоями страха, копошилось другое чувство – стыдливое, неприличное облегчение. Он крикнул. Он выпустил это. И… его прикрыли.

Дверь паба распахнулась, выбросив на улицу клубы шума и тепла. Вышел Макс. Он зажёг сигарету, щурясь от дыма. На костяшках его правой руки алели свежие ссадины. Он подошёл, остановившись в паре шагов.

– Ну что, герой? – его голос был хриплым от крика и дыма. Он смотрел на Итана с каким-то усталым, почти профессиональным презрением. – Понравилось играть в крутого?

Итан поднял на него взгляд. Слова застревали в горле.

– Никого, блядь, не ебёт, что ты тут не местный, – продолжил Макс, выдыхая струю дыма ему в сторону. – Никого не ебут твои проблемы и тараканы в башке. Чем ты, блять, думал?

Каждое слово вбивалось как гвоздь в голову. Итан сжал челюсти. Он пытался совладать с собой, но внутри всё рвалось наружу – ужас, ярость на себя, нелепая благодарность, которую нельзя было высказать. Комок в горле рос, давил на глаза.

Он моргнул. Быстро-быстро. Но одна предательская слеза, горячая и солёная, всё же выкатилась и побежала по щеке, оставляя на грязной коже чистый след. Он тут же грубо смахнул её рукавом, опустив голову, но было поздно.

Макс замолчал на полуслове, а рука с сигаретой, замерла на полпути ко рту. Его взгляд, ещё секунду назад полный холодной ярости, изменился. В нём промелькнуло непонимание, затем – та самая клиническая, аналитическая острота, которую Итан видел в ту ночь на кухне. Он смотрел на эту слезу, на трясущиеся плечи Итана, на его бессильную попытку вобрать обратно эту утечку эмоций.

Рози бросила окурок и резко шагнула вперёд, встав между ними.

– Ты уже совсем охренел?! – её голос дрожал от злости. – Заебал со своим цирком, а теперь его упрекаешь?! Отвали от него!

Макс медленно перевёл взгляд с Итана на неё. По выражению его лица было ясно, что он почувствовал себя оскорблённым.

Рози резко смолкла, ожидая услышать что-то вроде – «И это благодарность?».

Но вместо этого, его лицо снова стало пустым, каменным. Он докурил сигарету и швырнул окурок под ноги.

– Идите вы оба нахуй, – произнёс он ровно, без интонации.

Развернулся и пошёл назад к пабу, к свету и гулу, оставив их в холодной тишине улицы.

Итан, всё ещё давясь собственным дыханием, смотрел ему вслед. Он видел не уходящую спину задиры. Он видел того, кто только что контролировал хаос, который Итан – по своей глупости – и создал. Кто защитил, а затем – оттолкнул.

Это понимание было страшнее любой драки.

Глава 8: АРХИТЕКТОР ХАОСА.

ПАБ «ГВОЗДЬ».

Рози наблюдала за Максом и Итаном, и внутри у неё всё сжималось в тугой, тревожный узел. Она видела, как Макс, этот саморазрушительный ураган, зациклился на её тихом, травмированном друге. И знала, что ничего хорошего из этого не выйдет. Никогда.

Она налила себе ещё джина, слишком много, и откинулась на спинку дивана в «Гвозде». Её взгляд скользнул по стенам, увешанным афишами. На одной из них, чуть более старой, кричал жирный шрифт: «ШЛЮХИ: ГОЛОС ГРЯЗИ. Рецензия Р. В.».

Её рецензия. Её маленькая победа.

Когда Рози поступила на журналистику, она думала, что будет писать о коррупции в мэрии или о проблемах бездомных. Реальность Гримли-колледжа оказалась проще: студенческая газета «Голос Гримли» интересовалась только спортивными победами и предстоящими концертами поп-звёзд в соседнем городе.

А потом она впервые услышала «Шлюх». Это был не звук – это был диагноз. Грубый, уродливый, но честный. И она увидела в этом материю. Не для разоблачения, а для… мифологизации.

Она пришла на следующую репетицию с диктофоном. Макс, увидев её, усмехнулся:

– О, пресса. Пришла посмеяться?

– Пришла послушать, – ответила она просто. – А потом – написать.

И она написала. О ярости как единственной честной реакции на упадок. О музыке как о звуковом эквиваленте граффити на заброшенном заводе. Она сравнила Геру с хирургом, вскрывающим гнилую плоть города, а Макса – с шутом, который кричит о грязи так громко, что её можно принять за шутку.

Статья взорвала тихую болотную жизнь газеты. Слава пришла не сразу. Сначала – только грязные всплески: возмущённые письма, звонки. Потом – любопытство. В Гримли, где любая искорка новости разлетается со скоростью трещины по льду в потепление, этого хватило. В одну среду в «Гвоздь» пришло в полтора раза больше народу.

Макс нашёл её после первого взрывного концерта.

– Ты нас, блядь, поэтизировала, – сказал он без улыбки, но в его глазах горел не привычный цинизм, а что-то вроде уважения. – Мы же просто орем и дрочим на сцене.

– А я просто пишу слова, – пожала плечами Рози. – Разница невелика.

С тех пор она стала их неофициальным летописцем. Писала колонки, делала кривые, но атмосферные фото на свой старый телефон. Она вписала их в контекст, дала им значение. И они, в свою очередь, дали ей чувство цели. Что-то изменить. Пусть в масштабах одной пивнушки.

Итан стал её личным, тихим проектом спасения. Когда он написал ей в отчаянии, Рози без колебаний сказала: «Приезжай». Это была её вторая журналистская статья – статья жизни, которую нужно было переписать с чистого листа. Только этот «лист» был человеком, закованным в панцирь.

А теперь её два проекта столкнулись. Макс, её непредсказуемый, но в чём-то гениальный субъект репортажей, учуял в её подопечном сюжет. Самый интересный сюжет за последнее время. И Рози знала, как работает его мозг. Он не остановится, пока не докопается до сути. А суть, если он её раскроет, может разрушить всё, что она пыталась построить для Итана.

Она видела, как Итан тупеет от его натиска, как сжимается в комок после звонков матери. Видела, как на работе на Итана смотрит Софи – с таким наивным, глупым обожанием. Ещё одна бомба. Рози хотелось крикнуть и той, и другому: «Отстаньте! Не трогайте его!».

Но она не могла. Потому что Макс был частью её мира. А Софи была просто девушкой, которая влюбилась. Итан же был её лучшим другом, которого она обязана была защитить, но не знала как. Запретить ему выходить из комнаты?

Внезапное тепло на плече заставило её вздрогнуть. Шон обнял её, заставляя вынырнуть из лужи тревоги.

– Всё нормально?

– Да, – солгала Рози, прижимаясь к нему. – Просто… наблюдаю.

– За Максом и новичком?

– За всеми.

УЛИЦА У «БИСТРО НА УГЛУ» – ДЕНЬ.

Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом асфальта, нагретого солнцем, и далёким, кисловатым шлейфом с реки. Рози шла по тротуару, щурясь от непривычно яркого света. Невероятная редкость – для королевского величества «солнце» – в их вечно серой дыре. Она решила заскочить в «Бистро», чтобы передать Гере гитарный кабель, который она ему обещал починить, и проверить, как выживает Итан на новой работе.

Подойдя к замызганному витринному стеклу, она сначала увидела привычную картину: Артур, красный от жары и злости, что-то кричал на кухню; Софи, аккуратная и немного потерянная, протирала кофемашину; Итан в чёрном фартуке, слишком большом для его худой фигуры, быстро и молча собирал со стола грязную посуду, его движения были чёткими и экономичными.

А потом её взгляд скользнул дальше, в тень под вывеской соседнего ломбарда.

Там, прислонившись к стене и куря, стоял Макс. Он был в своих обычных рваных штанах и чёрной майке, а соломенные с зелёным волосы слиплись от пота на лбу. Он не смотрел на витрину в упор. Он смотрел куда-то в сторону, будто просто ждал кого-то, но угол его обзора был таким, что взгляд периферией захватывал и дверь «Бистро», и окно за столиками.

Рози замерла на секунду, потом резко развернулась и направилась к нему.

– Ты что, подглядываешь? – спросила она, подходя так близко, что он вздрогнул и выронил сигарету. – Это уже попахивает сталкингом, Макс. Только я не пойму, за кем? За Герой или за моим Итаном?

Макс медленно поднял на неё взгляд. В его серых глазах не было ни смущения, ни обычной наглой усмешки. Была усталая раздражённость, как у учёного, которого оторвали от важного эксперимента.

– Заткнись, Риз. Я пришёл к Гере.

– Так зайди и забери его, – Рози ткнула пальцем в сторону двери. – Чего стоишь тут, как бандит на шухере?

– Потому что он там, – Макс кивнул в сторону окна, за которым промелькнула фигура Итана с подносом. – Если я сейчас зайду, он подумает, что я за ним тут дежурю. И начнёт ещё больше косить под невидимку или вообще сбежит.

Он произнёс это с такой странной, почти деловой серьёзностью, что Рози на миг опешила.

– Макс, ты что… совсем больной? – она фыркнула. – Последний месяц ты только тем и занимался, что его донимал. А теперь вдруг боишься, что он сбежит? Чего ты добиваешься?

– Мне не нужно, чтобы он боялся, – коротко бросил Макс, закуривая новую сигарету. Его взгляд снова скользнул к окну. – Он… какой-то не такой. Как… инопланетянин. Как «нормальный». Может… он что-то скрывает?

Рози смотрела на него, и её первоначальная ирония стала сменяться холодной тревогой. Впервые за долгое время она увидела в его глазах не цинизм, а голод. Голод человека, который слишком долго питался ядом и вдруг учуял запах хлеба.

– Оставь его в покое, – тихо сказала она. – Серьёзно. Это не шутки.

– Я знаю. Отвали, Риз. – возразил Макс, и в его голосе прозвучала неподдельная обида.

В этот момент дверь «Бистро» открылась. Вышел Гера, кинув беглый, ничего не выражающий взгляд на окно. Он видел Макса у стены. Видел Рози. И, кажется, составил полную картину без единого вопроса. Потом, просто подошёл.

– Готов? – спросил он у Макса, кивнув Рози.

– Давно. Тебя только за смертью посылать. – Макс хмыкнул, но встал от стены, отряхиваясь.

– Кабель принесла? – Гера обратился к Рози, игнорируя его.

Пока Рози рылась в сумке, она видела, как взгляд Макса в последний раз задержался на окне «Бистро». Задумчивый.

– Ладно, пошли. – сказал Макс, хлопнул Геру по плечу и, не прощаясь, зашагал в сторону паба.

Гера взял у Рози кабель, кивнул и пошёл за ним.

Рози осталась стоять на тротуаре. Тишина после – давила. Она посмотрела на уходящие спины двух друзей, потом на окно «Бистро», где Итан, ничего не подозревая, вытирал стол.

Она шутила про сталкера. Но сейчас это перестало казаться смешным. Макс выстраивал какую-то стратегию. И самое страшное было в том, что он, кажется, искренне верил, что это «наблюдение», а не преследование, в попытках разгадать придуманный в своей голове пазл.

«Боже, – подумала Рози, чувствуя, как подкатывает тошнота. – Он двинулся по-настоящему.»

Она глубоко вздохнула и подойдя к заведению, толкнула дверь «Бистро». Колокольчик звякнул, оповещая о её входе. Ей нужно было увидеть Итана. Убедиться, что тот ещё цел. И попытаться… хотя бы попытаться, как-то подготовить его к тому, что шторм по имени Макс уже не просто бродит где-то рядом.

Глава 9: НАЗОЙЛИВОЕ ПРОШЛОЕ.

КОМНАТА ИТАНА – ВЕЧЕР.

Тишина в комнате была обманчива. Итан сидел за своим столом, пытаясь сосредоточиться на теории литературы. Слова расплывались перед глазами. В ушах стоял фантомный гул – эхо от грохота «Гвоздя», смеха компании и, главное, – хриплый, цепкий голос, который последние недели преследовал его даже здесь, в казарменной тишине его комнаты.

Телефон на столе лежал экраном вниз. Молчал. Но он чувствовал его, как чувствуют заряженное оружие в соседней комнате.

Он завибрировал.

Резко, грубо, разрывая тишину. Итан вздрогнул так, что рука дёрнулась и опрокинула чашку с остывшим чаем. Тёмная лужа поползла по конспектам. Он не шелохнулся, уставившись на чёрный пластиковый корпус. Тот прыгал на столе, жужжа, как разъярённая оса.

На экране горел просто номер. Номер из города, которого для него больше не существовало. Мать.

Первый звонок он проигнорировал. Дыхание стало частым и поверхностным. Она просто проверяет. Не взял трубку – значит, занят. На работе. Логичная часть мозга пыталась успокоить остальное, что уже сжималось в холодный, животный комок страха.

Телефон замолчал. На пять секунд. Потом снова загудел. Настойчивее. Требующе.

Итан осторожно взял его, почти выронил из мокрых от чая пальцев, и нажал «отклонить». Слишком резко. Потом судорожно выключил звук и швырнул устройство на кровать, как будто оно могло ужалить.

Тишина вернулась, но теперь она была другой – напряжённой, звенящей от неозвученных слов. В комнате стало нечем дышать. Он встал, подошёл к стене, прижался лбом к прохладному кирпицу. За окном выше был Гримли – серый, но принимающий. Однако сейчас он казался ненадёжным укрытием. Стены квартиры стали тонкими, как бумага. Он представлял, как на том конце провода его мать стоит в той самой прихожей, сжимая трубку, её лицо искажено не просто гневом, а чем-то худшим – патологической тревогой, превращённой в контроль. Он знал этот взгляд. Он жил у него внутри.

Третий звонок. Телефон на кровати лишь слабо мигнул светом уведомления, но Итан почувствовал это вибрацией в костях.

Он закрыл глаза. Правила матери были просты и неумолимы: один пропущенный звонок – невнимательность. Два – неповиновение. Три – предательство. За предательством следовало наказание. Наказание всегда было психологическим. Лишение чего-то незначительного, но жизненно важного для его тогдашней жизни: запрет выйти в коридор, отобрать книгу, простоять час в углу лицом к стене, повторяя: «Я ничто. Мир опасен. Мать права».

А теперь? Какое наказание могло последовать отсюда? Мысль была иррациональной, но паника редко бывает рациональной. Она найдёт. Она придёт. Она увидит Рози, увидит Макса, увидит «Бистро». Она всё испортит. Всё отнимет.

Итан сполз по стене на пол, обхватив колени руками. Дыхание стало сбиваться, в груди застучало, как будто сердце пыталось вырваться через рёбра. Комната поплыла. Старая, знакомая – приходивший всегда после особенно жёстких скандалов – волна тошноты. Мурашки по коже. Чувство, что ты сейчас умрёшь.

Он закусил губу до крови, пытаясь взять контроль.

Ты не там. Ты здесь. Ты в безопасности. – Аффирмации работали плохо. Спасением был только один, извращённый метод – углубить контроль. Контроль над тем, что осталось подвластным. Над телом.

Он не ел с утра – только кофе и сигарета, украденная у Рози «на пробу», для лучшей маскировки. Теперь это пустое, сжатое желудком чувство стало не наказанием, а якорем. Боль от голода была чёткой, конкретной, своей. В ней не было матери, не было Макса, не было страха разоблачения. Был только он и эта жгучая пустота внутри.

Телефон замигал в четвертый раз. Потом смолк.

Итан медленно поднялся с пола, опираясь о стену. Ноги дрожали. Он подошёл к зеркалу над раковиной. В тусклом свете смотрело на него бледное лицо с тёмными кругами под глазами. Лицо испуганного мальчика. Итана. На секунду ему захотелось разбить зеркало, чтобы не видеть этого отражения – ни того, что было, ни того, что должно было быть.

Вместо этого он повернулся, вышел в коридор и направился на кухню за стаканом воды. Руки всё ещё дрожали. Завтра смена. Послезавтра – «Гвоздь». Макс будет там. Мысль о его оценивающем взгляде, о его провокациях, которые раньше вызывали лишь раздражение, теперь наполнилась новым, леденящим ужасом. А что, если он увидит? Увидит эту слабость? Эту трещину? Он уже что-то видит. Что-то подозревает. Или, что хуже, уже знает.

Он выпил воду, чувствуя, как холодная жидкость обжигает пустой желудок. Страх перед матерью и назойливое, опасное внимание Макса сплелись в один тугой узел в его горле. Два разных вида тюремщиков. Один – далеко, но его голос проникал сквозь сотни километров. Другой – здесь, в двух шагах, и его интерес был всё менее похож на шутку.

Он вернулся в комнату, сел на кровать, взял телефон. Не включая звук, он уставился на экран. На четыре пропущенных вызова. И на безмолвную, тёмную тишину, которая воцарится до следующего раза. А следующий раз будет. Обязательно будет.

Итан обхватил себя руками, стараясь дышать ровно. Он должен был держаться. Должен был казаться сильным. Неизменным. Нормальным. Потому что любое проявление слабости было приглашением. Приглашением для матери вернуть его. Или для Макса – докопаться до сути.

А суть, как он чувствовал, уже трещала по швам. И следующая хорошая встряска – будь то голод, алкоголь или особенно удачная колкость Макса – могла развалить всё окончательно.

ПАБ «ГВОЗДЬ» – ПОЗДНИЙ ВЕЧЕР.

Воздух был густым от дыма, пота и грохотащей музыки «Шлюх». Итан стоял у стойки, вжимаясь спиной в дерево, пытаясь стать частью интерьера. В руке он сжимал третий за вечер стакан. Не пива – что-то крепче, сладкое и липкое. «На, выпей, а то как девчонка», – бросил кто-то из компании, и все засмеялись. Отказаться было нельзя. Пить – тошнотворно.

Всё тело звенело от внутреннего напряжения. Голод был уже не чувством, а физической пустотой, дырой под рёбрами, которая высасывала все силы. Телефон в кармане сегодня молчал, но тишина была хуже – она означала, что мать что-то замышляет. А вокруг – гам, хохот, и он. Макс. Он сегодня не приставал. Он наблюдал. Его серый, неотрывный взгляд был как луч прожектора на беглеце.

Он отпил. Сладкий сироп ударил в пустой желудок, и всё внутри сжалось в болезненный спазм. В глазах поплыли тёмные пятна. Музыка внезапно стала далёкой, как из-под воды. Он сделал шаг, чтобы прислониться к стойке крепче, и мир накренился.

Звуки спрессовались в низкий гул. Свет от неоновых ламп расплылся в кислотные ореолы. Колени подкосились. Он чувствовал, как падает, но это было медленно, будто в сиропе.

Падение прервал резкий, сильный толчок под мышками. Чьи-то руки, длинные и цепкие, подхватили его, не дав рухнуть на липкий пол.

– Эй, смотрите, новичок не вывозит! – раздался чей-то пьяный голос.

– Задремал на ходу! – захохотали другие.

Но голос, который прогремел прямо над его ухом, был низким, резким и не терпящим возражений:

– Всё, мудаки, шоу окончено. Он с перепоя. Выведу, а то тут блевать начнёт.

Его голос, обычно полный ленивой насмешки, был сейчас плоским, как лезвие. Он не спрашивал. Он констатировал. Одной рукой он крепко держал его под мышку, почти на весу, другой раздвигал толпу, двигаясь к выходу. Его запах – сигареты, дешёвый дезодорант, что-то металлическое – ударил в ноздри, вызывая новый прилив тошноты.

Итан попытался что-то сказать, протестовать, но язык был ватным, а мир плыл. Его выволокли на улицу. Ночной воздух, холодный и влажный, ударил в лицо, как оплеуха. Он задыхался, пытаясь вдохнуть, но лёгкие не раскрывались.

– Дыши медленно, – бросил Макс, почти волоком таща его к ржавой «тойоте», припаркованной в переулке. – Глубоко. Не глотай, как рыба.

Он открыл заднюю дверь, почти втолкнул его внутрь на сиденье и сам сел рядом, захлопнув дверь. В салоне пахло бензином, старым пластиком и им. Тишина, после пабного ада, была оглушительной.

– Дай руку, – приказал он, его голос в замкнутом пространстве звучал громко и чётко.

Он машинально протянул дрожащую руку. Его пальцы – шершавые, в шрамах – нашли его запястье, прижались к точке пульса. Его прикосновение было не грубым, а точным. Клиническим. Он смотрел не на его лицо, а на свои часы, считая удары. Его брови сошлись.

– Сердце колотится как у загнанной мыши. Ты что, вообще не ел сегодня? – спросил он, и в его тоне не было насмешки. Был холодный, врачебный интерес.

Итан качнул головой, пытаясь отдернуть руку. Спазм в желудке скрутил его с новой силой, он согнулся пополам, застонав.

– Живот… – выдавил он.

– Понятно. Алкоголь на голодный… Идиотизм в квадрате.

Он отпустил его запястье и, без лишних церемоний, положил ладонь ему на живот, чуть ниже солнечного сплетения, оценивая напряжение мышц через тонкую ткань футболки. Его рука была тёплой и невероятно тяжёлой. Итан замер, его охватил новый, леденящий ужас. Отрезвление влетело как стрела. Он был слишком близко. Слишком… профессионально.

– Расслабься, не умрёшь, – пробормотал Макс, но его собственный голос вдруг затих.

Его пальцы, ощупывающие область желудка, на секунду замерли. Потом медленно, почти невероятно медленно, сместились чуть выше, к нижним рёбрам, прощупывая структуру под тканью. Он не нажимал. Он сканировал.

И его лицо изменилось. Вся маска циничного балабола сползла, обнажив что-то голое и шокированно-внимательное. Его глаза, широко раскрытые, уставились куда-то в пространство перед собой, будто его мозг с бешеной скоростью обрабатывал новые данные: аномалию в строении рёбер, отсутствие ожидаемой мышечной массы, ту самую тонкость каркаса, которую нельзя списать на обычную худобу парня.

Он резко отдернул руку, как от огня. Потому что пазл встал на место. Но не тот… что он себе придумал. Все странности – осторожность, голод, паника, тонкое запястье, манера держаться – сложились в одну, неопровержимую картину.

Он повернул голову и посмотрел на него. По-настоящему посмотрел. Впервые.

Итан увидел в его глазах то, чего боялся больше смерти. Не похабный интерес. Не гнев. Он увидел понимание. А потом – стремительно нарастающую тревогу. Не за себя. За него.

– Ты… Девушка? – Он понял. Всё.

Это осознание ударило в неё с силой физического удара. Всё, что она строила, всё, за что цеплялась – учёба, работа, маска Итана, хрупкая безопасность Гримли – рассыпалось в прах в этом тесном, вонючем салоне его машины.

Паника, которую она сдерживала днями, прорвала плотину. Это была не просто тревога. Это был животный, всепоглощающий ужас. Воздух перестал поступать в лёгкие. Горло сжалось. Сердце заколотилось так, что казалось, разорвёт грудную клетку, колотясь прямо в глотке. Слёзы хлынули ручьём, беззвучно, потому что голосовые связки не слушались. Она отчаянно забилась в угол сиденья, пытаясь сделаться меньше, исчезнуть, вжаться в металл двери. Её лоб с глухим, болезненным стуком ударился о стекло окна. Она даже не почувствовала боли, но Макс вздрогнул, как от удара током.

– Эй… Эй, слушай, тихо… – голос Макса прозвучал не своим тоном. Он был сдавленным, почти испуганным. Он протянул к ней руку, но не касаясь, будто боялся обжечься или спровоцировать ещё большую истерику. – Тихо, дыши… Чёрт. Чёрт! Я же не… Я ничего не сделаю…

Но его слова не долетали. Она видела только его лицо – бледное, с искажёнными чертами, с тем самым пониманием в глазах. Её мир сузился до этого салона, до его взгляда и до всепоглощающего чувства, что всё кончено. Она сжалась в комок, схватилась рукой за футболку в районе сердца. Мышца левой груди сжалась, словно окаменела. А тело сотрясло беззвучными, бесконечными судорогами животного страха… смерти.

Паника накрыла за десять секунд.

А он сидел в полуметре от неё, с протянутой и беспомощно застывшей в воздухе рукой, глядя на эту картину полного краха, который он, сам того до конца не желая, помог спровоцировать. Его собственное дыхание тоже сбилось. В его глазах мелькали обломки мыслей: «Так вот почему… Так вот зачем… О, блять…»

Сцена обрывается. На двух людях в металлической коробке, один из которых развалился на части от страха, а второй впервые за долгие годы не знал, что сказать и что делать. Потому что перед ним была не тайна, не головоломка, а человеческая катастрофа, и он был её невольным свидетелем и причиной.

Глава 10: ПРИЧИНЫ ДЛЯ САМОРАЗРУШЕНИЯ.

ВАГОНЧИК МАКСА – УТРО.

Сознание вернулось к нему не сразу. Сначала было физическое ощущение: сухость во рту, тяжёлая голова, луч солнца, режущий веки. Потом, сквозь эту похмельную материю, проступила мысль, тупая и густая, как смола: «Ах, да… Жизнь».

Он был в своем доме. В старом поездном вагоне, брошенном в лесу и отвоеванном им у времени.

Вагончик. Лес. Гримли.

Он потянулся, и что-то шуршащее соскользнуло с его груди на пол. Ярко-красное кружево. Лифчик. Он тупо посмотрел на него, пытаясь вспомнить лицо. Каре? Блондинка? Не важно. Они никогда не оставались до утра. Уходили тихо, иногда оставляя такие вот суррогатные визитки – следы своего присутствия, как животные, что метят территорию. Он пнул тряпку ногом под кровать, где она присоединилась к пыльному хвосту из носков, обёрток и пустых банок.

Под той же кроватью, в луче света, блеснула целлофановая упаковка. Коробка презервативов. На десять штук. Почти пустая. Он приподнялся на локте, заглянул. Осталось три. «Надо будет купить», – мелькнула практическая мысль, тут же потонувшая в апатии.

Его взгляд скользнул по стенам. Они были оклеены плакатами – не его «Шлюх», а выцветшими, винтажными изображениями «The Stooges», «MC5», «The Cramps». Лица Игги Попа и Люкси Интерьора смотрели на него пустыми, безумными глазами, будто спрашивая: «И что, ублюдок, ты с этим сделал?»

На импровизированном столе из ящиков стояла кружка с вчерашним чаем. Под неё, чтобы не пачкать дерево, была подложена толстая папка. На ней, прямо под чашкой, лежал диплом в твёрдой тёмно-синей обложке. На обложке золотом был оттиснут герб и слова: «ДИПЛОМ О ВЫСШЕМ ОБРАЗОВАНИИ. МЕДИЦИНСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ».

Внутри папки лежали тонны скучных текстов, которые он когда-то зубрил, чтобы не разочаровать отца и иметь «запасной путь». Теперь это был просто предмет мебели. Ирония была настолько очевидной, что он перестал её замечать.

Завибрировал телефон. Гера. Макс схватил аппарат, зная, о чём речь, ещё до ответа.

– Что?

– Ты опоздал на час, – голос Геры в трубке был ровным, как лезвие гильотины. – Мы без тебя барабаним. Без вокала скучно.

– Голос в наличии, – хрипло пробормотал Макс, садясь на койку и нащупывая на полу сигареты. – Мозг – в процессе загрузки. Будет минут через сорок.

– Целый час ты спал?

– Не только, – усмехнулся Макс, находя пачку и понимая, что она пуста. Он смял её и швырнул в сторону лифчика. – Общался с местным населением. Культурный обмен.

В трубке послышалось короткое, выразительное молчание – высшая форма осуждения со стороны Геры.

– Сорок минут.

– Да, капитан.

Он бросил телефон на койку, потер лицо ладонями. Его самодельная крепость, вдруг показался ему клеткой. Той же, что и паб, и весь Гримли. Просто с другими обоями. Он встал, потянулся, и его взгляд снова упал на диплом-подставку. На секунду в памяти всплыли белые стены больничных коридоров, запах антисептика, тихий голос преподавателя: «Пациент – не просто набор симптомов. Это история».

Он резко отвернулся, как будто его ударили. Историй ему хватало и своих. И всех вокруг.

ПАБ «ГВОЗДЬ» – ВЕЧЕР.

Музыка «Шлюх» в тот вечер была особенно злой. Макс выкладывался на полную, не потому что вдохновенно, а потому что злился. На что – он и сам не знал. На всё. На Гримли, на пустую пачку сигарет, на этот вечный день сурка. Его голос рвал глотку, слова вылетали, как грязные плевки.

Когда последний аккорд стих в грохоте обратной связи, он спрыгнул со сцены, не глядя на одобрительные крики, и направился к бару. Нужно было что-то жгучее, чтобы сжечь этот комок безымянного раздражения внутри.

Проходя мимо столика, где сидели Рози и какая-то новая фигура, он краем уха услышал их разговор. Его слух, всегда настроенный на возможность подколоть, автоматически зацепился.

– Ну? Как тебе наши местные знаменитости? – спрашивала Рози, и в её голосе звучала смесь гордости и вызова.

Новичок, тот самый тщедушный паренёк, что пристроился в углу, ответил сначала коротко:

– Громко.

Макс уже мысленно приготовил саркастический комментарий для себя «О, какой проницательный!», когда новичок, помедлив, добавил. Голос был тихим, но чётким, без восторга:

– …Только это фальшивка.

Макс замер на полпути к бару, будто споткнувшись о невидимый камень.

– Намеренный шум. Чтобы заметили, а не услышали.

Его спина напряглась. Это был не восторг фаната и не презрение моралиста. Это был холодный анализ.

Он медленно, не оборачиваясь, сделал глоток из банки, которую сжимал в руке. Энергетик был тёплым и противным. В голове, поверх шума паба и звона в ушах после концерта, прозвучали его же собственные, неозвученные мысли, которые он давил в себе годами. «Намеренный шум. Чтобы заметили, а не услышали.»

Он обернулся. Взгляд его, привыкший скользить по людям с ленивым пренебрежением, впервые сфокусировался. На этом пареньке. На его слишком аккуратной для этого места одежде. На его позе – собранной, как пружина. На лице, которое старалось ничего не выражать, но в глазах, которые он мельком увидел, было что-то острое. Наблюдающее.

Это не была «фанерка». Это была загадка. Живая, тихая, и только что выстрелившая в него точной, отравленной стрелой.

Раздражение внутри сменилось чем-то другим. Не злостью. Интересом. Острым, колющим, как щепка под ногтем. Кто этот тип, который с первого раза видит то, на что все остальные десятилетиями закрывают глаза?

Он запомнил. Запомнил лицо. Запомнил фразу. И почувствовал, как скучная, предсказуемая пластинка его жизни в Гримли дала первую, едва слышную трещину.

Интерес был игрой. Чистой, беспримесной. Как разбирать сложный, хитроумный механизм, чтобы понять, как он тикает. Итан не был похож на механизмы, которые окружали Макса. Не было ржавчины от пива, скрипа от пошлых шуток, разболтанных гаек в виде жажды внимания.

Сначала – поведенческие симптомы. Слишком осторожные жесты. Избегание физического контакта (рукопожатия, похлопывания по плечу), которое списывалось на стеснение или брезгливость. Слишком внимательный, аналитический взгляд, не мужское «оценивающее», а женское «считывающее».

Потом – физические аномалии. Запястье в его руке. Кости – тонкие, изящные, с совсем другими пропорциями. Кожа – нежная, несмотря на работу. В ту секунду в мозгу Макса был клинический интерес.

Он построил теорию. Самую очевидную для его циничного ума: трансгендерность. Парень, сменивший пол, или на пути к этому. Бежавший от своей прошлой жизни, от родни-гомофобов. Это объясняло осторожность, страх, желание раствориться. Это даже вызывало в нём что-то вроде уважения. Свой, братан по несчастью, заточенный в не своём теле, как он сам – не в своей жизни. Теория была удобной, почти красивой. Она оправдывала его интерес: он не мудак, пристающий к тихоне, он – союзник, разгадывающий шифр, чтобы… чтобы что? Помочь? Или просто удовлетворить своё любопытство?

Игра продолжалась. Он подкидывал провокации, смотрел на реакцию. Видел, как Итан тупеет от его натиска, но не ломается. Видел, как тот голодает. Ещё один симптом – дисморфия, ненависть к своему телу. Максу казалось, что он понимает правила этой партии.

А потом… Он видел, как Итан побледнел ещё до первой рюмки. Видел, как тот механически подносит стакан к губам, будто выполняет смертный приговор. Когда Итан пошатнулся, Макс среагировал на автопилоте: пациент, предобморочное состояние, алкогольная интоксикация, вероятно, на голодный желудок. Нужно изолировать, оценить, стабилизировать.

В машине, в тесном, вонючем полумраке, его пальцы, ищущие источник боли в животе, наткнулись не на спазмированные мышцы парня, а на анатомическую правду. Тонкую, хрупкую структуру, совершенно женскую. И в этот миг теория из абстрактной стала конкретной, физической, осязаемой.

И это было ещё не всё.

Потому что следом за пониманием пришла не его реакция, а её. Он ожидал смущения. Испуга. Может, злости. Попытки договориться. Он был готов ко всему, кроме этого.

Он увидел абсолютный, животный ужас. Не страх разоблачения. Страх уничтожения. Тот самый страх, который он видел в глазах загнанных зверей и… себя самого, лет десять назад, в зеркале после… Это был страх не перед ним. Это был страх перед миром, который сейчас, через него, Макса, ворвался в её последнее убежище и отнял всё.

Она рассыпалась. Её тело билось в немых конвульсиях, дыхание рвалось на хрипы, слёзы текли ручьём по лицу, искажённому гримасой чистого страдания. Она пыталась сжаться, исчезнуть, вжаться в дверь. Это была не истерика. Это была травматическая психогенная буря. Паническая атака такой силы, что её было почти физически больно наблюдать.

Теория треснула и рассыпалась вдребезги. Такой страх не рождается от осуждения соседей. Он выковывается годами. Железом и кровью.

Его рука, протянутая, чтобы… чтобы что? Утешить? Остановить? – застыла в воздухе. Все его похабные шутки, подколки, циничные диагнозы показались ему гротескно мелкими, пошлыми, уродливыми. Во рту встал вкус пепла и той сладкой, липкой гадости, что он заставлял её пить. Он играл в детектива, разгадывая чью-то головоломку, а под ней оказалась открытая, кровоточащая рана. И он, думая, что осторожно снимает повязку – просто ткнул в неё грязными пальцами.

«Я же не… Я ничего не сделаю…» – его собственный голос прозвучал чужим, беспомощным. Слова были пустыми. Потому что он уже всё сделал. Он довёл её до этого. Своим любопытством. Своим натиском. Своим неумением оставить в покое то, что его заинтересовало. Он сидел и смотрел, как разваливается человек, и чувствовал, как внутри него самого что-то смещается. Шок от осознания, что его «интересный экземпляр» – не экземпляр. А живой человек, которого он, сам того не желая, привёл на грань психологического срыва.

Игра была окончена. Теперь начиналось что-то другое. Что – он не знал. Знать он мог только одно: обратной дороги нет. Он знал. И она знала, что он знает. И этот салон машины стал полем битвы, где не было победителей, а только раненый, дрожащий от ужаса пленник и его тюремщик, который внезапно обнаружил, что ключи от клетки жгут ему ладонь.

Глава 11: НОВЫЕ ГРАНИЦЫ.

ВНУТРИ МАШИНЫ.

Шок длился, может, тридцать секунд. Потом щёлкнул переключатель. Не тот, что превращал его в циничного клоуна на сцене. Другой. Тот, что годами дремал под слоями алкоголя, похабщины и самоповреждений. В голове всплыли чёткие, безличные инструкции: «Паническая атака. Пациент неконтактен. Гипервентиляция. Риск вреда себе».

Его собственная паника стихла, и начала медленно перестраиваться в холодную, почти механическую концентрацией. Он больше не видел «Итана» или «девушку». Он видел пациента в остром кризисе.

– Эй, – его голос стал низким, ровным, без прежней хрипоты. Он не повышал тона, не пытался перекричать её тихие рыдания. – Слушай мой голос.

Она не реагировала, зажавшись в углу.

– Ты не умираешь, – сказал он твёрдо, почти бесстрастно. – Это паническая атака. Твоё тело дурит.

Он медленно, чтобы не испугать резким движением, придвинулся чуть ближе, но не касаясь её.

– Ты дышишь слишком часто. Выдыхай весь воздух. До конца. Вот так. – Он сделал нарочито громкий, долгий выдох, чтобы она могла его услышать сквозь собственное дыхание.

Потом замолчал, дав команде время дойти. Её рыдания стали чуть тише, хрипы в горле – менее отчаянными. Она слушала. Пусть инстинктивно, но слушала.

– Хорошо, – продолжал он тем же ровным тоном инструктора по первой помощи. – Теперь вдохни. Не глубоко. Маленький вдох. На счёт четыре. Раз… два… три… четыре.

Он считал медленно, монотонно. Через несколько циклов он услышал, как её собственное дыхание начало подстраиваться под его счёт. Хоть и с перебоями.

– Теперь задержи дыхание. На семь. – Он сам задержал воздух, следя за ней. – И выдыхай на восемь. Медленно. Выпускай весь страх с воздухом.

Он повторял это снова и снова. «4-7-8». Магическая формула, которую он когда-то зубрил для экзамена по психиатрии и которую никогда не думал применять. Его собственный пульс начал замедляться в такт этому ритуалу.

Через несколько минут её тело перестало дрожать. Она всё ещё была сжата в комок, лицо скрыто в коленях, но острая фаза прошла.

Теперь нужно было не дать ей уйти в ступор или в новую волну страха.

– Можешь назвать пять вещей, которые ты видишь? – спросил он, меняя тактику. – Не думай. Просто назови. Первое, что видишь.

Долгая пауза. Потом тихий, срывающийся шёпот:

– Дверь…

– Хорошо. Дальше.

– Стекло… грязное… – её голос был чужим, детским.

– Отлично. Ещё.

– Твои… руки.

Он посмотрел на свои руки, лежащие на коленях, покрытые татуировками и ожогами. Да, они были здесь. Реальность.

– И последнее?

Она медленно подняла голову. Слёзы высохли, оставив на её щеках солёные дорожки, как на берегу после отлива. Она посмотрела прямо на него… И в этой пустоте, в этой бездонной усталости, он увидел своё собственное отражение.

– Твои… глаза, – прошептала она.

И он понял, что она видит в них не угрозу, а то же самое, что и он в её: следы только что отступившей бури. Вот теперь они были в контакте. Она его видела. А он видел её – человека на грани.

Он кивнул, не отводя взгляда.

– Всё правильно. Ты здесь. Ты в машине. Никто не трогает тебя. Ты в безопасности.

Он произнёс последнее слово и понял, что оно – ложь. Её безопасность была иллюзией, которую он только что создал. Но она была необходима – немедленная, сиюминутная. Безопасность от её же собственного разума.

Он потянулся на переднее сиденье к бардачку, и достал оттуда бутылку с водой. Полную, неоткрытую – всегда держал про запас. Осторожно протянул её.

– Пей. Маленькими глотками.

Она машинально взяла бутылку, пальцы дрожали, но она справилась. Сделала несколько глотков, потом закашлялась. Но цвет начал понемногу возвращаться к её щекам.

Тишина в салоне теперь была другой. Не звенящей от паники, а тяжёлой, насыщенной невысказанным. Он сидел, глядя в лобовое стекло на тёмный переулок, и чувствовал, как адреналин покидает его тело, оставляя после себя странную, леденящую ясность.

Он всё понял. И теперь должен был решить, что с этим пониманием делать. Но сначала нужно было закончить начатое. Стабилизировать пациента.

– Можешь сказать своё имя? – спросил он тихо, уже зная ответ, но проверяя её связь с реальностью.

Она закрыла глаза, опустив голову. Потом, почти неслышно, выдохнула:

– Итан.

Он кивнул. Это был её выбор. Её крепость. И сейчас он не имел права её штурмовать.

– Ладно, Итан, – сказал он, и впервые назвал это имя без насмешки, а как факт. – Сейчас я отвезу тебя домой.

Он пересел на переднее, завёл двигатель, и рёв старого мотора заполнил салон, заглушив остатки тишины. Он смотрел на дорогу, но видел боковым зрением, как она сидит, прижавшись лбом к холодному стеклу, бутылка с водой зажата в её руках как последний якорь.

Машина катилась по ночным, пустынным улицам Гримли. Рёв двигателя был единственным звуком, заполнявшим тяжёлое молчание. Итан сидела, прижавшись к двери, и смотрела в окно на проплывающие фонари. Следы слёз высохли на щеках. Теперь это выглядело как знак поражения.

Макс крутил баранку, его пальцы в такт отбивали что-то по потёртой коже. Он не смотрел на неё. Говорил, глядя в темноту за лобовым стеклом.

– Так. Давай договоримся, как взрослые люди, – его голос был низким, усталым, но чётким. – Я не идиот. Придумывать отговорки, сказки не нужно. Я всё понял. И ты знаешь, что я понял.

Она не ответила. Просто сжала бутылку с водой в руках сильнее.

– Моя теория, – продолжал он, – была в том, что ты транс. Но то, что было сейчас… это не про это. Так?

Он рискнул бросить на неё короткий взгляд. Она кивнула, почти незаметно.

– Ладно. Мне твоя предыстория не нужна. Ты её не расскажешь, а я – не готов слушать. – Он сделал паузу, собирая мысли. – Ты – сложная хрень, а я давно не встречал ничего сложнее пьяной драки. Но играть в кошки-мышки, как раньше, я больше не буду. Потому что… Может быть, я мудак, но не маньяк.

Он услышал, как она тихо выдохнула. Не со страхом, а с… облегчением?

– А тебе… тебе нужна безопасность. Хотя бы видимость. – Он крутанул руль, сворачивая к её дому. – Поэтому предлагаю пари. На молчание.

Теперь она повернула к нему лицо. Глаза в темноте казались огромными.

– Какое?

– Я молчу. Обо всём. Для всех ты Итан. И точка. Ты… ты остаёшься. Не сбегаешь из города, не прячешься по углам. Живёшь. Ходишь на эти долбаные пьянки, если хочешь. Но живи.

– Почему? – её голос был хриплым от слёз, но в нём прозвучал вызов. Старый, знакомый вызов. – Чтобы продолжать наблюдать?

– Нет, – резко ответил Макс. – Чтобы убедиться, что ты выживешь. Что твоя… эта твоя хрень, какой бы она ни была, тебя не убьёт. Потому что если ты сбежишь сейчас – значит, я виноват. Значит довёл. А я не хочу быть тем, кто доводит таких, как ты…

Он произнёс это с неожиданной для себя самого горечью. «Таких, как ты» – кто они? Людей, которые носят маски? Людей, которые боятся? Людей, которые ещё не сдались?

Машина остановилась у знакомого подъезда. Он заглушил двигатель. Тишина нахлынула снова.

– И всё? – спросила она.

– И всё. Никаких подколок. Никаких провокаций. Я буду просто где-то рядом маячить. Вести себя как… нормальный человек. Ну, почти. – Он усмехнулся, и это была первая за весь вечер незлая, усталая усмешка. – Договорились?

Она смотрела на него долго, будто ища подвох. Потом медленно кивнула.

– Договорились.

Он кивнул в ответ. Контракт был заключён.

– Иди. И поешь что-нибудь, ради всего святого. Иначе завтра в обморок упадёшь на работе.

Она открыла дверь, вышла. Не оглядываясь. Но в её позе, когда она шла к подъезду, уже не было той скованности загнанного зверька. Была усталая решимость. Выжить. По условиям пари.

Макс смотрел, как дверь за ней закрывается. Потом завёл машину и поехал к себе в лес.

ВАГОНЧИК МАКСА – НОЧЬ.

Вагончик встретил его привычным беспорядком и тишиной. Он скинул куртку, сел на койку, потёр лицо. В голове стоял гул – от музыки, от криков, от её тихих рыданий.

Его взгляд упал на мусорное ведро в углу. Туда, после последней репетиции, он выкинул клочок бумаги. Черновик. Текст, который он сам забраковал наотрез. «Слишком личное, Макс».

Макс встал, подошёл к ведру, перевернул его. Мусор вывалился на пол. Среди обёрток и окурков он нашёл тот самый смятый листок. Развернул его, разгладил на колене.

Он подошёл к гитаре, прислонённой к стене, взял её. Не включая усиление, просто перебирая струны, он начал тихо напевать строчки, которые раньше казались ему слишком слабыми.

«Снова уезжать туда, где не ждут… Ну ты давай, не скучай тут…»

Пальцы замерли на струнах. Он смотрел на текст, потом мысленно представил её лицо.

«Слишком…личное».

Может, он был не прав. Может, единственный способ не сойти с ума в этой «кирпичной пыли» – это начать, наконец, говорить о личном. Хотя бы самому себе. И хотя бы одному такому же сломанному человеку, который теперь, по условиям странного пари, стал его… чем? Подопечным? Союзником? Зеркалом?

Он аккуратно сложил листок и сунул его под дипломом. Потом лёг на койку, уставившись в потолок. В ушах всё ещё звучали её слова из первого дня: «Громкость – как крик в пустоту… чтобы заметили, а не услышали.»

«Ладно, Итан, – подумал он, закрывая глаза. – Попробуем по-другому. Попробуем услышать.»

Глава 12: СЕМЬ МИНУТ РАЯ ПОСЛЕ КОНЦА СВЕТА.

КВАРТИРА РОЗИ. ГОСТИНАЯ – ПОЗДНИЙ ВЕЧЕР.

Воздух в квартире был густым, как суп, и состоял из равных частей: запаха дешёвого виски, пыли с книжных полок Рози и нервного электричества, которое висело здесь с того самого вечера.

Прошло несколько дней. Неделя. Время в Гримли текло, как разлитая по столу водка – медленно и с дурным послевкусием.

Идея исходила от Геры. «Собраться как в старые. Без паба. Без сцены. Просто выпить». Его голос в трубке был ровным, но в нём звучал не вопрос, а диагноз: группе нужна проверка на прочность. Макс, после недолгого молчания, хрипло согласился. Рози, всё ещё смотрящая на него с подозрением, скрипя зубами, убрала с пола разбросанные вещи. Шон принёс гитару на всякий случай. Фил явился с ящиком самого дешёвого, самого противного пива, какое только можно было найти в округе.

Итан сидела в своём привычном углу, на краю старого плюшевого кресла, будто готовая в любой момент раствориться в его обивке. Она пришла, потому что отказаться было бы ещё более подозрительно. «Нормальность» была её новой броней, и эта пьянка была частью договора с Максом.

Макс вёл себя… странно. Не тихо, нет. Он шутил, матерился, спорил с Филом о достоинствах какого-то давно забытого панк-альбома. Но в его шутках не было прежней ядовитой, цепкой злобы. Он был как актёр, старательно исполняющий старую, заезженную роль, но иногда забывающий текст. Его взгляд, блуждающий по комнате, постоянно натыкался на Итана и тут же отскакивал, как обожжённый.

Гера наблюдал за этим всем, сидя на подоконнике, как скульптура из льда. Он молча наливал себе виски, молча пил. Его голубые глаза, холодные и непроницаемые, скользили с Макса на Итана и обратно. Он видел эту новую хореографию – избегание взгляда, неловкие паузы, когда их голоса могли пересечься. Что-то между ними определённо произошло. И Гера был намерен выяснить, что.

– Скучно, – произнёс он наконец, когда пауза в разговоре затянулась. Все посмотрели на него. – Сидим, как на поминках. Играть во что-нибудь будем, или вы уже настолько старые?

– Во что? – флегматично спросил Фил, отрывая очередную крышку.

– Да во что угодно. «Правда или действие». «Крокодил»… «Семь минут в раю», – Гера произнёс последнее с такой убийственной, бесстрастной серьёзностью, что это прозвучало не как шутка, а как приговор.

Рози фыркнула:

– Нам тут не двенадцать, Гер.

– Ага, – он отпил. – Поэтому и скучно. В двенадцать было веселее. Боитесь, что правду скажете? Или что делать будет нечего?

Его вызов висел в воздухе. Это была ловушка, и все это понимали. Но алкоголь и скука сделали своё дело.

– А чё, давайте, – неожиданно поддержал Шон, обнимая Рози за плечи. – Я за. Весело.

– Ладно, – вздохнула Рози, поймав взгляд Итана, в котором читалась паника. – Но без пошлости. И без драк.

«Семь минут в раю»

Правила были примитивными: пустая бутылка из-под виски, вращение. На кого укажет горлышко – идёт в ванную. Второй, на кого укажет донышко, – следует за ним. Таймер на семь минут. Всё, что происходит за закрытой дверью – дело совести и степени опьянения участников.

Первый круг выпал на Шона и Рози. Они вышли под улюлюканье, вернулись через семь минут раскрасневшиеся, перешептывающиеся, и всем было очевидно, что они целовались. Обстановка разрядилась.

Второй круг – Фил и Гера. Фил, заходя в ванну, грохнул кулаком в косяк: «Если тронешь – сломаю!». Вернулись они через три минуты. Гера – с тем же ледяным выражением лица, Фил – слегка ошарашенный. «Он там мне про строение спинного мозга читал», – пробурчал барабанщик, садясь на место.

И вот третий круг. Бутылка завертелась. Все следили за ней, как за колесом рулетки. Она замедлилась, качнулась… и горлышко указало на Итана.

В комнате на секунду воцарилась тишина. Итан почувствовала, как всё внутри похолодело. Она медленно поднялась, не глядя ни на кого, и, волоча ноги, пошла в сторону ванной. Её ладонь была влажной.

Бутылку крутанули снова. Она вертелась долго, будто не решаясь. И остановилась. Донышко смотрело прямо на Макса.

Рози тихо выругалась. Гера медленно поднял бокал ко рту, и в его глазах мелькнуло что-то вроде холодного удовлетворения – эксперимент даёт результат.

Макс замер. Его лицо на мгновение стало пустым. Потом он хрипло рассмеялся – старая, привычная реакция на дискомфорт.

– Ну что ж, – он поднялся, слегка пошатываясь (был ли он пьян или притворялся – было неясно). – Пошёл развлекать новичка. Не ревнуйте.

Он прошёл мимо Итана в коридоре, не глядя на неё, и толкнул дверь ванной. Она вошла следом. Дверь закрылась с глухим щелчком. Гера завёл таймер на телефоне и поставил его на стол. Семь минут.

ВАННАЯ.

Пространство было крошечным. Запах старой сантехники, влажных полотенец и зубной пасты. Зеркало над раковиной запотело от пара чьих-то недавних телодвижений. Свет – жёлтый, приглушённый, от единственной матовой лампочки.

Итан прислонилась к двери, скрестив руки на груди. Макс стоял у противоположной стены, упираясь в шкафчик с медикаментами. Между ними был метр. Целая пропасть. Первые тридцать секунд царила гнетущая тишина, нарушаемая только приглушённым грохотом музыки из гостиной и их собственным дыханием.

– Ну что, – наконец сказал Макс, его голос в замкнутом пространстве звучал громче и грубее, чем нужно. – Ставлю на то, что Гера специально бутылку крутанул. Любит он такие… социальные эксперименты.

Итан молчала. Она смотрела на кафельную плитку у своих ног.

– Расслабься, – он прошептал, и в этом шёпоте не было привычной насмешки. Была усталость. – Я не трону. Договор есть договор.

Она кивнула, всё ещё не поднимая головы.

– Они там… будут слушать, – выдавила она.

– Пусть слушают. Мы тут будем… обсуждать погоду. – Он попытался усмехнуться, но получилось кисло.

Ещё минута прошла в молчании. Напряжение не спадало, оно лишь меняло форму – с панического на тяжёлое, неловкое.

– Я не знаю, как это делать, – внезапно, тихо, сказала Итан. Она говорила не об игре. Она говорила о всём. О том, чтобы просто стоять в одной комнате с человеком, который знает.

– Что? Быть нормальным? – Макс хмыкнул. – Да никто не знает. Все притворяются. Я, вот, последние лет пять только тем и занимаюсь.

Он оттолкнулся от стены и прошёлся по крошечному пространству к Итану. Макс остановился, глядя на её отражение в запотевшем зеркале.

– Видишь этот шкафчик? Там, среди хлама Рози, есть валерьянка. И цитрамон. И йод. Я знаю, что и где лежит. Потому что когда ты живёшь с отцом-алкашом, который вечно падает и режется, это становится второй натурой. Знать, где что лежит. Чтобы в случае чего… – он махнул рукой.

Итан медленно подняла на него взгляд. В его серых глазах не было вызова. Была та же усталость, что и в её собственных. Он делился. Впервые.

– А я, – тихо сказала она, – знаю, как по звуку определить, по какой половине коридора идёт мать. Чтобы успеть… стать правильной.

Он замер, смотря на неё. Это было её первое добровольное признание. Не разоблачение под давлением, а тихий обмен: его шрам на её шрам.

– Бредовая игра, – пробормотал он, отводя взгляд.

– Да, – согласилась она.

Таймер на телефоне Геры в соседней комнате, должно быть, показывал уже пять минут. Но время здесь, в этой жёлтой, душной коробке, текло иначе.

Макс снова прислонился к стене. Он вытащил из кармана смятую пачку сигарет, посмотрел на неё, потом на Итана.

– Можно?

Она пожала плечами – Делай что хочешь. Он закурил, выпустил струйку дыма в потолок. Итан на мгновение прищурилась, дым пощипал глаза.

– Знаешь, что самое идиотское? – сказал он сквозь дым. – Что мне сейчас интереснее стоять тут, чем быть там, с ними.

– Почему? – спросила она, и в её голосе было неприкрытое любопытство.

– Потому что там я должен быть «Максом». А здесь… – он запнулся, подбирая слова. – Здесь я могу просто… быть. Типа… Уставшим. Зная, что кто-то другой тоже просто устал.

Они стояли так ещё минуту. Она смотрела на колечки дыма, таявшие под потолком. Музыка из гостиной донеслась в виде глухого басового гула. Чьи-то шаги прошли по коридору.

– Спасибо, – вдруг, совершенно неожиданно для себя, сказала Итан. – За тот вечер. За то, что не… не сдал меня.

Он резко повернул к ней голову, сигарета замерла у губ.

– Не за что? – с недоумением пробормотал он, снова отводя взгляд. – Я держу слово. По крайней мере… Стараюсь.

Раздался резкий, вибрирующий звук таймера из-за двери. Семь минут истекли.

Макс быстро затушил сигарету о раковину и выбросил окурок в карман. Он потянулся к двери, но задержался, взглянув на неё в последний раз.

– Готов? К спектаклю?

Она сделала глубокий вдох, поправила воротник футболки и кивнула. Маска «бро» скользнула на лицо, но теперь она сидела чуть иначе. Не так герметично.

Он открыл дверь. На пороге, прислонившись к косяку, с бокалом виски в руке, стоял Гера. Он смотрел на них своим ледяным, всё видящим взглядом.

– Ну что, – произнёс Гера, его голос был ровным, как линия горизонта. – Развлеклись?

Макс хлопнул Геру по плечу, проходя мимо с натянутой ухмылкой.

– Скукотища, Гера. Он даже для мальчишки – доска.

Итан прошла следом, опустив голову, и направилась к своему креслу. Рози смотрела на неё с беспокойством. Фил что-то кричал про то, что пора играть дальше.

Но Гера не спускал глаз с Макса, который уже наливал себе виски у стола с размашистым, показным жестом. А потом его взгляд медленно перешёл на Итана, которая сидела, уставившись в свой стакан, но в уголке её рта, едва заметно, дрожала не сдавленность, а что-то вроде… усталого облегчения.

Эксперимент дал неожиданные результаты. Они не целовались. Они не дрались. Они вышли оттуда… другими. Более тихими. Более связанными чем-то, что не укладывалось в логику «старых добрых» пьянок.

И Гера понял, что тайна, связывающая его лучшего друга и этого тихого новичка, была гораздо глубже и опаснее, чем он предполагал. Она не разъединяла их. Она, чёрт побери, каким-то извращённым образом – объединяла.

А на столе, среди бутылок, тикал отсчёт новых семи минут. Уже для всех.

УЛИЦЫ ГРИМЛИ. НОЧЬ.

Полуночный воздух был прохладен и пах влажным асфальтом и далёким дымом. Пьяная процессия вывалилась из подъезда, как пробка из бутылки – шумная, неуклюжая, спасающаяся от духоты квартиры. Фил громоздко перекатывался с ноги на ногу, напевая что-то бессвязное. Шон и Рози шли, обнявшись, её смех звенел высоко и нервно. Гера шёл чуть поодаль, заложив руки в карманы, его трезвый силуэт контрастировал с качающейся гурьбой.

Итан шла позади всех, вдыхая прохладу с облегчением. Алкогольный туман в голове притупил остроту страха, но не снял его полностью. Он ощущался как тупая тяжесть где-то под рёбрами.

Рози вырвалась из объятий Шона и подошла к ней, понизив голос до шёпота, который в ночной тишине всё равно звучал громко.

– Ты как? Там, в ванной… Он ничего? – её глаза были полны тревоги, которую не мог скрыть даже хмель.

– Ничего, – коротко бросила Итан, глядя себе под ноги на трещины в асфальте. – Говорили… ни о чём.

– Ты же понимаешь, что это ненормально? То, как он к тебе липнет? – Рози схватила её за рукав. – После того вечера… Я не знаю, что он тебе сказал, но…

– Он ничего не сказал, – перебила её Итан, и это была чистая правда, в которую Рози отказалась верить. – Всё нормально, Риз. Отстань.

В этот момент они обе поняли, что впереди идущей компании стало слишком тихо. И что Макса нет среди них.

– А где… – начала Рози, оборачиваясь.

Её вопрос утонул в ночи.

Из переулка впереди, с грохотом опрокидываемых мусорных баков, вынесся он. В одной руке он сжимал что-то треугольное, красное и белое, что отчаянно болталось и гремело. Его лицо, освещённое тусклым светом уличного фонаря, было искажено диким, ликующим азартом.

– ПАЦАНЫ! – проревел он на всю округу, голос сорвался на хриплый визг. – ОТБИВАЕМСЯ!

И тут из того же переулка, с яростным, несоразмерно громким и обиженным тявканьем, выскочило его преследование. Маленькая, лохматая, неопознанной породы собачка размером с домашний тапочек. Она неслась за Максом с такой неистовой скоростью и яростью, будто он украл у неё самое сокровенное.

Картина была настолько абсурдной – огромный парень, несущийся по ночной улице, за ним разъярённое чихуахуа-терьер, с криками и оторванным дорожным знаком в руке, – что на секунду все замерли в немом ступоре.

Затем Макс, видимо, решив, что оторвался на безопасное расстояние, совершил манёвр. Он резко развернулся на пятке, сделал грозную выпадающую стойку в сторону собаки и понёсся обратно к группе.

Он пронесся мимо ошарашенных Фила и Шона, пробежал мимо ледяного взгляда Геры, и проигнорировал раскрывшей рот Рози и… остановился перед Итаном. Он тяжело дышал, от него пахло перегаром, ночным ветром и чистым, безумным весельем. Его глаза горели. Медленно, с преувеличенной, почти рыцарственной торжественностью, он протянул ей тот самый красно-белый треугольник.

Это был знак «Пешеходный переход». Поцарапанный, с облупившейся краской, с торчащими обломками крепления.

– Держи, – выдавил Макс, запыхавшись. – Сувенир. На… на память о Гримли. Чтобы помнила… то есть, помнил… что тут даже дорожные знаки… бегать умеют.

Итан смотрела то на его перепачканное грязью и самодовольство лицо, то на дурацкий знак в его руке. Всё это – погоня, собачка, этот идиотский трофей, эта нелепая торжественность – было настолько гротескно, настолько выбивалось из любой логики её прежней жизни, из страхов, из напряжения последних недель… что в ней что-то сорвалось.

Сначала это был просто выдох, похожий на стон. Потом – короткий, хриплый звук, который она тут же попыталась заглушить, прикрыв рот ладонью. Но было уже поздно. Она рассмеялась. Тихим, сдавленным, но абсолютно настоящим смехом. Плечи её затряслись, она согнулась пополам, уронив лоб на холодный металл знака, который всё ещё держал Макс, и её смех, наконец, вырвался на свободу – неистовый, очищающий, полный слёз и того дикого облегчения, которое приходит, когда понимаешь, что мир окончательно сошёл с ума, и бояться в нём уже просто бессмысленно.

Рози замерла, глядя на подругу, и её собственное лицо медленно расплылось в улыбке – сначала недоумённой, а потом такой же широкой и безумной. Фил грохнул себя ладонью по лбу и загрохотал своим басовым рокотом. Шон присвистнул.

И только Гера не смеялся. Он стоял, наблюдая. Он видел, как Макс смотрит на Итана. И в этом взгляде не было ни похабного интереса, ни циничного торжества. Было что-то другое. Что-то вроде… изумлённого, почти робкого удовлетворения. Как у ребёнка, который, наконец, сумел рассмешить самого угрюмого человека на свете и сам не может поверить в свой успех.

Ничего больше не имело значения в эту минуту. Ни прошлое. Ни тайны. Только настоящее и предвкушение – что принесёт «завтра».

Глава 13: ТИШИНА, КОТОРУЮ МОЖНО ВЫБРАТЬ.

КВАРТИРА РОЗИ.

Тишина в комнате была звонкой, настоянной на гуле города за окном и отзвуках вечера в пабе, всё ещё пульсировавших в висках. Но она была хрупкой, как тонкий лёд. Итан знала, что под ней – глухой, непрекращающийся рёв.

Телефон лежал на столе экраном вниз, как заряженное оружие, оставленное на взведённом курке. Тяжёлый, холодный брусок пластика, связывавший её с миром, от которого она сбежала.

Вибрация началась в 23:47.

Резкая, грубая, разрывающая хрупкий покой. Телефон подпрыгнул на столе, жужжа, пытаясь перевернуться, чтобы показать своё требующее лицо.

Итан не шелохнулась. Она сидела на краю койки, обхватив колени, и смотрела на тень, которую отбрасывал предмет. Она знала, что там. Один и тот же номер. Один и тот же ритм, отточенный годами. Не звонок, а проверка связи. Не вопрос, а ультиматум. Метроном, отсчитывающий время до неминуемого наказания.

23:52. Вторая вибрация. Настойчивее. Дольше. Звук вгрызался в барабанные перепонки, отзываясь эхом в пустом желудке.

В груди всё ещё колотилось после паба – липкий коктейль из адреналина от оглушительной музыки, едкого стыда от оценивающих взглядов и того странного, щемящего облегчения. Но теперь, в четырёх стенах её крошечной крепости, все эти чувства опали, как пенка с кипящего молока. Осталась только основа. Страх. И усталость.

00:03. Третий звонок. Телефон, казалось, злился. Его вибрация стала агрессивной, почти судорожной.

«Ты не можешь просто уйти, – шептал голос в голове, звучавший точь-в-точь как материнский, но на поверку оказавшийся её собственным. – Ты не можешь просто взять и жить. Ты обязана ответить. Обязана отчитаться. За каждый вдох. За каждый неверный шаг.»

00:11. Четвёртая вибрация. Итан вздрогнула всем телом, как от удара током. Пальцы впились в колени до побеления костяшек.

Она медленно, будто против огромного давления, протянула руку. Пальцы дрожали, нарушая приказ мозга. Она перевернула телефон.

Экран, слепящий в темноте, светился ледяным синим:

«(14 пропущенных)».

Ниже – гроздья сообщений, которые она не открывала, но знала содержание наизусть. Они висели там, как клейма:

«Где ты?»

«Почему не берёшь трубку?»

«Ты в опасности.»

«Я волнуюсь.»

«Ответь, пожалуйста.»

«Итан, это не шутки.»

Она смотрела на слова, и внутри поднималось что-то тяжёлое, чёрное, давно знакомое. Но это был не чистый страх. Это была усталость. Усталость такой чудовищной глубины, что казалось, все силы, все ресурсы ушли на то, чтобы просто сидеть и не развалиться на части под этим немым давлением.

Её палец дрогнул над иконкой вызова. Позвонить? Сказать «всё хорошо»? Вдохнуть в трубку ровным, низким голосом Итана, отчитаться о вымышленном дне? И получить взамен тихий, ледяной поток вопросов-ловушек, упрёков, прогнозов катастрофы?

Нет.

Другая мысль, тонкая, как лезвие бритвы, прорезала вату отчаяния. Она пришла не из страха, а из злости. Тусклой, выгоревшей, но настоящей. Злости на этот вибрирующий кусок пластика. На эти слова. На эту жизнь в режиме ожидания наказания.

Она нажала на номер. Открылось меню. Список опций: «Позвонить», «Написать», «Информация о контакте»…

И в самом низу, маленькая, неброская, почти неприличная в своей простоте: «Заблокировать абонента».

Пальцы замерли. Воздух перестал поступать в лёгкие. Сердце колотилось теперь не в груди, а где-то в горле, пытаясь вырваться наружу.

«Если я это сделаю… она приедет. Она найдёт способ. Она всегда находит. У неё есть твой адрес в документах. У неё есть этот номер. Она поднимет на уши всю полицию, объявит тебя пропавшей, сумасшедшей, недееспособной. Она вломится сюда и всё кончится.»

Но другой голос, тихий, но твёрдый, как гранит, прорвался сквозь панику. Голос того, кто тайком писал истории. Кто смотрел на Макса и видел не причину, а следствие. Голос наблюдателя, который впервые обратил свой анализ на себя:

«А если не сделаешь… ты никогда не перестанешь бояться. Ты никогда не сделаешь следующий вдох, не оглянувшись. Ты будешь вечно сидеть на этой койке, слушая, как жужжит этот ящик. Это не жизнь. Это – отсрочка приговора.»

Итан зажмурилась. Чтобы лучше видеть ту единственную, слабую искру выбора в кромешной тьме. Она нажала.

Экран мигнул. Появилось предупреждение: «Вы уверены? После блокировки абонент не сможет звонить вам или отправлять сообщения.»

Она не читала. Она уже знала. Её палец дрогнул в последний раз и нажал «ОК».

На секунду ничего не произошло. Потом экран сменился. Номер исчез из списка последних вызовов. Сообщения не пропали, но теперь над ними висела серая полоска: «Заблокировано».

Тишина.

Настоящая. Абсолютная, непривычная до боли.

Ни вибрации. Ни гудков. Ни шипящего шепота уведомлений.

Только её собственное дыхание – сперва сдавленное, рваное, а потом медленно, очень медленно выравнивающееся. Оно звучало неприлично громко в этой внезапно опустевшей, облегчённо вздохнувшей комнате.

Итан медленно, как лунатик, легла на койку, не раздеваясь. Свернулась калачиком, прижав колени к груди – поза, выученная в детстве, поза минимальной уязвимости после скандалов. Только теперь никто не придёт проверять, дышит ли она, спит ли. Никто не будет стоять за дверью, отсчитывая секунды, пока она «одумается». Никто не будет шептать из-за стены проклятия или молитвы.

Слёзы не пришли. Вместо них было странное, почти болезненное облегчение, разливающееся теплом по закоченевшим конечностям. Как будто с плеч, со спины, с каждой клетки сняли многопудовый, невидимый рюкзак, который она тащила, не помня себя. Тело, привыкшее к его тяжести, теперь ощущало непривычную лёгкость, граничащую с головокружением.

Она прошептала в темноту, обращаясь не к матери где-то за сотни километров, а к той девочке, которая до сих пор жила где-то глубоко внутри, за решёткой страха:

– Всё. Конец.

Слова повисли в воздухе и растворились. Они были ложью, и она это знала.

Потому что где-то в глубине сознания, уже выстраиваясь в чёткую, холодную цепочку, зрела другая мысль:

«Это… не конец. Это только начало. Она не остановится. Ты только что сменила тихую окопную грызню на открытое боестолкновение. И у неё в арсенале – всё, чего у тебя нет: право, ярость и абсолютная уверенность в своей правоте.»

Итан закрыла глаза, вжимаясь головой в подушку, пытаясь заглушить этот голос стратега. Она и так чертовски устала.

Впервые за долгие, долгие годы она заснула быстро, без снов, провалившись в глубокий, беспамятный колодец истощения.

Но утром, когда первые лучи серого гримлийского света пробились в комнату, она проснулась от… ничего. Телефон лежал молча. Никаких оповещений. Двенадцать часов полного, давящего спокойствия.

Итан села на кровати и уставилась на безмолвный чёрный экран.

И поняла самую страшную вещь: Это – затишье перед бурей. И теперь она ждала первого раската грома.

Глава 14: ЯЗЫКИ ЛЮБВИ? НЕТ. БОЛИ.

КВАРТИРА РОЗИ. КУХНЯ – ПОЗДНИЙ ВЕЧЕР.

Тишина в квартире была тревожной. Обычно к этому времени, за пару дней до среды, Рози уже начинала ворчать: «Интересно, приползёт ли наш местный монстр?» или «Гера звонил, спрашивал, не видели ли мы его хвоста». Но в этот раз тишина была гуще. Макс не появлялся ни у Рози, ни в «Гвозде», хотя вчера была их обычная репетиция. Его телефон, как всем было известно, чаще всего разряжен или выключен, но пять дней – это уже выходило за рамки привычного беспорядка.

Итан сидела в своей комнате, пытаясь читать, но слова расплывались. Внутри скреблась неясная тревога, которую она приписывала всему – предстоящей среде, накопившейся усталости, тени матери. Но корень был другим.

Из кухни донёсся сдержанный голос Рози. Она говорила по телефону, стараясь не шуметь, но в тишине квартиры каждое слово было отчётливым.

– Да… Нет, не появлялся. Гитара тут. Куртка. … Нет, не знаю. Может, у какой-нибудь новой тёлки завис? … А. Ладно… Да, я попробую дозвониться до отца. Хотя, боже… Ладно, держи в курсе.

Щелчок отключения. Поток тихого, нервного бормотания себе под нос: «Чёртов идиот, мог бы хоть предупредить… опять эти нервы…»

Итан замерла у своей двери. «Отец». Слово, обросшее в её воображении благодаря обрывочным фразам Макса. Оно вонзилось в её тревогу, как игла.

Она услышала, как Рози набирает другой номер. Долгие гудки. Потом хриплый, невыспавшийся мужской голос, который даже через динамик звучал обречённо.

До неё с трудом доходили приглушённые голоса: что-то о личном, ожидаемое «не видел, не слышал», и что-то про лес. Рози что-то коротко, зло бросила в ответ и положила трубку. Потом раздался звук открываемого холодильника и шипение открываемой банки с чем-то алкогольным. Итан отступила от двери, сердце колотилось.

«В своём лесу». Все знали, где он. Все, кроме неё. Эта мысль жгла. Она была вне круга. Она была тем, кого не посвящают в базовые координаты чужой жизни, даже если эта жизнь – сплошной беспорядок.

Она вышла из комнаты. Рози, прислонившись к столешнице, пила джин-тоник прямо из банки. Её лицо было напряжённым.

– Что случилось? – спросила Итан, заставляя голос звучать ровно.

– А? Да ничего. Макс опять потерялся. Обычное дело, – Рози махнула рукой, но её глаза выдавали беспокойство. – Гера волнуется, как старушка. Ладно… пять дней – это да, даже для него многовато. Но он же не ребёнок. Наверняка, спит где-то. Проспится и приползёт.

– А если нет? – тихо спросила Итан.

Рози посмотрела на неё пристально, прищурившись.

– Ты о чём?

– Если он не «проспится»? Он же… – Итан запнулась, подбирая слова, не выдав того, что узнала о его прошлом. – Он же иногда бывает… неосторожен.

– Всегда неосторожен, – вздохнула Рози. – Не парься. Если к завтрашнему вечеру не объявится, поедем с Герой искать его в будке за старым карьером.

Она сказала это небрежно, просто констатируя факт, и назвала ориентиры – «старый карьер», значит «в лесу». Для Рози это было так же естественно, как сказать «паб «Гвоздь»». Она не подумала, что Итан не была там никогда.

– Ладно, – кивнула Итан и вернулась в свою комнату.

Но внутри всё кипело. Мысль о том, что он мог что-то с собой сделать – а её мозг, отравленный её собственным опытом, сразу рисовал худшие сценарии – оказалась сильнее страха. Было что-то несправедливое в том, что все они – Рози, Гера, даже его отец – могли просто ждать.

Она достала телефон. Пять дней. Он действительно исчез.

Она села на койку и закрыла глаза. Вспомнила его в ванной. Вспомнила его бегущим с дурацким знаком, с глазами, полными безумного веселья.

Она встала. Надела самую тёмную, самую немаркую куртку. Взяла фонарик (купила когда-то «на всякий случай»). Засунула в карман складной нож. Она не думала, что ей придётся что-то резать или защищаться. Эти вещи были просто ритуалом, попыткой обрести контроль над неконтролируемой ситуацией.

Она вышла из комнаты. Рози уже дремала на диване перед телевизором, банка валялась на полу.

– Я выйду, – тихо сказала Итан.

– Куда? Уже поздно, – пробормотала Рози, не открывая глаз.

– Просто пройтись. Воздуха.

Рози что-то неразборчиво хмыкнула, и Итан выскользнула за дверь.

На улице было холодно и пусто. Она открыла карту на телефоне. Старый карьер на окраине. Лесной массив. Она вызвала такси – ещё один непривычный, рискованный шаг. Садиться в машину к незнакомцу.

Дорога заняла десять минут. Таксист, угрюмый мужчина средних лет, бросил на неё один оценивающий взгляд в зеркало, но промолчал.

Высадил её у грунтовой дороги, ведущей в темноту леса.

– Ты уверен, парень? Там кроме волков да бомжей никого нет.

– Уверен, – коротко бросила Итан, расплачиваясь наличными.

Машина развернулась и уехала, оставив её в звенящей тишине. Перед ней уходила в лес колея, едва различимая в свете её фонарика. Воздух пах хвоей, сыростью и чем-то металлическим – может, от самого карьера.

Она пошла. Каждый шорох, каждый треск ветки заставлял её вздрагивать. Но она шла. Потому что мысль вернуться и просто ждать была невыносимее.

Минут через пятнадцать ходьбы сквозь чащу она увидела его. Вернее, сначала – слабый отсвет в темноте и тропинку. Старый, обшарпанный вагончик. Вагончик стоял в мёртвой тишине. Только тусклый, желтоватый свет керосиновой лампы, сочившийся из заляпанного окна, рисовал на земле дрожащий прямоугольник.

Итан остановилась перед ржавой дверью. Всё внутри кричало «уходи». Это было вторжение. Но мысль о том, что он там, в этой железной коробке один – в таком же состоянии внутренней тишины – оказалась сильнее. Она постучала. Сначала тихо, потом громче.

Внутри послышалось движение. Глухой, нечленоразделенный звук, похожий на стон. Потом шаги. Дверь с грохотом распахнулась.

Он стоял в проёме, залитый светом изнутри. Бледный, глаза запавшие, с огромными тёмными кругами. На нём были только растянутые треники. Он смотрел сквозь неё, взгляд мутный, невидящий, полный раздражения и усталости такой глубины, что она казалась физической.

– Чего? – его голос был хриплым от неиспользования, в нём не было ни злости, ни насмешки. Только истощение.

Она не нашла слов. Просто стояла.

– Рози прислала? Гера? – он попытался сделать это предположение циничным, но получилось просто уставшим.

– Нет, – выдохнула Итан. – Я сама.

Он медленно моргнул, будто её слова с трудом доходили до сознания.

– Зачем? – спросил он, и в этом вопросе не было прежнего любопытства. Было недоумение. Как будто её появление здесь нарушало все законы его вселенной.

Итан посмотрела прямо в его пустые серые глаза. Причина пришла сама, безоружная и простая.

– Потому что… ты мой друг.

Он замер. Что-то дрогнуло в его каменном лице. Не смягчение. Скорее… короткое замыкание. Эта фраза, сказанная так прямо, здесь, в его убежище, была настолько неожиданной, настолько чуждой всему, что он о себе думал, что пробила брешь в его апатии. Он молча отступил, давая ей войти.

Внутри пахло пылью, старым деревом, керосином и немытыми вещами. Но было… по-своему аккуратно. Беспорядок был системным. На полке – книги по медицине, заваленные гитарными медиаторами и каким то хламом. На столе – диплом-подставка, кружка с остывшим чаем, пачка сигарет. Он молча указал на единственное свободное место – словно украденный из придорожного кафе, старый диван, застеленный пледом.

– Чай есть, – пробормотал он, не глядя на неё. – Только без сахара. И без… молока.

– Идёт, – сказала она.

Молча, почти ритуально, он подогрел воду на крошечной газовой горелке, насыпал в две жестяные кружки заварку. Руки у него дрожали. Он протянул ей кружку. Они пили. Тишина теперь была разделённой. Как будто оба несли одну и ту же тяжесть, и просто сидеть вместе под её весом было уже облегчением.

Её взгляд упала на его руки, лежащие на коленях. На синие, кривые татуировки, и на те самые шрамы – розовые, выпуклые, грубые.

– Это… портит вид татуировки, – тихо сказала она, подсев ближе, чтобы не тянуть его руку. Её холодные пальцы коснулись его так спокойно, словно она делала этого всю жизнь.

Он вздрогнул, посмотрел на неё, будто впервые видел.

– Пхаха, серьёзно? – он даже слабо улыбнулся, уголок рта дёрнулся. – Ну, я могу набить поверх шрама…

– Не знаю… Выглядит странно, да и лишние хлопоты, чтобы перебивать… – она запнулась, отпустила его руку, немного улыбнулась и отвела взгляд в сторону. Ну а что можно было сказать? Только отвлечь. – Даже не знаю.

Он облокотил голову о спинку дивана, и в его голосе появилась первая, слабая искра чего-то, кроме усталости.

– Боже, это был самый невозмутимый способ меня полапать. Ещё никто так не делал…

– Хах, – она тоже откинулась, играя в лёгкость. – Стараюсь.

Но игра продержалась недолго. Она снова посмотрела на него, и на её лице была не жалость, а тот же самый, знакомый ей вопрос. Вопрос, который она задавала себе годами.

– А если серьёзно… почему?

Макс замер. Вся недолгая расслабленность испарилась. Он закрыл глаза, долго молчал. Потом выдохнул.

– Отец когда-то сказал мне, что чтобы стать новым человеком, нужно забыть старого. «Для меня уже поздно. У тебя ещё не всё потеряно.»

Он говорил ровно, без эмоций, как цитирует учебник.

– Я понимал, что это… не помогает. Но каждый раз… – он открыл глаза и посмотрел на свои шрамы, страшноватые пятна прижжённой кожи. – Это как… ритуал.

Он медленно протянул руку, пальцы чуть дрогнули над самым крупным, старым, впуклым и белёсым шрамом на тыльной стороне ладони.

– Когда ты прижимаешь к коже тлеющий окурок… держишь. И смотришь, как он медленно прожигает тебя. Не отдергиваешь. Считаешь в голове. Ждёшь. Контроль боли. Её можно растянуть во времени, как резинку. А ты сидишь и думаешь: «Вот сейчас невыносимо. Но я могу отнять. Я могу убрать окурок в любой момент. Но я не уберу. Я выдержу ровно столько, сколько решил». Это… единственное доказательство, что хоть что-то одчиняется моей воле. Даже если эта воля… осознанное саморазрушение.

Он замолчал, его взгляд стал далёким, как будто он снова видел тот тлеющий кончик, дымок, поднимающийся с собственной кожи, и ту странную, пустую ясность, которая наступала после.

– Порезы – это истерика, – добавил он тихо. – А это… холодный расчёт. Математика страдания. Два плюс два всегда равно четыре. Окурок горит тридцать секунд. Если выдержал все тридцать – ты молодец. Ты прошёл испытание. Ты что-то доказал. Себе. Хотя бы себе.

В его голосе не было ни гордости, ни сожаления. Была лишь констатация чудовищного, безупречного внутреннего закона. Он описал не акт насилия над собой, а извращённую практику медитации. Способ вернуть себе чувство реальности, когда реальность расползается в маниакальной пене или тонет в депрессивной трясине.

Итан слушала, и её собственный, знакомый до тошноты ритуал голодания отозвался внутри ледяным эхом. Та же математика. Та же извращённая дисциплина.

– И ты все ещё… – прошептала она.

– Нет, – отрезал, перебив её. – Больше нет. В конечном счёте, приходит понимание, что есть менее губительные «ритуалы».

Она смотрела на него еще несколько секунд, пока не отвела взгляд в пол.

– Вот как…

Он кивнул, один раз, коротко. Да. Именно.

Глава 15: ПЕРЕД ТОБОЙ Я ВЫБИРАЮ СЛОВА.

ВАГОНЧИК МАКСА – ПОЛДЕНЬ, НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ СПУСТЯ.

Солнце пробивалось сквозь кроны сосен косыми, пыльными лучами, не столько согревая, сколько подсвечивая убогость самодельного жилища. Вагончик стоял в той же тишине, но теперь она не казалась Итану враждебной. Было скорее чувство… ожидания.

Она стояла перед дверью, сжимая в руках тяжёлый полиэтиленовый пакет. Внутри – базовая, неуклюжая еда: хлеб, консервы, пачка макарон, яблоки, плитка шоколада. Не изысканно. Надёжно. То, что не испортится, если он опять забудет поесть. Она не думала, будет ли это уместно. Она действовала по той же внутренней логике, что и в прошлый раз: если проблема видна, её нужно решить. Его проблема – забвение собственных базовых нужд. Её решение – еда.

Она постучала. На этот раз не с опаской, а с твёрдой решимостью. Внутри послышалась возня, потом шаги. Дверь открылась быстрее.

Макс стоял на пороге. Выглядел он… лучше. Не свежим – таким он не выглядел никогда, – но менее призрачным. Волосы были собраны в растрёпанный хвост, на нём была старая футболка, но без явных следов катастроф. В его серых глазах, когда он увидел её, мелькнуло не раздражение и не пустота, а чистое, безоружное удивление.

– Ты… – начал он и запнулся, его взгляд упал на пакет. – Опять.

– Опять, – подтвердила Итан, поднимая пакет так, чтобы он его видел. – Принесла гуманитарку. По моим расчётам, у тебя уже неделю как закончилось всё, кроме сигарет.

Он замер, рассматривая её. Потом его губы дрогнули в чём-то, что не было ни усмешкой, ни ухмылкой. Это была слабая, растерянная тень улыбки человека, который не понимает правил новой игры.

– Ты что, моя социальная работница? – спросил он, но отступил, вновь приглашая её внутрь. Голос был лишён привычной колкости.

– Нет, – вошла она, ставя пакет на единственный относительно свободный угол стола. – Я твой друг. А друзья… подкармливают друг друга. Особенно когда один из них живёт в лесу как тролль и питается, судя по всему, мхом и бычками.

Он хмыкнул, закрывая дверь. Внутри было так же, только чуть менее пыльно. Керосиновая лампа стояла потушенная. На столе, рядом с дипломом-подставкой, валялась гитара и… разбросанные листы бумаги. Не блокнот, а просто скомканные, исписанные с двух сторон листы из школьной тетради в косую линейку. Некоторые были просто мятыми шариками, другие – разглаженными, но с яростно зачёркнутыми строчками.

Итан, разворачивая пакет и доставая консервы, краем глаза скользнула по ним. Её писательский радар сработал мгновенно. Это были не списки, не заметки. Это был сплошной текст. Строчки, прыгающие от края к краю, обрывки фраз, вырванные из контекста слова, подчёркнутые, зачёркнутые, с восклицательными и вопросительными знаками на полях.

– Что это? – не удержалась она, кивнув в сторону бумаг.

Макс, наблюдавший за её хозяйственными движениями с немым изумлением, вздрогнул. Его взгляд метнулся к столу, и всё его тело напряглось – старая, быстрая как мышь реакция на вторжение в единственное по-настоящему приватное пространство.

– Ничего, – бросил он резко, уже делая шаг, чтобы сгрести бумаги в кучу и столкнуть в корзину. – Макулатура.

– Похоже на тексты, – сказала Итан спокойно, не отрываясь от раскладывания банок. Её тон был констатирующим, без давления.

Он замер, уже наклонившись. Его пальцы зависли над смятым шаром бумаги.

– Да, – выдохнул он, и в этом слове была усталая капитуляция перед очевидным. – Черновики. Никуда не годится.

– Для «Шлюх» не годится? – Она наконец подняла на него взгляд. Не любопытствующий, а понимающий. Она видела это состояние – когда пишешь что-то, что потом сам же ненавидишь и комкаешь.

Макс выпрямился. Вместо того чтобы прятать, он, наоборот, толкнул носком ботинка один из листов, отправив его скользить по полу в её сторону.

– Сама посуди. Это для депрессивных школьниц, а не для панк-рока.

Листок остановился у её ног. Итан, не наклоняясь, скосил глаза. Бумага была мятая, но на той стороне, что оказалась сверху, виднелись строчки. Не похабный припев, а что-то вроде: «…и пою своим демонам колыбельные: у них много работы в ночную смену…»

Она не стала комментировать прочитанное. Просто медленно кивнула.

– Понятно. Не в формате.

– Именно, – фыркнул Макс, но в его фырканье не было злости. Была горечь. – Надо было выкинуть.

– А зачем тогда хранишь? – Она закончила с пакетом и теперь просто стояла, опершись о стол, наблюдая за ним.

Он пожал плечами, не глядя на неё.

– Забыл. Или лень. – Пауза. Потом, тише, почти себе под нос: – Или… жалко потраченного времени.

Итан наблюдала за ним, за этой привычной неловкостью человека наедине со своими мыслями. Потом спросила просто, без давления:

– А сыграть можешь? Из этой… макулатуры. Хоть кусочек.

Макс замер. Он медленно поднял на неё взгляд. В его серых глазах не было ни сопротивления, ни раздражения – было что-то вроде непонимания, смешанного с искрой азарта. Как будто ему бросили вызов, к которому он сам не знал, как относиться.

– Сыграть? – переспросил он, и голос его звучал чуть хриплее обычного. – Ты серьёзно? Это же… Это просто… строчки.

– Все строчки – просто строчки, пока их не произнесут, – парировала Итан, пожимая плечами. – Или не споют. Мне интересно, как это звучит. В твоём исполнении.

Последняя фраза висела в воздухе. «В твоём исполнении».

Макс посмотрел на гитару в углу, потом на скомканный лист у её ног. Он сделал короткий, резкий выдох, почти фыркнул, но в этом звуке была не злость, а какое-то внутреннее решение.

– Ладно. Только предупреждаю – будет дерьмово. И если начнёшь зевать, вышвырну отсюда вместе с твоей тушёнкой.

Он взял гитару и бесцельно провёл пальцем по струнам, извлекая глухой, нестройный звук. Поднял один из листов, валявшийся на полу, разгладил на колене небрежным, грубоватым движением. Проглотил слюну, откашлялся. Пальцы левой руки нащупали на грифе не привычные пауэр-аккорды, а что-то более сложное, минорное, тягучее. Правой рукой он ударил по струнам, и в тесном пространстве вагончика родилась ритмичная пульсация, похожая на усталое биение сердца.

Он не стал петь сразу. Он играл, вживаясь в ритм, закрыв глаза. Потом, когда музыкальная фраза замкнулась в круг, его голос, без микрофонного хрипа, низкий и неожиданно чистый, врезался в тишину. Строчки полились неожиданно плавные, почти балладные, с налётом горькой, уставшей романтики, которую Итан ни за что не ожидала от него услышать:

«Перед тобой я забуду все слова…

Я забуду, как меня зовут…

Вроде на плечах есть голова…

Но лишь о твоих я думаю…»

Итан застыла, едва не выронив банку тушёнки, которую только что доставала из пакета. Её брови поползли вверх. Это было… не то, чего она ждала. Никакой «кирпичной пыли». Никакого цинизма. Это было… романтично. До неловкости, до абсурда – романтично.

Макс, не замечая её реакции или делая вид, что не замечает, продолжал, и его голос набрал немного силы, окрасился металлическим оттенком:

«Перед тобой я выбираю слова…

Но поверь, они не передадут…

Моё небо было сплошной туман…

Теперь у меня каждый день – салют…»

Он оборвал на полуслове, резко заглушив струны ладонью. Резкий, шипящий диссонанс врезался в тишину, словно обрубая что-то стыдное и лишнее. Он сидел, сгорбившись над гитарой. Но в сжатых плечах, в напряжённой спине читалось жгучее смущение.

Итан замерла. Она не знала, что сказать.

Макс первым нарушил тишину, его голос прозвучал хрипло и обрывисто:

– Ну вот. Розовые сопли. Прямо как конфетная открытка. – Он попытался вложить в слова привычный цинизм, но получилось неубедительно. Стыд был сильнее.

– Это… не похоже на то, что ты играешь обычно, – осторожно констатировала Итан, подбирая слова. Она не могла сказать «мне нравится» – это звучало бы как вторжение. Не могла сказать «это странно» – это было бы предательством.

– Потому что это глупость. – Он резко вскинул голову, и в его глазах горел странный огонь – смесь злости, стыда и вызова. Он говорил это с такой яростью, словно пытался убедить в этом прежде всего себя.

– Почему? – спросила она тихо. – Потому что это… про чувства?

Он фыркнул, отшвырнул гитару так, что она глухо ударилась о стену вагончика.

– Чувства… – выплюнул он слово, как отраву. – Это блажь. То, от чего сходят с ума и делают поспешные, необдуманные поступки. Как раз та хрень, которую нужно избегать, пока не поздно. – Он ткнул пальцем в сторону своих заштрихованных татуировками и шрамами рук, будто они были тому подтверждением.

Но в его протесте была надрывность, которая выдавала обратное.

Итан смотрела на него, на этого испуганного человека, который только что спел о чувствах, и теперь трясся от ярости, как загнанный в угол зверь. И её собственная, вечно стиснутая в кулак осторожность вдруг отступила, уступив место странной, безрассудной смелости.

– Но ведь, не все чувства наивные. Так что… мне не показалось это глупостью, – сказала она, глядя ему прямо в глаза. Её голос был тихим, но твёрдым. – В первую очередь, это красиво. А потом – все остальное.

Он смотрел на неё, и ярость в его глазах понемногу начала тускнеть, сменяясь всё тем же изумлением. Он медленно выдохнул, откинулся на спинку стула, провёл руками по лицу.

– Чёрт… – прошептал он. – Ты… Ты совсем с ума сошла.

– Возможно, – согласилась Итан, и в уголке её рта дрогнуло что-то, почти похожее на улыбку. – Но это не отменяет того, что это мусор, который жалко выкидывать. Или нет?

Он молчал, глядя в потолок. Потом коротко, беззвучно рассмеялся.

– Ладно. Хорош. – Он махнул рукой в сторону пакетов. – Давай лучше про эту твою тушёнку.

Тема была закрыта. Но что-то изменилось. В воздухе повисло знание, что под слоями грязи, похабщины и саморазрушения в Максе живёт что-то ещё. И Итан теперь это знала. И он знал, что она знает. И это знание висело между ними новым, невероятно хрупким и опасным мостом.

Глава 16: МУДАКИ НЕ МЕНЯЮТСЯ.

ПАБ «ГВОЗДЬ» – СРЕДА, ВЕЧЕР.

Воздух в «Гвозде» был густым от ожидания и дешёвого табака. Среда. Священный день. Но на сцене, где обычно в это время уже гремели первые, разминочные аккорды «Шлюх», царила непривычная тишина. Гера, стоя у микшерного пульта, с холодным лицом настраивал гитару. Фил методично простукивал ритм на краешке малого барабана. Шон нервно перебирал струны баса.

Рози сидела за своим столиком, пальцами отбивая по стеклу дробную, тревожную дробь. Её взгляд метался между дверью и часами. Он опаздывал. На двадцать минут. Для Макса опаздывать на свою же репетицию – норма. Но опаздывать на выступление – это как минимум ЧП районного масштаба.

– Где этот придурок? – шипела она в сторону Геры.

Тот лишь пожал одним плечом, не отрываясь от тюнера.

Итан сидела в своём углу, сжимая стакан с газировкой. Внутри всё было спокойно – странное, новое спокойствие, как после бури. Она знала, где он. Но сказать этого не могла.

Дверь паба со скрипом открылась.

Он вошёл не так, как обычно. Не с размахом, не заполняя собой пространство громкой похабной шуткой или криком «Шлюхи в сборе!». Он просто вошёл. Словно вполз.

Все головы повернулись. Рози замерла с поднесённым ко рту стаканом.

Макс выглядел… не больным. Не побитым. Он выглядел стёртым. Как монета, которую слишком долго носили в кармане. Его разноцветные волосы были просто грязно-белыми и тёмными, без привычного ядовитого оттенка. На нём была простая серая толстовка, а не чёрная футболка с провокационным принтом. Но главное – не одежда. Лицо.

На его лице не было привычной маски – ни циничной усмешки, ни скучающего высокомерия, ни агрессивного ожидания драки. Оно было… пустым. Спокойным. И от этого пугающим. Его серые глаза обошли зал, зацепились на секунду на Итане. Просто зацепились, без привычной хищной фокусировки. Потом перешли на сцену.

– Опоздал, – просто сказал он, и его голос был тише обычного, без хрипоты. Он прошёл к сцене, не глядя по сторонам, не замечая (или делая вид, что не замечает) шёпота, который побежал за ним.

Рози выдохнула: «Слава богу, живой…», но её облегчение тут же сменилось настороженностью. Что-то было не так. Очень не так.

Он встал у микрофона, поправил стойку привычным жестом, но движение было каким-то механическим. Гера, не глядя на него, кивнул Филу.

Музыка грянула. Знакомый, грязный рифф. Макс взял микрофон. Его губы сомкнулись у решётки… и…

Он спел. Не проорал, не изрыгнул. Он пропел тот самый похабный, грязный куплет. Но в его голосе не было прежней похабной злости, того надрыва, который заставлял верить, будто он наслаждается каждой грязной строчкой. Он пел ровно, почти монотонно. Слова были те же, мелодия та же, а энергия – мёртвая.

Фил, не сбиваясь с ритма, бросил на него недоуменный взгляд. Гера, играя, смотрел на Макса так, будто видел призрак.

Рози сидела, словно парализованная. Она видела его на сцене тысячи раз – буйным, провокационным, саморазрушительным, скучающим, пьяным. Но никогда – таким. Таким… нейтральным.

Песня закончилась. Вместо привычного взрыва аплодисментов и свиста на секунду повисло ошеломлённое молчание. Потом кто-то робко похлопал.

Макс опустил микрофон, кивнул Гере.

– Пауза, – сказал он и спрыгнул со сцены. Не к бару, не к стайке девушек. Он направился прямо к их столику. К Рози и Итану.

Рози инстинктивно выпрямилась, готовясь к привычной порции сарказма или похабщины. Он остановился, посмотрел на Итана. Потом на Рози.

– Всё нормально, – сказал он. Просто. Без подтекста. – Извини, что заставил волноваться.

Рози раскрыла рот, но не нашла слов. Он извинился. Макс извинился. За то, что заставил волноваться. Мир перевернулся.

Он повернулся и пошёл к выходу, на ходу сказав Гере: «Я на улице. Покурить».

Дверь закрылась за ним.

В пабе воцарилась гробовая тишина, нарушаемая только гудением усилителей.

– Что… что с ним? – прошептала наконец Рози, глядя на дверь, куда он вышел. – Он что, заболел? Его подменили?

Её взгляд упал на Итана. Та сидела, глядя на свой стакан, но в уголках её губ, едва заметно, дрогнуло что-то… не похожее на улыбку. Скорее, на понимание. На знание.

И в этот момент Рози почувствовала не просто тревогу. Она почувствовала сдвиг. Что-то фундаментальное изменилось в её вселенной. И человек, сидящий рядом с ней, знал об этом изменении больше, чем она. Гораздо больше.

КВАРТИРА РОЗИ. КУХНЯ – УТРО.

Рози, сидя за столом в растянутой футболке, смотрела в окно, где дождь заливал грязное стекло струями. Итан молча налила себе чаю, чувствуя тяжёлый, немой вопрос, висящий в воздухе с того самого утра, когда она вернулась с землистым налётом лесной грязи на подошвах.

– Я не спрашиваю, что было там, в лесу, – наконец сказала Рози, не оборачиваясь. Её голос был хриплым от бессонницы. – Я вижу, что спрашивать бесполезно. Вы с ним теперь… как будто в секте своей. – Она попыталась сделать это шуткой, но получилось горько.

– Мы просто поговорили, – тихо сказала Итан. Это была правда. Но правда, которую Рози никогда не поймёт до конца.

Тишина после слов Итана повисла тяжёлой тканью. Рози не повернулась. Она продолжала смотреть в окно, но её плечи напряглись.

– «Просто поговорили», – повторила она наконец. Её голос был плоским, без интонации. – Конечно. С ним всегда «просто». Просто выпьет. Просто потрахается. Просто подерётся. Просто сожжёт себя сигаретой, это же просто шрам, не смертельно. – Она резко обернулась, и в её глазах горело не любопытство, а жёсткая, усталая тревога. – Я знаю его, Итан. Я видела, как он вмазывался в стену в депрессии. Я видела, как он выходил из них – не одухотворённым, а злым на весь мир. Я пыталась… – она закусила губу, отводя взгляд, – …ну, думала, что если буду рядом, буду показывать, что он не один… может, станет легче. Мудак, за которым прячется принц, да? Классика.

Она горько усмехнулась, но в звуке не было веселья.

– И знаешь, что я поняла? Что принц там, если и был, то он давно сдох от сифилиса. А мудак – живучий. И он не меняется. Он только затягивает тебя в свою воронку. Пока ты думаешь, что держишь его на плаву, он незаметно топит тебя вместе с собой.

Рози сделала шаг к столу, оперлась руками о столешницу, глядя на Итана в упор.

– Так что не пытайся провернуть с ним то же самое. Я вижу, как ты на него смотришь. Как на что-то, что нужно понять и исправить. – Её голос стал тише, но от этого только острее. – Это плохо кончится. Не для него. Для тебя. Он выживет. Он всегда выживает. А ты… – она запнулась, её взгляд скользнул по хрупкой фигуре подруги, по тёмным кругам под глазами, – …ты не из того теста.

Это был не спор. Это было свидетельство. Предупреждение от того, кто уже обжёгся. В её словах не было злости на Итана – была паническая попытка оттащить её от края.

Итан слушала, и внутри всё сжималось. Она хотела возразить: «Но я не пытаюсь его спасать!». Но это была бы ложь. Разве не это она сделала, когда поехала в лес? Разве не это она делает, принимая его боль и отвечая своей? Она не спасала принца – она нашла солдата с той же войны. Но объяснить это Рози было невозможно.

Поэтому она просто молчала, глядя на тревогу в глазах подруги, и чувствовала, как между ними вырастает новая, невидимая стена.

Тишина стала неловкой и тяжёлой. Рози, видя, что её слова не нашли отклика (или нашли, но не тот, на который она надеялась), отступила. Её плечи снова ссутулились.

– Ладно, – выдохнула она, уже без прежней горячности. Голос стал просто уставшим. – Делай что хочешь. Ты же взрослый. Просто… будь осторожен.

Она развернулась и ушла в свою комнату, оставив Итана наедине с чашкой чая и гулким эхом предупреждения, которое уже чувствовалось не как забота, а как пророчество.

Глава 17: ВРЕМЕННАЯ ПРОПАСТЬ.

КВАРТИРА РОЗИ – ДЕНЬ.

Тишина в квартире была новой – диагностической. Как в кабинете врача между «у вас всё хорошо» и «нам нужно поговорить». Итан сидела за кухонным столом, доедая кашу, которую сама же и сварила. Рози стояла у окна, спиной к комнате, смотрела, как дождь размывает грязь на стекле. Она пила кофе. Третий за час.

– Сегодня среда, – сказала Рози, не оборачиваясь. Её голос был ровным, но в нём не было прежней предвкушающей бодрости. Это было напоминание. Как о визите к стоматологу.

– Да, – откликнулась Итан.

– Пойдёшь?

– Пойду.

Рози кивнула, отпила кофе. Она не спросила «со мной?». Раньше это было риторическим вопросом. Теперь между ними лежал невысказанный договор: каждая идёт сама по себе. Путь до «Гвоздя» стал первым, самым лёгким испытанием на дистанцию.

– Ладно, – бросила Рози и, не глядя на подругу, прошла в свою комнату. Дверь закрылась не со щелчком, а с тихим, окончательным стуком дерева о косяк.

Итан отставила ложку. Каша была безвкусной. Она посмотрела на закрытую дверь. Там, за ней, была её лучшая подруга, спасшая её, впустившая в свою жизнь. И теперь они жили в одной квартире, как два призрака, боящиеся коснуться друг друга, чтобы не ощутить, насколько один из них стал более осязаемым, а другой – нет.

Социальность. Круг общения. Он сузился до точки. Рози отдалилась, замуровавшись в своём предостерегающем беспокойстве. Гера наблюдал за ней, как за интересным, но потенциально заразным образцом. Фил и Шон были добродушным, но глуховатым фоном. Софи на работе смотрела на неё с обидой отвергнутого ребёнка.

Оставался только он. Макс. Странный, непредсказуемый якорь. Единственный, кто не требовал от неё быть кем-то, кем она не была. Единственный, чьё молчание было громче любых слов.

Она встала, помыла тарелку. Звук воды заглушил тишину, но не заполнил её.

ПАБ «ГВОЗДЬ» – ВЕЧЕР.

Она пришла раньше всех. Бармен, привычно кивнув, налил ей газировки без слов. Она заняла свой угол, спиной к стене, лицом ко входу. Это была её крепость. Одинокая.

Потом пришли Фил и Шон. Шон махнул ей рукой, Фил кивнул тяжёлым черепом. Они устроились у стойки, погрузившись в свой разговор. Она была частью пейзажа, но не частью круга.

Потом пришла Рози. Она вошла не одна – с Шоном они встретились у входа. Он обнял её за талию, она прижалась к нему, и её смех, когда он что-то сказал ей на ухо, прозвучал слишком громко, слишком нарочито. Она бросила взгляд на угол, поймала глаза Итана, кивнула – коротко, деловито – и тут же отвернулась, углубившись в разговор с Шоном. Она строила новую крепость. Из нежности, из нормальности. И в её стенах для странной, усложняющей всё подруги места не было.

Итан отвела взгляд. В горле застрял комок. Она сделала глоток газировки. Она была невидимкой. И это было хуже, чем когда на неё пялились.

Дверь открылась, впустив порцию холодного воздуха и его.

Макс вошёл один. Он выглядел… не восстановившимся но собранным. Как человек, который пережил шторм и теперь просто плывёт, не ожидая у берега ничего хорошего. Его взгляд, скользнув по залу, нашёл её в углу мгновенно – не ища, а просто зная, где она будет.

Он не подошёл сразу. Сначала кивнул Филу, что-то бросил Гере, уже сидевшему с бокалом у сцены. Потом купил две банки пива и направился через зал. Он шёл не как к цели, а как по привычному маршруту. Не привлекая внимания.

Он плюхнулся на стул напротив, поставил одну банку перед ней.

– На, – сказал он. – Чтобы руки не дрожали от сладкой воды.

Он отпил из своей, его глаза оценивающе скользнули по её лицу.

– Рози опять строит из себя несчастную барышню? – спросил он без предисловий. Его тон был не злым, а констатирующим. Он видел. Он всегда видел.

Итан взяла банку, но не открыла.

– Она волнуется, – тихо сказала она.

– Все волнуются, – парировал Макс. – Она боится, что ты её втянешь в какую-то историю. Или что история пройдёт мимо, а она останется на обочине.

Он посмотрел на Рози, которая заливисто смеялась, запрокинув голову, и его губы на мгновение сложились в нечто, отдалённо напоминающее усталую усмешку.

– Расслабься. Она отойдёт. Мир не рухнет. У тебя есть паб, газировка и… – он ткнул пальцем в свою грудь, – …местный идиот, который почему-то решил, что твоя компания менее невыносима, чем одиночество.

Это была не похвала. Не признание. Это была констатация факта их нового статус-кво. Он был здесь. Не как преследователь, не как спаситель. Как единственная доступная точка социального контакта в её сузившемся до предела мире.

Итан молча открыла банку. Горький вкус пива показался ей сегодня уместным. Она сделала глоток. Макс кивнул, одобрительно, и отвернулся, наблюдая, как Гера настраивает гитару. Он не пытался её развлекать или утешать. Он просто был рядом. В его молчаливой, грубой компании не нужно было притворяться весёлой или нормальной. Можно было просто сидеть и чувствовать, что ты не полностью один в этой шумной, чужой комнате.

Рози, проходя мимо их столика к туалету, бросила на них быстрый, колючий взгляд. В её глазах было что-то сложное: ревность, тревога, обида. Она видела их маленький островок тишины посреди её же громкого веселья, и это злило её.

Макс поймал этот взгляд и поднял свою банку в ироничном тосте. Рози фыркнула и прошла мимо.

– Видишь? – тихо сказал Макс, отпивая. – Всё как обычно. Драма, трагедия, комедия. Только декорации поменялись. А ты сиди и смотри бесплатный сериал.

Итан посмотрела на него, потом на уходящую спину Рози, на бесстрастное лицо Геры, на беспечные спины Фила и Шона. И поняла, что он прав. Она была одновременно и зрителем, и участником этого сериала. И единственный, кто сидел с ней в одной ложе, был этот исцарапанный, циничный человек, для которого весь этот цирк тоже был просто шоу.

Она сделала ещё один глоток пива. Оно уже не казалось таким горьким. Оно было просто ещё одним элементом реальности. Как он. Как этот паб. Как эта тихая война с подругой, которая только что началась.

Макс, не глядя на неё, протянул руку и ткнул пальцем в её банку.

– Эй, не давись. Пей как человек, а не как девочка на первом свидании.

И в его голосе не было насмешки. Была инструкция. Ещё одно простое правило для выживания в их общем, сумасшедшем мире.

УЛИЦА У «ГВОЗДЯ» – ПОЗДНИЙ ВЕЧЕР.

Воздух был холодным и резким после душного плена паба. Макс, пошатываясь, вывалился за дверь, жадно глотнул дыма и сразу закашлялся. Он похлопал себя по карманам куртки, лицо его исказила знакомая гримаса раздражения.

– Чёрт, – прохрипел он. – Кончились.

– Курить меньше надо, – раздался за его спиной ровный голос. Итан вышла следом, кутаясь в куртку. Она не пила после той первой банки.

– Спасибо, бабушка, – буркнул Макс, уже роясь в карманах джинсов. – Ключи… ключи где… а, вот. Поехали.

Он зашагал к ржавой «Тойоте», припаркованной в переулке.

– Ты никуда не поедешь, – сказала Итан, блокируя его путь к водительской двери. Её голос был тихим, но в нём звучала сталь, которую он слышал в ней в редкие моменты.

– Чего? – он нахмурился, пытаясь сфокусировать на ней мутный взгляд.

– Ты пьяный. Ты, конечно, конченый идиот, но не настолько, чтобы садиться за руль в таком состоянии. Мы идём пешком.

– Куда? – он развёл руками.

– Туда, – Итан ткнула пальцем в сторону слабого неонового свечения в конце длинной, пустынной улицы. – Парковка у трассы. Два километра. Идём. Или сдохнешь здесь без сигарет – твой выбор.

Макс смерил её взглядом, потом посмотрел на далёкий огонёк, потом снова на неё. В его пьяных глазах боролись злость, усталость и невольное уважение.

– Боже, ты кошмар какой-то, – выдохнул он, но развернулся и зашагал в указанном направлении, волоча ноги. – Ладно, веди, тюремщик.

КРУГЛОСУТОЧНЫЙ МАГАЗИН. ПАРКОВКА.

Магазин был крошечным, залитым болезненно-белым светом. За прилавком сидел угрюмый пакистанец, уткнувшись в телефон. Воздух пах старым кофе и пластиком.

Макс, морщась от света, подошёл к стойке с сигаретами.

– «L&M», пачку, – сказал он, его голос в тишине магазина прозвучал хрипло и громко.

Продавец, не глядя, протянул пачку. Макс посмотрел на ценник и издал звук, средний между смешком и стоном.

– Боже правый, они золотом эти листики пропитывают, что ли?

Он вытащил из кармана потрёпанный кожаный кошелёк и начал доставать фунты. Он считал. Внимательно. Его нахмуренный взгляд скользил с денег на ценник и обратно. Он выложил ровно нужную сумму, ни пенни больше. Сдача с бумажной купюры вернулась в кошелёк немедленно.

Итан, наблюдая за этим маленьким ритуалом, сделала для себя мысленную пометку. В пабе он ставил всем выпивку, не считая. Здесь, для себя, он был экономен до педантичности. Его щедрость в «Гвозде» была частью имиджа, валютой внимания.

– Спасибо, что не заставил ждать до утра, – процедил он продавцу, уже разрывая целлофан по пути к выходу.

ОБРАТНАЯ ДОРОГА.

На обратном пути, в тени между фонарями, настроение немного сменилось. Адреналин от поиска сигарет прошёл, осталась лишь алкогольная усталость. Макс закурил, затянулся глубоко, выпуская струйку дыма в чёрное небо.

– Ты странная, – внезапно сказал он, глядя не на неё, а куда-то вдаль.

– Спасибо, – сухо парировала Итан.

– Нет, я серьёзно. Ты… не злишься. Когда я обращаюсь к тебе как к девчонке.

Итан шла рядом, руки в карманах.

– Я и есть девчонка, – сказала она просто. Без вызова, без драмы. Констатация. – Просто… меня очень долго учили, что это опасно. Поэтому я стала… этим. – Она махнула рукой на свою фигуру, на короткие волосы под шапкой. – Но внутри… да. Девушка. Всегда ею и была.

Она говорила тихо, глядя под ноги. Эти слова никогда раньше не звучали вслух. Но в темноте, под аккомпанемент его неспешных шагов и запаха табака, они вышли наружу. Не как исповедь, требующая жалости, а как информация. Факт.

Макс кивнул, как будто подтвердил свои догадки. Помолчал, покурил.

– Мать? – спросил он одним словом, уже догадываясь.

– Да, – выдохнула Итан. – Она… почему-то решила, что лучшая защита – это стать невидимкой. И сделала из меня…

Макс резко остановился.

– Стой, – сказал он, подняв руку. – Больше не надо.

Он закончил сигарету, струсил жало указательным пальцем и швырнул окурок в сторону мусорного бака. Потом повернулся к ней. В тусклом свете его лицо было серьёзным, без тени пьяного веселья или цинизма. Итан замолчала, смотря на него.

– Я не готов, – честно признался он, и в его голосе впервые за вечер не было ни бравады, ни шутки. Была усталая прямота. – Слышать про это. Про всю эту… материнскую хрень. Я… у меня своё на эту тему. Я не смогу это сейчас слушать и не превратиться обратно в уёбка. А я… не хочу. По крайней мере, сегодня.

Итан смотрела на него, на этого пьяного парня, который только что признался в своей уязвимости, попросив не делиться своей.

Она медленно кивнула.

– Хорошо. Ладно.

– Спасибо, – пробормотал он, развернулся и снова зашагал к светящейся вывеске «Гвоздя». Через несколько шагов он добавил, уже своим обычным, слегка хриплым тоном:

– Но вообще… Итан – дерьмовое имя для девчонки. Тебе бы что-нибудь… цветочное. Ромашка. Или Лютик.

Она фыркнула, идя рядом.

– «Лютик»? Ты серьёзно?

– А что? Звучит ядовито. В тему.

Они дошли до паба. Грохот музыки снова обрушился на них. Макс задержался у двери, пропуская её вперёд.

– Ладно, Лютик, внутрь. Наши зрители заждались.

Она вошла, и он последовал за ней. В кармане у него лежала почти полная пачка сигарет. А в воздухе между ними висело невысказанное, но теперь уже обоюдно признанное знание. И, возможно, только поэтому они могли позволить себе эту странную, осторожную близость.

Глава 18: ДЕТСКАЯ ИСКРЕННОСТЬ.

ВАГОНЧИК МАКСА – ПОЛДЕНЬ.

Солнце било в заляпанное окно, превращая пыль в танцующие золотые лучи. Дверь была распахнута настежь, впуская запах хвои, нагретого металла и… машинного масла.

Итан замерла на пороге. Макс сидел на корточках перед разобранным узлом какой-то автодетали, которая лежала на промасленной тряпке. Он был в рваных, пропитанных чёрными пятнами трениках и старой футболке, которая когда-то была серой, а теперь скорее напоминала географическую карту неизвестного материка из грязи, масла и пота. Его руки до локтей были вымазаны в чём-то густом и тёмном, а на щеке красовалась смазанная полоса. В общем, он выглядел как гоблин, только что проигравший битву демону двигателя внутреннего сгорания.

Он поднял на неё взгляд, прищурившись от света. В его глазах не было раздражения – лишь привычная сосредоточенная усталость.

– О. Лютик. Заглянула на огонёк? Или принесла ещё тушёнки? – его голос был хриплым от напряжения.

– Пока нет, – сказала Итан, переступая порог. – Просто… зашла. Что это?

– Старый карбюратор. Капризничает. Думал, починю, а он, сволочь, решил устроить мне квест. – Он ткнул грязным пальцем в какую-то мелкую деталь. – Видишь эту штуку? Она должна тут быть. А её нет.

Итан посмотрела на его руки, на чёрные полумесяцы под ногтями, на общий вид первобытного человека, только что изобретшего колесо. Он попытался протереть лоб тыльной стороной ладони, оставив ещё одну грязную полосу.

– Слушай, а где ты… ну, кроме квартиры Рози, если там вдруг воду отключат… вещи стираешь? – спросила Итан, оглядывая вагончик. Стиральная машина тут явно не вписывалась в интерьер.

Макс на секунду отвлёкся от карбюратора, посмотрел на неё как на немного туповатого, но милого ребёнка.

– Ну… в речке, – пожал он плечами, как будто это было так же очевидно, как то, что небо синее.

– В… речке? – переспросила Итан. Её мозг, привыкший к урбанистическому пейзажу Гримли, к фабричным трубам и асфальту, на секунду завис.

– Ага. В полукилометре отсюда, за старым карьером. Там русло чистое, течение есть.

Он произнёс это так буднично, что Итан сначала просто кивнула. Потом её сознание догнало смысл слов. Она замерла. Её глаза расширились. «Бро-маска», которую она носила даже здесь, в относительном уединении, на секунду сползла, обнажив чистое, ничем неприкрытое изумление.

– Тут… – её голос стал выше, почти детским. – ТУТ ЕСТЬ РЕЧКА?! ГДЕ?

Макс, уже снова склонившийся над деталью, снова поднял голову. Он увидел её лицо – не осторожное, не аналитическое, а ошеломлённое, с широко открытыми глазами. Он видел это выражение впервые. Простое, дикое удивление.

Уголок его грязного рта дёрнулся.

– Ты что, никогда…? А, точно. Ты же городской сурок из бетонной норы… – Он отложил ключ, медленно поднялся, потирая поясницу. – Ну что ж, миссия найдена. Пойдём, покажу. А то смотришь на меня, как будто я сказал, что тут динозавры водятся.

Он порылся в груде вещей у койки, достал относительно чистую чёрную майку и потрёпанный тёмно-зелёный свитер, натянул их. Потом нашёл на полу полотенце и сунул его ей в руки.

– На, возьми. Мало ли. Пойдём.

Он вышел из вагончика, не дожидаясь ответа, уверенный, что она последует за ним. Итан, всё ещё держа в руках полотенце и переваривая этот поворот событий, на секунду задержалась на пороге. Потом, сделав шаг, вышла за ним.

ЛЕСНАЯ ТРОПИНКА.

Они шли по лесной тропинке, и Макс вёл себя как небрежный экскурсовод.

– Смотри под ноги, корни. Здесь однажды Шон упал, чуть лоб не расшибил. …А вот тут, видишь, земля просела? Это старые шахтные ходы. Лучше не соваться. …Во, слышишь?

Итан прислушалась. Сквозь шум листвы и щебет птиц доносился новый звук. Лёгкий, непрерывный, живой шум. Шум воды.

Она ускорила шаг, обогнала его и вышла из-за последней стены кустов.

Перед ней открылась узкая, но быстрая речка. Вода была тёмной от торфа, но на солнце в ней искрились золотые блики. Она бежала по камням, пенилась на мелководье, огибала старые коряги. Воздух здесь пах не пылью и металлом, а сыростью, ивой и какой-то свежестью, которой не было в Гримли.

Итан застыла на берегу, просто глядя на воду. Её лицо было безмятежным, а в глазах – то самое редкое, неотравленное тревогой любопытство.

Макс подошёл и встал рядом, наблюдая не за рекой, а за ней.

– Ну что, динозавры есть? – спросил он, но уже без усмешки.

– Нет, – тихо ответила Итан. Потом повернулась к нему. И улыбнулась. Не той осторожной, натянутой ухмылкой «бро», а самой настоящей, широкой, немного смущённой улыбкой, от которой её глаза сузились, а на щеках появились ямочки.

– Зато есть речка.

Макс смотрел на эту улыбку, и что-то в его собственном, вечно напряжённом лице дрогнуло и смягчилось. Он не сказал ничего. Просто кивнул, достал из кармана пачку сигарет, сел на большой плоский камень и закурил, глядя на воду. Предлагая ей просто постоять и послушать этот другой, не гримлийский звук.

Итан стояла на берегу, и улыбка медленно сползала с её лица, сменяясь нарастающим, дерзким решением. Она посмотрела на быструю, тёмную воду, потом на Макса, курящего на камне, потом снова на воду.

– Наверное, холодная. – бросила она, следя за его взглядом.

– Наверное. – согласился он.

Вдруг, Итан отступила на шаг, в тень кустов, и начала раздеваться. Без лишней суеты, но и без привычной, щепетильной осторожности. Скинула ботинки, носки, грубо стянула джинсы. Потом, уже почти скрытая листвой, сняла свой главный доспех – плотные эластичные бинты, стягивающие грудь. Она сделала это быстро, почти яростно, как будто срывая пластырь. Швырнула их поверх своей кучи одежды. На ней осталась только просторная, серая футболка, доходившая почти до середины бёдер.

Макс, видя её приготовления, приподнял бровь. Он ожидал, что она, в лучшем случае, помочит ноги. То, что произошло дальше, заставило его выронить сигарету.

Итан вышла из-за кустов и, не разбегаясь, просто шагнула с небольшого обрывистого берега в воду. Холод ударил в неё, как электрический разряд. Она ахнула, коротко и громко, и на секунду замерла по шею в воде, глаза стали огромными. Потом рассмеялась – хрипло, срывающимся смехом человека, который только что совершил нелепый и прекрасный поступок.

– Ч-чёрт! Ледяная! – крикнула она ему, уже отплывая на середину небольшого плёса, где течение было слабее.

Макс сидел на камне и смотрел. Смотрел, как она, эта вечно зажатая, осторожная девочка-призрак, плавает в лесной речушке в одной футболке. Как её мокрая одежда прилипла к телу, обрисовывая контуры, которые она так тщательно скрывала. Как её короткие волосы стали тёмными от воды, а лицо, освещённое отражённым от воды светом, сияло простым, детским восторгом.

Удивление в нём сменилось чем-то другим. Она сняла бинты. Здесь, при нём. Она не боялась, что он увидит, что он воспользуется моментом. Она просто… купалась. И это доверие, такое же ледяное и ошеломляющее, как вода, ударило в него сильнее любого прикосновения.

– Ну что, тролль, – крикнула она ему, отплёвываясь от попавшей в рот воды. – Боишься простудиться?

Он посмотрел на своё измазанное лицо в отражении воды, на масло под ногтями, на её смеющееся лицо. И какая-то старая, давно забытая пружина авантюризма распрямилась внутри. «А чёрт с ней».

– Ладно, – проворчал он, срывая с себя свитер и майку одним движением. – Если завтра я не встану с постели – это твоя вина.

Он спрыгнул с камня и шагнул в воду. Он зашёл глубже её, нырнул с головой, чтобы смыть с лица и волос хотя бы верхний слой грязи, и вынырнул уже рядом с ней, отряхиваясь, как большой мокрый пёс.

– Вот теперь действительно холодно, – хрипло сказал он, но улыбка, дикая и неотёсанная, уже расползалась по его лицу.

Они плескались, как дети. Итан пыталась его обрызгать, Макс в ответ нырял и хватал её за ногу, чтобы стащить под воду. Они не говорили ни о чём важном. Они просто кричали, смеялись и наслаждались тем, что в этом лесу, в этой ледяной воде, на них никто не смотрит.

БЕРЕГ – ВЕЧЕР.

Они сидели на большом плоском камне, спинами друг к другу, чтобы хоть как-то защититься от ветра, который теперь казался ледяным. На них были только мокрые футболки и джинсы, натянутые на влажную кожу. Одежда сушилась на соседних кустах, развешенная с беспечностью, которой не было в их обычной жизни. Макс курил. Итан сидела, обхватив колени, и смотрела на темнеющую воду. Её волосы уже почти высохли, торчали в разные стороны.

– …Главное, чтобы гадюки не покусали, – пробормотал Макс, выпуская струйку дыма в сторону леса.

Итан фыркнула, не оборачиваясь.

– Ууу, всё же на одну гадюку стало больше.

– Очень остроумно, – сказал он, и в его голосе звучала привычная саркастичная игра. – Не боишься, что эта гадюка тебя укусит?

– Боже, нет-нет, не думаю, – она покачала головой, и в её тоне была та же игривая серьёзность. – Я ведь не делаю резких движений.

– Ну так и гадюка не буквальная, – продолжил он, его голос приобрёл тот самый, знакомый ей, чуть хриплый, подначивающий оттенок. Старая манера, но без прежней ядовитости.

Итан обернулась, чтобы посмотреть на него через плечо. В сумерках его профиль был резким, но не угрожающим. Она слегка прищурилась, подбирая слова.

– Если у тебя в штанах гадюка, – сказала она с убийственной, нарочитой серьёзностью, – тогда я не удивлена, что у тебя нет девушки.

Макс медленно повернул голову. Его глаза в полумраке блеснули, а брови поднялись.

– А тебе что, интересно, есть ли у меня подружка? – спросил он. Вопрос прозвучал легко, но в воздухе повис невысказанный подтекст. Старый Макс тут бы добавил что-то похабное.

Итан замерла на секунду. Потом честно пожала плечами, поворачиваясь обратно к реке.

– Просто констатирую факт. При твоём-то образе жизни и… хм, репутации… постоянных отношений не предвидится.

Макс усмехнулся, но усмешка была невесёлой. Он затянулся, смотрел на тлеющий кончик.

– Да и не нужны они, честно говоря. – Голос его стал плоским, без эмоций. – Было дело. Девчонка с параллельного потока. – Он сделал паузу. – Закончилось… плохо. Она уехала. А я… не смог остановить, потому что со мной… жизни, которой она хотела, быть не может.

Он выдохнул дым.

– Так что… хватает. На одну ночь. Никаких ожиданий, никаких разочарований. Все довольны. Ну, почти все.

Он замолчал. Признание висело в воздухе, горькое и простое. Не оправдание, а диагноз, который он себе поставил давно.

Итан молчала. Потом тихо сказала:

– Понятно.

И в её «понятно» не было жалости. Было принятие его правила, его выбора, его адаптации. Они сидели так ещё несколько минут, слушая, как река журчит в темноте и как по лесу проносится ветер.

А в голове у Макса, поверх усталости и привычного цинизма, пронеслась тихая, чёткая мысль. Мысль, которую он не стал озвучивать, но которая застряла где-то под рёбрами, тёплая и необъяснимая:

«Сегодня… Было комфортно. И… весело.»

Он посмотрел на её спину, на очертания плеч под мокрой футболкой. И потушил сигарету.

– Ладно, замерзаем. Пора собирать твой развешанный гардероб, Лютик. А то свалишься на работе.

Он встал, потянулся, кости хрустнули. Его тон снова стал обычным, бытовым. Но что-то в тишине между ними после его слов и её молчания изменилось. Стало прочнее.

Глава 19: ДОЖДЬ И АЛКОГОЛЬ РАССУДЯТ.

ВАГОНЧИК МАКСА – ПОЗДНИЙ ВЕЧЕР.

Мысли не давали покоя. Они крутились, как бешеная белка в колесе, только колесо это было из обрывков вчерашнего дня: её смех в воде, доверчиво сброшенные бинты, её спина на камне после его признания, и это тихое, ёмкое «Понятно».

Он лежал на койке, уставившись в потолок, где трескалась фанера. «Настоящий друг». Слова казались ему странными, почти детскими. У него были «братаны» – Фил, Шон. Был Гера – союзник, почти брат по оружию, тот, кто понимал механику их безумия. Но «друг»… Это что-то другое. Что-то, что не про общее дело, не про выпивку, не про музыку. Что-то про то, что можно молча сидеть в ледяной воде и чувствовать себя… не одиноко. Когда можно сказать «я еблан, и отношения – не моё», и тебя не станут переубеждать или жалеть.

Это осознание было непривычным и тесным. Оно не вписывалось ни в одну из знакомых ему категорий. Чтобы заглушить этот внутренний шум, он достал из-под койки бутылку дешёвого виски и принялся глушить её, глядя в темноту. Алкоголь притупил остроту мыслей, но не прогнал их.

В итоге, ближе к полуночи, он вывалился из вагончика. Нужно было двигаться. Идти куда угодно. Ноги сами понесли его по знакомым, пьяным маршрутам. Мимо «Гвоздя», мимо пустынных заводских корпусов. И в итоге – к слабому, жёлтому свету «Бистро на углу». Он никогда не заходил сюда просто так. Зачем? Еда из микроволновки, тоскливый интерьер. Но сейчас свет в окне был маяком в его алкогольном тумане.

Он толкнул дверь. Колокольчик звякнул жалобно.

«БИСТРО НА УГЛУ» – ПОЗДНИЙ ВЕЧЕР.

Воздух был спёртым, пахло старой жаркой и хлоркой. За стойкой, спиной к нему, стоял Артур, что-то ворча себе под нос, протирая гриль. В зале было пусто, только на дальнем столике дремал какой-то бродяга над пустой кружкой.

И тут он её увидел.

Итан. В роли работника. В том самом чёрном фартуке, слишком большом для её худой фигуры. Она вытирала стол у окна, движения были быстрыми, экономичными, автоматическими. Лицо было сосредоточенным и пустым – то самое рабочее лицо невидимки, которое Макс видел на тысячах таких же, как он, обитателей дна. Но на ней это лицо смотрелось… неправильно. Уязвимо.

Макс притулился у стойки, в тени, и наблюдал. Ему было интересно, увидит ли она его, узнает ли сквозь алкогольную пелену.

И тут появилась она. Софи. Бариста. Макс видел её пару раз мельком, когда заскакивал к Гере. Миловидная, тихая, с большими, немного испуганными глазами. Она подошла к Итану с подносом грязных чашек.

И всё.

Макс, будучи профессиональным наблюдателем за человеческими взаимодействиями (особенно в контексте флирта и пошлости), уловил это всё с первого взгляда. Не в словах – слов не было слышно. В языке тела.

Софи поставила поднос, и её рука на секунду задержалась рядом с её рукой на столе – не касаясь, но и не убираясь. Она сказала что-то, улыбнулась – смущённо, искоса взглянув на неё. Склонила голову набок, поправила несуществующую прядь волос. Её поза была открытой, направленной к Итану, а взгляд… Взгляд был не работницы к коллеге. В нём была робкая, но очевидная нежность. Влюблённость девочки-подростка, которую она даже не пыталась особенно скрыть.

Итан в ответ кивнула, что-то коротко бросила, не поднимая глаз, и продолжила вытирать стол. Полная закрытость. Но для Софи, видимо, и это было значимо.

Сначала Макса это позабавило. Горькая, пьяная усмешка тронула его губы. Ну конечно, – подумал он. Тихоня-загадка, работающий студент. Идеальный объект для романтических фантазий какой-нибудь Софи. Она же видит в нём «хорошего парня», «не такого, как все эти отбросы из паба». Ирония была настолько густой, что её можно было резать ножом.

Но веселье длилось недолго. Потому что следом за усмешкой пришло другое чувство. Острое, колкое, неприятное. Раздражение. А потом – что-то более тёмное, что он отказался бы назвать ревностью, но что заставило его пальцы сжаться вокруг края стойки.

«Она пялится на него, как на… на какого-то принца. Не зная, что…» Мысль оборвалась. Что «не зная»? Что Итан – девушка? Или что она… его? Нет, не его. Ничья. Но вид этой наивной, глупой влюблённости, направленной на Итан, внезапно показался ему вторжением. Посягательством на что-то хрупкое и… его? Нет. Их. Посягательством на их хрупкое, странное, только что возникшее взаимопонимание.

Он видел, как Софи снова что-то сказала, и на её щеках появился лёгкий румянец. Итан снова кивнула, уже явно пытаясь закончить работу и уйти.

И это раздражение в Максе сменилось холодной, почти злой решимостью. Он не знал, что будет делать. Может, подойдёт и отпустит какую-нибудь похабную шутку, чтобы развеять этот дурацкий романтический флёр. Может, просто своим присутствием нарушит их хрупкий мирок.

В этот момент Итан, закончив со столом, подняла глаза, чтобы отнести тряпку… и её взгляд упал на него. На Макса, стоящего в тени у стойки. Она замерла на долю секунды. В её глазах было удивление, а потом – что-то вроде вопроса. «Что ты здесь делаешь?»

Макс встретился с ней взглядом. И в его пьяных, налитых кровью глазах она прочла не привычную усмешку, а что-то сложное: и злость, и усталость, и это самое новое, необъяснимое раздражение.

Он медленно, чуть покачиваясь, кивнул ей. Мол, да, это я. А потом его взгляд скользнул на Софи, которая, заметив незнакомца, смущённо отпрянула, и в его глазах мелькнула та самая, знакомая Итану, опасная искра – не направленная на неё, а на ситуацию в целом.

Дверь «Бистро» захлопнулась за его спиной, отрезав жёлтый свет и туповатое тепло.

Холодный воздух и срывающийся мелкий дождь впился в разгорячённое алкоголем и раздражением тело. Он прошагал несколько метров, остановился, вытер лицо ладонью. Мысль, простая и настойчивая, пробилась сквозь хмельную муть: Не оставлять её там. Не с этой… с этой Софи. Не ночью.

Он развернулся и встал в тени напротив, прислонившись к холодной кирпичной стене. Закурил. Сигарета отдавала горечью. Он смотрел на освещённое окно, за которым мелькали две фигуры. Через пятнадцать минут свет в зале погас, и через служебный выход вышла она. Одна.

Он оттолкнулся от стены и шагнул ей навстречу. Она вздрогнула, увидев его силуэт.

– Макс? Ты чего тут?

– Решил проводить, – протараторил он. Его голос был хриплым от сигарет и выпивки. – Ночью, знаешь ли… город не для прогулок.

Она посмотрела на него, на слишком яркий блеск в глазах. Поняла, что он пьян. Но в его позе не было агрессии, только упрямая решимость.

– Ладно, – вздохнула она и пожала плечами. – Идём.

Они зашагали по пустынным, тёмным улицам. Сначала в тишине, нарушаемой только их шагами и далёким гулом трафика. Макс шёл, уткнувшись взглядом в асфальт, переваривая ту сцену в «Бистро» и странное тепло, которое разлилось у него внутри при виде её улыбки на берегу. Эти две картинки спорили в его голове.

– Она, эта… Софи, – начал он, не глядя на неё. – Она на тебя как-то… неровно дышит.

Итан покосилась на него.

– Ты тоже заметил? – в её голосе прозвучала лёгкая досада. – Я не знаю, что делать. Она милая, но… настойчивая.

– Скажи, что у тебя есть парень, – грубо посоветовал Макс.

– У меня нет парня.

– Придумай. Скажи, что твой парень – маньяк-байкер с татуировкой «убийца» на лбу. Я даже могу для вида порычать.

Итан усмехнулась.

– Спасибо за щедрое предложение, но как-нибудь сама справлюсь.

Разговор угас. Они свернули на длинную, плохо освещённую улицу, ведущую к её дому. И тут это началось.

Мелкая морось превратилась в тихий, нарастающий шорох, как будто небо просыпало гигантскую горсть гальки по крышам. Потом – сплошная стена воды, обрушившаяся с чёрного неба разом.

– Ох, ё… – начал Макс, но не договорил. Его тело среагировало быстрее сознания. Он резким движением сдёрнул с себя свою болотного цвета, потрёпанную кожанку и накинул её на голову Итана, как накидывают мешок, оставив себя под ледяным потоком в одной тонкой, моментально промокшей майке.

Итан заморгала, ослеплённая внезапной темнотой и запахом старой кожи, дождя и его – табака, пота, чего-то металлического. Она не ожидала этого. Никак.

Смеясь, она приподняла куртку, чтобы видеть.

– Эй! – крикнула она через шум ливня. – Залезай сюда, а то ещё простынешь!

Макс стоял, раскинув руки, лицом к небу, и вода стекала с его подбородка и волос ручьями. Он не улыбался. Выглядел сосредоточенно, почти торжественно.

– Не видишь? – его голос пробивался сквозь грохот. – Я наслаждаюсь дождём.

Итан смотрела на него, на этого промокшего до нитки идиота, стоящего посреди потопа с видом древнего жреца, и не могла сдержать улыбки. Широкая, непроизвольная. Он был абсурден. И в этом был его жуткий, неповторимый шарм.

– Боже, что с тобой поделать? – покачала она головой, но не отходила, оставаясь рядом под его импровизированным навесом.

Макс воздел мокрые руки к небесам.

– О, Бог Погоды! Даруй мне свою силу! Чтоб было круто, кароче.

Итан аж фыркнула.

И будто в ответ, в трёхстах метрах от них, за силуэтами домов, в чёрное небо впилась ослепительно-белая жила молнии. Слепящая вспышка, и через долю секунды – оглушительный, раскатистый удар грома, от которого задрожали стёкла в ближайших фонарях.

– ЕБАТЬ! – выдохнул Макс, отшатнувшись и пригнувшись инстинктивно. Его торжественное выражение сменилось чистой, детской ошарашенностью. – Ну не буквально же…

Он протрезвел. Немного. Но только немного.

Итан тоже вздрогнула от неожиданности, вжавшись в плечи. Потом её тело сотряс беззвучный смех – Пф-ф-ф! – вырвавшийся сквозь стиснутые губы от нелепости и внезапности этого «божественного ответа».

Макс выпрямился, вытирая воду с лица. Его взгляд, всё ещё остекленевший от алкоголя и впечатления, упал на неё. На её приоткрытый от смеха рот, на морщинки у глаз, на это выражение чистой, неконтролируемой, счастливой глупости.

И в его пьяной, промокшей голове что-то проскочило. Мысль, обойдя все фильтры, вырвалась наружу голосом, который звучал не хрипло, а тихо и абсолютно серьёзно, заглушая шум дождя:

– Ты… выглядишь мило, когда так улыбаешься. – он не улыбался сам. Говорил это как констатацию факта. – Будь такой почаще.

Тишина, наступившая после его слов, была громче грома. Итан замерла. Улыбка сползла с её лица, сменившись лёгким, растерянным онемением. Комплименты от девушек… это было. Лесть от знакомых Макса – мимо. Но это… это было не то. Это было просто. Прямо. И от него. От Макса. Парня.

Щекотливое, странное тепло прокатилось по её спине, никак не связанное с промокшей кожанкой. Не страх. Смущение. Непривычное, душное, сбивающее с толку.

Она резко выдохнула, отряхиваясь от этого чувства, как от назойливой мошкары.

– Ты… перепил, – затараторила она, отводя глаза и хватая его за мокрую майку. – Всё, хватит. Домой.

Она потянула его за собой, не давая опомниться, не оглядываясь. Её щёки горели, и она благодарила небеса за темноту и ливень, которые скрывали это дурацкое, непонятное пламя.

Макс шёл покорно, его пьяный мозг уже отпустил эту мысль, утонув в новых ощущениях: холода, тяжести мокрой одежды и странном, смутном удовлетворении от того, что он сказал. Даже если она сделала вид, что не расслышала.

Они бежали под дождём к дверям Рози, и в голове у Итана крутилась одна мысль, простая и сложная одновременно:

Наверное… просто непривычно. Наверное.

Глава 20: ХРУПКОЕ ПЕРЕМИРИЕ.

КВАРТИРА РОЗИ. ГОСТИНАЯ – УТРО.

Сознание возвращалось медленно, как назойливое насекомое, ползущее по внутренней стороне черепа. Сначала – тупая, пульсирующая боль в висках. Потом – осознание непривычной мягкости под спиной и тяжёлого, тёплого одеяла. Потом – запах. Не дыма, не старого дерева, не себя. Чистый, нейтральный запах постиранного белья и чего-то сладковатого – может, чая.

Макс открыл один глаз. Потом второй. Потолок с трещиной в форме сабли. Чужая люстра. Он медленно приподнялся на локте, и мир накренился от похмельного головокружения. Он был на диване в гостиной Рози. На нём были только его же джинсы, натянутые насухую. Верх лежал аккуратно сложенной стопкой на соседнем кресле: майка и промокшая кожанка, теперь сухая и даже, кажется, слегка отчищенная от грязи.

В голове – каша. Обрывки: дождь, молния, её смех, её глаза, растерянные после его слов. И потом – её решительные руки, тащившие его за собой под козырёк, её голос: «Ты промок и пьян. На диван». И он, слишком отупевший от алкоголя, холода и собственных мыслей, покорно последовал.

Он сел, потер лицо. Похмелье было лютым, но тело чувствовало непривычную чистоту. Кто-то вытер его? Нет, скорее, он просто высох. Он встал, шатаясь, и направился в сторону, откуда доносился звук воды – в ванную. Ему нужно было умыться. Смыть с лица налёт вчерашнего.

Он толкнул дверь, не постучавшись – привычка жить одному в лесу.

Щёлкнул кнопкой замка на двери, но та лишь беспомощно болталась, не защёлкиваясь. «Сломан, конечно», – тупо отметил он. Похмельный мозг отложил эту информацию куда-то на задворки.

Он умылся ледяной водой, что немного прояснило голову. Потом, по привычке, начал искать свою зубную щётку, прежде чем со смехом осознал, что её тут, конечно, нет. Он выдавил на палец немного зубной пасты (нейтральной, семейной) и кое-как почистил зубы. Плеснул водой на голову, пытаясь пригладить спутанные разноцветные пряди.

И вот он уже спустил джинсы, собрался принять душ, когда дверь ванной без стука приоткрылась.

На пороге стояла Итан. В одних спортивных шортах и майке без рукавов – той самой, домашней, потрёпанной. В руке – зубная щётка. Собиралась чистить зубы. Она замерла, увидев его. Её глаза лишь слегка расширились на секунду, а потом стали обычными.

– О, жив, – констатировала она, но не вошла. – Закончишь скоро?

– Да, – хрипло буркнул Макс, инстинктивно прикрываясь полотенцем, которое держал в руках. – Я… я почти. – Его мозг, заторможенный похмельем, с трудом обрабатывал картину. Он тут, почти голый, а она зашла так буднично, как будто…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.