Илья Тё
Абсолютная альтернатива 2

Псалом 9

«У России есть только два союзника: ее армия и ее флот».

(Александр III)

11 марта 1917 года.

Финский залив

Свинцовые волны Финского залива яростно бились о бронированные борта, их серые языки лизали клёпаные стальные пластины, оставляя на морозном металле соляные узоры. Каждый новый вал, поднимаясь из пучины, казался мрачнее предыдущего – тяжёлые, как судьба холодной и необъятной страны, они разбивались о корабельные обводы с глухим стуком, рассыпаясь мириадами ледяных брызг.

Над этой бурной стихией простиралось бездонное небо, чёрное, как смоль, усеянное бесчисленными точками звёзд и мрачным ликом Луны. Её бледный свет, мёртвенный и недобрый, не встречая препятствий в безоблачной выси, обрушивался вниз, заливая палубы и лица матросов призрачным сиянием и тенями.

На востоке, грязной струной, накрывающей линию горизонта, виделся Петроград. Город прятался в сизой дымке, подёрнутый низко стелющимися испарениями заводских труб и пожарищ. Оттуда, с берега, доносились глухие, неясные звуки – то ли гул толпы, то ли отдалённые винтовочные выстрелы. То ли бред и галлюцинации, начинающие сводить меня с ума от напряжения и бессоницы.

В обратной стороне, к закату, разворачивалась совсем другая картина. Перед взором моим, широко раздаваясь в сторону к северу и к югу, сверкая под лунным светом, развёртывался дивной лентой безбрежный водный путь. Он манил мой взгляд в суровый Финский залив и далее, к Балтийскому морю, где за свинцовою гладью стояли Хельсинки с его прибрежными гранитами, грозный Свеаборг, почти мифические для меня Аландские острова и далёкий шведский Стокгольм. Контраст был разительным. Там, на западе, воды оставались свободными ото льда Но перед нами, на востоке, ледяные поля уже сковывали поверхность, их белые, живые, дышащие морской свежестью торосы вздымались, как полевые редуты, преграждая нам путь в главную гавань России.

Я стоял на покатой палубе броненосца, ощущая под сапогами зыбкую, почти живую дрожь стального исполина. Доски, покрытые утренней испариной Балтики, блестели, отполированные десятками тысяч солёных брызг. Воздух был насыщен густым и влажным дыханием морского простора. Он обволакивал лицо освежающей пеленой, оседая на ресницах мельчайшими бриллиантовыми каплями, смешиваясь с утренним холодом, ещё не растопленным спрятавшимся за горизонтом солнцем. Внизу, у самого борта, слышалось грозное плескание волн.

Минуты текли одна за другой, ночь неумолимо сменялась рассветом и над моей головой, в постепенно светлеющем небе, степенно затухали последние мерцающие тусклые звезды Их умирающий свет смешивался с первыми робкими лучами солнца, ещё не показавшемся из бескрайней линии вод, но уже заявлявшем о своём праве. Эти лучи, создавали на поверхности морской глади причудливую игру бликов – то серебристых, то золотых, то вовсе немыслимого оттенка, который, казалось, существует лишь в этот волшебный миг перехода от тьмы ко свету.

Где-то за кормой, в дымке начинающегося рассвета, дерзко парили чайки. Они кружили над водой, описывая в воздухе сложные пируэты, то взмывая вверх, то камнем падая к самой поверхности, где волны лениво перекатывались, сверкая в первых лучах входящего в силу солнца.

Одна особенно смелая птица зависла прямо надо мной, раскинув крылья, бросая вызов встречному ветру. Ветер этот, становившийся все сильнее, играл с её перьями, заставляя то и дело корректировать курс, но птица, казалось, наслаждалась этой борьбой, летя вперёд, но в тоже время оставаясь на том же месте, сдвигаемая обратно порывом ветра. Она парила то выше, то ниже, то вдруг резко меняла направление, демонстрируя совершенное владение телом и воздушной стихией. Её пронзительные крики, то одинокие, то сливающиеся в хор с сородичами, одновременно чистые и резкие, как звук разбитого стекла – словно предупреждали меня о чем-то очень важном. Её тень скользила по палубе, на мгновение коснувшись моих ног, затем исчезла в блеске утреннего света. Чайка летела так низко, что я мог разглядеть каждое перо на её крыльях, каждый изгиб её стремительного силуэта – над грозными глыбами броненосцев.

Удивительно, но могучий Балтийский флот, основа мощи и морского величия Российской Империи ежегодно впадал в вынужденную спячку. На пять долгих месяцев грозная армада линкоров и крейсеров превращалась в беспомощного спящего великана.

Свинцовые воды Балтики постепенно теряли свою подвижность, их поверхность покрывалась сначала тонкой, дрожащей плёнкой, которая день за днём нарастала, крепла, пока не превращалась в монолитное ледяное поле. Оно простиралось без конца и края – от западных границ Ботнического залива, где шведские шхеры первыми встречали ледяное дыхание зимы, до самой Невской губы на востоке, где волны словно застывали в последнем порыве, так и не добравшись до гранитных набережных Петрограда. Толщина этого природного панциря порой достигала трёх аршин – целых два с лишним метра! – а торосы, вздымавшиеся при сжатии льдов, напоминали фантастические ледяные горы, какие-то неведомые хрустальные хребты. Они стояли, сверкая в низком зимнем солнце и перекрывая пути для судов.

В мирные, размеренные годы существовал особый, почти сакральный ритуал перехода к зимней спячке. Как только заканчивалась летняя навигационная кампания – обычно в те золотые сентябрьские дни, когда воздух становился прозрачным, а листья на деревьях окрашивались в багряные тона, или в самом начале октября, когда первые заморозки уже серебрили траву, – корабли начинали свой последний в году поход.

Они медленно втягивались на Большой рейд Кронштадтского порта – главную колыбель русского флота. Огромные броненосцы, ещё пахнущие порохом последних учений, становились на якорь, их могучие орудия зачехлялись брезентом. Команды, шумные и оживлённые ещё вчера, теперь методично разгружали запасы из трюмов – бочки с солониной, мешки с сухарями, ящики с боеприпасами – всё это отправлялось на береговые склады.

Казалось, что даже сами корабли, эти стальные исполины, на пять месяцев впадали в спячку. Они стояли, укутанные снежными покрывалами, их очертания становились мягкими, размытыми в постоянной зимней дымке. Лишь изредка, когда жгучий зимний шторм обрушивался на рейд, броненосцы вздрагивали, скрипели якорными цепями, напоминая, что под снегом и льдом всё ещё бьётся стальное сердце, готовое пробудиться с первыми лучами весны.

Но война – перевернула этот многовековой уклад. Теперь корабли бороздили холодные воды до последней возможности, до того самого момента, когда лёд начинал буквально скрежетать по обшивке, когда винты с трудом пробивали себе путь в уже почти сплошной ледяной каше. Иногда это продолжалось до самого конца ноября – корабли выходили в море, когда по календарю уже давно должна была наступить зима.

Однако наступал час – обычно в конце ноября или начале декабря, – когда даже самая отчаянная воля адмиралов, самая горячая решимость капитанов и экипажей разбивалась о непреложный закон природы. Воды вблизи Петрограда сковывала ледяная броня – сначала тонкая и хрупкая, но с каждым днём всё более прочная, непробиваемая. И Балтфлот – символ русского морского могущества – снова засыпал, чтобы проснуться только с первыми весенними ручейками тающего льда, стекавшими с его палуб в чёрную балтийскую воду.

Вопреки возможным ожиданиям, в этом не было особой беды. Хотя с точки зрения престижа великой державы казалось досадным, что могучий океанский флот России вынужден простаивать в портах, в практическом отношении зимнее оледенение вод у столицы не оказывало существенного влияния на ход морских операций. Как объяснил мне сопровождавший меня адмирал Нилов, скупой на слова, но искушённый в стратегии, военное применение российских морских сил в текущем конфликте изначально предполагало преимущественно оборонительные действия – защиту рубежей и базирование согласно оперативным планам, разработанным в период с 1907 по 1914 годы. Эти планы, рождённые в недрах Морского генерального штаба, трезво учитывали реальный баланс сил на Балтике и не предусматривали масштабных наступательных операций.

В годы перед Великой войной мировые империи охватила настоящая «дредноутная лихорадка» – бешеная гонка морских вооружений, когда каждая уважающая себя держава считала делом чести обзавестись эскадрами стальных гигантов. Россия, несмотря на свою относительную экономическую слабость по сравнению с другими ведущими морскими гигантами, – например, такими как Британская и Германская империи (чьи технические и финансовые возможности значительно превосходили российские), а главное – в силу традиционной ориентации на сухопутные театры военных действий, а не на завоевание господства на море, тем не менее не могла остаться в стороне от этого всеобщего безумия.

Верфи страны работали на пределе возможностей, поглощая колоссальные ресурсы и человеческие силы. Особую роль в этом процессе сыграл адмирал Иван Григорович – человек незаурядного административного таланта. Ему удалось не только завоевать доверие Государя и Государственной думы, но и добиться беспрецедентного финансирования военно-морских программ. Щедрые ассигнования на флот текли полноводной рекой, а морское ведомство демонстрировало поистине феноменальную эффективность в их освоении.

Сердцем оборонительной системы на Балтике стала Центральная минно-артиллерийская позиция – гениальное в своей простоте решение, ставшее краеугольным камнем всей стратегии Балтийского флота. Эта смертоносная линия протянулась через Финский залив между Ревелем (будущим Таллином) и Гельсингфорсом (будущим Хельсинки). Её северный фланг опирался на мощные укрепления Порккала-Удд, южный – на грозные форты крепости Петра Великого сиречь сам город Ревель. Пространство между этими точками представляло собой настоящий лабиринт смерти – тысячи мин, расположенных в тщательно рассчитанном порядке, создавали непроходимый барьер для любого вражеского флота.

Дополнением к этой системе служили «Передовая позиция» у Моонзундского архипелага, перекрывавшая подходы между островом Даго и полуостровом Гангэ, и «Тыловая позиция» по меридиану острова Гогланд. В совокупности эти оборонительные линии образовывали эшелонированную систему защиты, делая прорыв к столице империи практически невозможным. Ни один вражеский корабль не мог даже приблизиться к водам Невской губы, не рискуя быть уничтоженным.

Русские адмиралы превратили Петроград в неприступную морскую крепость – этот факт признавали даже наши противники. Однако, слушая объяснения Нилова, я не мог избавиться от скептических мыслей. История не раз демонстрировала, что самые совершенные оборонительные системы оказывались бесполезными перед лицом нестандартных решений и внезапных стратегических поворотов. Уверенность в непробиваемости нашей обороны напоминала мне знаменитые французские укрепления против Бисмарка, которые так и не пригодились в 1870 году.

Кроме того, вся эта грандиозная система создавалась для защиты от классического морского противника – линейных кораблей и эскадр. Но война, которую мы вели, постепенно превращалась в нечто иное – в конфликт, где традиционные представления о морской мощи теряли прежнее значение. Подводные лодки, авиация, новые виды вооружений – всё это требовало переосмысления устоявшихся догм.

И потому, глядя на карту с нанесёнными оборонительными позициями, я не мог принять эту систему как нечто незыблемое. Как человек, знакомый с ходом истории, я понимал: ни одна крепость, сколь бы совершенной она ни была, не может считаться неприступной. Особенно когда под угрозой оказывается не просто город или база, а сама империя, стоящая на пороге невиданных потрясений.

Но если традиционные военно-морские силы теряли свою актуальность, то что оставалось в моём распоряжении?

В начале двадцатого века существовало два технических средства, способных перемещать крупные военные силы быстро и на дальние расстояния – железная дорога и флот. Первое оказалось не доступно, что делало выбор необычайно простым.

Навигация в Финском заливе согласно данным Нилова заканчивалась в ноябре и начиналась в апреле (примечание автора: речь идёт о марте по старому стилю; третье марта, когда осуществляется десантная операция, соответствует нашему 15 апреля; навигация в Финском заливе в наши дни начинается 20 апреля). Но только для боевых кораблей. Гражданские суда кочевали между Питером, Ораниенбаумом, Ревелем, Кронштадтом и Гельсинфорсом в марте и даже ранее.

Благодаря ледоколам!

Сутки до описываемых событий.

Поздний вечер 10 марта 1917 года.

Ревель, гавань Балтийского флота

При мысли о ледоколах воображение сразу рисовало величественные картины: могучие стальные исполины, медленно, но неуклонно пробивающие себе путь сквозь бескрайние ледяные просторы Арктики. В мысленных образах эти морские титаны, сверкающие свежей краской и блеском металла, наползали на многометровые торосы, раскалывая глыбы величиной с дом чудовищной тяжестью своих корпусов. За тушами разрубающих лёд гигантов, как верные спутники, тянулись вереницы торговых судов, доверчиво следующие за своими гигантами-поводырями сквозь царство вечного холода…

Однако реальность в Ревельской гавани оказалась куда прозаичнее. Адмирал Нилов с едва заметной улыбкой показал мне несколько невзрачных судёнышек, больше напоминавшие захудалые буксиры или переоборудованные рыбацкие шаланды, чем грозных покорителей льдов. Их корпуса, выкрашенные в красный цвет ниже ватерлинии и покрытые облупившейся чёрной краской выше, выглядели потрепанными и прямо-таки «повидавшими» жизнь. Рулевые рубки, похожие на ржавые лифтовые кабины, и кособокие трубы, уныло торчащие в сером небе, завершали этот образ несчастных трудяг ледяного моря. Однако, при всей своей внешней неказистости, в этих приземистых конструкциях чувствовалась какая-то особая, накопленная годами выносливость. Они стояли у причала, словно старые боевые кони, сохранившие силу и сноровку несмотря на возраст и потрепанную сбрую.

По пути в Ревель адмирал Нилов, обычно скупой на слова, неожиданно разговорился, поведав удивительную историю. Оказывается, первый на планете Земля морской ледокол появился именно здесь, на Балтике и был создан как раз для увеличения срока навигации по Финскому заливу. Своим рождением первый ледокол планеты был обязан русскому предпринимателю и судовладельцу Михаилу Бритнёву. В далёком 1864 году его небольшой пароход «Пайлот» подвергся необычной переделке – корабелы Кронштадта срезали нос судна под незначительным углом к линии киля, создав тем самым принципиально новый тип судна – получившийся образец мог наползать на лед и ломать его своей тяжестью.

Эта гениальная в своей простоте идея, как выяснилось, имела глубокие исторические корни. Бритнев вдохновлялся формами старинных поморских торосных лодок, веками использовавшихся поморами – средневековыми русскими мореходами северных морей – для преодоления ледовых полей. Получился своеобразный симбиоз традиционного опыта и новых технологий – типично русское решение, лишённое излишней вычурности и помпезности, но дешёвое, эффективное и практичное.

И вот, 22 апреля 1864 года первый в истории ледокол – как раз тот самый переоборудованный Бритнёвым «Пайлот» – впервые вышел на ледовые испытания в Финский залив. Этот скромный рейс из Кронштадта в Ораниенбаум положил начало новой эре в мореплавании. Маленькое, неказистое судёнышко, больше похожее на речной пароходик, чем на будущих гигантских покорителей Арктики и Антарктики, неожиданно открыло человечеству путь к освоению прежде недоступных ледовых просторов.

Глядя на стоящие в гавани ледоколы, я не мог отделаться от мысли о парадоксальности русского гения – способности создавать великое из, казалось бы, самого простого и непритязательного. Эти трудяги-ледоколы, лишённые внешнего лоска, воплощали в себе, как мне казалось, практическую смекалку и упорство, характерные для русского характера. В их облупленных бортах, в копоти труб и скрипе лебёдок было больше подлинного величия, чем в самых современных дредноутах. Потому что они не просто «плавали» или как говорят моряки «ходили» по морю – они побеждали стихию, делали возможным то, что ещё вчера считалось недосягаемым даже для более крупных, мощных и дорогих кораблей. Кстати, осенью того же 1864 года знаменитый в будущем русский адмирал Макаров не просто так писал по этому поводу:

«Маленький пароходик совершил невозможное, –

расширил время навигации осенью и зимой на несколько недель!»

Передо мной сейчас стояло три ледокола, наследника легендарного «Пайлота», первенца ледокольного флота: «Ермак», «Волынец» и «Тармо».

Каждый из них был уникальным творением инженерной мысли, воплощением человеческого упорства.

«Ермак» возвышался над остальными, словно скала, брошенная в воды залива. Его мощный корпус как и корпус прадедушки – ледокола «Пайлот» – имел характерный «ледовый подзор», специальным скос в носовой части, позволяющий наползать на ледяные поля и продавливать их своей массой. Три паровые машины суммарной мощностью десять тысяч лошадиных сил дрожали внутри него, передавая на винты невероятную мощь. Борта «Ермака», покрытые слоями свежей краски поверх старых вмятин, хранили шрамы от ледовых схваток – следы от столкновений с арктическими айсбергами Ледовитом океане и отметины от сжатия льдов в Финском и Ботническом заливах.

Рядом с «Ермаком» спрятался «Волынец», менее габаритный, но не уступающий в выносливости. Его конструкция была проще – две трубы вместо трёх, более скромные обводы корпуса. Но зато какие машины! Два вертикальных силовых агрегата тройного расширения работали с точностью швейцарского хронометра. Его носовая часть, усиленная дополнительными рёбрами жёсткости, могла часами «рассекать» даже трёхметровые торосы, не показывая признаков усталости.

Чуть поодаль стоял финский «Тармо» – его название, означавшее «Сила духа», полностью соответствовало характеру. Более лёгкий, чем русские собратья, он компенсировал это невероятной манёвренностью. Корпус «Тармо», спроектированный специально для балтийских условий, имел уникальную яйцевидную форму, позволявшую выскальзывать из ледовых тисков. Две паровые машины по пять тысяч лошадиных сил каждая разгоняли его до четырнадцати узлов на чистой воде – невероятная скорость для ледокола!

Но истинное великолепие открывалось за ледоколами – на рейде, как на параде, выстроились стальные красавцы Балтийского флота – знаменитые линкоры «Слава» и «Андрей Первозванный», «Император Павел I» и ветеран Цусимского боя, неподражаемый «Цесаревич». Чуть далее, в сторону к бескрайнему водному полю, сверкали стальными бортами новейшие «Гангут» и «Полтава», «Петропавловск» и «Севастополь». По обе стороны от чудовищных туш линкоров курили в небо лёгкими прозрачными дымками крейсера, эскадренные миноносцы, плавучие краны, минные заградители, транспорты. Тут и там, между могучих гигантов прятались баркасы и паровые катера.

Непенин, в гости к которому спешили мы с Ниловым, находился в чине вице-адмирала. В отличие от Нилова он являлся не царедворцем, а руководителем страшной военной силы, именуемой русским Балтийским флотом. Чтобы осуществить задуманное, нам следовало явиться к нему.

Обдумав ситуацию, я решил не телеграфировать о прибытии заранее. Отставки последней недели миновали вице-адмирала, и я надеялся, что фокус, который прошёл с Бонч-Бруевичем, получится и с Непениным. Командующего Балтфлотом нельзя было считать откровенным заговорщиком как Рузского или Алексеева, но он принял отречение царя, как сделали Иванов или великий князь Николай Николаевич, – об этом не стоило забывать. Таким образом, позиция вице-адмирала могла внушать шансы, но могла оказаться западней.

«Царский» автомобиль, до этого лишь занимавший место на бронепоезде бесполезным балластом, наконец-то был задействован по назначению, доставив меня к воротам порта. Я резко распахнул дверцу и спрыгнул на припорошенный снегом асфальт. За мной последовал Воейков, но я остановил его жестом и попросил вернуться в кабину. Ни пропусков, ни паролей у нас не было, а потому заморачиваться с формальностями я желания не имел. Перед нами возвышалась будка контрольно-пропускного пункта, увенчанная двуглавым орлом, чьи позолоченные короны уже потускнели от времени.

– К адмиралу Непенину, – просто заявил я, наклонившись к окошку дежурного.

Матрос, до этого лениво разглядывавший какие-то бумаги, медленно поднял голову и бросил на меня недовольный взгляд. В его глазах сначала мелькнуло раздражение, затем недоумение, но после мгновенного узнавания по его скуластому лицу прокатилась вся гамма чувств, ведомая человеку.

Я никогда не узнаю, как этот человек относился к царю и самодержавию, читал ли Маркса и какими словами ругал войну, сидя за чаркой «смирновки» с товарищами по службе, однако при виде своего Самодержца, реакция не могла быть иной:

– Ваше Величество! – выпалил моряк и буквально вылетел из будки, сбивая фуражку о косяк. Его руки дрожали, когда он поднимал шлагбаум, а глаза не отрывались от моего лица, словно боясь, что видение исчезнет.

Вернувшись в автомобиль, я лишь кивнул в сторону порта:

– Куда?

– Третий этаж, канцелярия! – отчеканил боец, указывая на массивное здание из красного кирпича. – Вон там, Государь!

Здание штаба Балтийского флота в Ревеле возвышалось над территорией порта – тяжёлое и мрачное. Тёмно-красный кирпич его стен потемнел от морской сырости, а узкие окна с массивным каменным плетением больше напоминали крепостные бойницы, чем часть административного здания. Оно явно строилось в другие времена – для другой России, которая теперь трещала по швам.

Я вошёл внутрь. Вестибюль оказался пустым и слишком просторным. Шаги гулко отражались от голых бетонных плит, но это эхо странным образом лишь подчёркивало тишину, а не нарушало её. Воздух пах пылью, чернилами, металлом или потом. На стенах висели потускневшие карты, портреты давно умерших адмиралов, выцветшие от времени.

На третий этаж вела лестница, широкая, с коваными перилами. Чугун под пальцами оказался холодным и слегка липким от влаги. Под ногами негромко скрипели ступени. Двери в коридоре третьего этажа в основном были закрыты. Но из-за них доносилось множество звуков и голосов – обрывистых, напряжённых. Кто-то спорил, кто-то диктовал, стучали телеграфные аппараты.

Дверь в кабинет командующего была приоткрыта. Я вошёл без стука.

Непенин сидел за столом, сгорбившись над бумагами. На столе – карты, рапорты, перечёркнутые списки. Он что-то писал, но, услышав шаги, резко поднял голову.

У входа в здание меня встретил ещё один КПП. А в коридорах первого этажа и на лестнице – множество служащих штаба. Но ни бойцы охраны, ни офицеры не посмели остановить Царя. А потому сейчас я ввалился к командующему флотом абсолютно нежданно.

Вице-адмирал смотрел на меня, не отрывая свой взгляд. Совсем недавно этот человек меня предал, отрёкшись от клятвы верности и призвав к отречению от престола. Однако сейчас, перед лицом своего сюзерена, даже мысль об измене не смела коснуться его сознания.

Не знаю, в чем заключалось тут дело. Большая часть российских жителей все же воспринимала самодержавие негативно, раздражённое поражениями в войне и внешней слабостью Императора. Однако даже в прошлой версии русской истории, известной мне из виртуальных статей, большинство революционеров и заговорщиков приходило в растерянность перед лицом «царствующего ничтожества», а конвоиры, охранявшие Императора после ареста, испытывали при нем робость и стыд, за исключением, может быть, последней, специально присланной большевиками команды цареубийц.

Разумеется, в этом не было заключено ничего мистического, и физически ощутимая каждым россиянином аура Самодержца объяснялась рациональными соображениями. Монарх не может быть просто человеком. Он является символом, олицетворением страны, её истории, её народа. Возможно поэтому ни один из злейших клеветников Николая, от Керенского до Свердлова, наедине с арестованным монархом, не смели бросать ему в лицо обвинений, провозглашаемых на митингах перед толпами.

Ибо ты можешь изменить своему Знамени, бросить на поле боя и под угрозой смерти – даже отдать врагу. Но ненавидеть его – никогда. Особенно, если оно смотрит тебе в глаза.

– Мне нужна ваша помощь, господин вице-адмирал, – просто заявил я.

– Всё что угодно, Ваше Величество!

***

Утром следующего дня тишину предрассветного рейда разорвал человеческий ураган. Стихия подобралась незаметно – в тот самый миг, когда часы на флагманском крейсере «Рюрик» пробили четыре склянки, возвестив начало нового дня. Над еще темным горизонтом медленно поползли вверх сигнальные флаги, взмывая к клотику мачты, словно тревожные птицы, предвещающие скорую бурю. Их послание было неумолимым и кратким: «Сняться с якоря!».

С этим сигналом Большой рейд словно вздрогнул, пробудившись от мирного сна. Мгновение – и тихая гавань превратилась в адский котёл. Со всех сторон раздался скрежет якорных цепей, ползущих по клюзам – звук, напоминающий стоны гигантских существ, пробуждающихся от векового сна. Стальные канаты запели свою жёсткую, скрипучую песню, а могучие корпуса кораблей содрогнулись, пробуждая к жизни чудовищные силовые машины внутри своих стальных потрохов.

Воздух почти мгновенно наполнился какофонией пробуждающейся морской мощи. Глухие удары паровых молотов по броне, рёв турбин, набирающих обороты, пронзительный вой сирен, рвущий барабанные перепонки – все слилось в единую симфонию организованного, управляемого хаоса. Над этим адским грохотом гордо полыхали Андреевские флаги, развевающиеся на свежем и леденящем утреннем ветру. Их белые полотнища с косыми голубыми крестами гордо реяли над этим водоворотом всеобщего смятения.

Корабли один за другим начинали шевелиться, как великаны, стряхивающие с себя оковы. Дредноуты, крейсера, эсминцы – все пришло в движение, отдавая швартовы, оставляя за собой пенные дорожки на зеркальной поверхности рейда. Балтийский флот, краса и гордость Русской Империи, покидал свою базу – не для сражения с внешним врагом, а для тушения пламени, что пылало на родном берегу.

Вода между кораблями забурлила, окрашиваясь в кроваво-свинцовые тона мрачного северного рассвета. Дым из сотен труб поднялся в небо черной пеленой, застилая первые лучи восходящего солнца. Казалось, сама стихия протестует против этого исхода – ветер завывал в снастях, волны яростно бились о причалы, будто пытаясь удержать уходящие корабли.

Но приказ им был отдан. Один за другим, сохраняя строй, словно на параде, корабли вытягивались в кильватерную колонну. Их силуэты, сначала расплывчатые в утреннем тумане, постепенно обретали четкость, превращаясь в грозную армаду. Последние шлюпки спешно подбирали опоздавших, последние сигналы взвивались на фалах.

Так начинался этот странный исход – не под вражескими снарядами, а под молчаливым взглядом пустых казарм и безмолвных береговых батарей. Флот уходил в неизвестность, оставляя за собой лишь круги на воде да вопросы, повисшие в холодном утреннем воздухе.

Когда солнце окончательно оторвалось от горизонта, морозное балтийское утро застало эскадру уже в строю. По стратегическому замыслу адмирала Непенина, словно по трём невидимым нитям, корабли растянулись в три чёткие колонны, каждая под защитой своего ледового поводыря. Каждый отряд, соответственно, сквозь зимний панцирь Финского залива вели «Ермак», «Волынец» и «Тармо». Эскадры за ними построились в кильватерную колонну. Шли по ранжиру: впереди дредноуты, затем крейсера, за ними эсминцы и, наконец, транспортные суда с пехотным десантом, замыкающие незамысловатый походный ордер.

Впереди центральной колонны шёл «Ермак» – легендарный богатырь, чьи борта ещё хранили шрамы от встреч с айсбергами у берегов Шпицбергена. Его могучие машины методично дробили ледяное поле, оставляя за кормой канал чистой воды шириной в два корпуса.

Чуть правее, вторую колонну, тяжело переваливаясь на волне, возглавлял «Волынец» – не такой знаменитый как «Ермак», но не менее мощный, с характерными высокими трубами, из которых валил густой чёрный дым.

Слева от «Ермака» замыкал тройку ледоколов быстроходный финский «Тармо».

Первый отряд включал «Андрея Первозванного», «Славу» и «Императора Павла».

Второй – «Полтаву», «Севастополь» и «Петропавловск».

Третий отряд возглавляли два линкора – «Цесаревич» и «Гангут».

За линкорами двигались крейсера, также распределенные по трём колоннам: «Рюрик» и «Адмирал Макаров» в первой, «Богатырь» и «Олег» во второй, наконец, «Диана» и «Аврора» в третьей. Затем следовали эсминцы и транспорты, в основном бывшие гражданские пароходы. Более мелкие суда и подводные лодки остались в Ревельской гавани.

Сразу за ледоколами в каждой колонне, соблюдая строгий интервал, двигались новейшие русские линкоры – настоящая гордость русского флота, построенные после Русско-японской войны – слишком поздно для возмездия над Японией, слишком мало для поединка с Германией.

И всё же новые русские линкоры типа «Андрей Первозванный» были гораздо большим, нежели просто корабли. Это была мечта, воплощённая в стали. Без преувеличения, каждый из них являлся подлинным бриллиантом русского императорского флота. И нашим ответом – ответом Империи – на охватившую мир «дредноутную лихорадку». Позже потомки этот факт позабыли, увы. Однако дредноуты и сверхдредноуты, построенные Россией при Николае Втором после русско-японской войны, были, вероятно, величайшим достижением русских военно-морских сил за всю их многовековую историю, исключая быть может, только «позднейший» советский период. Так например, среди воюющих держав, Великобритания в описываемом году имела на театре военных действий лишь двадцать дрендноутов в строю и в постройке, Германия – пятнадцать дредноутов в строю и постройке, а Россия…  двенадцать дредноутов в строю и постройке, из которых четыре, готовые к бою, – находились сейчас прямо передо мной.

К примеру «следующая в списке» морская и колониальная Франция с громадными заморскими владениями имела всего лишь три дредноута, стоимость каждого из которых была сравнима в конце того же двадцатого века с постройкой авианосца. По сути, Балтфлот был третьим   – третьим! – среди флотов воюющих европейских держав, фактически, третьим в мире. И при этом страна, как уже говорилось, – была лишь пятой по экономике, не имела заморских колоний и содержала гигантскую сухопутную армию, масштабы которой не могли и присниться лидирующей в дредноутной гонке Великобритании.

Первым в кильватерном ордере русских линкоров шёл «Севастополь», вступивший в строй всего лишь год назад. Солнечные лучи плясали по его бортам, отражаясь холодным сиянием от броневых плит. 305-миллиметровые орудия, рождённые но Обуховском заводе, могли послать в воздух почти тонну металла на дальность едва ли не в тридцать вёрст, в туманную даль, где враг казался лишь миражом в окуляре дальномера.

Рядом, словно верный оруженосец, шёл собрат «Севастополя» – «Петропавловск». Для постороннего взгляда – точная копия. Но знаток мог разглядеть в его облике отличия: приземистые 47-миллиметровые зенитные орудия, призванные защищать линкор от нападения авиации. На флагманском мостике «Петропавловска» стоял сам адмирал Непенин, так же как и я, вглядываясь в бескрайний ледяной простор.

Чуть дальше от двух собратьев, тяжёлый и исполненный грубой силы, держался «Гангут» – первенец нового поколения, «сверхдредноут». Его гигантские двенадцатидюймовые орудия «Виккерс» с прогрессивной нарезкой ствола были имели длину даже большую, чем даже у британских и германских аналогов-двенадцатидюмовок, превосходя их по дальности – почти до сорока вёрст. Но самым впечатляющим достоинством этого левиафана был не его меч, а щит – монолитный броневой пояс. Двести двадцать девять миллиметров лучшей цементированной стали – это была не просто броня, а целая крепостная стена, вросшая в борта гиганта и опоясывающая ватерлинию. Подобный доспех был вызовом не только снарядам, но и техническим возможностям большинства индустриальных держав планеты. Впрочем то, что не пробивала сталь, смогла довольно легко поразить другая угроза. Ирония или насмешка судьбы заключалась в том, что «Гангут», названный в честь первой военной победы Русского флота, а ныне – настоящее воплощение военно-морской мощи Российской империи, на которое было потрачено столько денег и сил, по факту не участвовал ни в одном реальном морском сражении Великой войны. Колосса ожидали лишь долгие годы забытья у причала, потом у стенки завода с вечным ремонтом от последствий бомбардировок, прежде чем он, переименованный в «Октябрьскую революцию», сможет найти своё новое предназначение и место в уже совершенно другой, «советской» истории.

Контрастом величественным и современным стальным гигантам служил «Цесаревич». На фоне новых дредноутов он смотрелся словно пришелец из другого века – как собственно и было на самом деле. Ветеран ещё Порт-Артура, носивший на своих бортах не только шрамы, но и память о той старой, почти позабытой ныне войне. Две его башни с 254-миллиметровыми орудиями, некогда вселявшими трепет, теперь выглядели архаично – почтенные, но бессильные, как перед бронёй, так и перед дальнобойностью сверхдредноутов. «Цесаревич», разумеется, давно не соперничал с этими новыми кораблями в мощи, зато живо напоминал им о том, какая цена за эту мощь может быть уплачена. Технологии развиваются слишком быстро. Прогресс неумолим. Однако в деле морской войны его цена особая. Строительство и обновление флота по заданной концепции – занимает десять, двадцать, иногда даже тридцать и более лет. А также поглощает неисчислимые тонны золота – сумму сравнимую с несколькими процентами ВВП – всей экономики даже очень большой и очень богатой страны. Каждый большой, «стратегический» военный корабль – супердредноут, авианосец или атомная субмарина – это тысячи тонн лучшей стали, тысячи конструктивных решений, сопутствующих разработок и изобретений, неисчислимое количество киловатт энергии, а также десятилетия жизни целых городов, подчинённых ритму верфей, а иногда – даже постройка самих этих городов и верфей с нуля, как было, например, с многими проектами советской эпохи военного кораблестроения.

Цена за место в ряду великих морских держав наиболее велика, почти запредельна. Как и цена даже малейшей ошибки, просчёта, задержки, иллюзий или заблуждений. То, на что в течение полувека могли быть потрачены усилия всей страны, её экономики, её министров, её конструкторов и её адмиралов, может быть перечёркнуто почти в одно мгновение – свежей инженерной мыслью или даже новым тактическим подходом. Краса и гордость морских эскадр, тонны металла, пот тысяч рабочих, миллионы франков, рублей, фунтов стерлингов, обращаются в пыль истории, в музейные экспонаты, и даже хуже – в мишени для новых, более совершенных машин.

Само присутствие «Цесаревича» в строю новых линкоров было немым укором – не им, а этой безжалостной логике истории, превращающей недавние шедевры военной технологии в памятники самим себе. И тихим напоминанием о том, что величие, выкованное из стали, всегда бродит по краю глубокой тени – несмотря на огромные усилия и непомерную цену…

За бывалым, седым «Цесаревичем», уже двигались крейсера. Среди них неоспоримым «монархом» считался «Рюрик II». При водоизмещении в пятнадцать тысяч тонн он мог развивать огромную для бронированной махины скорость. Четыре 254-миллиметровых орудия – таких же как на почтенном «Цесаревиче» – на быстроходном крейсере обретали совсем иной смысл и ценность, превращая своего носителя в идеальный океанский рейдер, дьявольскую игрушку, созданную не для генерального сражения, но для методичного, неотвратимого террора.

Выпущенный в океан для охоты на торговых коммуникациях, он становился подлинным бичом Божьим, был способен разрушить морское снабжение и по сути сокрушить экономику любой из зависимых от поставок стран, парализовать жизнь за тысячи миль от полей сражений.

Он и сейчас, держась со сверхдредноутами в едином строю, демонстрировал нрав. Рюрик Второй шёл напористо и властно, рассекая встречные волны своим узким бортом словно мечом. Эти борта, высокие и прямые, с грубою силой врезались в воду, собирая на бронированной обшивке хрустальную бахрому льда от холодных всплесков, сплетая из них замысловатый узор, словно украшение.

За «Рюриком», как неприметный спутник, подобно тени скользила «Аврора» – живая легенда флота, участница событий 1905 года. Её некогда грозные шестидюймовые орудия теперь выглядели почти декоративными на фоне современных гигантов, а на вычищенной до блеска палубе, среди немногословных, бывалых артиллеристов, сновали курсанты.

За основным ордером двигались эсминцы – в другом бою и в другое время являвшиеся нервной системой всего соединения, роем, снующим по периметру построения тяжёлых боевых кораблей, словно стая голодных волков. Узкие и острые корпуса эскадренных миноносцев «Новик», созданные, чтобы резать морской простор, легко держали двадцать шесть узлов и являлись синонимом скорости. Три 102-миллиметровых орудия делали их идеальными охотниками за субмаринами и разведчиками. Они скользили сквозь волны, словно проворные хищники, оставляя за собой пенистые следы.

В тени «новых Новиков», их вечным контрастом, двигались старые эсминцы-пенсионеры типа «Буйный». Они копошились ближе к тихоходным транспортам. Изношенные машины с хрипом и гулом, с трудом переводя дух, едва выдавали по восемнадцать узлов с трудом справляясь с нагрузкой, но не отставая от ведущих кораблей ордера, с упрямством рабочих лошадок, пусть старых, но знающих своё дело.

Позади всего этого длинного стального строя, клубясь густым и низким чёрным дымом из перегруженных топок, неспешно влачились транспорты. Это были не военные суда – «Рига» и «Митава» в недавнем прошлом роскошные пассажирские лайнеры, царицы мирной Балтики, созданные для комфорта, блеска и неспешных путешествий. Теперь их доля, увы, была совершенно иной.

Изысканные, плавные обводы корпуса скрывали груды ящиков со снарядами и патронами. Воздух в некогда комфортабельных трюмах, ещё хранивших призрачный шлейф старой дворянской роскоши, был теперь густым и тяжёлым – с крепким ароматом махорки, запахом человеческого пота, ременной кожи и машинного масла. Здесь, в тесноте, разместились почти два пехотных полка.

Белые, некогда ослепительные – до войны – надстройки палубы и высокие трубы почернели от копоти, словно от траура. Широкие палубы с островками спасательных шлюпок, предназначенные для прогулок пассажиров, были загромождены свёрнутыми вьюками, ящиками и тентами. Вокруг этих импровизированных помостов, среди хозяйственного хаоса, лишь изредка у лееров появлялись одинокие офицеры, дымящие папиросой. Они молча смотрели на медленно тающий в ледяной мгле и дымке далёкий берег.

Линкоры возглавляли кильватерный ордер не случайно. Ледоколы с трудом разламывали мёрзлое поле, и пробитый ими фарватер был узок для морских кораблей. «Гангуту», «Андрею Первозванному» и «Полтаве» приходилось тяжёлыми бронированными корпусами по возможности его расширять. Продвигаясь сквозь замёрзшее море, три могучих линкора содрогались от сокрушительных ледяных ударов.

За время пути от Тарту к Ревелю я успел подробно ознакомиться с судьбой Балтийского флота, и сейчас она казалась мне просто невероятной. По данным энциклопедии, новейших кораблей, построенных по образцу знаменитого британского «Дредноута» на 1917 год в Балтфлоте имелось целых двенадцать. Однако в годы Великой войны они не участвовали ни в одном сражении и стояли прикованные к причальным стенкам. Война на море, исходя из ее пассивно-оборонительной тактики, принимала для России такой характер, что линейный флот, на который потрачено было столько надежд и усилий, не требовался. Однако будущее российских кораблей, подробно расписанное в энциклопедии, казалось ещё более гнетущим.

Строительство четырёх новейших линкоров-супердредноутов типа «Измаил», потребовавшее во время войны колоссальных затрат средств и сил, стало напрасным рывком в пустоту. Их постигла горькая участь: после революции не достроили, а после Гражданской войны и вовсе продали на слом.

Восемь новейших крейсеров типа «Адмирал Бутаков» так и не подняли военно-морские флаги. Судьба их разбросала и погубила: после революции либо взорваны англичанами при эвакуации, либо переделаны в плавучие базы и танкера.

Два крейсера, построенные и едва спущенные на воду в немецком Данциге – «Адмирал Невельской» и «Граф Муравьев-Амурский» – конфискованы немцами в первый же день войны, буквально подарены врагу.

Девять эсминцев типа «Гогланд», заложенные на Мюльграбенской верфи в Риге – также не достроены. Их паросиловые установки, изготовленные в Германии и щедро оплаченные русским золотом, в конце концов нашли своё применение, но не под русскими вымпелами. И взревели турбинами на немецких эсминцах.

Читая справку, описывающую «одиссею» русских военных судов после революции, я только моргал глазами, не вполне веря содержанию прочитанных фраз. Каждая строчка была приговором, эпитафией из нескольких слов:

«Взорван англичанами при отступлении интервентов», «конфискован Германией по условиям Брестского мира», «интернирован во Францию по окончанию войны», «после революции отбуксирован в Турцию», «продан на слом датской фирме»… И, пожалуй, самая горькая, стоящая в конце этого позорного списка: «разобран на металл в Петрограде».

Не только за честь мундира и даже не ради исполнения приказа, отданного Государем. Но за право на своё будущее. А если судьба в нём откажет – то за право на достойную смерть.Судьба корабля, говорят, подобна судьбе человека. А значит, линкорам и крейсерам, что я вёл сейчас к устью Невы, было за что сражаться.

***

Отряд для пиратского налета на собственную столицу насчитывал восемь линкоров, шесть крейсеров, двадцать судов сопровождения, одиннадцать тысяч (!) человек штатного экипажа и восемнадцать тысяч бойцов абордажных команд.

В качестве первоначального флагмана экспедиции я выбрал «Гангут». Традиционно флагманским кораблём балтийского флота являлся не сверхдредноут, а легкий быстроходный крейсер. Для Непенина во время войны таковым был новейший Рюрик, однако я не видел необходимости следовать примеру вице-адмирала. В морском сражении, возможно, это имело смысл, однако для нашего рейда являлось новацией бесполезной. Как было принято в эпоху парусных кораблей и эскадренных броненосцев, я выбрал в качестве флагмана самый могучий линейный корабль.

Старые линкоры типа «Андрея Первозванного» или «Императора Павла» имели 926 человек экипажа и бронированный корпус в 140 метров от кормы до носового тарана.

Новейшие «Гангут», «Петропавловск», «Полтава», «Севастополь» – 1094 человека по штату и длину корпуса почти в 200 метров!

Нахождение на подобном стальном чудовище было явлением фантастичным, невообразимым – оно вдыхало в меня восторг. На верхней палубе хозяйничал трескучий мороз, а внизу, в машинном отделении, стояла невыносимая жара – котлы держались на максимальном давлении. Выдавая пределы мощности, паровые машины влекли нас сквозь толщу льда. Вперёд, только вперёд!

Вскоре гавань скрылась из виду. Один за другим, тяжко потекли часы. С движением времени, скрежет бортов о заснеженные торосы, становился ужасным, гнетущим. Корабли, казалось, с трудом выдерживали сопротивление льда, достигающего местами толщины метра и более. Тут и там появлялись течи. Машинисты устраняли их, то стоя в ледяной воде, то вдыхая грудью адский жар топок.

В первый день прошли всего десять миль. С наступлением ночи движение поневоле прекратилось – для устранения течей. До полуночи заделывали швы на «Гангуте» и «Первозванном». Ночью мороз стал крепче. Матросы сотнями высыпали на лёд, долбили его ломами и пешнями, чтобы суда не вмёрзли. Это не помогло – только утром, когда ледоколы медленно проползли вокруг эскадры, освобождая из ледяного плена, кильватерные колонны снова тронулись в свой тягостный путь.

Второй день был не лучше – израненные льдом «Гангут» и «Андрей Первозванный» уже шли в колоннах третьими –  за ледоколом и передовым кораблём. Только «Полтава» по-прежнему лидировала в своём ордере, следуя сразу за кормой «Ермака». Однако уже к полудню из-за сильной течи её сменил «Севастополь». В ярком солнечном свете, ледяная гладь казалась ясной и ровной, оттого передовые суда держались сейчас уверенней. К вечеру миновали траверз маяка Южный Гогландский. Затем, меняя флагманские дредноуты, ползли сквозь бескрайнее поле льда всю ночь напролет.

Следующий день оказался более сложным. Не смотря на весну, лёд в Финском заливе стоял тяжёлый и крепкий, корабли останавливались, ледоколы не успевали выручать их из ледяного плена.

В 8 часов утра застрял в тисках «Цесаревич». Его спас «Ермак», однако в 10 часов линкор снова остановился. Ледокол опять выручил. Ещё часом позже, встали все три передовых сверхдредноута, – лёд словно могучими клещами вырывал из эскадры широкогрудые корабли! Ледоколы освобождали их, то вырываясь вперёд, то возвращаясь обратно, однако время убегало неумолимо.

К вечеру появились большие торосы – целые горы ледяных глыб. Они образовались из осенней шуги перед ледоставом и теперь представляли целые крепости, ещё более замедляя и без того ничтожную скорость нашего продвижения. Фарватер пришлось прокладывать змейкой.

Третья ночь застала флот между островами Гогланд и Лавенсари. Здесь Непенин провёл осмотр повреждений. Эсминцы и гражданские корабли, к моему немалому удивлению оказались повреждены меньше, – как выяснилось, пробитый сверхдредноутами фарватер был для них очень широк. Максимальные повреждения обнаружились именно на линкорах, ведь фарватер небольших ледоколов оказался для них слишком тесен. К неописуемому страданию экипажей, не обошлось без потерь. На героической «Полтаве», дольше всех линкоров выдерживавшей натиск льда, обнаружилась сильная течь. Корпус треснул. Посовещавшись с Непениным, дредноут решили оставить во льдах с небольшой командой.

Утром вынесли новый вердикт: сцепить ледоколы и действовать двумя тягами, чтобы разбивать ледяные горы. Попробовали – получилось. Новый способ принёс некоторое облегчение: он позволил расширить фарватер, и огромные линейные корабли, наконец, смогли идти чуть свободней. Это, впрочем, продолжалось недолго. На залив стал опускаться густой туман, который скоро охватил все вокруг. Стемнело так, будто вернулась ночь. Почти до полудня корабли застыли на месте. Когда к обеду туман рассеялся, мы снова двинулись – медленно, то и дело останавливаясь. «Гангут» с «Севастополем», опять служившие «передовыми» за ледоколами, давали задний ход, затем с разбега крошили заторы. Между кораблями сновали «Ермак» и «Тармо», помогая колоннам продвигаться по узкому коридору, края которого подчас возвышались над палубой эсминцев и гражданских судов. Не шли по морю – ползли словно по тоннелю. Каждый метр давался с чудовищным напряжением, изматывая нервы командам, сминая броню кораблям.

К полуночи, наконец, вожделенное совершилось. «Передовые» колонн вышли к траверзу Толбухинского маяка, а вскоре, освящённый луной и звёздами, передо мной открылся золочёный купол Кронштадтского Морского собора. Весть с мостика мгновенно разнеслась по судам, скользя к трюмам от радиорубок. Узнав о приближении цели, замученные изнурительным трудом, люди вздохнули с облегчением, словно набрались свежих сил. Пугающие ледяные торосы под бронированными бортами вдруг застучали для нас победным грохотом, а на мачтах боевых кораблей, вновь торжествующе заполыхал андреевский флаг.

В пять вечера передовой «Петропавловск» миновал траверз Большого Кронштадтского рейда. Ещё часом позже флот оставил Кронштадт за кормой.

Вскоре показался Васильевский остров и вместе с ним, о чудо, свободная водная полоса – прибрежный фарватер, пробитый питерскими ледоколами между торговым столичным портом и устьем Большой Невы.

В преддверии схватки три колонны выстроились в одну. Избитые сверхдредноуты, с мятой броней и потерявшие ход, вышли в конец походного ордера. Впереди, обогнав ледоколы, линкоры и транспортные суда, теперь шли быстроходные крейсера. Первыми – «Рюрик», «Макаров», затем «Олег» и «Баян».

Замыкали передовую партию устаревшие «Аврора» с «Дианой». Мы с Непениным перебрались на «Аврору» – старый рейдер, весь путь из Ревеля шедший в конце походного строя, а потому наименее пострадавший от битвы со льдом. Наименее боеспособная по сравнению с прочими военными кораблями, она должна была стать моим штабом. На клотике ее мачты над серым морем и городом взвился штандарт Императора.

В одиннадцать ночи действующий флагман Балтфлота бронепалубный крейсер-разведчик I ранга «Рюрик» пересёк бронированным форштевнем условную границу Санкт-Петербурга.

Императорский флот бесшумно входил в бунтующую столицу.

15 марта 1917 года.

Дворцовая набережная

Чёрными глыбами, корабли вползали в Неву. Движение их казалось мне медленным, однако для царящего вокруг неспешного века скольжение стальных туш было скорым необычайно. Электричество в Петрограде отсутствовало уже месяц, а потому в домах вдоль Набережной и Галерной горели освещённые лучиной окошки. Жители наверняка заметили наш визит. Возможно, некто расторопный из сочувствующих революции обывателей уже спешил предупредить моего врага о приходе эскадры. Только вот некого было предупреждать в этот час!

Теоретически, революционная Дума заседала всю ночь и, действительно, кто-то из депутатов толкался в Таврическом до утра. Однако министры Временного правительства, от которых зависело сейчас все, в сей поздний час находились в собственных роскошных квартирах преуспевающих банкиров, заводчиков или дворян. Бдительность мятежного гарнизона также соответствовала представлениям «солдат революции» о воинской дисциплине. Оставшихся в живых офицеров заставляли согласовывать приказы с «Комитетом избранных депутатов», не только полковых, но даже батальонных и ротных. Каждый боец мог пристрелить командира любого ранга без разговоров за косой взгляд. В этих условиях речь о дисциплинарных взысканиях, послушании и субординации, разумеется, не велась совершенно. Дозорных с грехом пополам выставляли, но занимались дозоры и патрули в основном грабежами прохожих и мародёрством в ближайших домах и лавках. Пока царские корабли выходили к траверзу Зимнего дворца, большая часть гарнизонных войск почивала или пьянствовала в бараках.

Наименее разложившиеся отряды охраняли южные подступы к столице, с которых ожидалось вторжение карательных корпусов Келлера и Нахичеванского. На Витебском и Московском шоссе, что протянулись к Питеру от южных его границ, Временные и Советы каким-то чудом умудрились поставить боеспособные патрули. Менее боеспособные, но многочисленные и мощные армейские подразделения размещались в казармах по всей столице. Однако в центре многомиллионного города наличные силы бунтовщиков ограничивались Преображенским полком, квартировавшим в эти суетливые дни в Петропавловской крепости. От Преображенцев выделялись караульные группы для охраны Зимнего, Адмиралтейства, Генерального штаба, а также – теоретически – почты, телеграфа и прочих наиболее важных строений.

Дальнейшие события разворачивались молниеносно по заранее прописанному с Непениным плану. Крейсера разошлись по реке, заняв входы в притоки Невы и каналы. Линкоры вползли степенно, встав в центре позиции, напротив Заячьего и Васильевского островов, вдоль Дворцовой набережной и Сенатской.

С мостика «Авроры» я видел, как комендоры боковых орудий «Севастополя» и «Гангута» разворачивают стволы к Петропавловской крепости и Зимнему дворцу. Вслед за бортовой артиллерией, развернулся и главный калибр линкоров – великолепные 305-миллиметровки. Однако гигантские башенные орудия уткнулись взором только в одну сторону – в стены Петропавловской крепости, игнорируя прочие строения вдоль Невы. Эскадра замерла, как готовый к прыжку хищник.

Непенин поднёс к губам рожок громкоговорителя и отдал команду. Повинуясь негромкому слову, промчавшемуся сквозь переплетение проводов, стальные громады барбетов взорвались громовыми раскатами. Боковые орудия молчали, однако главного калибра с лихвой хватило для впечатлений. Рывок зарядов отдался в свинцовом небе вспышками пламени и гулкой вибрацией бронированных корпусов. Чудовищные шестиметровые стволы качнулись дружною колоннадой и с ужасающим грохотом фугасы в железных рубашках умчались к цели!

В первые мгновения петрова крепость окуталась густым дымом и пыльным маревом из каменных осколков и поднятого в воздух песка. Когда эта коричнево-серая туча рассеялась, я увидел что бастионы и стены знаменитой цитадели осели, обрушились слоями, будто песочный замок, омытый шальной волной. Бастионы потеряли привычную резкую угловатость, контрфорсы оплыли и обрушились внутрь.

Стоящий рядом Непенин пояснил, что бомбардировка крепости не ставит целью ее разрушение или истребление засевших преображенцев. Задача поставлена «уже» – подавить незначительную крепостную артиллерию и пулемёты. В противном случае даже лёгкие орудия Петропавловки, глядя стволами в застывшую на Неве эскадру, могли стрелять по линкорам прямой наводкой, в упор. Дело, впрочем, решилось с первым же залпом. При виде чадящих пылью руин, в обломках которого покоился шпиль Собора Петра и Павла, могилы царственных предков Николая Романова и знаменитый Монетный двор, не хотелось даже думать о том, что твориться сейчас внутри уничтоженной цитадели.

Непенин рявкнул в трубку новый приказ, и орудия смерти стали медленно разворачиваться. Абордажные команды с эсминцев, транспортов и торговых судов, заспешили к гранитным набережным Невы, к Васильевскому острову и Зимнему. Десантные боты, дружно работая веслами, стремительно понеслись по волнам. Массивное тело «Гангута» продвинулось чуть вперед и орудия титанического линкора, способные выдавать по четыре гигантских снаряда в минуту, тупыми обрубками дул уставились на пустующий Невский. Великий царь Петр когда-то планировал улицы «идеально», то есть ровными линиями. Стволы корабельных орудий смотрели сейчас вдоль линий, простреливая столицу практически насквозь. Спустя секунду на «Гангуте» включился морской прожектор и погруженный в грязно-снежную дрему Невский проспект, осветился электрическим светом.

– Пристрелочный, – сказал в трубку Непенин. – По Аничкову. Пли!

Главный калибр линкора оглушительно рявкнул, снаряд ушел за Фонтанку. Полуобернувшись ко мне, Непенин кивнул. Этот жест означал «отлично». Кто бы не двинулся сейчас через Лиговку, Невский, Измайловский или Московский проспекты, он будет смят, разорван и погребен корабельной артиллерией.

Высадка между тем завершалась. Защелкали глухие винтовочные выстрелы на развалинах Петропавловки, и споро, почти бесшумно, разворачивались на Набережной наши абордажные партии. Десант раскручивался сжатой стальной пружиной. Без выстрелов взяли Зимний. Преображенцы бросали винтовки, едва завидев матросов, вливавшихся прямо в парадный вход. Отдельные отряды неслись к почте и телеграфу, станциям, вельможным дворцам и правительственным зданиям. С линкоров и крейсеров спускали снятые в Ревеле пулеметы. Мы закреплялись на захваченных позициях, готовясь перейти к обороне. Крайний рубеж постановили с Непениным закрепить на Фонтанке – на охват большей территории уже не хватало сил.

Последнюю линию обороны составляли застывшие на Неве корабли. Ночь медленно скользила во тьму, накрывая северную столицу злыми, тревожными крыльями. Тридцать минут спустя, вернулись конные атаманцы, посланные мной в город с первыми партиями морского десанта. Гарнизон Питера пробудился. Разбуженные громом падения Петропавловской крепости, мятежники протирали глаза, натягивали портки, хватали винтовки и спешили к захваченному мной маленькому плацдарму. Лишенные лидеров, правительственных зданий, связи, электричества, центра своего города, а главное – единой координации и сплоченности, восставшим требовалось время, чтобы прийти в себя. Делиться этим бесценным ресурсом я совершенно не собирался.

– Что с обороной?  – спросил я Непенина, едва разведчики-«атаманцы», завершив доклад, оставили мостик.

– По плану, – кивнул вице-адмирал. – Через кордоны не пролетит муха, Ваше Величество. Орудия линкоров простреливают полгорода насквозь. В районе Сенатской из незадействованных отрядов у нас собрался крупный резерв, и, я полагаю, не стоит ограничиваться обороной.

Он показал перчаткой через Неву.

– Предлагаю разделить резерв на два отряда. Первый рванёт к Путиловскому, второй десантируем на Петроградскую сторону. Кроме того, можно начать бомбардировку восставших казарм и заводов, где базируются рабочие дружины. Если сейчас приступим, к утру останется только щебень.

– Остыньте, – ответил я. – Нам вовсе не нужно брать город штурмом или выкуривать восставших из берлог огнём артиллерии. Из здания телеграфа нужно заранее сообщить во все города Империи, что восстание в столице полностью подавлено правительственными войсками. Для населения расклеим листовки: беспорядки прекратить, всем сложившим оружие – полная амнистия и никакого уголовного преследования; хлеб в город будет завезён в ближайшие дни, локауты на заводах отменены. Но самое главное – казармам и заводам отправим парламентёров с простым сообщением: царь ждёт делегатов от солдат и рабочих завтра, к двенадцати часам дня…

Я развернулся к вице-адмиралу на каблуках.

– С условиями сдачи, разумеется!

***

Население Петрограда – как и население вообще в любой революции в любою эпоху в любой стране – не важно, «Французской», «Февральской» или «Социалистической» – на самом деле, разумеется, ничего не решало. Расклеенные листовки с призывом прекратить восстание носили скорее сопутствующий характер и никаких особых надежд я на них не возлагал.

Слабым аргументом являлись и орудия дредноутов, ибо я сильно сомневался, что моряки станут бомбить рабочие предместья с женщинами и детьми даже по личному приказу царя. Расстрел столицы из двенадцатидюймовых орудий действительно сделал бы меня «Кровавым», превратил в чудовище в глазах подданных, но главное, в случае упорства восставших, не стал бы решающим фактором для победы.

Наличие людского резерва для атаки на Петроградку или Путиловский тем более не играло роли, поскольку взять бунтующий город полностью у меня не хватало сил. И все же решение, принятое отдельными полками и рабочими комитетами крупнейших заводов не казалось мне необычным, ибо являлось для них единственным в сложившихся обстоятельствах.

Каждая рота и каждый комитет в этот краткое, но чрезвычайно напряжённое время, принимали решение о своём будущем отдельно от прочих. Делегации от одного полка или завода другому, носились по городу совершенно бесцельно, убивая время в массовых митингах и шумных голосованиях, а оставшиеся на свободе ораторы революции надрывали глотки в пламенных призывах «не сдаваться режиму». В результате, к девяти часам утра следующего дня батальон самокатчиков договорился с Советом казачьих войск выступать к Фонтанке «воевать» с царём, однако уже после принятого полковым Советом решения, рядовые казачки заявили, что без пехоты с одними броневиками выступать не пойдут. Да и маловато двух частей против флота.

Депутаты Думы, представители революционных партий, а также просто сочувствующие лица не унимались: срочно созвав Временный комитет, отдельные «активисты» попытались уговорить Уральский пехотный полк присоединиться к атаке самокатчиков и кубанцев на центр города. Уговорили. Пошли. Казачки сообщили что уже «седлают коней», но на деле седлали их слишком долго – вследствие невыясненных, но вполне понятных всем обстоятельств. Уральцы, простояв на площади перед Витебским вокзалом почти три часа, злобно матерясь, вернулись в казармы.

То же происходило с рабочими дружинами. Гордо разгуливать патрулями с винтовками за плечом, грабить лавки и бить морды евреям, пролетарии за две недели выучились на славу. Однако желанием лезть на пушки и пулемёты в условиях ожидающегося завоза хлеба, а также карательных частей с передовой, – никто из мастеровых не горел. Обещание амнистии и отмены локаутов буквально выпаривало из пролетарских дружин боевые единицы за каждый час этого «мирного» противостояния. Остальные же несчастные жители столицы, по самое горло наевшиеся бунта и митингов за последние два недели, вздыхали с облегчением, что кровавая феерия насилия, голода, грабежей и беспорядков наконец-то подходит к концу.

В то же время, мы с Непениным не сбавляли напор. В качестве средств агитации выступали не только листовки и ожидание переговоров. Укрепив за ночные часы линию обороны, – за мостами мы наваливали баррикады, как раз в духе революционеров, – отдельные отряды десанта заняли Витебский вокзал, затем Московский вокзал, Троицкий рынок, Шереметьевский дворец, Таврический дворец и, наконец, Смольный институт. Абордажными командами на шлюпах захватили также ближайшие к центру мосты через Неву.

В единую линию обороны новые здания не включались, оставаясь как бы анклавами на вражеской территории, однако нужное впечатление эти «уколы» производили. Удивительно, но отряды для взятия «анклавов» перемещались к десяти часам по городу уже совершенно свободно, не встречая никакого сопротивления, что, разумеется, можно было списать только на полную неготовность мятежных частей к такому развитию событий. Мост перед Гренадерской улицей, например, охранял дозор с пулемётом, однако, увидев две приближающиеся лодки с незначительным десантом, революционные солдаты просто ушли, оставив пулемёт.

Уже к одиннадцати часам стало ясно, что город сдан.

На территории за Фонтанкой, незанятой моими бойцами, практически ничего не изменилось: стояли те же здания заводов и гарнизонных корпусов, находились те же самые революционные мятежники, почти в том же количестве и вооружённые до зубов – винтовками, пулемётами, даже броневиками.

Но исчез неистовый дух, что питал этих несчастных людей ровно двадцать три дня. На самом деле дух этот исчез значительно раньше – как только люди пресытились творимым ими же беспределом. Восставших сплачивала в последние дни скорее необратимость уже совершенных преступлений, нежели свободолюбивый азарт, который двигал ими в начале бунта.

Последним ударом по мятежу оказалась, как ни странно, идея Воейкова, предложившего мне официально распустить бунтующие полки и отправить их состав с действительной военной службы по домам, с последующей бронью от призыва и снятием  ответственности за дезертирство. Как только невзрачные листочки с текстом приказа были расклеены на домах, мятежные части сократились едва не наполовину. Оставшиеся в Петрограде солдаты уже ни на что не годились – только митинговать.

Когда спустя сутки мне сообщили, что от Царского по направлению к Питеру движутся передовые разъезды генерала Келлера, город уже был полностью мой.

Победа казалась полной, торжество – абсолютным. Я не знал ещё, какие страшные вести несёт с собой мой преданный генерал.

Псалом 10

«Нет той жертвы, которую я не принёс бы во имя  блага и для спасения Матушки России».

(Дословный текст телеграммы Николая Второго депутату Родзянко, 22 февраля 1917го года реальной истории)

16 марта 1917 года.

Зимний Дворец. Малахитовый кабинет

Келлера я снова встретил уже в Зимнем дворце, но не в блестящих парадных залах, где когда-то кружились в восхитительном вальсе кринолины, а в Малахитовом кабинете – бывших покоях императрицы Александры Фёдоровны, притаившихся в северо-западном крыле второго этажа. Стены здесь дышали каменной роскошью – почти сто пятьдесят квадратных метров уральского змеевика, нефрита и малахита, добытого в недрах ещё старых, «демидовских» рудников, вырезанных тонкими пластинами, каждая из которых хранила в себе миллионы лет геологической истории, породившей столь изысканные каменные узоры. Подобно годовым кольцам древних дубов, эти узоры сплетались в причудливые картины – то тёмно-зелёные, почти чёрные жилы, то неожиданные в зелёных красках и полутонах бирюзовые всполохи. Над камином, вырезанным из того же сказочного уральского камня, вопреки всем революционным настроениям бунтовавших давеча петроградцев горделиво красовался двуглавый орёл с вензелями «А.Ф.» – как оплот императорской фамилии в этом, по-прежнему «царском» кабинете. Две колонны у дверей – три с лишним метра каменного величия – вздымались торжественно, как безмолвные стражи эпохи – но не минувшей, не канувшей в Лету, а незыблемой и сейчас, как столетия и столетия назад!

Свет, пробивавшийся сквозь три высоких окна – каждое размером более двух с половиной метров – играл на полированных малахитовых поверхностях, заставляя камень то вспыхивать изумрудным пожаром, то глухо тлеть тёмной зеленью болотных вод. Под ногами скрипел великолепный дубовый паркет, покрытый слоями воска, на котором лежал, как пылающее пятно, гигантский персидский ковёр ручной работы, доставленный из Шираза, ещё в эпоху самого Грибоедова. Некогда яркие сине-бордовые узоры ковра, по которым когда-то скользили обутые шелковые туфельки ножки шахских наложниц, немного выцвели, но всё ещё сияли невероятной роскошью загадочного Востока.

В правом углу, упираясь резными ножками в узоры исфаханского шедевра, стоял письменный стол Гамбса – красное дерево с малахитовыми вставками, на котором теперь царил новый порядок: в углах лежали изученная мной вдоль и поперёк подробная карта Петрограда, испещрённая нервными карандашными пометками, особенно густыми у Смольного и мостов через Неву, а также стопка листовок «Прибоя» – самой известной в эти дни «красной типографии» – с заголовком «Вся власть Советам!», ещё пахнущим свежей типографской краской; в противоположном углу стола застыла чернильница с засохшими фиолетовыми чернилами и – уже неизменно – заряженный револьвер «Наган».

На стене за письменным столом висело зеркало в золочёной раме, с шёлковым шнуром и кистями – теперь в его потускневшей глубине отражались не кружевные манжеты царедворцев и бриллиантовые броши фрейлин Двора, а нечто более грубое и простое – шинели, кители и мундиры, постоянно приходящих ко мне и отбывающих от меня офицеров Балтфлота и Ставки.

Немногочисленные личные мои вещи пока находились на «Авроре», однако делегации от не успевших разбежаться мятежников и группы восторженных горожан я решил встречать именно здесь, в Зимнем Дворце, чтобы придать встречам по возможности официальный характер.

Контраст между роскошью блистательной «имперской» эпохи и этой новой, невиданной и неуклюжей революционной власти последних дней был разительным: на фоне дворцовых стен, помнивших шёпот придворных, министров и полководцев, ковавших историю тысячелетней державы, помнивших тяжёлые шаги государей минувших веков, даже самые пламенные речи революционеров звучали иначе – нелепо и неуместно, будто убогое эхо, отражающее настоящую разумную речь.

Возможно, в этом и была моя сила. Слова «Царя», произнесённые под этими сводами, где в течение целых пластов российской истории решались судьбы её народов, где пред своим государем склоняли головы настоящие Титаны этой земли – такие как Суворов, Кутузов, Римский-Корсаков или Александр Пушкин, – обретали вес, с которым не могло сравниться ничто.

Как бы там ни было жители Петрограда, измученные двадцатидневным хаосом и насилием, были успокоены именно этим «словом Царя» – а также отменой массовых увольнений, объявлением брони от фронта для работающих на заводах и завозом в столицу хлеба. Солдатам, соответственно, я обещал отправку в резерв. Отчасти, то была ложь во спасение, – хлеб завезут, заводы и фабрики, переведённые на прямое военное финансирование, заработают, однако ничто, думал я, – абсолютно ничто – не спасёт мятежных солдат от отправки в окопы передовой.

По совету Фредерикса, я ждал пока одного – удаления мятежных частей из столицы. Шефу жандармов Глобачеву, прибывшему вчера из Выборга, было велено составить из фамилий участников бунта особые списки, для формирования штрафных батальонов. Как только предатели лишаться оружия, военные комиссариаты примутся формировать из них ударные части и рассылать по фронтам. Такие «батальоны штурмовиков» я предполагал создать в каждой стрелковой дивизии. Ибо с отвратительным обыкновением, по которому кадровые солдаты довоенной армии, лейб-гвардейцы, дворяне и просто патриоты из числа добровольцев идут на врага впереди слабодушных, революционеров, трусов и новобранцев – пора было кончать.

Из энциклопедии мне стало известно, что старая русская гвардия, полегла в бессмысленных лобовых атаках во время общефронтовых наступлений, пущенная на вражеские окопы передовой линией пехотных цепей. Только поэтому знаменитые Семеновский, Павловский, Преображенский полки, славившиеся почти фанатичной преданностью Императорам, умудрились подняться на революционный бунт вместе с «обычными» стрелковыми частями. Ведь всё ещё называясь «гвардейскими», они уже не включали в себя настоящих гвардейцев.

Но даже после гибели гвардии ударные батальоны продолжали по какой-то извращённой логике набирать исключительно из добровольцев. Доходило до невозможного – над храбрецами, по собственной воле вызвавшимися идти на врага в первой линии, солдаты прочих частей насмехались. Создавалась система, при которой профессионалов, «стариков» или просто патриотов выбивало первыми, а трусы, мятежники и неумелые призывники – оставались жить. Неудивительно, что спустя три года действия подобной истребительной системы русская армия представляла собой мало боеспособную силу – правило негативного отбора в условиях массовых потерь на фронте работало невероятно эффективно. И, пожалуй, что…  «судьбоносно». Поражённый, я покачал головой: это был какой-то адский, безумный и роковой фатализм. Система незримо, день за днём, вытравливала саму душу армии, цвет нации, лучших из лучших. При этом щадя, оставляя всех остальных.

В любом случае, я лично потакать подобной глупой традиции желания не имел. Возможно, в эпоху Роланда и Шарлеманя атака передовой вражеской линии элитными частями имела какой-то смысл, однако в условиях современной технологичной войны, посылать лучших людей в первых рядах на пулемёты мог только безумец.

С Келлером, впрочем, мы беседовали не о другом.

Упуская детали своего похода из Пскова на Петроград, он рассказал о своём прибытии в Царское Село.

– Трупы мы обнаружили в грузовиках под брезентом, – рассказывал генерал. – Мятежники из города бежали слишком скоро. Сжечь или закопать тела убитых у них не хватило времени или терпения. Об этом трудно говорить, Государь, я позволю себе рассказать по порядку…

Фёдор Артурович начал говорить, я ждал, содрогаясь, и уже чувствуя всё, но не решаясь понять, до тех пор, пока не прозвучат самые страшные, безвозвратно меняющие реальность, слова.

Рассказ Келлера

Части моего кавалерийского корпуса, Ваше Величество, вошли в Царское Село двадцать пятого марта примерно к трём часам дня. Как только передовые разъезды ворвались в Екатерининский парк и доложили об отсутствии на территории дворцового комплекса мятежных частей, я поспешил туда, бросив штаб и конных артиллеристов, сопровождавших походную колонну. Дворец, находившийся в руках революционеров четыре дня, представлял собой жалкое зрелище. Временное правительство, слишком занятое приготовлениями к обороне, вероятно, не уделяло надлежащего внимания архитектурным реликвиям. Повсюду царил зловонный дух мародёрства, пьяных грабежей, бессмысленной пальбы, драк, насилия, грязи и хамства.

Меня, Ваше Величество, волновал между тем не столько Екатерининский корпус с его разграбленными драгоценностями и осквернёнными реликвиями, сколько жилые здания соседнего Александровского дворца, в котором квартировала Ваша Семья. Войдя туда, Государь, моих спутников охватило тягостное предчувствие.

Виды дворцовых комнат повсюду оставляли ощущения поспешного бегства. Поймав какого-то полумертвого от водки камер-лакея – единственное, что осталось от многочисленной дворцовой прислуги, – я отыскал апартаменты, в которых мятежники содержали Ваших Дочерей, Наследника и Государыню императрицу.

Комнаты казались сильно замусоренными, грязными, но при этом одинокими и пустыми. Повсюду на перевёрнутой мебели и пыльном полу я нашёл разбросанные булавки, волосы, зубные щётки, женские гребни и пузырьки, пустые рамки от фотографий, бумаги, оборванные лоскуты ткани, обрывки газет. В гардеробе от сквозняка неслышно качались вешалки, камины в комнатах забивали зола и пепел от сожжённых вещей, мятых писем и спешно порванных фотографий.

В опочивальнях царили ещё более тягостные хаос и пустота. В одной из них, на паркете, валялась пустая коробка для конфет, игрушки и брошенные сандалии Наследника. Окна спален закрывали тяжёлые шторы. Там, где шторы срывали, стекла завешивал толстый шерстяной плед или грязные простыни. Никакой прочей одежды и обуви, никакого постельного белья или полотенец, никакой посуды и, тем более, украшений или ювелирных вещей не нашли, – все было голо, Государь, и ободрано как после нашествия саранчи.

Часть пропавших вещей, мои стрелки обнаружили на помойке, Ваше Величество, за дворцовыми корпусами – иконы, почерневшие от дыма, и книги, не успевшие кануть в мусорный развал. Я отыскал там и коричневую библию Императрицы, ту самую, с которой она часто выходила гулять, «Молитвослов», «О терпении скорбей» и «Житие», канонизированного Вашим Величеством Серафима Саровского. Был также Чехов, Аверченко, Салтыков-Щедрин, тома Пушкина и Толстого. Многие из книг – с пометками, начертанными рукой Государыни и Дочерей. Все выглядело ужасно, валялось на земле, прямо в стылой грязи, сером снегу, рядом с замёрзшими нечистотами и мусорным пеплом.

Из обитателей Дворца, Государь, нам  удалось найти лишь немногих, – в соседнем селе. По рассказам этих несчастных, революция пришла в Царское в ночь на двадцать девятое февраля. В тот день, со стороны Питера они слышали беспорядочную пальбу – пока ещё в воздух. Говорят, то был восторженный салют параду свободы, данный пьяными стрелками под рукоплескания горожан. Под ружейные залпы, оркестры гарнизонных полков – тех самых, что были оставлены Вами для защиты русской столицы, играли весь день «Марсельезу». Глупцы не ведали ещё, как много унижений им придётся терпеть от солдат. Ободранные до нитки трупы прохожих, убитых иногда ради пары папирос, ещё не украшали собой дороги. Чиновники и студенты, повешенные за то, что носили царский мундир, ещё не болтались в петлях по подворотням.

По словам камер-лакея, Государь, в тот же день во дворец сообщили о первой жертве – неизвестные зарезали казака императорского конвоя, посланного на разведку в село. И с этим первым убитым – Царское вздрогнуло, Ваше Величество. Слуги начали разбегаться. Ваш Двор, Ваша Свита и Ваш Конвой – все замерли, ожидая кровопролития.

Как я понимаю, безумная революция, не управляемая пока ни из Думы, ни из Советов, к дворцу не спешила. Сорок тысяч вооружённых изменников, ближайшие казармы которых располагались в пяти километрах от парка, не смели войти в царский дворец, полный сокровищ и драгоценностей, – и это при общем безумии мародёрства и грабежей уже расползавшихся по столице!

Как сообщили уцелевшие, утром следующего дня, Александра Федоровна провела смотр оставшейся при ней Гвардии. Князь Долгорукий предлагал бежать, бросив Двор и Дворец, но она отказалась, поскольку больные Дочери и Наследник могли не вынести скачки по занесённым снегом дорогам. Ваша супруга приняла решение, Государь: если мятежники решаться напасть на её дом и её Семью – она даст им страшный отпор.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.