Петр Сойфер
Тело, деньги, власть

Пётр Сойфер

МЕХАНИЗМ И ЗЕРКАЛО

Проституция как социальный феномен:

биология, история, экономика, психология

Доктор Пётр Сойфер

психиатр, психотерапевт

18+

ОБ АВТОРЕ

Доктор Пётр Сойфер – практикующий психиатр и психотерапевт с более чем двадцатилетним клиническим опытом. Работает в Тель-Авиве. Специализируется на разработке терапевтических методов, в частности терапии на основе анализа референтных групп. Имеет обширный опыт работы с пациентами, переживающими кризисы идентичности, зависимости и психологические кризисы.

Автор множества книг по прикладной психологии и психотерапии на русском языке, включая «Алгоритм пещеры», «Фармакон», «Самооценка: Система, которая работает против вас», «Информационная перегрузка» и другие. В своих работах соединяет эволюционную антропологию, нейронауку и клиническую практику.

Благодарности

Эта книга не появилась бы без участия и поддержки многих людей.

Особую и глубокую признательность я выражаю моему другу и коллеге – психологу-консультанту Андрею Бурлакову. Именно он вдохновил меня взяться за этот проект, помогал с выбором материала, участвовал в обсуждении концептуальных подходов и клинических кейсов, которые составляют заключительный раздел книги. Его вопросы, сомнения и точные наблюдения неизменно направляли мою мысль в нужную сторону. Я рад, что этот разговор – между двумя людьми, которым небезразлично то, как устроен человек, – превратился в книгу.

Я также благодарен всем своим пациентам – тем, чьи истории, переработанные, анонимизированные и собранные заново, составляют живую ткань клинического раздела. Они доверили мне не только свои трудности, но и своё мышление. Без этого доверия терапия невозможна. Без него невозможна и эта книга.

Все клинические кейсы, представленные в книге, являются составными и полностью анонимизированными. Любое совпадение с реальными людьми случайно.

⚠ Содержание предназначено для читателей 18+

Книга содержит аналитическое рассмотрение тем сексуальности, сексуально-экономического обмена и смежных социальных явлений. Все суждения носят исключительно научный, исторический и психологический характер и не являются пропагандой, призывом или поощрением какой-либо деятельности.

ВВЕДЕНИЕ
Проституция как механизм

«Проституция столь же древня, как и сам брак, и, пожалуй, не менее необходима».

– Артур Шопенгауэр

«Если ты хочешь понять общество – посмотри, как оно обращается с теми, кого считает своими аутсайдерами».

– Зигмунт Бауман

1. Скандал длиною в тысячелетия

Есть явления, которые общество не может ни принять, ни упразднить. Проституция – одно из них. На протяжении тысячелетий её запрещали и регулировали, проклинали с церковных амвонов и облагали налогами, объявляли симптомом упадка нравов и необходимым предохранительным клапаном цивилизации. Её участниц изгоняли из приличного общества – и тайно посещали. Вокруг неё строились целые правовые системы, теологические трактаты, медицинские регламенты, феминистские манифесты. И всё это время она продолжала существовать: в разных формах, с разными названиями, в разных кварталах – но неизменно.

Что-то явно не так с нашими объяснениями. Если проституция – это грех, то почему грех настолько универсален и устойчив? Если это болезнь общества – почему она присутствует как в самых «больных», так и в самых «здоровых» его формах? Если это продукт патриархата – почему она существовала задолго до того, как само слово «патриархат» появилось в словарях? Если это преступление – почему криминализация не работает? И если это просто работа – почему ни одно другое занятие не вызывает такой степени морального возбуждения?

Привычные объяснения не справляются с фактами. Не потому, что они полностью неверны – каждое из них схватывает какую-то часть правды. Но каждое из них также является редукцией: сведением сложного, исторически изменчивого, многомерного явления к одной оси координат. Моральной. Правовой. Экономической. Психологической. Феминистской.

Эта книга предлагает другую оптику. Не вместо существующих подходов, а поверх них – как слои на карте, каждый из которых отображает свою систему отношений. Мы будем смотреть на проституцию как на социальный механизм: устойчивую конфигурацию обмена, в которой сексуальный доступ выступает в роли ресурса, перераспределяемого через системы власти, неравенства и символических значений. Этот механизм имеет биологические корни, антропологическую универсальность, историческую вариативность и – что особенно важно сегодня – цифровое будущее, которое меняет его форму быстрее, чем успевает поменяться мораль.

2. Почему «механизм», а не «грех» и не «работа»

Слово «механизм» может показаться холодным, дегуманизирующим. Это не случайность: я выбираю его намеренно. Не для того, чтобы обесчеловечить тех, кто оказывается в системе обмена сексуального доступа на ресурсы, – напротив, для того, чтобы освободить разговор от того груза морального суждения, который мешает видеть реальность.

Слово «грех» предполагает нарушение некоего трансцендентного порядка и требует покаяния. Слово «работа» предполагает равноправный рыночный контракт и требует защиты трудовых прав. Оба слова несут с собой нормативную программу – то, каким должен быть мир. Слово «механизм» предлагает нам сначала посмотреть на то, каков мир есть: как он устроен, почему он так функционирует, что в нём устойчиво, а что меняется.

Механизм – это не ценностная категория. Сердечно-сосудистая система – механизм. Рынок труда – механизм. Система родства – механизм. Мы можем изучить их работу, не декларируя заранее, хороши они или плохи. Точно так же сексуально-экономический обмен – а я буду пользоваться этим термином наряду с «проституцией» – является механизмом, встроенным в более широкие структуры неравенства, власти и воспроизводства жизни. Его можно описать, объяснить, проследить в истории и задаться вопросом: как минимизировать вред, который он причиняет, не питая иллюзий о возможности его упразднить?

Вопрос о вреде при этом остаётся центральным. Признание проституции «механизмом» – это не её оправдание и не безразличие к судьбам конкретных людей. Это способ задать более честный вопрос: при каких условиях этот механизм становится особенно разрушительным? Что создаёт насилие, принуждение, травму – сам обмен или те социальные рамки, в которые он помещён: бедность, криминализация, стигма, отсутствие правовой защиты?

Именно здесь, как мне кажется, лежит настоящий разрыв в публичном разговоре о проституции. Мы спорим о том, должна ли она существовать, вместо того чтобы понять, почему она существует и как именно она работает. Пока мы не ответим на второй и третий вопросы, ответ на первый будет висеть в воздухе – красивым, но бессильным.

3. Что такое проституция: границы понятия

Прежде чем двигаться дальше, необходимо договориться о терминах – не для того, чтобы дать «правильное» определение (таковых нет), а чтобы было ясно, о чём именно мы говорим.

В самом узком смысле проституция – это регулярный обмен сексуальных услуг на деньги или эквивалентные ресурсы. Это ядро явления. Но вокруг него существует широкая «серая зона» практик, устроенных по той же логике, но не называемых проституцией: содержанство («отношения с поддержкой»), sugar dating, «транзакционный секс» в контексте бедности, браки с выраженным экономическим расчётом, обмен сексуальной доступностью на карьерные преимущества. Все эти формы существуют на одном континууме с прямой проституцией – не потому, что они «одно и то же», а потому что в них действует та же базовая схема: сексуальный доступ как ресурс в системе неравного обмена.

Я буду пользоваться термином «проституция» там, где речь идёт об исторически устоявшемся явлении с конкретными правовыми и социальными рамками. Термином «сексуально-экономический обмен» – там, где важно подчеркнуть более широкий континуум практик. Термином «секс-работа» – там, где акцент делается на субъектности участников и на их собственной интерпретации своей деятельности. Выбор слова в каждом конкретном месте книги – это не случайность, а аналитическое решение.

Важно также сразу сказать о том, что находится

за рамками этой книги. Торговля людьми и сексуальное рабство – это отдельная тема, с иной логикой принуждения и иными механизмами власти. Там, где они пересекаются с проституцией, я буду обозначать эти точки пересечения, но не отождествлять принудительный труд с «проституцией» как таковой: это ошибка, которая исторически дорого обошлась как теоретикам, так и законодателям.

4. Многолинзовый подход: зачем нам несколько дисциплин

Проституция – идеальный объект для мультидисциплинарного исследования именно потому, что ни одна дисциплина не охватывает её целиком. Более того: каждая дисциплина, взятая в одиночку, с высокой вероятностью приходит к ошибочным выводам – просто потому, что видит только свою часть слона.

Эволюционная биология и этология помогают понять, почему обмен ресурсов на сексуальный доступ существует не только у людей, но и у десятков других видов – и почему это не случайность, а следствие фундаментальной асимметрии репродуктивных инвестиций самцов и самок. Без этого фундамента мы рискуем думать, что имеем дело с исключительно «социальным конструктом», тогда как у него есть и биологический субстрат.

Антропология и история показывают, насколько велика культурная вариативность форм, в которые отливается этот биологический паттерн. «Сакральная проституция» Древнего Востока, гетеры классической Греции, куртизанки итальянского Возрождения, гейши Эдо, тавайифы Могольской империи, уличные женщины викторианского Лондона – это не одно и то же явление, хотя в его основе лежит одна и та же схема. Форма, смысл, статус, правовые рамки – всё это историчны и изменчивы.

Социология и экономика объясняют, как бедность, классовое неравенство, миграция, урбанизация и рыночные структуры формируют условия, при которых сексуально-экономический обмен становится стратегией выживания – или, напротив, осознанным карьерным выбором. Без социологического взгляда мы рискуем индивидуализировать структурные проблемы: объяснять включение в секс-работу исключительно «плохими решениями» конкретных людей, игнорируя системы, которые предопределяли их выборы.

Нейробиология и психология дают доступ к субъективному измерению: как сексуальность, привязанность, травма, стресс и стигма переживаются на уровне нервной системы и психики. Это – территория, которую легче всего игнорировать в «больших» социальных нарративах, но без неё мы упускаем то, что делает опыт участников живым, а не статистическим.

Философия и этика задают нормативный горизонт: в каком обществе мы хотим жить? Какая степень принуждения встроена в любой выбор, сделанный в условиях неравенства? Что значит «свободное согласие» применительно к человеку, у которого нет других источников дохода? Эти вопросы не имеют простых ответов, но они обязаны присутствовать в книге, которая претендует на честность.

Каждый из этих взглядов – линза, а не полная картина. Задача книги – научить читателя переключаться между линзами, удерживая при этом образ целого. Именно в зазорах между дисциплинами, в точках, где их выводы расходятся или парадоксально совпадают, живёт самое интересное.

5. Об источниках и честности исследователя

Книга, которую вы держите в руках, – не монография в строгом академическом смысле. В ней нет оригинальных полевых исследований. Она опирается на корпус уже существующей литературы: исторических трудов, антропологических и социологических исследований, нейробиологических и эволюционно-психологических работ, правовых анализов, а также – и это принципиально важно – на нарративные источники: мемуары, судебные протоколы, дневники, интервью, собранные другими исследователями.

С источниками связана неизбежная проблема: большинство из того, что мы «знаем» о проституции в истории, получено через посредников – людей, которые смотрели на неё с позиций власти, морали или страха. Законодатели, священники, врачи, журналисты, социальные реформаторы – все они фиксировали явление, но все они приходили к нему с готовыми интерпретациями. Голоса самих участников – особенно женщин – в историческом архиве чрезвычайно редки.

Это означает, что любой исторический нарратив о проституции содержит слой интерпретации, который необходимо удерживать в поле зрения. Когда мы читаем о «священных проститутках» Вавилона в текстах античных авторов – мы читаем, как греки видели чужую практику, а не саму практику. Когда мы читаем викторианские социологические обследования «падших женщин» – мы читаем категорию, которую реформаторы создали и навязали живым людям. Археология и сравнительная антропология могут здесь помочь, но не устранят неопределённость полностью.

Я постараюсь быть честным с читателем в том, где наши знания надёжны, а где мы имеем дело с гипотезами, интерпретациями или прямыми белыми пятнами. Эпистемическая скромность – не украшение академического текста, а его условие. Особенно когда речь идёт о теме, столь насыщенной проекциями, фантазиями и страхами. Слово вероятно в этой книге – не признак слабости аргумента, а знак уважения к сложности предмета.

6. Структура книги: от первобытности к алгоритмам

Книга устроена как движение по дуге – от биологических оснований через историю и современность к цифровому настоящему. Это не просто хронологический нарратив: на каждом уровне мы будем возвращаться к одним и тем же вопросам, видя, как на них отвечают разные эпохи и разные дисциплины.

Раздел II («Биологические корни») начинается там, где началась сама жизнь: с вопроса о том, почему у такого большого числа видов самцы «платят» за спаривание, а самки «выбирают». Мы рассмотрим явление nuptial gifts – брачных подарков – у животных, концепцию «репродуктивной валюты» и асимметрию родительских инвестиций. Но раздел заканчивается явным предупреждением: биологические корни не оправдывают социальные практики и не делают их «естественными» в нормативном смысле. Это – необходимый фундамент, не более.

Раздел III («От первобытности до ранних цивилизаций») переходит к человеческой истории. Мы встретимся с проблемой источников – особенно острой применительно к доисторическому периоду, – рассмотрим данные о сексуально-экономическом обмене в традиционных обществах и попробуем разобраться с одним из самых устойчивых мифов в истории сексуальности: так называемой «священной проституцией» Месопотамии. Спойлер: всё значительно сложнее, чем описано в старых учебниках.

Раздел IV («Средневековье, раннее Новое время и колониальные режимы») прослеживает, как религиозный контроль, понятие женской чести и колониальная власть формируют совершенно разные, но структурно схожие режимы управления женским телом. Здесь мы встретимся с парадоксом «необходимого зла» – официально осуждаемой, но де-факто терпимой проституцией, – и увидим, как куртизанки высшего света и уличные женщины низшего города существуют в одном обществе, но в совершенно разных правовых и символических вселенных.

Раздел V («Модерность») описывает эпоху, когда проституция становится «социальной проблемой» в современном смысле: объектом медицинского надзора, социальных реформ, феминистского активизма и экономической теории. Именно здесь появляется концепция «сексуальной экономики» – и именно здесь становится видно, насколько тонка граница между браком по расчёту, содержанством и прямой проституцией.

Раздел VI («Современная секс-работа») – наиболее эмпирически насыщенный. Мы сравним правовые модели (криминализация, «нордическая модель», легализация, декриминализация) и то, что данные говорят об их реальных последствиях. Мы услышим антропологические и социологические описания секс-работы из разных регионов мира, а также – насколько это позволяют источники – голоса самих работников.

Раздел VII («Психика и мозг») – это попытка спуститься с уровня социальных структур к уровню субъективного опыта. Что происходит в нервной системе человека, когда сексуальность превращается в труд? Какова роль окситоцина, дофамина, эндорфинов в формировании привязанности – и как эта система работает (или ломается) в условиях хронического стресса, стигмы и отчуждения?

Раздел VIII («Цифровая эпоха») – самый актуальный и самый быстро устаревающий. OnlyFans, вебкам, виртуальный эскорт, искусственный интеллект в роли собеседника и партнёра – всё это создаёт конфигурации сексуально-экономического обмена, которые не укладываются в привычные категории. Здесь же – вопросы о платформенном капитализме, молодёжной нормализации и о том, что VR и нейроинтерфейсы сделают с границей между реальным и симулированным интимом.

Раздел IX («Этика и политика») сводит воедино нормативные дискуссии. Не для того, чтобы вынести окончательный вердикт – это было бы самонадеянно, – но для того, чтобы показать, как разные позиции опираются на разные фактические предположения и разные ценностные приоритеты. Феминистский раскол вокруг проституции – один из самых острых в современной политической философии, и он заслуживает честного, а не карикатурного описания.

Заключение предлагает синтез. Проституция как зеркало: что отражение говорит нам о тех, кто смотрит в него? О распределении власти и ресурсов? О том, что общество считает товаром, а что – священным? И – куда движется сексуально-экономический обмен в мире, где тело всё больше становится интерфейсом?

7. Чего не будет в этой книге

Назову несколько вещей, которые читатель не найдёт на этих страницах – не потому, что они неважны, а потому что отсутствие честных границ хуже, чем их наличие.

Не будет окончательного морального вердикта. Я не собираюсь убеждать вас, что проституция – это хорошо, плохо, допустимо или недопустимо. Я собираюсь описать, как она работает, и дать вам инструменты для более сложного суждения, чем то, которое вы, возможно, принесёте с собой.

Не будет рецептурной политической программы. Разговор о правовых моделях будет – но с признанием того, что данные не дают однозначных ответов и что ценностные приоритеты влияют на то, какие данные мы считаем решающими.

Не будет однородного образа «проститутки». Эта книга будет говорить о людях – разных, с разными биографиями, разными мотивациями, разным опытом. Среди них есть и жертвы структурного насилия, и люди с реальной (пусть и ограниченной) агентностью, и всё, что лежит между этими полюсами. Обобщения неизбежны на уровне анализа, но живой человек всегда сложнее своей социальной категории.

И наконец: не будет вуайеристской эксплуатации темы. Проституция – благодатная почва для сенсационности, и именно поэтому большинство популярных книг о ней эксплуатируют читательское любопытство, а не обслуживают читательское понимание. Я постараюсь удержать другую планку.

8. Несколько слов о позиции автора

Написать книгу о проституции, не имея позиции, невозможно. Отсутствие позиции – тоже позиция, только менее честная. Поэтому скажу прямо.

Я убеждён, что сексуально-экономический обмен является структурным феноменом, а не отклонением от нормы. Это означает, что бороться с ним, не меняя структур, порождающих его в наиболее разрушительных формах – бедности, гендерного неравенства, правовой незащищённости, – бессмысленно. «Уничтожить проституцию» в нынешних социальных условиях – это примерно так же реалистично, как «уничтожить бедность» не меняя экономического строя.

Я убеждён также, что стигматизация секс-работников наносит им больше вреда, чем сама по себе деятельность, которой они занимаются. Это не означает, что деятельность лишена рисков и издержек – означает, что добавлять к этим рискам социальное отвержение и правовую уязвимость не только жестоко, но и практически контрпродуктивно.

И я убеждён, что честный разговор о проституции – один из тестов на зрелость общества. Общество, которое не способно смотреть на это явление без морализаторства или сентиментальности, вероятно, не способно и думать о власти, теле, неравенстве и свободе без тех же ограничений. Именно поэтому в заглавии книги стоит слово «механизм», а не слово «грех» или «профессия»: это – приглашение к другому качеству внимания.

* * *

Книга, которую вы начинаете читать, написана психиатром и психотерапевтом. Это значит, что за каждым социальным паттерном, описанным здесь, я вижу живых людей – с телами, аффектами, историями привязанности и утраты, с нервными системами, адаптированными к тому, что им выпало пережить. Надеюсь, это ощущается.

РАЗДЕЛ

II

Биологические корни:
обмен секс–ресурсы в животном мире

«Самка выбирает того самца, который предлагает наилучшее сочетание генов и ресурсов. Это не цинизм – это логика отбора».

– Роберт Триверс, «Родительские инвестиции и половой отбор», 1972

Прежде чем мы перейдём к истории людей, нам необходимо спуститься глубже – туда, где нет ни морали, ни закона, ни языка. Туда, где самка зимородка отказывается спариться с самцом, не принёсшим рыбу. Где самец скорпионницы держит в лапах мёртвого насекомого – не для того, чтобы есть самому, а чтобы предъявить потенциальной партнёрше. Где самка шимпанзе охотнее вступает в контакт с тем самцом, который только что поделился с ней мясом.

Это – не метафоры проституции. Это – кое-что более важное: свидетельства того, что обмен между сексуальным доступом и материальными ресурсами встроен в саму архитектуру сексуального размножения задолго до появления человека. Понять этот фундамент – значит получить право задавать правильные вопросы о том, что происходит у людей. Не оправдывать. Не «натурализировать». Именно – задавать правильные вопросы.

1. Асимметрия, которая всё объясняет

В 1972 году американский биолог Роберт Триверс опубликовал статью, которая изменила эволюционную биологию и сексологию одновременно. Называлась она «Родительские инвестиции и половой отбор» (Parental Investment and Sexual Selection). Центральный аргумент был прост и разрушителен для многих интуитивных представлений о природе.

Триверс предложил понятие родительских инвестиций (parental investment) – совокупности всех ресурсов, которые особь вкладывает в потомство: времени, энергии, риска, питания. И зафиксировал фундаментальный факт: у большинства видов с половым размножением эти инвестиции глубоко асимметричны. Самка млекопитающего инвестирует несравнимо больше, чем самец: беременность, лактация, выхаживание. Самец – в минимальном случае – только сперматозоиды.

Из этой асимметрии вытекает следствие, которое сначала кажется контринтуитивным, но затем – неизбежным. Тот, кто инвестирует больше, становится дефицитным ресурсом. Тот, кто инвестирует меньше, конкурирует за доступ к этому ресурсу. У большинства видов млекопитающих это означает: самки выбирают, самцы конкурируют. И самки выбирают не случайно.

Они выбирают по двум критериям, которые Триверс и его последователи – в первую очередь Ричард Докинз в «Эгоистичном гене» (1976) и Дэвид Басс в «Эволюции желания» (1994) – описали с нарастающей детализацией. Первый критерий: генетическое качество самца (индикаторы здоровья, симметрия, яркость окраса – всё это сигналы «хороших генов»). Второй критерий: ресурсная состоятельность – способность и готовность самца вложить что-то материальное в выживание потомства.

Именно второй критерий создаёт ту самую конфигурацию, которая нас здесь интересует: самцы, у которых нет ни выдающейся генетики, ни физического доминирования, но есть ресурсы – получают репродуктивный доступ. Это не человеческое изобретение. Это – следствие логики отбора, воспроизводящееся независимо у сотен видов.

2. Брачные подарки: этология сексуально-экономического обмена

Явление, которое этологи обозначают термином nuptial gifts (брачные подарки, или «нупциальные дары»), задокументировано у насекомых, птиц, рыб, приматов и ряда других таксонов. Его изучают как минимум с 1970-х годов, и за это время накоплен корпус исследований, позволяющий говорить не о курьёзах, а о системном паттерне.

Насекомые: самый чистый эксперимент

Наиболее детально явление изучено у насекомых – в первую очередь потому, что их поведение поддаётся экспериментальному контролю. Классический объект – скорпионница обыкновенная (Panorpa communis). Самец скорпионницы, как правило, подносит самке «свадебный подарок» – мёртвое насекомое или каплю слюны – перед спариванием. Без подарка вероятность спаривания резко падает.

Ключевое исследование провёл немецкий зоолог Рандольф Менцель с коллегами (Thornhill, 1976; Sauer et al., 1998): самцы, предъявлявшие более крупный пищевой подарок, спаривались с большей вероятностью и копуляция длилась дольше, что коррелировало с передачей большего количества спермы. Функция подарка двойная: он служит и сигналом самцовой состоятельности, и прямым питательным вкладом в репродуктивный успех самки. Это – не просто «плата»: это инвестиция, повышающая качество потомства обоих партнёров.

У Empis и Hilara (двукрылые насекомые) брачные подарки приобрели ещё более сложную форму: самцы формируют шёлковые «баллоны», иногда пустые или с несъедобными частицами внутри. Это – поразительный случай «символического» подарка, где форма сигнала важнее содержания. Дальнейшее изучение (LeBas & Hockham, 2005) показало, что размер баллона коррелирует с продолжительностью копуляции даже при нулевой пищевой ценности. Иными словами: сигнал отделился от ресурса. Это, как мы увидим позже, имеет прямое отношение к человеческой истории.

ИССЛЕДОВАНИЕ КРУПНЫМ ПЛАНОМ: Клоуны и анемоны – обмен услугами, а не подарками

Не все формы сексуально-экономического обмена у животных предполагают материальные ресурсы. У ряда видов самец предоставляет услуги: охрану гнезда, защиту от хищников, уход за яйцами. Самки цихлид (Cichlidae) предпочитают самцов, которые демонстрируют активную защиту территории – даже если физически те не превосходят конкурентов. Это расширяет понятие «ресурса» за пределы пищи: в него входит любое благо, повышающее выживаемость потомства.

Источник: Clutton-Brock, T.H. (1991). The Evolution of Parental Care. Princeton University Press.

Птицы: подарки как сигнал и как тест

У птиц брачные подарки задокументированы у многих видов, но особенно детально изучены у зимородков (Alcedo atthis) и крачек (Sterna hirundo). В знаменитом исследовании Николаса Дэвиса и Энн Халдейн (Davies & Halliday, 1977, 1978) было показано, что у зимородков самец регулярно приносит самке рыбу в период ухаживания – задолго до откладки яиц. Самки, получавшие более крупные или частые пищевые подношения, с большей вероятностью принимали самца как партнёра для гнездования.

Исследование крачек Иэна Ньютона (Newton, 1994) и работы Джека Мозера (Mosher & Matson, 1988) выявили важный нюанс: размер подарка и регулярность его предъявления несут разную информацию. Размер – индикатор текущей добывательной способности самца. Регулярность – индикатор его долгосрочной надёжности. Самки отвечают на эти два сигнала по-разному в зависимости от стадии репродуктивного цикла: в начале ухаживания важнее регулярность, ближе к откладке яиц – размер. Это – поразительно сложная система оценки, не требующая «сознательного» расчёта.

У большой синицы (Parus major) и воробьёв (Passer domesticus) Тим Бёркхед с коллегами (Birkhead et al., 1995) зафиксировали явление внепарного копулирования (extra-pair copulation, EPC): самки вступают в контакт с самцами, не являющимися их «парными» партнёрами, особенно с теми, кто демонстрирует высокое качество территории или пищевую щедрость. Это – пример того, как ресурсная логика встраивается даже в «моногамные» виды, разрушая иллюзию о том, что моногамия является «более естественной» стратегией.

Приматы: ближайшие родственники

Данные по приматам наиболее релевантны для понимания человека – и наиболее сложны для интерпретации, поскольку поведение приматов уже несёт элементы социальной организации, не сводимой к чистой репродуктивной логике.

Ключевое исследование провела приматолог Кристина Гомес с коллегами (Gomes & Boesch, 2009), опубликованное в PLOS ONE. Авторы наблюдали за сообществом шимпанзе в Tai Forest (Кот-д'Ивуар) на протяжении нескольких лет. Результат оказался однозначным: самцы, которые делились мясом с самками на регулярной основе, получали достоверно больше возможностей для спаривания с этими самками – в течение нескольких лет, а не только непосредственно после обмена. Авторы назвали это «meat-for-sex hypothesis» и показали, что эффект сохранялся даже с поправкой на ранг самца в иерархии.

Это исследование примечательно по нескольким причинам. Во-первых, обмен не был одномоментным: речь шла о долгосрочных отношениях, где мясо создавало что-то вроде «кредита доверия» – репутации надёжного партнёра. Во-вторых, ранговые эффекты не устранялись полностью: высокоранговые самцы имели преимущество и по ресурсам, и по доступу. Но ресурсный фактор работал независимо от ранга – низкоранговые самцы, регулярно делившиеся едой, превосходили по репродуктивному успеху низкоранговых самцов, которые не делились.

Схожие данные получены для бонобо (Pan paniscus). Исследования Занны Клэй и Франс де Ваала (Clay & de Waal, 2013) показали, что у бонобо секс сам по себе функционирует как социальная валюта – для снятия напряжения, формирования коалиций, разрешения конфликтов. Это переворачивает привычную схему: у бонобо не только ресурсы обмениваются на секс, но и секс обменивается на социальные блага. Это – усложнение модели, важное для понимания того, что происходит у людей.

ИССЛЕДОВАНИЕ КРУПНЫМ ПЛАНОМ: «Проституция» у пингвинов Адели – история одного недоразумения

В 1998 году в научной прессе появились сообщения об «открытии проституции» у пингвинов Адели (Pygoscelis adeliae). Ссылались на полевые записи Джорджа Мюррея Левика, сделанные в экспедиции Скотта в Антарктиде в 1910–1913 годах, но намеренно не опубликованные при его жизни из соображений «неприличия».

Левик описывал, как самки, потерявшие партнёра или нуждавшиеся в камнях для постройки гнезда, вступали в копуляцию с одинокими самцами в обмен на камни – строительный материал. Новость разлетелась по прессе под заголовками «пингвины занимаются проституцией».

Последующий анализ (Russell et al., 2012, Polar Record) был значительно сдержаннее: описанные Левиком взаимодействия были нерегулярными, поведение самок могло объясняться несколькими альтернативными гипотезами, а применение термина «проституция» отражало скорее викторианские категории самого Левика, чем реальную аналогию с человеческим явлением.

Этот случай – идеальная иллюстрация к вопросу о пределах аналогии между животными и людьми. Мы видим то, что готовы увидеть.

3. Логика эволюционных стратегий: почему это работает

Собранные данные требуют теоретического объяснения. Почему обмен ресурсов на репродуктивный доступ оказывается адаптивной стратегией сразу у такого числа видов? Что делает его устойчивым в ходе отбора?

Ответ лежит в теории, которую разработали независимо Джон Мейнард Смит (Maynard Smith, 1982) и Уильям Гамильтон: концепции эволюционно стабильных стратегий (ESS). Стратегия является «эволюционно стабильной», если в популяции, где она преобладает, никакая альтернативная стратегия не может её вытеснить – потому что любое отклонение от неё снижает репродуктивный успех отклонившейся особи.

Применительно к сексуально-экономическому обмену это означает следующее. Представим популяцию, где самки выбирают партнёров исключительно по физическим качествам (размер, сила, яркость окраса). Мутация, заставляющая отдельных самок также оценивать ресурсную щедрость самцов, будет нейтральной или положительной по отбору: её носительницы получают дополнительный критерий для выбора партнёра, что в среднем улучшает выживаемость их потомства. Постепенно эта стратегия распространится в популяции.

Симметричным образом: мутация, заставляющая отдельных самцов инвестировать ресурсы в привлечение партнёрш (а не только в прямую конкуренцию с другими самцами), будет положительной по отбору там, где самки уже практикуют ресурсную оценку. Обе стратегии взаимно усиливают друг друга. Это – коэволюционная петля: стратегии самцов и самок эволюционируют совместно, создавая устойчивую конфигурацию обмена.

Важно понимать: всё это происходит без какого-либо «расчёта» или «намерения» со стороны животных. Триверс специально подчёркивал этот момент. Самка зимородка, отвергающая самца без рыбы, не «думает»: «Этот самец не сможет обеспечить моё потомство». Её нервная система просто настроена так, что отсутствие подарка снижает привлекательность самца ниже порога, необходимого для спаривания. Механизм выглядит как расчёт – потому что отбор сформировал его именно так.

4. Варианты, альтернативы и контрпримеры

Было бы ошибкой представлять описанную схему как универсальный закон природы. Эволюция порождает разнообразие, и сексуально-экономический обмен – лишь одна из множества репродуктивных стратегий. Честный анализ требует рассмотреть альтернативы и случаи, когда схема не работает или работает иначе.

Во-первых, существуют виды с обратной асимметрией родительских инвестиций – где самец вкладывает больше самки. Классический пример – морские коньки (Hippocampus): самец вынашивает потомство в брюшном мешке. Согласно предсказанию Триверса, у таких видов именно самцы должны быть разборчивее, а самки – конкурировать за партнёров. Эмпирические данные (Vincent et al., 1992) подтвердили этот прогноз: у морских коньков самки активно ухаживают за самцами и демонстрируют конкурентное поведение.

Во-вторых, существуют виды с кооперативным размножением, где «ресурсный обмен» происходит на уровне группы, а не пары. У ряда видов птиц и приматов молодые особи помогают доминантной паре выращивать потомство – и в обмен на это получают доступ к территории и постепенно к размножению. Это – более сложная конфигурация, где «плата» растянута во времени и опосредована социальной структурой.

В-третьих, существуют стратегии, прямо противоположные сексуально-экономическому обмену: принудительное спаривание, задокументированное у уток, дельфинов и орангутанов (Smuts & Smuts, 1993). Здесь нет «обмена» – есть прямое подавление выбора самки. Это напоминает нам о том, что репродуктивные стратегии эволюционируют не только в сторону взаимовыгодного обмена – и что за пределами сексуально-экономической логики находится зона прямого насилия, которая имеет свои эволюционные корни и которую мы не вправе смешивать с обменом.

ЧТО ГОВОРЯТ МЕТА-АНАЛИЗЫ: обзор данных по nuptial gifts

Мета-анализ Стивена Лебаса и Лукаса Хокхэма (LeBas & Hockham, 2005, American Naturalist) охватил 65 видов насекомых с задокументированными брачными подарками. Основные выводы:

• У 78% видов размер или качество подарка достоверно коррелировал с продолжительностью копуляции и/или репродуктивным успехом самца.

• У 34% видов самки активно демонстрировали предпочтение самцам с более крупными подарками при наличии выбора.

• В 22% случаев подарок имел нулевую или минимальную пищевую ценность, что подтверждает гипотезу «сигнального» подарка.

• Эволюционное происхождение брачных подарков в большинстве таксонов – модификация «охотничьего поведения»: самец первоначально приносил добычу для себя, затем – начал делиться с партнёршей.

Источник: LeBas, N.R., & Hockham, L.R. (2005). An invasion of cheats: The evolution of worthless nuptial gifts. American Naturalist, 166(4), 549–555.

5. Об опасности аналогии: почему «проституция» у животных – это не проституция

Описанные выше факты соблазняют к прямой аналогии: если самка шимпанзе «обменивает» сексуальный доступ на мясо – это та же схема, что и человеческая проституция, только без денег. Эта аналогия вредна, и её необходимо разобрать тщательно – не потому что биологические данные нерелевантны для понимания человека, а потому что частичное сходство механизмов не означает тождества явлений.

Первое и самое принципиальное отличие: у животных нет символического измерения обмена. Нет стигмы, идентичности, нарратива о «падении». Самка шимпанзе, получившая мясо в обмен на копуляцию, не испытывает стыда и не несёт социальных последствий в виде отвержения сообществом. У людей именно символическое измерение – стигма, идентичность, правовые последствия – часто причиняет больше вреда, чем сам обмен.

Второе отличие: у животных отсутствует осознанный расчёт и, следовательно, агентность в полном смысле слова. Когда мы говорим о человеческой проституции, один из центральных вопросов – насколько участник «свободно выбирает» и насколько выбор детерминирован внешними принуждениями. У животных этот вопрос снимается: нет ни свободы, ни принуждения в моральном смысле – только поведенческие программы, отточенные отбором.

Третье отличие: человеческий сексуально-экономический обмен существует в контексте институтов – права, рынка, религии, семьи. Он регулируется, криминализируется, легализуется, облагается налогами, освящается или проклинается. Ни один из этих феноменов не имеет аналога в животном мире. Институциональная оболочка не просто «оформляет» базовый биологический паттерн – она его трансформирует до неузнаваемости.

Наконец, четвёртое отличие: у людей контекст неравенства качественно иной. Бедность, классовая структура, гендерное угнетение, миграция – всё это создаёт условия, при которых «обмен» перестаёт быть симметричной сделкой и становится вынужденной стратегией выживания. Биологическая модель не описывает принуждение такого рода – она описывает адаптивное поведение в условиях ресурсной конкуренции, а не в условиях социального насилия.

Тем не менее аналогия не полностью бессмысленна. Она указывает на то, что базовая схема – «репродуктивный доступ как ресурс в системе обмена» – не является изобретением человеческой культуры и не может быть «отменена» одними лишь правовыми или культурными мерами. Она коренится в самой логике полового размножения с асимметричными родительскими инвестициями. Понимание этого фундамента необходимо не для того, чтобы оправдать что-либо, происходящее у людей, а для того, чтобы трезво оценить масштаб задачи.

6. Мост к человеку: что сохраняется, что трансформируется

Перед тем как перейти к человеческой истории, сформулируем итог раздела в виде инвентаря: что именно из биологической модели «переходит» к человеку, а что принципиально трансформируется.

Что сохраняется. Базовая асимметрия репродуктивных инвестиций у человека существует – беременность, роды, лактация требуют от женщины несравнимо больших биологических ресурсов, чем от мужчины. Это создаёт эволюционный контекст, в котором ресурсная состоятельность потенциального партнёра является значимым критерием выбора – и кросс-культурные исследования (Buss, 1989, 37 культур) подтвердили, что женщины в среднем придают большее значение ресурсным качествам партнёров, чем мужчины. Это не «патриархальный конструкт» – это биологически заданный стартовый пункт.

Что трансформируется. Человеческий мозг добавляет к биологическому субстрату несколько уровней сложности, каждый из которых принципиально меняет картину. Прежде всего – осознанность: люди знают, что они делают, и могут рефлексировать по поводу своих стратегий. Затем – язык и нарратив: обмен получает имя, историю, моральную оценку. Далее – институты: обмен встраивается в правовые, религиозные и экономические структуры, которые его регламентируют и санкционируют. И наконец – культурная вариативность: то, что в одном обществе является нормальным браком, в другом – проституцией, а в третьем – сакральным ритуалом. Биологический субстрат един, культурные надстройки – бесконечно разнообразны.

Что появляется заново. У животных нет ничего функционально аналогичного стигме. Нет понятия «падшей женщины». Нет правового преследования за обмен ресурсов на репродуктивный доступ. Нет рынка как абстрактного механизма ценообразования. Нет технологий, позволяющих разделить сексуальный акт и физическое присутствие (вебкам, виртуальная реальность). Всё это – человеческие изобретения, наложенные на биологический субстрат и трансформирующие его логику до неузнаваемости.

* * *

Итак, мы начали с рыбы в клюве зимородка и дошли до того момента, когда биология передаёт эстафету истории. Следующий раздел спросит: что происходит с этой схемой, когда у неё появляются язык, ритуал, право и деньги? Как обмен секс–ресурсы выглядел в первых человеческих обществах – и что из этого мы можем знать достоверно, а что остаётся гипотезой?

РАЗДЕЛ

III

От первобытности до ранних цивилизаций:
как обмен становится институтом

«Первобытный человек не был ни чист, ни развращён – он был озабочен выживанием. Всё остальное – интерпретация потомков».

– Маршалл Салинз, «Экономика каменного века», 1972

«Тот, кто продаёт своё тело ради выгоды, продаёт также своё право говорить в собрании».

– Эсхин, «Против Тимарха», 346 г. до н. э.

В предыдущем разделе мы остановились у порога человеческой истории. Биологическая схема была описана, её пределы обозначены. Теперь нам предстоит сделать шаг туда, где в дело вступают язык, ритуал, символ и власть. Туда, где обмен секс–ресурсы перестаёт быть просто поведенческой программой и становится чем-то, что люди называют, оценивают, запрещают, освящают – и через что выстраивают системы статуса, знания и власти.

Но прежде – необходимое предупреждение, которое будет сопровождать нас на протяжении всего раздела.

1. Проблема источников: что мы можем знать о доисторическом прошлом

Доисторический период – это не просто «очень давно». Это эпоха, от которой не сохранилось ни одного текста. Всё, чем располагает исследователь, – это материальные следы: кости, орудия, украшения, погребения, наскальные изображения. Из этих следов мы пытаемся реконструировать не только быт, но и социальные отношения – а это принципиально более рискованная задача.

Палеоантрополог Линн Гамбл (Gamble, 1982) описала этот феномен как «проекцию настоящего на прошлое»: мы склонны видеть в доисторических данных то, что ожидаем увидеть. Исследователи XIX века «находили» в доисторических захоронениях свидетельства патриархата – потому что патриархат казался им «естественным». Феминистски ориентированные исследователи XX века «находили» там матриархат – по той же причине.

Знаменитые «венеры» – палеолитические статуэтки с подчёркнутыми женскими формами – последовательно интерпретировались как богини плодородия, порнографические объекты, обереги беременных и автопортреты женщин. Ни одна из этих интерпретаций не является заведомо ложной. Но ни одна не является достоверной. Там, где прямые данные отсутствуют, мы используем два инструмента: сравнительную этнографию и эволюционную логику – оба несовершенны, но в сочетании дают опору.

МЕТОДОЛОГИЧЕСКАЯ ЗАМЕТКА: Три источника знаний о доисторической сексуальности

1. Археология – погребальный инвентарь, орудия, украшения. Косвенно свидетельствует о статусе и разделении труда. Прямых данных о сексуальном поведении почти не даёт.

2. Этнография – данные о традиционных обществах охотников-собирателей. Показывает диапазон возможных конфигураций, но не может считаться «моделью» палеолита.

3. Приматология – данные о ближайших родственниках человека. Даёт нижнюю границу: что из наблюдаемого у людей имеет досоциальные корни.

Источник: Hrdy, S.B. (2009). Mothers and Others. Harvard University Press.

2. Мысленный эксперимент: как мог выглядеть обмен в малых группах

Группа охотников-собирателей насчитывает, по данным Робина Данбара (Dunbar, 1992), от 30 до 150 человек. Внутри такой группы все знают всех. Репутация – главный капитал. Обмен пронизывает все отношения. Сексуальность в этом контексте неотделима от более широкой системы взаимных обязательств.

Данные этнографии !Кунг (Ли, 1979; Шостак, 1981) показывают: сексуальный доступ в малых группах регулируется сложной сетью родственных обязательств и брачных союзов. «Невеста» – узел в системе межгрупповых альянсов. Её переход к другому мужчине сопровождается обменом – скотом, трудом, услугами, другими женщинами. Явление, известное как bride price или bride service, задокументировано у сотен традиционных обществ на всех континентах.

Марлин Зак (Shostak, 1981) в описании жизни женщины !Нисы зафиксировала практику, когда женщины в обход брачных обязательств вступали в кратковременные связи с охотниками в обмен на мясо. Это не называлось «проституцией» и не несло такой стигмы – но структурно воспроизводило ту же схему. Важнейший вывод: в малых группах сексуально-экономический обмен был встроен в ткань социальных отношений, а не выделен в отдельный институт. Отдельный институт – продукт позднейших стадий: городов, денег, анонимности.

3. Неолитическая революция и первые трансформации

Земледелие создало то, чего прежде не существовало: накапливаемые ресурсы. Это породило имущественное неравенство – и вместе с ним принципиально новую конфигурацию: ресурсная асимметрия между мужчинами стала фиксированной и наследуемой.

Параллельно возникает контроль над женской репродукцией как часть имущественных отношений: мужчине важно знать, что его имущество перейдёт его детям. Именно здесь, по всей видимости, зарождается стигматизация женщины, нарушившей имущественные права мужа или рода. Проституция в социально значимом смысле – как явление, несущее клеймо, – рождается вместе с собственностью.

КЕЙС: Генетика неолита и концентрация репродуктивного доступа

Данные древней ДНК (Haak et al., 2015; Zeng et al., 2018) показывают резкое сокращение генетического разнообразия Y-хромосомы с переходом к земледелию. Небольшое число мужчин оставляло непропорционально большое число потомков.

Одна из интерпретаций (Zeng et al., 2018, Nature Communications): концентрация ресурсов в руках немногих привела к тому, что богатые землевладельцы систематически конвертировали ресурсное превосходство в репродуктивный доступ. Первая популяционно-генетическая документация механизма, который нас интересует.

4. Ранние цивилизации: институционализация обмена

Первые города появились в Месопотамии примерно 5 500–6 000 лет назад. Вместе с городами появилось то, без чего проституция как институт не могла существовать: денежный эквивалент обмена, анонимность, имущественное расслоение и государство с аппаратом регулирования.

Из Месопотамии до нас дошли первые правовые тексты, упоминающие женщин с особым сексуальным статусом. Законы Хаммурапи (около 1754 г. до н. э.) фиксируют категории надитум, кадиштум и харимту – и их различие принципиально важно.

Харимту – единственная категория, которая с наибольшей степенью уверенности может быть отождествлена с проституцией в современном смысле. В эпосе о Гильгамеше именно харимту Шамхат совершает ритуальный акт с Энкиду, превращающий дикаря в человека. Но роль Шамхат амбивалентна: она не просто «платная женщина», она – медиатор между природой и культурой. Это принципиально важный момент.

Эпос о Гильгамеше, таблица I (фрагмент):

Сексуальный контакт с харимту представлен здесь не как грех и не как коммерческая сделка, а как инициация – переход из природного состояния в культурное. Это один из древнейших текстовых свидетельств того, что сексуально-экономический обмен занимал в ранних цивилизациях принципиально иное символическое место, чем в позднейших традициях.

5. «Священная проституция»: великий миф и его разрушение

Нет сюжета в истории сексуальности, который был бы так упорно воспроизводим – и так мало подкреплён источниками – как «священная проституция» Древнего Ближнего Востока. Главный «источник» – Геродот («История», книга I, §199), описывавший обычай вавилонских женщин, якобы обязанных однажды отдаться чужестранцу в храме Афродиты.

Монография Стефани Бюден The Myth of Sacred Prostitution in Antiquity (Cambridge University Press, 2008) – наиболее полный разбор источников – пришла к выводу: ни в одном клинописном тексте нет надёжных свидетельств систематической ритуальной проституции при храмах. Геродот описывал то, чего не видел, – возможно, смешав несколько практик или опираясь на греческие предрассудки о «распущенных варварах».

Что действительно существовало – это священный брак (hieros gamos): ритуальное совокупление царя с жрицей, воплощавшей богиню Инанну/Иштар. Его функция была политической и космологической: обеспечить плодородие земли и легитимность царской власти. Это принципиально иной тип сексуально-экономического обмена – «ресурсом» здесь являлась не монета, а космическая благодать. Смешение этих явлений в одну категорию обнажает бедность нашего концептуального аппарата.

6. Древняя Греция: градация статусов и знание как валюта

Греческая система была поразительно разнообразна. Историки – Лесли Курке (Kurke, 1997) и Клод Кальям (Calame, 2002) – выделяют как минимум три категории женщин, занятых сексуально-экономическим обменом, и один институт мужской однополой любви, который переворачивает наши представления о том, что именно может быть «валютой» в этом обмене.

Три женских статуса

Диктериады – обитательницы официальных борделей, большинство из которых были рабынями. Статус минимальный, правовой защиты нет. Диктерион функционировал как государственный механизм: сдерживать нежелательные связи граждан с незамужними гражданками.

Аулетриды – флейтистки и танцовщицы на симпосиях. «Серая зона» между развлечением и сексуальным обменом – прообраз гейш, тавайиф, всех позднейших конфигураций, где искусство и доступность неразличимы.

Гетеры – образованные женщины с постоянными аристократическими покровителями. Аспасия, подруга Перикла, участвовала в интеллектуальной жизни Афин так, как не мог позволить себе ни один гражданский брак. Это разнообразие греческих категорий важно: уже в V веке до н. э. сексуально-экономический обмен дифференцирован по классовым линиям.

Педерастия: когда валютой становится знание

Но самый концептуально богатый случай греческого обмена – не женский. Институт пайдерастии (paiderastia – «любовь к мальчикам») был институционализированной формой передачи культурного капитала. Эраст – взрослый гражданин 25–40 лет – принимал на себя роль наставника: вводил юношу-эромена в круг общения, обучал риторике, военному делу, гражданским обязанностям. Сексуальный элемент был частью этой конфигурации.

Ключевой вопрос: является ли это «обменом»? По формальным критериям – денег не платилось. Но структурно это именно обмен, в котором валютой является не серебро, а знание, социальный статус и принадлежность к элите. Эромен предоставлял сексуальный доступ – и получал то, что в его обществе стоило значительно дороже денег: место в мире взрослых мужчин.

Из «Пира» Платона (около 385 г. до н. э.), речь Диотимы:

Платон создаёт здесь философскую легитимацию иерархии: тело юноши – инструмент восхождения к истине. Но структура власти никуда не исчезает – она лишь получает возвышенное обоснование. Историк Кеннет Дувер (Dover, 1978) показал, что реальная педерастия была значительно более «телесной», чем платоновский идеал: вазовая живопись изображает её с откровенностью, несовместимой с «чистой духовной любовью».

Одновременно греческое право карало мужскую проституцию с суровостью, не имевшей аналогов в отношении женской. Оратор Эсхин в речи «Против Тимарха» (346 г. до н. э.) апеллировал к закону Солона: гражданин, уличённый в продаже тела, лишался всех прав – права выступать в народном собрании, занимать должности, участвовать в обрядах. Причина – не в однополости, а в продаже: тот, кто продал своё тело, символически отказался от гражданской автономии. Асимметрия стигмы та же, что у женщин: покупатель – активная сторона, сохраняющая честь; продавец – пассивная, её теряющая.

КОНЦЕПТУАЛЬНЫЙ МОМЕНТ: Расширение понятия «валюты»

Греческая педерастия заставляет пересмотреть само понятие «ресурса» в сексуально-экономическом обмене. «Валютой» может быть:

• знание и образование – то, чего нельзя купить, но можно получить от наставника

• принадлежность к социальной сети (знакомства, рекомендации, доступ к кругам власти)

• символическое признание – быть избранным эрастом само по себе знак высокой оценки

• инициационный переход – отношения с эрастом маркировали переход от мальчика к гражданину

Это расширение позволяет увидеть механизм там, где денег нет вообще: в академической среде, кино, музыке, любой системе наставничества с выраженной асимметрией власти. Движение #MeToo является, среди прочего, историей о том, что происходит, когда эта конфигурация встречается с обществом, наконец начинающим её называть своим именем.

7. Древний Рим: первая правовая институционализация

Рим юридически оформил проституцию как институт: проститутки (meretrices) обязаны были регистрироваться у эдила и получать лицензию (licentia stupri). Регистрация влекла гражданскую смерть: женщина переходила в категорию infames – бесчестных лиц наряду с актёрами и гладиаторами.

Историк Томас Макгинн (McGinn, 1998) показал, что римская система преследовала не саму проституцию, а смешение статусов. Проституция была терпима именно потому, что она определяла границы нормы для «честных» женщин. Это – функция «морального периметра»: девиантная категория нужна системе, чтобы определить норму.

Римская система также зафиксировала прочную связь проституции с армией и рабством. Бордели следовали за легионами. Значительная часть meretrices были рабынями, чьи хозяева получали доход от их труда. Армия создаёт концентрацию мужчин без постоянных партнёрш; рабство создаёт людей без правовой защиты. Это сочетание воспроизводится от Рима до современных военных конфликтов.

Что касается мужской проституции, Рим ввёл закон Lex Scantinia (предположительно II в. до н. э.): он запрещал свободному гражданину занимать пассивную позицию в однополых отношениях – независимо от оплаты. Историк Крэйг Уильямс (Williams, 2010) показал, что римская система была организована вокруг оппозиции активный/пассивный, а не мужской/женский: «мужественность» определялась активной позицией. Любая пассивность была подозрительной. Мальчики-рабы в этой системе не рассматривались как субъекты вообще – предел, за которым «обмен» исчезает и остаётся только власть.

8. За пределами Средиземноморья: незападные конфигурации

Параллельно с античным миром в других цивилизациях складывались конфигурации, структурно схожие – но культурно принципиально различные. Три из них заслуживают отдельного внимания: индийские тавайифы, японское сюдо и девадаси.

Тавайифы Могольской Индии

Институт тавайиф – классических певиц и танцовщиц – существовал в северных городах субконтинента с XVI по начало XX века. Их ценили прежде всего за мастерство в классических рагах и поэтическом языке урду. Отношения с покровителями включали сексуальный элемент – но главным «товаром» было культурное, а не сексуальное.

Антрополог Вина Тальвар Олденбург (Oldenburg, 1990) показала принципиальный парадокс: тавайифы были одними из немногих женщин в Могольской Индии, имевших реальную экономическую независимость. Они владели собственностью, имели учеников, передавали профессию по женской линии. Британская колониальная администрация, приравнявшая их к «проституткам» в конце XIX века, разрушила этот институт – и лишила нескольких поколений женщин единственного пути к экономической самостоятельности.

Японское сюдо: воинская инициация через тело

В средневековой Японии сложилась конфигурация, структурно поразительно близкая к греческой педерастии. Институт сюдо (shudō, «путь юноши») был частью самурайской культуры приблизительно с XII по XIX век. Отношения между взрослым самураем (нэнся) и юношей-вакасю воспроизводили ту же схему: наставник обучает боевым искусствам и самурайскому кодексу, юноша сопровождает его в походах – и сексуальный элемент является частью союза.

Принципиальное отличие от греческого варианта – в культурной надстройке. Ямамото Цунэтомо в «Хагакурэ» (1716) описывает сюдо как практику, неотделимую от воспитания истинного воина: сексуальная верность наставнику прямо отождествляется с воинской верностью. Знание обменивается на тело – но этот обмен легитимирован не философией восхождения, а воинским кодексом чести.

Из «Хагакурэ» Ямамото Цунэтомо, 1716:

«Верность в любви» и «верность в бою» здесь прямо отождествляются. Это – принципиально иная система ценностей, чем та, которая стоит за любым европейским пониманием проституции: тело и честь нераздельны.

Историк Гэри Лёки (Leupp, 1995) показал, что сюдо в период Эдо распространилось далеко за пределы самурайского сословия: буддийские монастыри, торговые дома, театральная среда кабуки – все они выработали свои версии отношений наставник–ученик с сексуальным элементом. Актёры кабуки (кагэма), игравшие женские роли, нередко оказывали услуги состоятельным покровителям – это уже коммерческая форма, близкая к «чистой» проституции. Граница между «искусством» и «продажей тела» здесь столь же размыта, что и у греческих аулетрид.

Необходимо сказать прямо: и греческий эромен, и японский вакасю не были субъектами свободного выбора в современном смысле. Согласие было структурно предопределено – отказать наставнику означало лишиться социальных возможностей, которые только он мог предоставить. Описывать эти отношения как «обмен» значит описывать их структуру, а не давать им нравственную оценку. И именно эта структура – знание/инициация в обмен на сексуальный доступ при асимметрии власти – воспроизводится в современных профессиональных средах, пока асимметрия достаточно велика.

Девадаси: тело в пространстве храма

В Индии параллельно существовал институт девадаси – женщин, «посвящённых» храму, выступавших танцовщицами и музыкантшами. Их отношения с брахманами и состоятельными покровителями существовали в системе патронажа, а не прямой оплаты. Британское колониальное законодательство, запретившее систему девадаси в 1930-х годах как «проституцию», само по себе стало актом культурного насилия: оно уничтожило форму женской автономии, не предложив взамен ничего.

9. Эволюция отношений: от обмена к институту

Пройдя путь от малых групп охотников-собирателей до городов Рима и монастырей Японии, сформулируем эволюционную логику институционализации сексуально-экономического обмена – не как линейный прогресс, а как разветвляющийся процесс.

Стадия 1: встроенный обмен. В малых группах сексуально-экономический обмен существует, но не выделен в категорию. Он часть общей системы взаимных обязательств. Стигмы в современном смысле нет.

Стадия 2: обмен и собственность. Неолитическая революция превращает женскую репродуктивную функцию в объект собственности. Внебрачный обмен становится нарушением имущественных прав – и приобретает первый слой стигматизации.

Стадия 3: сакральная интеграция. Ранние цивилизации встраивают сексуальность в религиозный порядок. Часть женщин занимает специальный статус на пересечении сакрального и сексуального – не как «проститутки», а как медиаторы между мирами.

Стадия 4: городская институционализация. Города, деньги, анонимность и государство создают условия для проституции как специализированного института. Греция дифференцирует его по классовым линиям – и одновременно формирует альтернативный канал мужского обмена, где валютой является знание. Рим юридически оформляет и стигматизирует. Связь с армией и рабством закрепляет структуру, которая будет воспроизводиться тысячелетиями.