Набор отмычек

ПРОЛОГ: КОЖА И КОСТИ

Ты когда-нибудь трогал мертвую старуху?

Не свою бабушку. Не ту, от которой пахло яблочными пирогами и лавандой. Я про другую. Про ту, что лежала в гробу девять дней. Про ту, кожа которой стала слишком большой для костей.

Закрой глаза. Представь, что ты суешь руку в ведро с сырыми потрохами, которые пролежали на солнце три дня. Чувствуешь? Скользко, тепло, и под пальцами лопаются пузыри газа. Это близко. Но не то.

Представь мокрое мыло. То, которое лежало в луже воды в ванной, размякло, превратилось в слизь. А теперь представь, что это мыло — твоя мать. И оно ползет к тебе по лестнице.

Миссис Хэтэуэй лежала в гробу девять дней. Девять дней гравитация тянула жидкость из ее щек вниз, к затылку. Девять дней атласная подушка впитывала эту жижу. Девять дней ногти росли, закручиваясь внутрь ладоней, потому что руки были сложены на груди, и им некуда было расти, кроме как в собственную плоть. Девять дней кишечник, мертвый и холодный, урчал, переваривая сам себя. Звук был похож на урчание сытого, очень довольного зверя.

А потом крышка гроба открылась.

Не снаружи. Никто не пришел ее спасать. Изнутри.

Потому что даже у смерти есть ключи. И она научилась ими пользоваться.

АКТ I: ПОДБОР КЛЮЧА

Глава 1. Первый щелчок

Мир состоит из щелчков.

Первый щелчок — пуповина, которую перерезают акушерскими ножницами. Звук входящего в мир. Второй щелчок — крышка гроба, которая захлопывается над твоим лицом. Звук выходящего.

Все остальные щелчки между ними — это просто замки, которые мы пытаемся открыть, чтобы попасть туда, где тепло, где пахнет едой, где кто-то ждет. Или боится ждать.

Я сижу в пикапе. «Шевроле» 89-го года. Краска облупилась, как кожа после солнечного ожога. Окна запотели от моего дыхания. Я рисую пальцем круги на стекле. Смотрю на дом сквозь мутное стекло, и дом смотрит на меня.

В кассетнике хрипит голос Френчи. Френчи умер десять лет назад. Рак сожрал его легкие. Перед смертью он откашливал куски себя в банку и показывал мне. «Видишь, Малыш? — шептал он. — Даже тело — это замок. И его однажды взломают».

Сейчас его голос — просто магнитная лента, которая трется о головку. Но слова живут.

«Напряжение, Малыш. Все в напряжении. Замок не враг. Замок — это женщина, которая боится, что ее изнасилуют. Ты должен быть нежнее, чем любовник. Ты должен уговорить ее открыться. Ты должен стать ключом, который забыл свою форму».

Я выключаю запись. Тишина в машине густая, как кисель. Только мое сердце: тук-тук. Тук-тук.

Дом миссис Хэтэуэй стоит в низине. Улица Старых Дубов. Дубы здесь действительно старые. Их корни взломали асфальт, подняли его волнами, как застывшее море. Сам дом — серая доска, гниль, краска облупилась так, что под ней видно черное мясо дерева. Веранда провисает в центре. На ней слишком долго сидели двое. Потом не стало двоих. Потом не стало никого.

Луна спряталась. Это хорошо. Мне не нужно, чтобы луна меня видела.

Я курю. Сигарета тлеет в темноте, красная точка. Я смотрю на второй этаж. Темно. Все окна черные. Но занавеска в угловой комнате шевельнулась. Точно шевельнулась.

Я говорю себе: это ветер.

Но ветра нет.

Я тушу сигарету о ботинок. Не о перила крыльца. Я не вандал. Я — медвежатник. Есть разница. Вандал ломает то, что не может открыть. Я — решаю головоломки. Я уважаю механизмы. Даже те, что пытаются меня убить.

В бардачке лежит набор. Кожаный сверток, старый, потертый, как кожа на локтях нищего. Френчи подарил мне его, когда мне было восемнадцать. «Это твоя жена, — сказал он. — Твои дети. Твоя мать. Твоя гробница. Береги».

Внутри — моя жизнь. Г-образные натяжители, кирки, полулунные щупы. Сталь, закаленная в масле. Металл, который хранит тепло моих пальцев и холод чужих дверей.

Я беру сверток. Выхожу из машины.

Воздух — как мокрая тряпка по лицу. Пахнет мокрыми листьями, землей и чем-то еще. Слишком сладким. Как перезрелые персики, которые начали гнить, но ты все равно их ешь, потому что жалко выбросить. Этот запах оседает на языке. Я чувствую его вкус. Сладкий, тошнотворный, с привкусом металла.

Подхожу к крыльцу. Доски скрипят под ногами. Скрипят громко, как будто предупреждают кого-то внутри: «Идет! Проснись!»

Дверь. Старый добрый «Yale». Цилиндровый замок. Я такие люблю. У них есть память. Они помнят, как ключ входил в них тысячи раз. Они скучают по нему. Они ждут. Моя задача — стать тем ключом. Обмануть память металла.

Я опускаюсь на колени. Кладу набор на доски крыльца. Разворачиваю. Инструменты звякают, как столовое серебро на званом ужине. Но ужин здесь будет не для людей.

Беру натяжитель. Самый тонкий. Он входит в скважину почти без сопротивления. Как палец в ноздрю.

Закрываю глаза.

Пальцы — это мои глаза. Я чувствую первый штифт. Он не двигается. Заперт намертво. Второй — поддался. Чувствую пружину. Она давит вверх, хочет вытолкнуть мой инструмент. Она боится.

Не бойся, девочка. Я не сделаю больно.

Моя кирка находит головку штифта. Давление. Чуть-чуть. Не сломай. Не порань.

Пин первый...

Щелчок.

Этот звук громче выстрела. Он разносится по всему крыльцу, отражается от стен, возвращается эхом. Но для меня это — музыка.

Пин второй...

Щелчок.

Я чувствую, как цилиндр проворачивается на миллиметр. Чувствую душу этого дома. Она сопротивляется. Она не хочет пускать. Она знает, кто я. Она знает, зачем я пришел.

Пошел... пошел... ну давай...

Пин третий...

Щелчок.

Ручка поворачивается. Металл стонет. Дверь открывается.

Внутри — темнота. Такая густая, что кажется, ее можно резать ножом. И запах. Теперь он не просто в воздухе. Он набит в каждую щель, как вата. Затхлость. Нафталин. И это сладкое — теперь я понимаю, что это. Это запах тела, которое лежало слишком долго. Формалин. Смерть. И что-то еще. Что-то живое, что кормится смертью.

Я делаю шаг внутрь.

Дверь за мной захлопывается сама собой.

Я слышу, как щелкает замок. Тот самый, который я только что открыл. Он закрылся снова.

Я дергаю ручку. Заперто.

Изнутри.

Сердце пропускает удар.

— Это просто сквозняк, — шепчу я вслух. Голос звучит чужо, тонко, как у ребенка.

В темноте кто-то смеется. Тихо. Еле слышно. Или мне кажется?

Я включаю фонарик. Луч режет темноту, и в нем танцуют пылинки. Миллионы пылинок. Они кружатся, как снег. Как прах.

Я смотрю на дверь. На замок. Мой набор отмычек остался снаружи. На крыльце. Я выронил его, когда входил. Он лежит там, на досках, в десяти сантиметрах от меня. За дверью.

Я один.

В доме, который не хочет выпускать.

Глава 2. Фотографии с выколотыми глазами

Тишина.

Она бывает разная. Есть тишина пустого дома — плоская, как дешевое пиво, безвкусная. Есть тишина леса — живая, полная шорохов, которые ты просто не слышишь. А есть тишина дома, где кто-то есть, но не дышит.

Эта тишина — объемная. Она давит на уши, как вода на глубине. В ней слышно, как кровь шумит в сосудах. Как хрустят суставы, когда ты боишься пошевелиться. Как где-то в стене жуки точат дерево — цок-цок-цок, будто костяшки считают.

Я иду по коридору. Половицы скрипят под ногами. Каждый шаг — предательство. Каждый шаг говорит: «Я здесь. Я живой. Приди и возьми меня».

Передняя гостиная. Мебель в чехлах. Белые простыни на креслах делают их похожими на призраков, которые устали пугать и сели отдохнуть. На диване — отпечаток. Кто-то сидел здесь. Недавно. Простыня вмята, собрана складками.

На каминной полке — фотографии в рамках. Много. Целый ряд. Как солдаты на параде.

Я подхожу ближе. Свет фонарика скользит по стеклу.

Семья. Мужчина в форме пожарного. Молодой, красивый, с усами. Женщина — с длинными светлыми волосами, в летнем платье, смеется. Двое детей. Мальчик лет семи, девочка лет пяти. Они на пикнике. Расстелен плед, рядом корзинка. Солнце, трава, счастье.

Но кто-то взял черный маркер и закрасил им лица.

Нет. Не просто закрасил. Выколол. С такой силой, что продавил бумагу, разорвал картон, разбил стекло на одной из рамок. Осколки торчат, как зубы.

Глаза — черные дыры. Рты — черные дыры.

Я смотрю на эти дыры, и мне кажется, что они смотрят на меня. Сквозь время. Сквозь смерть. Сквозь меня.

Переворачиваю одну рамку. С обратной стороны надпись. Дрожащий старческий почерк, похожий на электрокардиограмму остановившегося сердца:

«Они ушли. Они не вернутся. Страховая заплатила. 13 апреля».

13 апреля. Полгода назад.

Я ставлю фото на место. Палец оставляет след в пыли. Здесь пыль везде. Толстый слой, как первый снег. Но я замечаю кое-что. На полу, перед камином, пыли нет. Кто-то ходил здесь. Недавно. Полоса на ковре, ведущая к лестнице. Следы босых ног. Маленьких. Женских.

Я смотрю на свои руки. Они дрожат.

Звук.

Сверху.

Скрип половицы. Медленный, тягучий. Потом еще один. Шаркающий. Кто-то прошел по коридору. Не шагами — волочением. Как будто ноги не отрываются от пола.

Я выключаю фонарик. Замираю. Становлюсь частью темноты.

Сердце. Тук-тук. Тук-тук. Слишком громко. Оно выдает меня.

Тишина.

Я считаю про себя. Раз. Два. Три. Четыре. Пять.

Ничего.

Я включаю фонарик. Луч бьет в потолок. Там, над люстрой, темное пятно на обоях. Сырость? Или что-то другое?

Старая проводка. Дом оседает. Трубы шалят. Я шепчу это, как мантру. Слова должны защитить. Но они не защищают.

Я здесь за деньгами. Страховая выплатила старухе компенсацию за всю семью. Почти полмиллиона. Она сняла все наличными. Никто не лез, потому что она была чокнутой. Сидела с ружьем на крыльце. Стреляла по воронам. Иногда по соседским собакам. Иногда просто в небо, чтобы слышать звук.

Потом она умерла. Сердце. Или тоска. Или просто решила, что хватит.

Деньги остались. Где-то здесь.

Моя задача — найти сейф.

Я иду на кухню.

Глава 3. Язык без костей

Кухня пахнет смертью еды.

На плите кастрюля. Я подхожу. Открываю крышку.

Внутри то, что когда-то было супом. Теперь это плесень. Пушистая, зеленая, с розовыми прожилками. Она дышит. Колышется от моего дыхания. На поверхности лопаются пузыри, и из них вырывается запах — такой кислый, что слезятся глаза.

Я захлопываю крышку. Отступаю. Спиной упираюсь в стол.

На столе — чашка. В чашке — чай. Черный, засохший, с пленкой на поверхности. Рядом — надкусанное печенье. Следы зубов. Маленьких. Старушечьих. На печенье — плесень, но другая, синяя.

Она сидела здесь. Прямо здесь. Ела это печенье. Пила этот чай. А потом пошла наверх и легла в гроб.

Или не легла. Может, ее положили. А она встала.

Я трясу головой. Не думать об этом. Деньги. Где сейф?

В раковине — тарелка. В тарелке — ложка. Ложка прилипла к тарелке коричневым налетом. Я трогаю ее пальцем. Она двигается. Под ней — черви. Маленькие, белые, они копошатся в остатках еды, жирные, довольные.

Я отдергиваю руку.

В холодильнике гудит мотор. Гудит ровно, как будто ничего не случилось. Как будто здесь все еще живут. Я открываю дверцу.

Свет загорается. Внутри — пусто. Только банка с огурцами. Рассол мутный, белый. В банке плавает что-то темное. Я вглядываюсь. Это палец. Женский палец. С ногтем, покрытым лаком. Лак облупился, но цвет угадывается — красный. Коралловый.

Я захлопываю дверцу. Отступаю. Сердце уже не тук-тук. Оно колотится где-то в горле, в ушах, в глазах.

Это не палец. Это огурец. Просто огурец, который испортился. Конечно.

Я убеждаю себя. Вру себе.

На полу — следы. Босые ноги. Они ведут из кухни к кладовке. И обратно. Много раз. Кто-то ходил здесь. Тысячи раз. Натирал дорожку в линолеуме.

Я иду по следам. Они приводят к кладовке. Дверь приоткрыта. Из щели тянет холодом. Не обычным погребным холодом. Другим. Тем, от которого немеют кости.

Я открываю дверь.

Внутри — темнота. Лестница вниз. Подвал.