# Тень двенадцати лучей

Тимур Бек

Япония начала XVII века. Эхо великой битвы при Сэкигахаре еще не затихло, а дороги Накасэндо полны опасностей и призраков прошлого. Главный герой, ронин Кайдзи. Случайная встреча в чайной лавке втягивает его в смертельную игру. Группа самураев и загадочная женщина по имени О-Рин охраняют лакированный футляр с секретными списками предателей, за которыми охотятся наемные убийцы. Чтобы спасти тысячи невинных жизней от политической расправы, Кайдзи и О-Рин вынуждены объединить силы против тайного культа «Сыны Солнца», стремящегося погрузить страну в хаос и огонь.

Ночной туман был густым, как рисовая каша, и пах сырой землей и застарелым пороховым дымом. Сэкигахара осталась позади – огромное кладбище надежд, где кровь еще не успела впитаться в глину. Я шел по дороге Накасэндо, чувствуя, как зазубренная гарда моей катаны бьет по бедру. Мой желудок был пуст, но разум – остер, как лезвие, которое, по слухам, могло рассекать саму серую хмарь.

Чайная лавка «Смеющийся Будда» возникла из мглы, словно призрак. У входа застыл каменный идол с отбитым лицом, а внутри дрожал огонек очага. Я вошел, ища тепла, но нашел лишь холодное напряжение.

У огня сидел старик-монах, монотонно точивший нож – вжик, вжик – ритм, который впивался в кости. Двое самураев клана Иида, чьи руки дрожали над чашками сакэ, охраняли лакированный футляр с золотым шнуром. В углу, под шляпой-амигасой, пряталась женщина, чье дыхание выдавало загнанного зверя.

Как только я вошел, рука одного из самураев легла на рукоять меча:

– Дорога закрыта, бродяга. Проходи мимо, если жизнь дорога, – прохрипел он.

Я прошел вглубь лавки, не делая резких движений. Я сел у самого края очага, сохраняя дистанцию, и положил свой меч справа от себя – знак того, что я не намерен обнажать его в ближайшую секунду.

– Ночь холодна, а туман скрывает ямы на дорогах. Я лишь хочу согреть руки и дождаться рассвета, – произнес я низким, спокойным голосом.

Самурай, чей меч наполовину вышел из ножен, медленно отпускает рукоять, но напряжение в комнате можно резать ножом.

Из кухонного полумрака, шаркая по циновкам, вышла хозяйка – сухая старуха с лицом, похожим на печеное яблоко. Она не спросила моего имени и не удивилась мечу. В эти дни тишина стоила дороже золота. Она поставила передо мной щербатую пиалу с горячим ячменным чаем, и её пальцы, покрасневшие от ледяной воды, едва заметно дрожали, когда она бросала опасливый взгляд на самураев у очага.

– Пей, путник. Туман сегодня такой, что в нем можно захлебнуться, – прошептала она и тут же отступила за перегородку, стараясь стать невидимой.

Пока я держал сосуд с чаем над угасающими углями, мой взгляд, привыкший подмечать детали в пылу сражения, фиксировал странности:

Золотой шнур футляра был завязан узлом «двойной петли», который используют в императорском дворце. Но лакированная поверхность футляра была покрыта глубокими царапинами, будто его пытались вырвать из рук или отбить в бою.

Два самурая не были воины переднего края. У них слишком нежные руки для тех, кто прошел Сэкигахару. Скорее, это чиновники или телохранители высокого ранга, которые впервые увидели настоящую резню. На подоле одного из них – пятна рыжей глины, которая встречается только в пяти милях отсюда, у старых заброшенных шахт.

Монах. Он продолжал точить нож. Вжик… вжик… ритм идеально ровный. Слишком ровный для старика.

Женщина в углу внезапно издала резкий, сухой кашель. Самураи вздрогнули, и один из них бросил на неё яростный, почти затравленный взгляд.

– Молчи, – процедил он сквозь зубы.

Затем он повернулся ко мне, прищурив глаза:

– Ты выглядишь как человек, который многое повидал, ронин. Скажи, встречал ли ты на дороге всадников в черных накидках без гербов? Мы… мы ищем отставших товарищей.

Я понял, что это была явная ложь. Черные накидки – знак синоби-моно или наемных убийц, которых в эти дни на дорогах больше, чем камней.

– В тумане все кони черные, а люди – лишь тени, – произнес я, глядя в самое сердце тлеющих углей. – Но если вы ищете всадников, то я слышал звон подков со стороны старых шахт. Ритм был неровный, будто кони устали. Не ваших ли друзей я слышал?

Самураи переглянулись, и в их глазах промелькнуло не облегчение, а настоящий, ледяной ужас. Один из них непроизвольно прижал локоть к лакированному футляру, будто защищая его от невидимого удара.

– Шахты… – прошептал тот, что помоложе. – Значит, они уже зашли с фланга.

Старик-монах впервые поднял голову. Его глаза, подернутые катарактой, казались слепыми, но он смотрел точно на самураев:

– В тех шахтах давно нет золота, только кости тех, кто его искал, – проскрипел он. – Туда идут те, кому нужно спрятаться, или те, кому нужно спрятать концы в воду.

Женщина в углу внезапно выпрямилась. Её шляпа-амигаса чуть сдвинулась, и я успел заметить в полумраке бледный подбородок и тонкую полоску шрама, идущую от угла губ – след от лезвия, а не от болезни.

– Они ищут не друзей, ронин, – её голос прозвучал чисто и холодно, несмотря на недавний кашель. – Они ищут тишины. А мертвые – самые тихие подданные нового сёгуна.

Самурай постарше резко встал. Его терпение лопнуло:

– Довольно! Слишком много лишних ушей для одной маленькой лавки. Ты, бродяга, – указал он на меня, – если хочешь дожить до рассвета, выметайся в туман прямо сейчас. А вы… – он обернулся к женщине и монаху, – не шевелитесь!

Он потянулся к золотому шнуру на футляре, намереваясь либо уничтожить содержимое, либо убедиться, что оно на месте. Но его пальцы дрожали так сильно, что он никак не мог развязать узел.

В этот момент снаружи, из тумана, донесся тихий, едва различимый звук: щелчок взводимого фитильного замка аркебузы.

Я понял, что через секунду в тонкие бамбуковые стены лавки полетят пули.

– Вниз! – крикнул я.

Одним мощным движением ноги я подбил тяжелый дубовый стол, за которым сидели самураи. Он опрокинулся, превращаясь в импровизированный щит. Вторым движением я рывком за ворот кимоно вытянул женщину из её темного угла, прижимая к полу за толстыми досками стола.

ТРАХ! ТРАХ-ТА-РА-РАХ!

Стены чайной лавки взрываются щепками. Тонкий бамбук и бумага сёдзи не способны остановить свинец. Тяжелые пули аркебуз прошивают хижину насквозь.

Я оглянулся, оценивая ситуацию.


Самураю помоложе, не повезло – пуля задела его плечо, и он с криком повалился на пол, прижимая руку к ране. Старший успел нырнуть за стойку, но его лицо теперь белее снега на вершине Фудзи.

К моему удивлению, старик исчез. Там, где он сидел, остался только перевернутый точильный камень.

Хозяйка, не издав ни звука, юркнула в узкий лаз под кухонным полом – старый тайник для зерна. Она видимо уже знала: в таких переделках выживают только те, кто умеет вовремя слиться с землей.

Лакированный футляр отлетел в сторону и теперь лежал на открытом пространстве, прямо в луче света от перевернутого очага. Золотой шнур был перебит пулей, и крышка чуть сдвинулась.

Женщина не кричала. Она тяжело дышала, её тело было напряжено, как тетива лука. В свете догорающих углей я увидел её глаза – в них не было страха, только холодная ярость. Она перехватила свой сверток.

– Они не оставят свидетелей, – прошептала она. – В футляре – поименные списки тех, кто предал Исиду Мицунари перед битвой. Если они попадут к Токугаве, потекут реки крови невинных. Если они сгорят – предатели останутся безнаказанными.

Снаружи уже был слышен хруст шагов по гравию. Нападавшие перезаряжали аркебузы, но двое или трое уже обнажили мечи и приближались к дверям. Времени на раздумье не было.

– Встаньте! Если хотите встретить рассвет, обнажайте мечи! – крикнул я самураям клана Иида. – Смерть уже в дверях. Умрите как воины или вас прирежут как скот в загоне!

Мой окрик подействовал на старшего самурая как удар хлыста. В его глазах не было спокойной решимости воина – там плескался чистый, животный ужас, который внезапно переродился в слепую, судорожную ярость. Он выхватил катану так неумело, что едва не задел собственное плечо, и закричал – громко, надрывно, пытаясь этим криком заглушить звон в ушах и страх перед неминуемой смертью.

Младшему повезло меньше. Пуля из аркебузы превратила его плечо в кровавое месиво. Он не затягивал узел зубами с ловкостью ветерана; он скулил, захлебываясь слезами, и судорожно пытался перевязать рану куском оторванного рукава, пачкая всё вокруг скользкой кровью. Наконец он, вскрикнув от боли, здоровой левой рукой вытянул короткий меч. Это не была боевая стойка – он просто выставил сталь перед собой, как щит, дрожа всем телом и понимая, что это его последний шанс не быть зарезанным на месте.

В этот момент первая тень ворвалась в проем. Это был наемник в черном – без доспехов, в легком облачении, приспособленном для бесшумных убийств. В его руках – длинное копье-яри.

Я не стал ждать удара. Вместо этого я скользнул вперед, сокращая дистанцию. Копье опасно на просторе, но в тесной лавке оно становится обузой. Я пропустил острие мимо плеча и нанес короткий, выверенный удар. Моя катана не просто рассекла плоть – она нашла сочленение костей. Наемник упал, не успев даже вскрикнуть.

Старший Иида принял на себя второго нападающего. В тесном пространстве завязалась хаотичная резня. Звон стали, хруст бамбука и тяжелое дыхание заполнили лавку.

Пока я держал дверной проем, женщина в углу не осталась безучастной. Она сбросила сверток – внутри оказалась не нагината, а пара коротких стальных цепей с грузиками – кусари-фундо. Она выбросила их с невероятной точностью, обвивая шею третьего нападающего, который пытался пролезть через дыру в стене, пробитую пулями.

Но снаружи всё еще оставались стрелки. Я увидел, как в тумане вспыхивает новый фитиль. Они не будут ждать, пока их товарищи справятся с нами – они собираются дать залп прямо по сражающимся, чтобы покончить со всеми разом.

– Они снова целятся! – крикнула женщина.

Я понимал: остаться внутри – значит стать мишенью в бамбуковой клетке. Когда я увидел в тумане искру фитиля, времени на раздумья не осталось. Я не стал поднимать павшего копейщика – в нем было добрых пять канов веса, мертвый груз, который пригвоздил бы меня к месту.

Вместо этого я рванул его за доспех, перекатывая тело в дверной проем и одновременно толкая его перед собой. Я использовал труп не как щит на руках, а как временный бруствер. В тот миг, когда я скользнул в проем, пригибаясь к самой земле, две пули ударили в плоть мертвеца. Глухой, влажный звук попадания и резкий толчок едва не придавили меня этим телом к порогу, но инерция броска позволила мне проскочить мимо.

Пороховой дым и щепки на мгновение скрыли мой рывок. Оставив позади бесполезную теперь ношу, я ушел в низкий перекат, исчезая в тумане прежде, чем нападавшие успели осознать, что их залп угодил в уже мертвого товарища. Мои руки дрожали от отдачи чужих попаданий, но я уже был тенью среди леса.

Силуэт первого стрелка я увидел у старого дерева. Он не успел вытащить катану – мой клинок, сверкнув в серой хмари, описал идеальную дугу. Сталь перерубила древко его меча вместе с пальцами и грудной клеткой.

Второй стрелок был более опытен. Он бросил аркебузу и откатился назад, в гущу тумана, исчезая из виду. Я слышал лишь его прерывистое дыхание где-то справа.

Вдруг из тумана раздался спокойный, сухой голос. Это не крик ярости, а холодный тон человека, привыкшего отдавать приказы:

– Ронин… Ты сражаешься за призраков проигранной войны. В этом футляре – имена тех, кто хочет мира под властью Токугавы. Отдай его нам, и ты уйдешь отсюда живым, с кошелем золота, которого хватит на десять жизней в Киото.

Я замер, прислушиваясь. Сзади, в лавке, слышен шум: кажется, самурай Иида хочет поднять футляр, а женщина с цепями пытается ему помешать.

– Не слушай его, ронин! – закричала она из лавки. – Эти списки – не для мира. Это смертные приговоры для тысяч семей, чьи земли хотят забрать победители!

Я закрыл глаза. В этот момент туман перестает быть помехой и становится моим союзником. Я перестал смотреть – я начал чувствовать.

Мир вокруг превратился в вибрации. Я слышал, как капля росы падает с листа клена, слышал неровный пульс раненого самурая в лавке. Но главное – я почувствовал изменение потока воздуха. Сверху.

На дереве затаился враг.

Тот, кто говорил со мной из тумана, был лишь отвлекающим маневром. Настоящий убийца – тихий и смертоносный – уже летел вниз, занося короткий меч для удара в основание моей шеи.

Я не оборачивался. Я просто сделал короткий шаг в сторону и, используя инерцию собственного движения, выбросил локоть вверх, а затем провел дуговой разрез над головой.

Мой клинок встретился с мечом нападающего в дюйме от моего плеча. Убийца – человек в маске, чьи глаза расширились от изумления – приземлился на корточки, но я уже перешел в контратаку. Один чистый, горизонтальный росчерк. Моя сталь проходит сквозь его кожаный доспех так же легко, как сквозь бумагу сёдзи.

В этот момент из лавки донесся вскрик и звук падения тяжелого тела.

– Простите, госпожа… но моя жизнь стоит дороже этих имен! – это голос старшего самурая Ииды.

Его показная отвага таяла с каждым новым ударом пуль в стены. Он стоял у стойки, вцепившись в меч побелевшими пальцами, и его взгляд метался по комнате, как у пойманной в силки птицы. Глядя на гору трупов у порога и слыша новые крики из тумана, он, кажется, впервые осознал, что «смерть за господина» – это не красивая строчка из хроник, а липкая кровь на полу и свист свинца.

Я поспешил назад, в лавку. И, как оказалось, вовремя.

Второй стрелок из тумана уже стоял в оконном проеме, протягивая руку за футляром.

– Отдай его, и мы позволим тебе уйти! – шипел наемник самураю.

Его дыхание стало частым, прерывистым. Когда снаружи раздался голос, предлагающий жизнь, я увидел, как дрогнул Иида. В этот момент он перестал быть самураем – он стал просто испуганным человеком, который отчаянно хотел оказаться где угодно, только не здесь.

Иида посмотрел на раненую О-Рин, затем на футляр, и в его глазах вспыхнул лихорадочный, болезненный блеск. Это было не решение, принятое разумом, а судорожный прыжок в пропасть.

– Мы все здесь ляжем! – выкрикнул он, и в его голосе сорвалась высокая, истеричная нота. – Эти списки – проклятие! Они не стоят того, чтобы кормить червей!

Он сделал шаг к футляру, и я понял: его дух сломлен окончательно. Ужас перед смертью оказался сильнее вековой чести, и теперь он был готов продать что угодно, лишь бы этот кошмар в тумане закончился. Ослепленный страхом за свою шкуру, самурай Иида уже протягивал футляр наемнику в окне.

Я не стал тратить слова на того, кто уже потерял честь. Для ронина предательство союзника в разгар боя – это гниль, которую нужно вырезать немедленно.

я сделал молниеносный выпад. Моя цель – не жизнь Ииды, а его способность держать добычу. Плоская сторона лезвия моей катаны с сокрушительной силой обрушилась на его запястья.

ХРУСТ!

Иида вскрикнул, его пальцы непроизвольно разжались. Лакированный футляр упал на залитый кровью пол, скользя по циновкам.

Наемник в окне, видя, что добыча ускользает, ныряет внутрь, выставив вперед нож-танто, но я уже в движении. Я перехватил футляр ногой, затем оттолкнул его движением стопы в сторону раненой женщины, и одновременно с этим развернул клинок острием к врагу.

Наемник замирает. Он видит мой взгляд – взгляд человека, который только что прошел сквозь сталь, свинец и туман, не дрогнув. Он понял, что золото Токугавы не поможет ему купить жизнь, если он сделает еще один шаг.

– Уходи, – мой голос звучит тише шелеста дождя, но в нем слышен приговор. – Твои товарищи кормят ворон снаружи. Ты хочешь присоединиться к ним из-за куска лака и старой бумаги?

Наемник замер, и на мгновение время в лавке остановилось. Он смотрел не на мой меч, а прямо мне в глаза, и в этом взгляде не было ненависти – только холодный расчет и профессиональное признание равного. Он видел мой след в тумане, видел гору трупов у порога и понимал: следующий его шаг означает верную смерть.

Он не стал бросаться в самоубийственную атаку и не проронил ни слова в ответ на мой вызов. Вместо этого он медленно, не разрывая зрительного контакта, убрал нож-танто в ножны. Это был короткий, почти незаметный кивок – дань уважения мастеру от мастера.


Затем он просто сделал шаг назад. Пока Иида за моей спиной продолжал скулить и захлебываться собственным страхом, наполняя комнату жалкими звуками, наемник исчез. Он не спрыгнул, не зашуршал гравием – он просто растворился в серой хмари за окном, словно его там никогда и не было. Без единого звука, без лишнего движения. В лавке осталась только вонь пороха, скулеж предателя и звенящая пустота там, где мгновение назад стоял достойный враг.

Туман начинал редеть, окрашиваясь в нежно-розовые тона утренней зари. Лавка «Смеющегося Будды» превратилась в решето, но она выстояла.

Женщина медленно поднялась, опираясь на стену. Она подняла футляр и посмотрела на перебитый золотой шнур:

– Ты спас не просто списки, ронин. Ты спас тысячи людей от ножа в ночи. Иида… он ответит перед своим кланом, если у него осталась хоть капля смелости не покончить с собой.

Затем она продолжила:

– Меня зовут О-Рин. Мой путь лежит в Киото. Списки должны быть уничтожены там, где их никто не найдет. Но дорога всё еще полна теней.

Когда туман окончательно рассеялся, стало видно, что младший самурай клана Иида все еще жив, хотя и находится на грани забытья. Он так и остался сидеть, привалившись к пробитой пулями стойке, баюкая свою раздробленную руку. Его лицо, испачканное гарью и слезами, выражало не ярость, а глубокое, опустошающее оцепенение человека, чей мир рухнул за одну ночь.

Я подошел к нему и бросил взгляд на его рану. Кровь почти перестала сочиться, но рука висела плетью – он больше никогда не сможет держать меч так, как раньше.

– Твой наставник предал и тебя, и твою честь, – произнес я, глядя на Ииду, который всё еще скулил на полу. – Но ты остался на месте, когда свинец прошивал стены. В этом было больше мужества, чем во всех его словах.

Юноша поднял на меня затуманенный взор. В нем не было благодарности, только немой вопрос: Что теперь?

– Ты выжил там, где должны были погибнуть все, – добавила О-Рин, проходя мимо. – Уходи в горы, парень. Забудь о списках, о кланах и о войнах, которые ведут старики. Найди себе другую жизнь, пока солнце еще встает для тебя.

Туман рассеялся, открывая чистую дорогу. Иида остался скулить на полу, а я снова стал тенью на тракте Накасэндо. Мой нож был остр, мой шрам молчал, а впереди ждал новый горизонт, где солнце всегда встает над кровью и честью.

– А где монах? – вспомнил я.

Монаха нигде не было. Ни у очага, ни в подполе, ни среди тел нападавших. Казалось, он просто растворился в воздухе в тот самый миг, когда прогремел первый залп аркебуз. Однако когда я подошел к перевернутому точильному камню, то заметил три вещи, которые заставили меня задуматься:

Одна из пуль, прошивших бамбуковую стену, должна была попасть монаху точно в грудь. Но вместо этого я увидел аккуратно срезанную пулю, лежащую на полу. Свинец был разделен надвое так чисто, будто его резали не в бою, а в ювелирной мастерской.

Рядом с точильным бруском лежал тот самый короткий нож, который старик точил весь вечер. Теперь он был обернут в чистую белую ткань. Я развернул его – сталь была невзрачной на вид, но, коснувшись её краем пальца, я понял, что никогда не держал в руках ничего более острого. На лезвии была выгравирована одна единственная кандзи: «Пустота».

На заднем дворе лавки, на влажной утренней земле, не было следов шагов. Зато на каменной статуе смеющегося Будды, у которой была отбита голова, кто-то оставил свежую ветку дикой сливы.

– В этих краях говорят, что иногда сами горы спускаются послушать разговоры путников. Считай, что тебе поставили оценку, ронин. И, кажется, ты сдал этот экзамен, – тихо произнесла О-Рин из-за спины.

Я вспомнил ритмичный звук вжик-вжик… Старик не просто точил нож. Он настраивал пространство вокруг себя, создавая ту самую «тишину», которая позволила мне услышать убийцу на дереве. Он не вмешался в бой, потому что истинный мастер не обнажает меч там, где достаточно одного лишь присутствия.

Перед тем как выйти со мной на дорогу, О-Рин подошла к разбитой стойке. Она выудила из-за пазухи тяжелый кошель и, помедлив, положила его на уцелевший край дубового стола.

– Выходи, мать, – тихо позвала она. – Здесь больше не в кого стрелять. Из-под пола показалось бледное лицо старухи. Она смотрела на разгромленное заведение с немым отчаянием.

– Здесь хватит, чтобы починить стены и кормить путников до конца года, – О-Рин коснулась её руки, – считай это платой за то, что твоя лавка сегодня стала крепостью для тех, у кого нет дома.

Старуха дрожащими пальцами прижала кошель к груди, а мы вышли в редеющий туман.

– Ты владела этим всё время, – произнес я, указывая на ее кусари-фундо, – Почему ты ждала, пока пули превратят лавку в щепки?

О-Рин подняла на меня взгляд, и в нем не было тени извинения.

– Мой приказ был прост: списки не должны быть обнаружены. Если бы я обнажила цепь при первом же шуме, я бы выдала себя. Моя задача – быть тенью, а не героем. Я до последнего надеялась, что туман и глупость Ииды отведут беду.

Она на мгновение прижала ладонь к груди, и я вспомнил её резкий кашель в начале ночи.

– Этот кашель… лишь следствие яда, которым меня пытались остановить два дня назад. Он сжигает легкие, но не мою решимость. Я вступила в бой только тогда, когда поняла, что живой мне отсюда не выйти, а списки уже некому будет передать. Прощай, ронин.

Она затянула узел на футляре, и я увидел, как дрогнули её пальцы.

Я спрятал нож «Пустота» за пазуху, поклонился О-Рин и пошел дальше своей дорогой. Теперь у меня было не только мое мастерство, но и напоминание о том, что даже в мире крови и предательства есть нечто незыблемое.


Зима в провинции Синано была беспощадной. Замок Касуми, прозванный «Туманным», полностью оправдывал свое имя: его высокие серые стены едва проглядывали сквозь пелену ледяной крупы. Снег хрустел под моими сандалиями-дзори, и каждый вдох обжигал легкие холодным металлом.

Я остановился перед массивными главными воротами. Двое стражников в тяжелых доспехах, припорошенных белым, мгновенно скрестили длинные копья-яри, преграждая путь.

– Назовись, бродяга, и говори, зачем пришел к воротам господина Мацудайры, – голос стражника был глухим из-за маски-мэнгу.

– Меня зовут Кайдзи, – ответил я, не опуская взгляда. – Я пришел по письму, которое было передано мне в Киото. Господин Мацудайра ищет тех, кто умеет видеть в темноте.

Стражники переглянулись. Один из них кивнул и ударил древком копья о землю. Спустя несколько минут тяжелая створка ворот со скрипом приоткрылась, и на мост вышел человек, чье присутствие, казалось, понизило температуру воздуха еще на несколько градусов.

Это был начальник стражи – Като Масанори. Его доспех был безупречен, а лицо, иссеченное старыми шрамами, выражало глубокое отвращение. Он посмотрел на мою потрепанную одежду и зазубренную гарду меча так, словно я был грязью, прилипшей к его подошве.

– Еще один «герой» Сэкигахары, – выплюнул он. – Лакеи из Киото присылают нам мусор и называют его «помощью». Господин слишком добр, раз открывает двери каждому ронину, потерявшему хозяина и честь.

Он сделал знак слуге, и тот вынес две тренировочные сабли – боккэны из тяжелого дуба.

– Я не доверяю письмам. Я доверяю стали, даже если она деревянная, – Като сбросил тяжелую накидку, оставшись в легком кимоно, и взял один из мечей. – Если ты не сможешь коснуться меня в течение минуты, ты уйдешь отсюда босиком по снегу. Если же выстоишь… возможно, я не прикажу выпороть тебя прямо здесь.

Снег продолжал падать, застилая взор. Като встал в классическую стойку школы Катори Синто-рю – его боккэн замер, нацеленный мне точно в горло.

Я почувствовал, как в кармане кимоно потяжелел нож «Пустота». Но здесь он был не нужен. Мне нужна была только тишина.

Снег продолжал валить, превращая тренировочную площадку перед воротами в белую арену. Като Масанори двигался быстро и мощно, как и подобает воину его ранга. Его боккэн со свистом рассекал морозный воздух, нанося удары, каждый из которых мог бы легко сломать ребра.

Но для меня мир снова начал меняться. Гневные выкрики стражников, скрип ворот и даже завывание ветра отошли на задний план. В голове возник знакомый ритм – вжик, вжик – эхо той самой ночи в лавке. Я не смотрел на меч Като; я чувствовал само движение его намерения ещё до того, как его мышцы приходили в действие.

Като сделал резкий выпад, целясь мне в солнечное сплетение. Я не стал блокировать удар – дуб просто переломил бы мою замерзшую руку. Вместо этого я лишь слегка развернул бедро, позволяя дереву пройти в дюйме от одежды. Я не сделал ни одного лишнего шага.

– Что ты делаешь? Бейся! – прорычал начальник стражи, разворачиваясь для горизонтального удара в голову.

Я присел, ровно настолько, чтобы кончик его меча взбил снег над моей макушкой. Мои движения были скупыми, почти ленивыми. В этой странной «тишине» я видел все его ошибки: слишком широкий замах, лишнее напряжение в плечах, тяжелое дыхание. Като был мастером силы, но он боролся с ветром, пытаясь разрубить туман.

Минута почти истекла. Масанори, разъяренный моей пассивностью, пошел в последнюю атаку – серию быстрых рубящих ударов. Я заскользил назад, едва касаясь пятками снега, уклоняясь ровно на то расстояние, которое было необходимо. В последний момент, когда он открылся после тяжелого удара сверху, я не стал бить его боккэном. Я просто мягко коснулся кончиком своего деревянного меча его запястья и замер.

Время вышло. Като застыл, тяжело дыша. На его безупречном кимоно не было ни пятнышка, но на лице читалось потрясение. Он понял: за всё это время я ни разу не был в опасности. Я не победил его в классическом смысле, но я показал ему пропасть между «умением сражаться» и «умением чувствовать пустоту».