# Аделаида Крестовская. Карты судьбы

Евгения Потапова

Она — бывший карточный шулер, а ныне уличная гадалка и мошенница, промышляющая в метро и в своей питерской коммуналке. Её оружие — острый ум, знание человеческой психологии и умение видеть людей насквозь. Жизнь приучила её выживать в любых условиях, но один обычный день переворачивает всё, прикосновение к артефакту — и аферистка из XXI века приходит в себя в Петербурге 1884 года. Без денег, без документов, без права на существование в этом времени героиня вынуждена снова выживать — теперь в мире газовых фонарей, конок, дворянских усадеб и суровых нравов XIX века.

Мистический триллер с элементами попаданчества, где прошлое и будущее переплетаются в причудливый узор, а главная героиня — женщина без иллюзий, готовая на всё ради выживания, — внезапно получает шанс на вторую жизнь. Но будет ли она лучше первой? И что делать со стражницами, которые пытаются разрушить её маленький бизнес? Примкнуть или встать на другую сторону?

Книга входит в цикл "Невские стражницы"

## Глава 1 Мошенница

Я ехала в метро на работу и рассматривала людей в вагоне. Внимательно изучала каждого, пытаясь хоть с кем-то установить зрительный контакт. Если получалось, то начиналось дальше всё самое интересное для меня и не очень интересное для клиента, хотя с какой стороны посмотреть, ведь отрицательный опыт — тоже опыт.

Вот какая-то рассеянная дамочка с надутыми гипертрофированными губами и огромными ресницами-опахалами чиркнула по мне отсутствующим взглядом и снова стала бродить глазами по лицам пассажиров. Но я точно знала, что как только ее мозг обработает информацию, то она снова вернется ко мне. Мысленно я уже составляла ее психологический портрет. Явная стерва, которая считает себя выше других. Едет в общественном транспорте, словно королева делает одолжение нищебродам. Большая вероятность, что имеет тряпку мужа или парня с огромными ветвистыми рогами и парочку любовников с толстыми кошельками — иных эта фифа за людей не считает. Обычно я никогда не ошибалась.

Вот и в этот раз всё пошло по плану. Она снова вернулась ко мне и стала беззастенчиво с какой-то надменной брезгливостью рассматривать мою внешность. Конечно, внешность у меня была яркой и колоритной: черные как смоль волосы, пара седых прядей, которые выделялись, навыкате черные маслянистые глаза, смуглая кожа, яркие пухлые губы и безобразный шрам на щеке — напоминание о моей буйной и шальной молодости. Я походила на типичных представителей цыганских кровей, однако одежда и всё остальное в моем облике говорило, что я обычная среднестатистическая женщина. И вот этот диссонанс многих выбивал из привычной картины мира и играл мне на руку.

Я подхватила свою трость и, хромая, направилась в сторону дамочки. Благо рядом с ней было свободное место. Она скривилась и отодвинулась от меня подальше. Однако зрительный контакт был уже пойман, а остальное было делом техники. Уселась и довольно быстро с ней заговорила. Мои руки достали из кармана привычную колоду карт с оракулом, и я, быстро перетасовав ее, стала рассказывать жизнь этой дамочки. Она слушала меня как завороженная, уставившись в яркие картинки в моих руках.

— Ну что, милая, а теперь посмотри на меня и скажи, хочешь ли ты, чтобы в твою жизнь вошли несчастья, чтобы ты тяжело заболела, а твоя природная красота увяла и испарилась? Или твой богатый любовник умер и оставил тебя ни с чем? — проговорила я с легким цыганским акцентом (в обычной жизни его не было).

Она подняла на меня затуманенные глаза, в которых читался страх за свою шкурку.

— Нет, — пролепетала она.

— Тогда от богов нужно откупиться, что-нибудь пожертвовать им, и тогда они повернутся к тебе своим лицом и не станут насылать болезни и несчастья на тебя, а у тебя появится очень обеспеченный любовник, который тебя не только в Дубай свозит, но и подарит большую квартиру на Патриках.

Она закивала головой, как китайский болванчик.

— Идем, — я схватила ее за руку, и на очередной станции мы вышли.

Прошли до банкоматов. Она сняла некоторую сумму с карточки и протянула мне деньги.

— А теперь, милая, езжай, куда ехала, я проведу нужный обряд, и всё у тебя сложится так, как надо, будешь в золоте купаться и дубайский шоколад кушать, — проговорила я, быстро убирая деньги в укромное место.

Дамочка зачем-то перекрестилась, развернулась и потопала обратно к станции. Я же решила прокатиться несколько остановок наземным транспортом. Обычно клиенты приходили в себя через несколько часов, иногда к вечеру, но некоторые очухивались через пять минут после того, как их кошелек становился легче на несколько тысяч. Так что не стоит искушать судьбу и нарываться.

Я зашла в троллейбус, который ходил редко, но по нужному мне маршруту. Села у окна, наблюдая, как город суетится за мутным от грязи стеклом. Деньги приятно грели бок через подкладку куртки. Сумма была хорошей — женщина попалась внушаемая и, судя по качеству пальто, не бедная. Таких я любила больше всего: они не снимают последнее, но расстаются с деньгами легко, словно надеются купить у судьбы индульгенцию.

Я поймала себя на мысли, что думаю о ней без злости, даже с какой-то отстранённой благодарностью. В конце концов, я ничего у неё не украла в прямом смысле. Я продала ей иллюзию контроля над хаосом. Разве это не то же самое, что делают попы в золотых рясах или психологи за пять тысяч в час? Только мои услуги были с доставкой на дом, так сказать, прямо в вагон метро.

Троллейбус дёрнулся и поехал. Я смотрела на своё отражение в стекле. Этот шрам... Старая история. Когда-то я действительно жила по-другому. Не цыганка, нет, хотя акцент и образ пришлось освоить досконально. Лет до двадцати трех я была классическим шулером, профессиональным игроком в карты. Мы гастролировали с отцом по всей стране. Работали в паре, иногда брали кого-нибудь проверенного третьим.

Жили на широкую ногу, ни в чем себе не отказывали, пока в одном южном городе я не села играть против не тех людей. Отец тогда остался в гостинице, сказал, что чуйка у него нехорошая. А я молодая, глупая, самоуверенная — полезла. Игра была крупная, ставки росли. Я вела их красиво, дала выиграть по мелочи, подпустила близко, а потом одним ударом сняла приличный куш. Они улыбались, когда отдавали деньги. Это должно было меня насторожить.

В подворотне у гостиницы меня ждали трое. Били долго, с расстановкой. Не чтобы убить, а чтобы запомнила на всю жизнь. Переломали все пальцы, чтобы не могла ими больше быстро двигать и мухлевать. Шрам на щеке оставили как подпись. Сказали напоследок: «Ещё раз увидим в нашем городе — порежем на ремни и тебя, и твоего отца». Отец нашёл меня в луже крови, отвёз в больницу, а сам пропал на три дня. Вернулся злой, молчаливый, с перевязанной рукой.

Я провалялась в больнице больше полугода. Меня собирали по частям, потом длительная реабилитация. Как только появилась возможность, мы сразу уехали из этого города. Играть по-крупному он мне запретил навсегда. Сказал, что для этого нужно иметь либо «крышу», либо холодное сердце, либо быть полным психом, которому плевать на последствия. Во мне, по его мнению, не было ничего из этого. Я была просто талантливой девочкой, которая слишком любила риск.

Через два года отца не стало. Сердце. Я осталась одна в двадцать пять лет с его долгами, его связями и его репутацией, которая работала против меня. Я все бросила и уехала в Питер, чтобы навсегда затеряться на его улицах. Пришлось выживать. Искать нишу, где не нужно выходить на крупные ставки, где клиенты сами приходят к тебе, а если и приходят в себя, то идти в полицию им стыдно. Цыганский гипноз, уличная «магия», карты Таро и Оракул — это было безопасно, прибыльно и почти законно. Почти.

Карты сопровождали меня всю жизнь. Меня воспитывали бабка с прабабкой. Мать родила меня, воспитала до двух лет, а потом приехала к отцу и оставила меня около квартиры. Он же меня передал старшим родственницам, а затем отправился в места не столь отдаленные.

В прабабкиных венах текла какая-то часть цыганской крови — её мать была цыганкой из касты гадалок, но в таборе жить не стала, а сбежала с красавчиком другой национальности. Однако дочь свою всему научила — и гаданиям, и цыганскому гипнозу, и хиромантии, и еще чему-то такому, к чему у меня не было никакого дара и способностей, да и относилась я ко всему этому с долей скепсиса.

Пока отца не было, старуха научила меня практически всему. Я с удовольствием изучала карты, рассматривала картинки, запоминала значения. Правда, я не могла гадать так, как она, не видела объемные образы, но могла практически точно спрогнозировать будущее, глядя на человека, и, конечно, карты. А если человек в это не верил, то я использовала цыганский гипноз. Этим я владела в совершенстве.

Когда я попала в Питер, то все эти умения мне пригодились. Однако раз в месяц я все же ходила играть в карты в дань памяти отцу, ну и небольшого, а иногда вполне приличного выигрыша.

## Глава 2 Все пошло по...

Троллейбус остановился на моей остановке. Я вышла, хромая сильнее обычного — нога всегда ныла к перемене погоды, и сегодня, кажется, собирался дождь. До дома было десять минут ходьбы дворами. Я любила этот маршрут: здесь можно было заметить хвост раньше, чем он заметит меня. Сегодня хвоста не было. Только редкие прохожие, спешащие укрыться от надвигающегося ливня.

В парадном пахло кошками и сыростью. Я поднялась на свой второй этаж, дважды повернула ключ в замке, вошла. Тишина. Квартира встретила меня привычным непередаваемым запахом питерской старой коммуналки. Я снимала в старом дореволюционном доме комнату и работала, у меня тут был гадальный салон. Хотя какой салон, громко сказано, просто место, где я рассказывала судьбу, предсказывала будущее и раздавала советы доверчивым гражданам. Дома я не принимала людей не только из суеверных соображений, но и в целях безопасности, да и вообще, как говаривал мой отец: «Не гадь там, где ешь, и не работай там, где живешь».

Сегодня у меня было назначено четыре сеанса. Первый клиент должен был подойти к одиннадцати. Я посмотрела на часы — пятнадцать минут одиннадцатого. Было время выпить чаю, переодеться и мысленно подготовиться к рабочему дню. Снять с себя образ уличной гадалки, которая обрабатывает лохов в метро, и надеть личину респектабельной ясновидящей, принимающей на дому.

Комната моя была обставлена со вкусом. Темные шторы, тяжелые, бархатные, почти не пропускали свет. На стенах — пестрые ткани с восточным орнаментом, привезенные когда-то с блошиного рынка. В углу — небольшой столик, накрытый расшитой скатертью, на нем хрустальный шар, свечи в тяжелых подсвечниках и, конечно, карты. Много карт. Разные колоды — Таро, оракулы, обычные игральные, потертые до неузнаваемости. Каждая колода хранила память о сотнях судеб, о страхах и надеждах людей, которые сидели напротив меня и жадно ловили каждое слово. Прабабкину особую колоду я хранила в шкатулке и доставала ее в редких случаях.

Я включила электрический чайник, зажгла разные благовония и быстро переоделась в одежду, соответствующую моему образу: распущенные черные волосы с парой седых прядей, золотые дутые серьги-кольца, монисто на шею, крупные перстни на пальцы, черная блузка с широкими рукавами и несколько слоев юбок. На плечи накинула шаль, расставила свечи, положила несколько колод карт на стол, задвинула шторы, создав приятный полумрак — к приему я была готова.

Салон мадам Аделаиды Крестовской открыт. Вообще, у меня настоящая фамилия по паспорту Спиридонова, да и зовут меня Катерина, но для клиентов должно быть все загадочно. Я взяла имя своей прабабки — Аделаида, а фамилия у меня родилась, когда из колоды выпал Туз Крести (Трефы). К деньгам, — решила я, убирая карту на место. Фамилия Трефовая мне не понравилась, а вот Крестовская попала в кон и звучала благородно.

Ровно в одиннадцать раздался звонок. Я посмотрела в глазок — на площадке стояла полная женщина лет пятидесяти, нервно теребящая ремешок сумочки. Типичная клиентка: проблемы с мужем или с деньгами, или со здоровьем, а скорее всего — всё сразу. Такие приходят за чудом, за надеждой, за обещанием, что завтра будет лучше, чем сегодня, в общем, за волшебной таблеткой и палочкой в одном флаконе.

Я открыла дверь, надела на лицо загадочную полуулыбку.

— Проходите, я вас ждала. Карты сегодня говорили, что придет человек, которому нужна помощь свыше.

Женщина расцвела. О, как я знала этот момент — когда клиент слышит то, что хочет услышать, и его сопротивление тает, как сахар в горячем чае.

— Здравствуйте, я по записи, мне подруга посоветовала, она у вас была, сказала, вы так точно всё видите…

— Да-да, проходите, присаживайтесь, — я указала на кресло напротив столика. — Снимите обувь, поставьте сумочку вот сюда, расслабьтесь. Хотите чаю? Травяной сбор, он успокаивает и открывает каналы восприятия.

Женщина закивала, усаживаясь, озираясь по сторонам с благоговейным ужасом. Я включила тихую музыку — запись пения птиц и шума воды, купленную когда-то в переходе за сто рублей. Антураж решает всё.

Я разлила чай, села напротив, взяла в руки колоду Таро. Перетасовала, дала снять клиентке, разложила веером на столе.

— О чем хотите спросить? — мой голос стал тише, глубже, с легкой вибрацией, которая успокаивает и одновременно держит в напряжении.

— О семье, — выдохнула женщина. — О муже. Мне кажется, у него кто-то есть. Я не знаю, что делать, как сохранить…

Я кивнула, делая вид, что внимательно изучаю карты. На самом деле я уже видела всё по ее лицу, по ее рукам, по тому, как она сжимает кружку, как прячет глаза. Муж изменяет, и она об этом знает, но боится остаться одна, готова хвататься за любую соломинку.

— Вижу соперницу, — начала я привычную партию. — Моложе вас, навязчивая, работает с ним вместе… Но вижу и другое — это временно. У вас сильная энергетика, вы можете вернуть его, если сделаете то, что я скажу.

Глаза женщины загорелись надеждой. Бинго!

Следующие полчаса я водила ее по лабиринту из общих фраз, точных попаданий (которые легко высчитать по возрасту и внешнему виду клиента) и туманных обещаний. К концу сеанса она была готова на всё. Я назначила ей «специальный обряд на возвращение мужа» за отдельную плату, попросила принести фотографию супруга, его личную вещь и, конечно, деньги на свечи и жертвоприношение богам. Три тысячи за сеанс и пять на приношения. Для нее это было копейками по сравнению со страхом потерять мужа.

Когда она ушла, счастливая и окрыленная, я выдохнула и позволила себе улыбнуться. Восемь тысяч за час работы. Неплохо. А будет еще три сеанса.

Вторым пришел молодой человек, студент, с вопросом о сдаче экзамена. Он нагло развалился на стуле, закинув ногу на ногу, и с каким-то неприятным липким взглядом рассматривал меня, поигрывая брелоком от дорогой тачки. С такими наглецами лучше не связываться, но тысячу я с него вытянула на «зарядку удачи». Третьей — пожилая женщина, хотела узнать, когда внук женится. С ней пришлось повозиться дольше, мы с ней просто поговорили по душам, и в качестве благодарности она оставила полторы тысячи на чай с конфетками и обещала привести невестку.

Последний, четвертый, был назначен на четыре часа дня. Я ждала его с особенным интересом, потому что записывался он по телефону и голос у него был странный — напряженный, будто тревожило его что-то. Такие клиенты либо ничего не приносят, либо приносят большие проблемы.

Ровно в четыре раздался звонок. Я открыла. На пороге стоял мужчина лет сорока. Очень хорошо одет, с дорогими часами на руке и с пакетом. Я опиралась на трость, внимательно рассматривая его, раздумывая, впускать его или нет в квартиру. Меня напрягал тот самый пакет, в нем явно проглядывалось что-то тяжелое.

— Я могу войти? — спросил он. — Я записывался. Мы с вами разговаривали по телефону.

Я ему ничего не ответила, а продолжила его рассматривать.

— Я нашел у дедушки на чердаке один загадочный предмет. Вы можете рассказать мне его историю. Я в интернете прочитал, что это камень из карельских петроглифов, — мужчина переминался с ноги на ногу. — Я хорошо заплачу. У меня есть деньги.

Он вытащил пятитысячную купюру и покрутил перед моим носом. Только это привело меня в чувство, и я впустила его в комнату.

— Проходите, — посторонилась я. — Присаживайтесь за столик. Чаю?

— Я аллергик, ничего не пью в гостях.

— Как знаете, — пожала я плечами и взялась по привычке за колоду карт.

Мужчина вытащил из пакета булыжник и уложил его на стол. Я снова напряглась и пододвинула к себе трость поближе. Не хотелось бы получить по голове каменюкой.

— Да вы не бойтесь, — усмехнулся он. — Я не собираюсь причинять вам вреда.

Он положил деньги на блюдце.

— Мне кажется, что этот камень какой-то особенный. Понимаете, вокруг него периодически возникает какое-то странное свечение, а еще находящиеся рядом предметы начинают сами по себе передвигаться, — шепотом сказал он. — У меня даже запись этого есть на телефоне. Я не сумасшедший.

Я скосила глаза на деньги и не стала ничего ему отвечать, пододвинула к себе камень со странными какими-то детскими рисунками. Стала водить по нему пальцами, бормоча что-то себе под нос. Надо было делать видимость, что я его внимательно изучаю. Затем я встала, подошла к кофейному столику и взяла в руки старую прабабкину колоду карт. Вернулась назад и стала машинально раскладывать на камень карты.

В один миг перед глазами все поплыло, и я вырубилась.

## Глава 3 Пробуждение

Очнулась от холода на полу собственной комнаты совершенно голая.

— Это что за фигня? — промычала я, тряся головой и одновременно прислушиваясь к собственному телу. Перед глазами все плыло и никак не хотело собираться в единую картинку.

Этот козел, наверно, ударил меня по голове своим булыжником и обокрал. Надо было его прогнать еще на том этапе, как он мне стал рассказывать, что вокруг камня летают предметы.

— А раздевать-то зачем? Может, деньги искал на теле? — предположила я.

Прислушалась к себе — нет, меня не били и не насиловали.

Глянула на свои пальцы — колец не было. Схватилась за уши — нет серег. Тут меня снова торкнуло, и я вытянула вперед руки и посмотрела на свои ровные пальцы. После переломов они были искривлены, некоторые плохо сгибались, а в каких-то пропала чувствительность. А тут пальчики ровненькие, один к одному. Я ими пошевелила — все прекрасно работало и никаких болевых ощущений.

— Как такое может быть?! — удивилась я.

Постепенно комната вокруг меня обрела четкость. Она вроде была моей, и одновременно нет. Вся та же допотопная мебель, но пропали яркие ковры, испарились карты со стола, появилась беленькая вышитая скатерть. Исчезли тяжелые бархатные шторы и мой кофейный столик с разными атрибутами.

— Что за чертовщина? — пробормотала я себе под нос.

За небольшой ширмой угадывалась кровать. В моей же комнате стоял советский диван и два кресла, и никакой кровати, а тем более ширмы.

— Это получается, что он меня обокрал, раздел, переставил мебель что ли? Чушь какая-то, бред какой-то, — помотала я головой, — Да и голова не болит.

Я стала ощупывать свою голову и с удивлением обнаружила, что на голове исчезли шрамы. Провела ладонью по лицу — там тоже не было шрама.

— И стер мне шрамы и исправил пальцы? Такого не может быть. Я, наверно, в коме, а это мой персональный глюк. Точно, однозначно. Но, блин, как же мне холодно. Я, наверно, на каталке замерзла.

Уселась по-турецки и стала рассматривать комнату, рассуждая вслух. Потом схватила себя за колено. С моей травмой сесть так я точно не смогла бы. Чашечка у меня была раздроблена, и нога почти не сгибалась.

— Нет, однозначно такого не может быть, — решила я, — Но мне холодно, и хоть это мой персональный глюк, но надо поискать хоть какую-то одежду, а то я застужусь к чертям собачьим.

Встала с пола и направилась к дубовому комоду. Глаз мой зацепился за стол, вернее за записку, которая на нем лежала. Взяла в руки пожелтевшую бумагу и попыталась вчитаться в строки. Ее явно писали пером, кое-где слова были размыты, вероятнее всего, кто-то рыдал, когда ее писал. Половину слов я не разобрала, но там что-то было про позор и что она такого не вынесет, но по-прежнему горячо любит и надеется на встречу в загробном мире. Я уперлась взглядом на подпись и дату — 12 апреля тысяча восемьсот восемьдесят четвертый год.

— Вот ведь вашу маму за ногу, — я плюхнулась на стул голой жопой.

Я хлопала глазами и всматривалась в письмо снова и снова.

— Не может быть такого. Я в коме. Однозначно в коме!

Но ледяной стул под задницей говорил, что все это происходит в реальности. — Наверно, этот крендель надо мной прикололся, — решила я и снова посмотрела на свои руки, — А может, я просто оказалась в какой-то другой реальности или это кома и мои мозги мне вот такой финт ушами сделали и интересное кино показывают. Ладно, рассуждать можно долго, но в таких условиях можно и воспаление получить на весь организм.

Я отложила письмо и направилась к комоду. Не дойдя до него, вдруг меня пронзила одна нехорошая мысль. Я в несколько прыжков оказалась за ширмой.

— Так я и думала! Да что же за наваждение!

На кровати лежала синяя девица, покрытая трупными пятнами. Ее рот был слегка приоткрыт, так же как и мутные глаза, и она смотрела невидящим взором куда-то в потолок.

— Вот тебе и здрасьте. Давно не виделись. Мозг, ты бы мог меня и в рай отправить, а не в комнату с дохлой девкой.

Я обшарила труп, но ни серег, ни колец, ни каких цепочек с медальонами на ней не было, и, судя по ее худобе и не очень хорошим зубам, девица явно недоедала.

— Нищая, даже крестика нет, — вздохнула я, — Надеюсь, платье с трупа снимать не придется. Бельишко хоть у тебя имеется запасное?

В комоде я нашла одни нижние тонкие штаны по типу панталон, плотную льняную нижнюю сорочку и два батистовых платочка.

— Ни колгот, ни чулок, ни носков, — скривилась я, натягивая добытое белье. — И как ходить по промозглому Питеру?

Я заглянула за ширму и посмотрела на покойницу. На ногах у нее имелись заштопанные чулки.

— Ну нет, обойдусь, — скривилась я и направилась к массивному дубовому шкафу.

Этот же шкаф стоял у меня в комнате. Я и искала помещение со старинной мебелью, и вот теперь я вижу, откуда она взялась. Открыла шифоньер и увидала одно единственное темное платье из грубой шерстяной ткани. Вероятнее всего, девушка служила где-то гувернанткой, и жалование у нее было такое, что даже лишние панталоны с чулками себе приобрести не могла, не говоря уже о втором платье. От одежды шел весьма специфический запах, но выбирать не приходилось.

— Ну хоть что-то, — вздохнула я, доставая платье из шкафа, — Надеюсь, оно придется мне впору.

Я натянула его. Платье село как влитое, будто шили на меня. Странное ощущение — я никогда не носила такую одежду, но тело двигалось в ней привычно, словно всю жизнь только в таких и ходило. Я подошла к огромному зеркалу — еще одна вещь, которой в моей комнате отродясь не было, ибо держать в гадальном салоне такие вещи — плохая примета. Уставилась на свое отражение.

Из зеркала на меня смотрела та же я, но другая. Словно я помолодела лет на десять. Черные волосы разбросаны по плечам, седые пряди выделялись яркими белилами. Кожа чистая, без единого шрама. Глаза те же — огромные, черные, навыкате, но без той затравленной волчьей настороженности, которая появилась у меня после всех передряг. Я поднесла руку к лицу, провела по щеке — гладко. Нет шрама. Нет.

— Твою ж дивизию, — прошептала я своему отражению. — И что мне теперь с этим делать?

Я отошла от зеркала и снова посмотрела на труп. Девушка лежала все так же неподвижно, с открытыми глазами, и в этой неподвижности было что-то жуткое, неправильное. Я подошла, закрыла ей веки. Пальцы коснулись холодной кожи, и меня передернуло.

— Прости, милая, — сказала я тихо. — Не знаю, кто ты и как тут оказалась, но спасибо за одежду. И за комнату, видимо, тоже спасибо. Разберемся.

Я вернулась к столу, перечитала письмо. Теперь, когда паника немного отпустила, я смогла разобрать больше. «Дорогой мой Александр… не могу жить с этим позором… матушка прокляла… общество отвернулось… люблю тебя больше жизни… встретимся на небесах…» Подпись: «Навсегда твоя, Елизавета». Дата — 12 апреля 1884 года.

Елизавета. Значит, покойницу звали Елизаветой. И она явно покончила с собой из-за какой-то любовной истории. Я оглядела комнату — ни писем больше, ни записок, ничего, что объяснило бы, что здесь произошло. Только этот предсмертный клочок бумаги. Да и если честно, то меня мало это волновало.

Я подошла к окну, отдернула занавеску. За окном был Питер. Я узнала его сразу — этот особенный серый свет, эти крыши, этот промозглый воздух, который чувствовался даже через стекло. Но Питер другой. Нет высоток, нет машин, нет рекламных щитов. Улица внизу пустая, мощенная булыжником, по ней медленно едет конка, запряженная парой лошадей. Люди в старомодной одежде идут по тротуарам, женщины под зонтиками, мужчины в цилиндрах. Все степенно и чинно.

Я отшатнулась от окна и села на стул. Ноги подкашивались.

— Так, — сказала я вслух, потому что голос помогал успокоиться. — Давай логически. Я была в своей квартире в двадцать первом веке. Пришел мужик с камнем. Я коснулась камня, разложила карты, и… и что? Вырубилась? Умерла? Переместилась? Этот камень на самом деле волшебный?

Я посмотрела на свои руки. Ровные пальцы. Молодые. Ни одной мозоли от тяжелой трости, ни одного шрама от порезов и переломов.

— Ладно. Допустим, я каким-то образом попала в прошлое. И что теперь делать? Не сидеть же вечно с трупом в комнате? Тем более в скором времени она начнет вонять, да и хозяева могут прийти, потребовать оплату за комнату.

В дверь постучали.

## Глава 4 Умирать я не собираюсь

Я замерла. Сердце ухнуло в пятки, а затем вернулось обратно. Стук повторился — настойчивый, требовательный.

— Барышня Елизавета! — раздался женский голос из-за двери. — Барышня, вы дома? Я молочка принесла, свежего, парного! Откройте, барышня!

Я заметалась по комнате, как загнанная крыса. Труп! Нельзя, чтобы труп нашли! Нельзя, чтобы увидели меня! Я метнулась к двери, прижалась к косяку, стараясь дышать тихо.

— Барышня? — голос стал обеспокоенным. — Вы там? Я слышу, вы ходите. Откройте, Христа ради, я на минуточку! Вы же за молочко уже в прошлый раз заплатили. Сказали мне сегодня приходить.

Я лихорадочно соображала. Если я не открою, она позовет кого-нибудь, взломают дверь, найдут тело. Если открою — что я скажу? Здравствуйте, я самозванка, а настоящая Лиза вон там лежит, холодная?

— Барышня, мне ваш голос нужен! — голос за дверью стал каким-то странным, напряженным. — Барышня Лизавета, ответьте, ради бога!

Женщина продолжала стучать в дверь, голося.

— Она весь дом так на уши поднимет, — подумала я.

Я оглянулась на ширму, за которой лежала покойница. Потом на окно. Второй этаж, можно попробовать спрыгнуть, но тогда привлеку внимание, да и платье длинное, запутаюсь… И ноги, как-то новые ноги мне очень нравились, ломать их не хотелось.

— Барышня!

Я глубоко вздохнула, одернула платье, поправила прическу — жесты, которые делала сотни раз перед выходом к клиентам, только в другом мире, в другой жизни. Подошла к двери, отодвинула засов (старый, тяжелый), приоткрыла ровно настолько, чтобы видеть лицо.

На пороге стояла полная женщина лет пятидесяти, в простом крестьянском платье, с крынкой в руках. Лицо у нее было встревоженное, но при виде меня оно вытянулось от удивления.

— Барышня? — переспросила она, вглядываясь в меня. — Вы… Вы ли это?

— Доброго дня, — ответила я первое, что пришло в голову. — Нет, конечно. Я Лизаветы Петровны подруга. Она ушла заниматься с мальчиком. Попросила ее подождать здесь.

— Да Вы… — женщина запнулась, — Слава те Господи. Наконец Лизонька нашла работу.

Женщина принялась истово креститься одной рукой, второй прижимая к груди крынку с молоком.

— Я уж за нее молилась так. А то бедную девочку со скандалом выгнали из того дома. Дескать, она спуталась с хозяином дома. А как с ним не спутаться-то? Красавчик такой, все мозги девке задурил. А она вся такая несчастная только целыми днями плакала. Хотя я ей предлагала к тетке моей поехать и избавиться от позора. Она меня только отругала. Вы с ней поговорите, может, она согласиться. Ведь она такая худенькая. Кому она с лялькой на руках нужна будет?

— Хорошо, поговорю, — кивнула я и протянула руки, чтобы забрать крынку, — Давайте сюда.

— А, да, нате, — она всунула мне в руки крынку.

— Всего доброго, — сказала я и захлопнула перед ее носом дверь.

Прислонилась к ней спиной, выдохнула. Крынка в руках была теплой, парное молоко, настоящее, из-под коровы. Я не выдержала, сделала пару глотков и поставила ее на стол и снова посмотрела на труп.

Так. Времени мало. Скоро кто-нибудь еще придет, или эта баба растреплет соседям, что с Лизой что-то не так. Нужно решать, что делать дальше.

Я подошла к ширме, еще раз осмотрела покойницу. Худенькая, бледненькая, волосы русые, мышиного цвета, руки тонкие, пальчики длинные. Как она умерла? Я осмотрела шею — следов удушья нет. Запястья — порезов нет. Тогда что? Яд?

На столике у кровати стоял пустой стакан и пузырек с остатками мутной жидкости. Я понюхала — опим. Или ладанум, как его называли в девятнадцатом веке. Н-кая настойка, которую в те времена продавали в аптеках без рецепта как успокоительное. Выпила всю бутылку — и уснула навсегда. Как хорошо, что у нас теперь такого нет. Правда, в последнее время перебор с цензурой, и народ всеми силами пытается зашифровать слова, которые не велят говорить.

Я смотрела на нее и чувствовала странную связь с этой мертвой девушкой. Она тоже была одна, тоже доведена до отчаяния, тоже не видела выхода. Только у меня в моей жизни был выбор — выживать любым способом, драться, обманывать, красть, но жить. А она выбрала смерть.

— Глупая, — прошептала я. — Могла бы уехать, начать новую жизнь, спрятаться… Но кто я такая, чтобы судить?

Я услышала какой-то странный треск, словно кто-то ломал тонкий лед. Подняла голову, чтобы понять, откуда идет звук. Сверху по стене постепенно расползался белый иней, громко пощелкивая и хрустя.

— Что за чертовщина, — я встряхнула головой, пытаясь прогнать наваждение.

Морозный рисунок на стене исчез.

— Так, хватит тут рассиживаться и рассматривать труп. Надо собрать все, что мне в этом мире пригодится, и свалить по-быстрому, пока никто не приперся. Начать надо с обуви, — я посмотрела на свои босые ноги, — Ходить босиком в этом мире неприлично и небезопасно.

Около порога стояли старенькие, стоптанные ботиночки.

— Хоть бы подошли и не были малы, — тихо проговорила я, натягивая ботинок покойницы.

Они были мне слегка великоваты.

— Велико, не мало, — я притопнула ногой, — Пойдет для сельской местности. Еще бы где-нибудь чулки раздобыть. А денег у тебя совсем не было, дорогая?

Я посмотрела на покойницу и пошла шариться по мебели, но, кроме пачки писем, ничего не нашлось, ни копеечки, ни грошика.

— Ни сумки, ни ридикюля, — скривилась я.

На вешалке висел какой-то мешочек из грубой ткани по типу такого, в каких у нас дети сменку носят. Заглянула туда, но и он был пуст.

— Блеск и нищета куртизанок, — вздохнула я и зачем-то запихнула туда эту пачку писем.

Затем сняла и аккуратно свернула скатерть, туда же отправились батистовые платочки, две чайные ложечки и пара чашки с блюдцем. Больше ничего в этом доме не было. Еще на столе стояла чернильница с пером, но я побоялась ей испачкать скатерть.

— Хоть бы газетки тут какие были, я бы завернула, — проворчала я, — Жаль такую штуку тут оставлять, в хозяйстве все пригодится.

Все же я нашла около голландки несколько огрызков. Натолкала бумажек в саму чернильницу, завернула ее и перо, и также тщательно завернула бутылочку с чернилами в газету.

— Хоть бы не протекло. Жалко, если скатерть испортит.

На комоде нашла несколько шпилек и деревянный гребешок. Вот его я брать не стала, побрезговала. Расчесала волосы пятерней, заплела их в тугую косу. Шпильки воткнула в косу — такие вещи надо держать в ближайшем доступе. Ни шапочки, ни шляпки у дамочки не было.

И в этот момент в дверь снова постучали. Но на этот раз стук был другой — мужской, тяжелый, уверенный.

— Елизавета Матвеевна! Откройте, полиция!

Я замерла. Полиция? Уже? Как они узнали? Эта баба с молоком не могла так быстро… Или могла?

Я оглядела комнату. Труп, пузырек из-под яда, предсмертное письмо на столе. И я — женщина без документов, без прошлого, без права на существование в этом времени. Если меня поймают — что я скажу? Что я из будущего? Отправят в сумасшедший дом, а в этом мире нельзя назвать такие места курортом.

В дверь забарабанили сильнее.

— Открывайте, или выломаем!

Я лихорадочно заметалась. Затем встала в середине комнаты, вдохнула, выдохнула, сдернула с вешалки подобие пелерины из тонкого драпа. Под ним обнаружилась ажурная шаль. Я быстро повязала ее на себя, затянув на спине узлом. Сверху накинула пелерину, а за спину мешок с чужим добром. Все равно он уже покойнице не понадобится. Жаль, нельзя прихватить с собой огромное зеркало в полный рост. Я бы и его уперла — зачетная вещица.

Пока я собиралась, все это время кто-то тарабанил в дверь и орал, угрожая выломать дверь.

— Не надо ничего ломать, — кричала какая-то баба с той стороны, вероятнее всего хозяйка дома.

Окно — единственный выход. Я подбежала, распахнула створки. Внизу булыжная мостовая, метров шесть, а может и больше. Я переломаю все себе ноги, а это не двадцать первый век, может и не зажить. Выглянула, сбоку находилась непонятная лепнина, никогда не разбиралась в архитектуре. Под окнами имелся выступ. Надеюсь, он меня выдержит. Перекинула ногу через подоконник, зацепилась подолом за торчащий гвоздь, рванула — ткань затрещала, но я высвободилась.

Последний раз обернулась и увидала, что у девицы на груди сидит какая-то огромная крыса величиной с собаку. Она на меня пялилась желтыми глазками, поводила маленьким носиком. На голове у крысы красовались маленькие рожки. Затем это существо показало мне неприличный знак и исчезло.

От такого видения я чуть не свалилась с уступа. Однако собрала всю себя в кулак, сосредоточилась и аккуратно прошла по уступу до непонятной налепленной фигне. Затем перелезла через нее и увидала водосточную трубу. Надо было до нее добраться, а потом спрыгнуть вниз.

Я услышала из открытого окна, как дверь затрещала под ударами.

Издалека послышалось ржание коня. По дороге ехала телега с сеном. Подождала, когда она приблизится, и оттолкнулась от стены, как делала это когда-то в детстве в бассейне. Если я оказалась здесь, в этом времени, значит, я для чего-то понадобилась Мирозданию, и оно не даст мне бездарно погибнуть или переломать ноги. Я, бултыхая ногами, приземлилась в повозку. По всем законам физики и не физики должна была что-нибудь сломать, но этого не случилось. Возница даже не почувствовал, что к нему кто-то плюхнулся в телегу, а продолжил свой дальнейший путь, наверно, был пьян.

Сняла со спины мешок, улеглась и положила его на грудь. Ехала и смотрела на серое мрачное Питерское небо. Сверху накрапывала мелкая морось. Я выжила пять лет тому назад, я выживу и в проклятом девятнадцатом веке. Потому что умирать я не собиралась. Ни тогда, ни сейчас, ни через сто лет.

Пы.сы. Ошибки в тексте допущены намеренно. Автор всё осуждает и ничего не рекомендует.

## Глава 5 Конюшня

Постепенно я задремала, даже не задумываясь, куда меня везет повозка. Да и какая разница, все равно мне идти было некуда, а прятаться в подворотнях не особо хотелось, мало ли кого еще там встречу. Из сна меня вырвала чья-то брань.

— Митрофашка, оглоед окоянный, ты чего сено опять бросил во дворе! Оно денег стоит, а ты его так кинул. Отсыреет, сгниет, господские лошади исдохнут! Я тогда тебя выпорю при всем честном народе. Приволоку на главную площадь, сыму портки с тебя и буду пороть на потеху всему честному народу. Пьянь такая, небось, опять к рюмке по дороге приложился! Пьянь! Забулдыга! Питух! — орал мужской голос, периодически срываясь на фальцет.

— Так, надо валить, — подумала я. — Что-то не хочется, чтобы меня какой-то Митрофашка проткнул вилами в бок, когда будет сено выгружать.

Где-то вдалеке послышалось невнятное оправдательное бормотание. Вероятнее всего, возница брел в мою сторону.

Я чуть сдвинулась в сторону и выглянула из телеги. С правой стороны от меня находилась конюшня. Перевалилась через край, пригнулась и рванула в помещение.

В конюшне пахло лошадьми, сеном и навозом — привычный запах для девятнадцатого века, меня он вообще не раздражал, мне нравилось, как пахнут лошади. Я забилась в дальний угол, за огромные сани, перевернутые вверх полозьями, и затаилась. Платье было мокрым от мороси. Вот надо же, как меня вырубило-то, даже гадкая погодка не помешала. Еще бы я не уснула — в последние несколько лет после нападения я вообще плохо спала, меня мучали не только боли, но и бессонница.

Снаружи продолжалась перебранка. Митрофашка, судя по голосу, мужик лет сорока, пьяный в стельку, мычал что-то невразумительное в свое оправдание, а начальственный голос — видимо, управляющий или приказчик — крыл его матом с таким смаком, что я заслушалась. Некоторые выражения я даже не сразу понимала, настолько они были старомодными, но смысл улавливала: Митрофашке сегодня крупно не повезло.

— …Я тя, сукина сына, на конюшне запру! — орал управляющий. — Взашей выгоню, без жалованья! Чтобы духу твоего здесь не было!

— Барин, барин, простите, — заныл Митрофашка. — Я больше не буду, ей-богу, не буду! Бес попутал!

— Бес! У меня все бесом отговариваются! А ну пошел вон с глаз моих, чтобы к вечеру и духу твоего не было!

Я прижалась к саням сильнее. Шаги приближались. Митрофашка, судя по звукам, побрел куда-то в сторону конюшни. Я замерла, стараясь даже не дышать. Если он сейчас зайдет сюда, увидит меня — и что тогда? Баба в чужой конюшне, в рваном платье, без документов… Сдаст управляющему, а тот в полицию — и всё, конец моей вольной жизни в девятнадцатом веке, не успевшей начаться. Хотя, с другой стороны, вот нужна бы я им была, чтобы из-за меня полицию вызывать, выгонят за ворота взашей, как бродяжку, и делов-то.

Но Митрофашка, видимо, был слишком пьян, чтобы заходить в конюшню. Он протопал мимо, бормоча под нос ругательства, и через минуту все стихло.

Я выдохнула. Сидеть в санях до утра? А дальше? Нужно было выбираться, искать ночлег, еду, хоть какую-то работу. Я огляделась. Конюшня была большой, добротной — видно, что хозяин не бедный. Лошади стояли в стойлах, сытые, ухоженные, некоторые косились на меня с подозрением. Одна, гнедая, даже фыркнула, словно спрашивая: «Ты кто такая и что тут делаешь?»

— Тихо, тихо, девочка, — прошептала я, хотя в лошадях разбиралась плохо. В моей прошлой жизни они встречались разве что на картинках да в парках для фотосессий.

Я выбралась из саней, отряхнула платье от сена и прислушалась. Снаружи тихо. Управляющий ушел, Митрофашка уполз, остальные работники, видимо, обедали или еще где-то прятались от начальственных глаз. Я крадучись двинулась к выходу, высунула нос — двор пуст. Телега с сеном так и стояла брошенная, лошадь терпеливо жевала овес из торбы. На дворе сгущались сумерки. Дождь постепенно усиливался.

— Ну и куда я попрусь на ночь глядя? Здесь сухо, относительно тепло, и ночью сюда явно никто не заглянет. Есть правда хочется.

Я с сожалением вспомнила оставленное молоко в той проклятой комнате. Эх, сейчас бы хлебушка да молочка. В животе утробно заурчало, а рот непроизвольно наполнился слюной.

Вернулась в конюшню, прикрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной. Дождь застучал сильнее, барабаня по крыше, где-то в углу капало в подставленное ведро — кап-кап-кап, будто метроном, отсчитывающий время в этом чужом мире.

— Ладно, — прошептала я, — ночую здесь.

Конюшня и правда была тёплой. Лошади дышали, от них шёл пар, сено пахло летом, хотя на дворе стоял промозглый апрель. Я прошла вглубь, уселась на охапку сена в углу, прижалась спиной к тёплой лошадиной морде, которая вдруг ткнулась мне в плечо.

— Ты чего такая любопытная? — я обернулась. Гнедая кобыла смотрела на меня большим влажным глазом, шевелила губами, явно ожидая угощения. — Нет у меня ничего, прости, подруга. Сама голодная.

Лошадь вздохнула, отвернулась, зашуршала сеном в своей кормушке. Я завидовала ей чёрной завистью — у неё был ужин, а у меня только урчащий живот и мокрое платье, которое противно липло к телу. Я принялась вспоминать, чем там, кроме сена, еще кормят лошадей? Вроде овощами какими-то и овсом. Овощи тут вряд ли завалялись, животные их сами с удовольствием стрескали, а вот овес, может быть, где-то здесь есть.

— Эй, подруга, ты не знаешь, где ваши хозяева хранят овес? — спросила я гнедую и погладила ее по морде.

Она помотала головой.

— Вот и я не знаю, — вздохнула я.

На удивление я неплохо видела в темноте. Раньше, до того, как меня избили, я ночью видела все, как кошка, а потом зрение село, не сильно, но ощутимо. Врач вообще говорил, что я могу ослепнуть, дескать, нерв какой-то поражен, но все обошлось малой кровью, только к ночи я становилась, как слепая курица.

Я побрела в ту сторону, где на стене висела разная конская амуниция. В одной из торб, на дне я нашла горсть овса. Он, конечно, был в пыли, может, даже лошадиных слюнях, но для меня и это было за радость. Я с этой горстью направилась к бочке с водой. На поверхности плавал ковшик. Подхватила его, попила воды, затем промыла, как могла, горсть овса и так его и оставила на дне ковшика с небольшим количеством воды. Надеюсь, он за ночь разбухнет и утром я смогу хоть что-то пожевать.

А теперь надо было как-то устраиваться на ночлег. Я огляделась, нашла старую мешковину, скинула пелерину и промокшее платье, развесила все на санях — авось к утру просохнет. Осталась в нижней сорочке и панталонах, накрылась шалью и закуталась в мешковину, зарылась в сено. Было прохладно, но терпимо. Гораздо лучше, чем под открытым небом.

Лошади фыркали, переступали копытами, иногда всхрапывали во сне. Где-то далеко залаяла собака, потом стихла. Дождь шумел по крыше, убаюкивал. Я закрыла глаза и провалилась в сон.

Проснулась оттого, что кто-то тряс меня за плечо.

— Эй, барышня, вы чего тут разлеглися?

Я распахнула глаза. Надо мной стоял мальчишка лет десяти, а может двенадцати, вихрастый, чумазый, в огромных сапогах не по размеру и рваном армяке. В руках он держал фонарь, и свет бил мне прямо в лицо, заставляя щуриться. Рядом ржала недовольно какая-то лошадь.

— Ты кто? — спросила я хриплым со сна голосом.

— А ты кто? — парировал мальчишка. — Тут наши лошади, а ты тут лежишь. Ты воровка?

— Какая я тебе воровка, — я села, запахиваясь в мешковину. — Я путница. Заночевала от дождя. Ничего я у вас не украла, не бойся. И если бы решила украсть, то меня бы тут уже не было.

Мальчишка оглядел меня, прищурился, потом посветил фонарём по углам, проверяя, всё ли на месте. Убедился, что сёдла и сбруя висят там же, где и висели, и чуть расслабился.

— А чего в конюшне-то? — спросил он уже спокойнее. — Люди на сеновале ночуют, там теплее. Или в ночлежку ступай, тут недалече.

— Я не местная, — сказала я, понимая, что от этого мальчишки сейчас зависит, выгонят меня или оставят. — Денег нет, документы потеряла. Переночевать только дай, а утром уйду.

Мальчишка смотрел на меня с сомнением. Я смотрела на него и видела перед собой обычного дворового паренька, которого жизнь не баловала. Таких я в своём времени много видела — беспризорники, попрошайки, мелкие воришки. Этот пока не сломался, ещё работал, но судьба у него была одна на всех.

— Я помощник конюха здешнего, Митька, — сказал он, наконец. — Помогаю за лошадьми ходить. Ежели кто узнает, что я тут посторонних прячу, — выпорют.

— А кто узнает? — я постаралась улыбнуться как можно безобиднее. — Я тихо посижу, никто и не заметит. А если хлебушка дашь, я тебе за это… — я задумалась, что могу предложить, — карты покажу. Интересные.

— Карты? — глаза Митьки загорелись. — Играть умеешь?

— Ещё как, — усмехнулась я. — Я такие фокусы знаю — закачаешься.

Митька с минуту боролся с собой. С одной стороны, страх перед поркой, с другой — мальчишеское любопытство и, видимо, страсть к новым впечатлениям. Азарт победил.

— Сиди тут, — шепнул он и исчез.

Я осталась ждать. Через десять минут он вернулся с куском черствого чёрного хлеба и кружкой тёплого отвара, отдававшего какими-то травами и ягодами.

— Держи, больше нет ничего, — сунул мне. — Ешь давай, а потом карты показывай. Только карт у меня нет.

— Карты не нужны, — сказала я, жадно впиваясь зубами в хлеб. Тот показался мне вкуснее любого пирожного. — Карты в голове.

Я быстро проглотила еду, чуть не подавившись, запила тёплой бурдой и вытерла рот рукой. Хлеб, конечно, был грубым, чёрствым, но после суток голода — настоящий пир.

— Ну давай, показывай, — Митька уселся напротив на перевёрнутое ведро, поджав ноги.

— Смотри, — я взяла щепочку с пола, начертила на земляном полу круг, разделила его на части. — Вот это называется «вертушка». Ты загадываешь число от одного до десяти, а я угадываю. Если угадаю — ты мне завтра ещё хлеба принесёшь. Если нет — я уйду прямо сейчас.

Игра была целиком и полностью мной придумана. Митька азартно засопел. Мы начали играть. Разумеется, я угадывала через раз, поддавалась, чтобы ему было интересно. Он хохотал, когда выигрывал, и злился, когда проигрывал. К концу нашего импровизированного урока он уже смотрел на меня как на божество.

— А ещё что умеешь? — спросил он, когда я показала ему пару простых фокусов с «угадыванием» карт, которых у нас не было.

— Много чего, — я откинулась на сено. — Но всему сразу не научишься. Давай так: ты меня кормишь и не выдаёшь, а я тебя учу. По рукам?

Митька задумался, потом протянул мне чумазую ладошку.

— По рукам, барышня. А вы правда барышня? Что-то не похожи вы на благородную. Руки у вас, конечно, нежные, а разговор… не такой. Да и больно уж вы на цыганку похожи, только аккуратная, прибранная.

— Я много где была, — уклончиво ответила я. — Меня Аделаидой зовут. Аделаида Крестовская.

— Ага, Крестовская, — кивнул он. — Значит, из благородных.

— Ты главное молчи, что я тут. А завтра… завтра посмотрим.

Митька кивнул, погасил фонарь, забился в угол на охапку сена и через минуту уже сопел. Я сидела в темноте, слушала дождь и думала о том, как быстро жизнь учит приспосабливаться. Вчера я была мошенницей в метро, сегодня — бродяжкой в конюшне, завтра — кто знает? Может быть, гувернанткой, а может быть, снова в бегах.

Главное — выжить. И, если повезёт, найти способ вернуться. Хотя, что мне там делать-то? Главное — здоровье, и неважно, какое время и век. А пока — спать.

## Глава 6 Это лучше, чем ничего

Утром меня разбудил шум, который шел со двора. Митьки уже рядом не было. Дожидаться я его не стала, ибо неизвестно, что мальчишка дальше предпримет, вдруг кому-нибудь про меня разболтает. Я быстренько натянула на себя чуть влажное платье. Подошла к бочке и умылась. С грустью посмотрела в ковшик на чуть набухший овес, сверху плавала какая-то труха. — Овсяный кисель очень полезен для организма, — сказала я себе, взбултыхала всё пальцем, зажмурилась и зараз выпила всё содержимое.

Давясь, съела немного жесткого овса, за ночь он только немного разбух, стал скользким, но привычной мягкости в нем не появилось.

— В кишках всё разбухнет, — решила я. — И это лучше, чем ничего.

Остальное, что не смогла съесть, аккуратно вывалила в кормушки к лошадям. Хотя было жалко расставаться с едой, хоть и с такой.

Повязала на себя шаль, натянула сверху пелерину и выскользнула из конюшни через заднюю скрипучую дверь и тут же оказалась на заднем дворе. По нему деловито квохча прогуливались куры, где-то гремела собачья цепь, а через всю территорию были протянуты веревки с постиранным бельем. Мой взгляд сразу уперся в серые чулки и мужские кальсоны с вязаной резинкой внизу. Я с грацией горной лани рванула к белью и, воровато оглядываясь, сдернула чулки, кальсоны и прихватила какую-то странную черную юбку, все же надо было прикрыть чем-то рваный подол у платья. Я бы, может, его и зашила, но иголки с ниткой у меня в наличии не имелось.

Глянув на кур, решила посетить еще и курятник. Может, судьба не станет от меня отворачиваться и подбросит мне пару яиц. Как только я заглянула туда, так эти глупые птицы устроили такой переполох, словно к ним лиса забрела, а не человек зашел. Но мне все же повезло — в одном из гнезд я заприметила яйцо. Быстро рванула к нему, схватила и выскочила из курятника, пока на шум никто не прибежал.

Долго разгуливать не стала, а кинулась в ту сторону, где мне казалось, должен был быть выход из усадьбы. С одной стороны, хотелось найти укромное место, чтобы натянуть на себя все приобретенное нечестным трудом барахло и выпить яйцо, а с другой — надо было валить из этого места, пока не хватились белья.

Я бежала, прижимая к груди ворованное добро, и чувствовала себя так, словно играла в фильме про выживание. Только тогда, в своей прошлой жизни, мне нужно было быстро покинуть место игры, а теперь я воровала чулки и кальсоны с чужой веревки. Прогресс, ничего не скажешь.

По еле видимой тропке среди грязи и бугорков стаявшего снега я выскочила в запущенный парк. Остановилась, оглянулась, но выход так и не обнаружила. Погони за мной тоже не наблюдалось, и никто не кричал: «Держи вора!». Я быстрым шагом направилась вглубь парка, ища подходящее место, где можно было бы перекусить, переодеться и привести мысли в чувства.

Вдалеке показалось какое-то старое покосившееся здание — маленькая заброшенная деревянная часовенка. Я направилась в ту сторону, огибая лужи и остатки почерневшего снега. Апрель в Питере — время самое пакостное: то дождь, то снег, то слякоть под ногами такая, что сапоги утопают по щиколотку. А у меня, напомню, старые чужие ботинки, которые, может быть, и видели лучшие времена, но это было давно и неправда.

Часовенка была старой, почерневшей от времени, с покосившимся крестом и забитыми досками окнами. Видно, что не действует уже давно — новую каменную построили, а эту забросили. Я обошла ее кругом, нашла дверь сбоку — не заперто, только покосилась на петлях. Надавила плечом, вошла.

Внутри пахло сыростью, мышами и ладаном — странная смесь, от которой защипало в носу. Свет едва пробивался сквозь щели в заколоченных окнах, но глаза быстро привыкли к полумраку. В углу стоял старый аналой без покрывала, на стенах кое-где виднелись остатки росписи — лики святых, почти стертые временем и сыростью. Иконостас был пуст, иконы, видно, растащили или забрали. Но главное — здесь было сухо и относительно чисто, если не считать мышиного помета в углах, пыли и паутины в углах.

Я прошла вглубь, за алтарную преграду. Там нашлась деревянная скамья, на которую я тут же опустилась, разложив добычу. Руки немного дрожали — то ли от холода, то ли от пережитого адреналина.

— Так, — сказала я вслух, чтобы успокоиться, — давай по порядку.

Воздух в часовне был холодным, но не ледяным — стены держали тепло. Я задрала платье, натянула шерстяные чулки грубой вязки и попыталась при помощи каких-то непонятных ленточек прицепить их к панталонам.

— Лядская конструкция, — выругалась я. — Мало того, что в этом веке бабы бесправные, так еще у них пыточная одежда.

Помучившись немного, плюнула и быстро натянула на всю эту конструкцию ворованные кальсоны — мужские, с длинными штанинами и смешной вязаной резинкой внизу, хорошо, что не с завязками. Они пришлись мне впору, видать, носил их кто-то маленького росточка. Поверх платья — черную юбку, которую затянула поясом.

— Графиня, — усмехнулась я, оглядывая себя. — Прямо светская львица. Зато мне тепло, да и ботинки стали впору, и теперь не буду их ловить при каждом движении.

Осталось яйцо. Я огляделась в поисках чего-то острого, нашла гвоздь, торчащий из стены, аккуратно разбила скорлупу, выпила залпом, морщась от противной слизистой текстуры. Желток был ярким, почти оранжевым — деревенское, настоящее. На секунду мне показалось, что я снова чувствую вкус жизни.

— Завтрак подан, — пробормотала я, вытирая рот рукой. — А теперь подумаем.

Я сидела на скамье, кутаясь в шаль и пелерину, и пыталась систематизировать происходящее. Итак, я в 1884 году. В своем теле, и это радует. В карманах ни копейки, документов нет, знакомых нет. В городе меня, возможно, ищет полиция по делу о самоубийстве или даже убийстве — кто знает, как там квалифицируют смерть той девушки. В усадьбе, откуда я только что сбежала, скоро хватятся белья и, чего доброго, пошлют искать воришку.

— И что делать? — спросила я пустоту. — Куда податься?

Вариантов было немного. Можно попытаться устроиться на работу — горничной, кухаркой, прачкой. Но без документов и рекомендаций возьмут разве что в самый грязный трактир, где хозяевам плевать на законы. Можно попытаться добраться до вокзала и уехать куда-нибудь в провинцию зайцем, но риск велик — поймают, сдадут в полицию. Да и что я там буду делать в провинции? Опять идти в услужение? И снова все упиралось в документы. А можно вернуться к своей профессии. Но было одно но — у меня не было карт, и я не знала, смогу ли я кого-нибудь ввести в состояние гипноза или нет. Вдруг эта способность у меня пропала.

— Не попробуешь, не узнаешь, — пробормотала я.

Но гадать в девятнадцатом веке — это не то же самое, что разводить лохов в метро. Здесь за это могут и в участок отправить, и на каторгу, или в психушку какую. Хотя если найти правильных клиентов, правильную аудиторию…

— Спокойно, — сказала я себе. — Сначала нужно решить базовые вопросы: еда, крыша над головой, легализация.

В кармане у меня было пусто. Ни копейки. Ворованное белье, пара ложек и чашка с блюдцем — вот и всё моё богатство. Но я не унывала. В конце концов, я начинала и с меньшего.

Я встала, подошла к нарисованным на стенах святым. Старые образа смотрели на меня строгими ликами. Я не была религиозна — жизнь отучила верить в чудеса, но сейчас, глядя на эти темные лики, я вдруг подумала: а может, всё, что со мной случилось — это и есть чудо? Или проклятие? Или просто дурацкая случайность?

— Если вы есть, — сказала я тихо, обращаясь к иконам, — помогите, а? Я, конечно, та еще грешница, но я хотя бы живая. И умирать пока не собираюсь.

В часовне было тихо. Мыши не шуршали, ветер затих. На секунду мне показалось, что кто-то смотрит на меня из темноты, но я отогнала это чувство.

Пора было двигаться дальше.

Я вышла из часовни, прикрыв за собой дверь. Парк был пуст, только вороны каркали где-то вдалеке. Я побрела по тропинке в ту сторону, где, как мне казалось, должен быть выход к городу.

Через полчаса ходьбы я выбралась к небольшой дороге, ведущей к окраинным улочкам Петербурга. Вдалеке виднелись домишки, дымили трубы, кто-то уже начинал утреннюю работу.

Я поправила платье, одернула юбку, пригладила волосы, накинула на голову шаль и зашагала к людям. В конце концов, я всегда умела втереться в доверие. А если не получится — придумаю что-нибудь другое. Главное — не сдаваться.

## Глава 7 Новое знакомство

По улице я брела медленно, рассматривая старый город, людей, кареты и повозки. Все мне было интересно, все в диковинку. В моём времени я, конечно, видала Питер и понаряднее, и побогаче, но этот — настоящий, живой, без реставраций и новоделов — завораживал.

Мужчины в цилиндрах и котелках, дамы в длинных платьях с турнюрами, городовые в шинелях, извозчики на дрожках, мальчишки-газетчики, выкрикивающие новости. Где-то играла шарманка, где-то ругались торговки на рынке, где-то звенел трамвай — конка, запряжённая парой лошадей, медленно тащилась по рельсам.

Я шла и чувствовала себя героиней фильма. Только вот фильм был без дублей и сценария, а я — актриса, которая не знает своей роли.

На углу я заметила вывеску: «Чайная лавка купца Елисеева». Не тот знаменитый Елисеевский, конечно, а что-то попроще. Из дверей вышел мужчина в переднике, вытряхнул ведро, оглядел меня с подозрением и скрылся внутри.

Я задумалась. Зайти? Попросить милостыню? Предложить работу? Внезапно в животе заурчало с такой силой, что прохожий мальчишка обернулся и захихикал. Одно яйцо — это не завтрак, это так, разминка. Хотя я думала, что овса хватит надолго.

— Барышня, подите сюда! — услышала я шёпот из подворотни.

Я насторожилась. В моей профессии привыкаешь к тому, что из подворотен ничего хорошего не жди. Но голос был женский, не злой, скорее испуганный. Я осторожно приблизилась. В подворотне стояла молоденькая девушка, лет семнадцати, в простом платье горничной, с заплаканными глазами.

— Что случилось? — спросила я.

— Барышня, вы из… — она запнулась, ища подходящее слово, чтобы не обидеть меня, видно, не нашла, а выдала: — Из благородных? — всхлипнула она. — У меня беда, сил нет. Может, поможете?

Я оглядела себя. Ворованная юбка, мужские кальсоны под платьем, мятая пелерина. Из благородных я сейчас была как из балерин — криво, косо, но попытаться можно. Может, она имела в виду из благородных цыган? А такие разве бывают?

— Допустим, — осторожно ответила я. — А что за беда?

— Я служу у господ, — зашептала девушка, оглядываясь. — У барыни пропала брошь. Дорогая, фамильная. А я вчера убирала в её комнате. Меня и обвинили, что украла. Барыня сказала: либо брошь найду, либо в полицию сдам. А я не брала! Христом-богом клянусь, не брала!

Я смотрела на неё и видела — не врёт. Таких отчаявшихся я за свою жизнь насмотрелась. Глаза на мокром месте, руки трясутся, губы кусает, вся дрожит.

— И чем я могу помочь? — спросила я, хотя уже начинала понимать.

— А вы… вы не из тех, кто по картам гадает? — робко спросила девушка. — У нас на кухне говорили, что на Петроградской одна барыня живёт, ясновидящая, она помогает вещи находить. Я туда бегала, а она, говорят, уехала. А тут вы идёте, такая вся… необычная. Я и подумала: может, вы умеете?

Я чуть не рассмеялась. Вот так встреча. В девятнадцатом веке меня принимают за гадалку. Хотя чем я не гадалка? В моём времени этим и кормилась.

— Умею, — сказала я спокойно. — Только карт у меня с собой нет.

— А без карт можно? — в глазах девушки загорелась надежда.

— Можно, — кивнула я. — Но учти: даром ничего не делается. За помощь надо платить. Не деньгами — так другим.

— Чем же? — испугалась она.

— Покормишь меня сначала, — улыбнулась я. — А потом расскажешь всё про своих господ. Кто есть кто, кто с кем ссорился, кто на что жаловался. И, глядишь, найдём твою брошь.

Девушка — её звали Машей — привела меня на кухню того самого дома, где служила. Хозяева были в отъезде, прислуга тоже куда-то слиняла, и нас никто не видел. Маша дала кусок пирога с квашеной капустой и налила в чашку бледного чая. Я ела и чувствовала, как жизнь потихоньку возвращается в тело. Хотя я терпеть не могла квашеную капусту в пирогах, но в этот раз я поняла, что всё познаётся в сравнении, и не так уж и плох пирог с такой начинкой, особенно после сырого овса.

— Рассказывай, — сказала я, доедая пирог. — Кто в доме живёт, кто приходит, кто ссорился.

Маша рассказала. Барин старый, больной, из дома не выходит, всё время сидит в своей комнате. Барыня молодая, красивая, часто принимает гостей. Племянник барина приезжает, молодой офицер, красавец. Горничная старшая, Акулина, злая, вечно всех подозревает. Лакей Пётр, который за барыней увивается. И брошь пропала из будуара барыни, когда та была в гостях у соседей вместе с племянником барина.

Я слушала, задавала вопросы, складывала пазл в голове. В моём времени такие задачки решались элементарно: кто выгодоприобретатель, у того и брошь. Здесь, конечно, сложнее, но не настолько, чтобы я не справилась.

— Веди меня в комнаты, — сказала я. — Покажу, где твоя брошь.

Маша побледнела.

— Как же? А если увидят?

— Не увидят, — отрезала я. — Ты главное делай, что скажу.

Мы поднялись по чёрной лестнице. Я велела Маше ждать в коридоре, а сама прошмыгнула в комнату старшей горничной Акулины. Опыт криминальной жизни — штука полезная в любом веке. Через пять минут я нашла брошь в шкатулке, под кружевными платками. Завернула в платок, выскользнула обратно.

— Всё, — сказала я Маше. — Твоя брошь была у Акулины. Но ты об этом не знаешь. Ты сейчас идёшь в комнату к барыне и кладёшь этот платочек куда-нибудь на видное место, но так, чтобы не сразу было заметно. Она вернётся, и ты при ней со слезами будешь всё искать, а потом невзначай наткнешься на этот платочек. Дескать, ой, не убрано, встряхнешь его, оттуда брошка и выкатится. Вот на сто процентов уверена, что и платочки эти Акулина потырила.

— Чаво? — не поняла девушка.

— Не важно, — махнула я рукой. — Ворует ваша Акулина, как пить дать, ворует, и на тебя, видать, зуб точит, хочет, чтобы тебя выгнали из дома.

Маша смотрела на меня с ужасом и восхищением.

— А если не поверят, что просто всё нашлось?

— Поверят, — усмехнулась я. — Барыня сама захочет поверить, потому что иначе ей придётся признать, что в доме воровка. А это скандал, полиция, позор. Нашли — это удобно. Все останутся при своих.

Маша кивнула, спрятала брошь в карман фартука.

— А вам, барышня… чем мне отплатить-то?

— Дай мне немного денег, — сказала я. — Сколько не жалко. И, если можно, поспать где-нибудь сегодня. В подвале, на чердаке — неважно.

Маша засуетилась, вытащила из кармана мелочь, протянула мне.

— Тут немного, всего десять копеек. Возьмите. А ночевать в подвале нельзя, холодно. У меня комната маленькая, но тёплая. Оставайтесь, барышня. Я никому не скажу. Только приходите вечером по темноте, чтобы никто вас не видел, а то мне за вас влетит.

Я посмотрела на неё. Доверчивая, добрая, глупая. Именно такие и становятся жертвами. Но сегодня ей повезло — на пути попалась я, а не кто-то похуже.

— Хорошо, приду, — кивнула я. — Спасибо, Маша. Ты меня выручила.

— Это вам спасибо, — она прижала руку к груди. — Давайте я вас провожу, барышня.

Мы спустились с ней вниз, зашли на кухню. Она мне отрезала небольшой кусок пирога с капустой, завернула в газетку.

— Вот, возьмите еще это, — протянула она. — Когда хозяйка дома, то нам и еды побольше хорошей достаётся. А старика она кормить нормально не велит, — тихо зашептала Маша, — говорит, обойдётся, вот и мы едим, что попроще, когда ее нет.

Я ее поблагодарила и вышла на улицу. Весь день я просто гуляла по улицам старого Питера, наслаждалась своим здоровым телом и здоровыми ногами. С одной стороны, конечно, надо было поискать что-то для себя, может, работу какую, а с другой, я просто решила немного отдохнуть, ведь у меня сегодня было немного еды и ночлег, и даже чуть-чуть денег.

Вечером, лёжа на узкой девичьей кровати в каморке прислуги, я смотрела в потолок и думала. Первый день в новом-старом мире прошёл успешно. Я сыта, у меня есть кров и немного денег. Я помогла человеку — впервые, наверное, за много лет не за деньги, а просто так. Десять копеек я деньгами не считала. Хотя я сегодня копейку потратила на кислый взвар, три копейки за чай отдавать я пожадничала. Да и пах он как-то странно, и имел цвет в простонародье именуемый «писи сиротки Аси».

— А что, — прошептала я в темноту, — может, это знак? Может, здесь я смогу начать всё заново?

Ответа не было. Только где-то в доме тикали часы, отсчитывая минуты моей новой жизни, да девка Маша похрапывала на полу.

## Глава 8 Предсказательница

Ночью мне резко захотелось в туалет, да и мучала жажда. Маша говорила, что ведро для ночных нужд стоит где-то в коридоре. Я тихонько вышла, зажгла приготовленную лучинку и побрела в поисках нужника. Наткнулась почти на него сразу, быстренько сделала все свои дела и решила спуститься вниз, чтобы попить водички. Спустилась на один этаж ниже и подумала, что можно и прогуляться по спящему дому. Воровать тут я ничего не собиралась, просто мне было любопытно.

Я кралась по коридору, стараясь ступать бесшумно. Старые половицы предательски поскрипывали, но лучина освещала лишь небольшой пятачок вокруг меня, и я чувствовала себя настоящей ночной хищницей. Впрочем, в своей прошлой жизни мне не раз приходилось пробираться по чужим квартирам — правда, тогда я уходила от разъярённых клиентов, а не изучала барские особняки девятнадцатого века.

Спустившись на первый этаж, я остановилась. Где-то здесь должна быть кухня, где можно найти воду. Но вместо кухни я наткнулась на дверь, приоткрытую в кабинет. Любопытство — мой вечный двигатель и главная проблема — толкнуло меня внутрь.

Лучина осветила богато обставленную комнату: тяжёлые портьеры, стол в углу, множество канделябров, картины в золочёных рамах. И вдруг я замерла. На столике у дивана лежала колода карт. Старых, потёртых, но настоящих.

Я подошла ближе, протянула руку. Карты словно притягивали меня, шептали что-то знакомое. Я взяла колоду, перетасовала — руки сами сделали это, будто и не было никакого перемещения во времени. Карты легли в ладонь как родные.

И тут я почувствовала взгляд.

— Кто здесь? — раздался басистый голос из темноты.

Я обернулась. В кресле у камина сидел мужчина лет пятидесяти, грузный, полный, с глазами, которые в полумраке казались чёрными провалами. Тот самый барин, про которого говорила Маша. Больной, старый, из дома не выходящий. Хотя по меркам нашего времени не таким уже и старым он и был.

— Я… — начала я, лихорадочно соображая, что сказать. — Я Машина сестра, приехала ее навестить. За водой спустилась. Не хотела беспокоить.

— Врёшь, — спокойно сказал барин. — Маша спит на третьем этаже. А ты идёшь крадучись, как тать. Но карты в руки взяла ловко. Кто ты?

Я молчала, оценивая ситуацию. Кричать бесполезно — прибегут, сдадут в полицию. Бежать? Можно, но тогда точно решат, что я воровка. Оставалось играть.

— Я гадалка, — сказала я тихо. — Пришла помочь Маше с её бедой. А карты увидела — руки сами потянулись. Простите, не удержалась.

Мужчина смотрел на меня долго, не мигая. Потом неожиданно усмехнулся.

— Гадалка? В моём доме? И давно ты гадаешь?

— Всю жизнь, — честно ответила я. — По-разному гадаю. По картам, по руке, по глазам.

— По глазам, говоришь? — он прищурился. — А ну подойди. Посмотри на меня и скажи, что видишь.

Я подошла ближе, присела на корточки перед его креслом. В нос ударил запах гниющей плоти. Я помнила этот запах из детства — бабка страдала сахарным диабетом, у нее все ноги были покрыты язвами. Прабабка говорила ей, что это наказание за то, что не приняла свою кровь и свой дар.

Я замерла, пытаясь не дышать этим запахом. Старые раны, гангрена или что-то подобное — в девятнадцатом веке с таким лечить не умели. Ампутация, если повезёт, или медленная мучительная смерть. Барин смотрел на меня в упор, и в его глазах я увидела не только болезнь, но и что-то ещё — жгучее любопытство пополам с отчаянием.

— Ну? — поторопил он. — Что видишь, гадалка?

— Я вижу, — начала я осторожно, — что вы больны. И больны давно. Раны не заживают, и врачи бессильны.

Он дёрнулся, будто я снова ударила его.

— Это и дурак увидит. Запах стоит такой, что заметить невозможно, — прохрипел он. — Ты скажи, что дальше?

Я смотрела на него и лихорадочно соображала. С одной стороны, врать таким опасно — если ошибусь, могут и прибить на месте. С другой — правда ему точно не понравится. А с третьей — он сам позвал, сам просит. Значит, готов слушать.

— У вас был дар, — сказала я вдруг, повинуясь какому-то внутреннему импульсу. — Семейный. Вы его не приняли, отказались. И теперь он пожирает вас изнутри.

Барин побелел. Даже в тусклом свете лучины было видно, как краска схлынула с его лица.

— Откуда… — прошептал он. — Кто ты?

Я и сама не знала, откуда это взялось. Просто вспомнила бабку, её рассказы про «кровь» и «дар», про то, что от судьбы не уйдешь. Сработало.

— Я же сказала: гадалка, — ответила я, глядя ему прямо в глаза. — А вы, барин, не просто так тут сидите. Вы ждёте. Ждёте, когда кто-то придёт и скажет то, что вы боитесь услышать. Или наоборот — надеетесь услышать.

Он молчал долго. Потом сунул руку в карман халата, вытащил рубль, бросил мне под ноги.

— Гадай, — приказал он. — Всю правду гадай. Сколько мне осталось? И что с этим… с даром? Можно ли от него избавиться?

Я подняла рубль, покрутила его в руках, зачем-то проверила его на зуб — серебро. Целое состояние для нищей бродяжки. Но брать деньги и не дать ответа — значит потеря профессионализма.

Я села на пол, положила карты на колени, перетасовала. Руки делали это сами, на автомате, а в голове лихорадочно крутились мысли. Что сказать? Как не ошибиться?

— Вы боитесь не смерти, — начала я, глядя в карты, хотя на самом деле просто тянула время. — Вы боитесь, что умрёте, не закончив что-то важное. У вас есть дело, которое вы должны сделать. И пока вы его не сделаете — не уйдёте.

Я подняла глаза. Барин смотрел на меня с таким выражением, будто я читала его дневник.

— Какое дело? — спросил он хрипло.

Я выдохнула. Дальше — чистая интуиция, и перед глазами у меня резко поплыли картинки.

— Вы кому-то должны. Не деньгами — словом. Обещали что-то, да не сделали. Человек тот уже умер, а вы всё мучаетесь.

Я все это видела собственными глазами, словно смотрела немое кино. Барин откинулся на спинку кресла, закрыл глаза. Из-под век выкатилась слеза.

— Сестра, — прошептал он. — Младшая сестра. Я обещал матери беречь её, а сам… сам отдал замуж за подлеца. Она не выдержала, через год умерла в родах. И дитя не выжило.

В комнате повисла тяжёлая тишина. Я смотрела на этого грузного, больного человека и видела в нём не барина, а просто мужчину, который много лет носит в себе вину.

— Простить себя не можете, — сказала я тихо. — А надо бы. Она вас простила. Я вижу.

— Врёшь, — без злости сказал он. — Откуда тебе знать?

— Оттуда, — я ткнула пальцем в карты. — Они не врут. Смотрите.

Я разложила веером несколько карт, которые ясно показывали, что я говорила правду.

— Вот она, — я ткнула в даму червей. — Рядом с вами. И руку тянет. Не мучайтесь, говорит, живите дальше.

Барин смотрел на карты, и мне показалось — он действительно видит там сестру. Или хочет увидеть.

— Три года, — сказал он вдруг. — Ты сказала, три года?

— Я ничего не говорила, — покачала головой я. — Это вы сами сказали.

Он усмехнулся — впервые за весь разговор.

— Умная, — кивнул он. — Опасная, но умная. Ладно, гадалка. Деньги твои. И карты тебе отдаю — вижу, они к тебе просятся. А завтра поговорим. Приходи днём. Спросишь Петра Ильича. Скажешь, я велел.

Я поднялась, спрятала рубль в потайном кармашке на кальсонах, присела в легком реверансе. Чем вызвала легкую усмешку на отекшем лице.

— Приду, — пообещала я. — Спасибо, барин.

— Пётр Ильич, — поправил он. — А тебя как?

— Аделаидой зовут, — ответила я первое, что пришло в голову. — И это барин, Пётр Ильич, вам бы на диету сесть, то есть питание другое организовать. Ведь пища не только живот наш набивает, но и от некоторых болезней избавляет. Да и ноги надо глянуть, прабабка моя хорошую мазь умела делать, помогала от язв.

И тут я осеклась, вспомнив, что половину ингредиентов она брала в обычной аптеке.

— Иди, Аделаида, — махнул он небрежно рукой. — И никому ни слова о нашем разговоре. Даже Маше.

Я кивнула и выскользнула из кабинета так же бесшумно, как вошла.

На кухне я напилась воды прямо из ведра, прижалась лбом к холодной стене и попыталась унять дрожь. У меня теперь и в этом мире было кое-что: серебряный рубль, и карты, и завтрашняя встреча, которая может изменить всё.

Я вернулась в каморку, залезла под одеяло, прижимая колоду к груди. Карты пахли пылью и временем. И вдруг я почувствовала, как по телу разливается тепло. То самое, знакомое чувство, когда карты слушаются, когда они — продолжение твоих рук.

— Ну что, подружки, — прошептала я, — поработаем?

Карты молчали. Но я знала — завтра начнётся новая игра. А пока надо было поспать. Утро вечера мудренее.

## Глава 9 Карты в руки

Утром меня разбудила Маша. Она трясла так кровать, что я чуть не свалилась на пол.

— Барышня, барышня, что же вы наделали? — чуть не плача повторяла она.

— Что, где, горим? — выпалила я, вскакивая с жесткого матраса.

— Что вы, нет, не горим! — девка замахала на меня руками, — Петр Ильич вас к себе требует.

— А, ну это я сейчас, — сказала я и потянулась.

Взяла платье и стала его на себя натягивать. Машка внимательно меня рассматривала.

— А вы чаво без корсету ходите, как обычная девка? — спросила она.

— А мой корсет на покойнице остался, — я вытаращила на нее свои черные глазища.

— Ой, — напугалась она.

— Вот тебе и ой, — хмыкнула я.

Маша побледнела и прижала руки к груди.

— Как на покойнице? — прошептала она. — Вы… вы что, убили кого?

— Типун тебе на язык, — фыркнула я, завязывая юбку поверх платья. — Никого я не убивала. Это длинная история, Маша. Очень длинная и очень страшная. Тебе лучше не знать.

Маша смотрела на меня с ужасом и восхищением одновременно. Видно было, что ей и страшно, и жутко интересно, что за птица такая завелась в их доме.

Я быстро привела себя в порядок — умылась из тазика, пригладила волосы, накинула шаль поверх платья. Ворованная юбка сидела хорошо, кальсоны не торчали, чулки держались. В кармане лежал вчерашний серебряный рубль и оставшаяся мелочь, и колода карт, старая, потёртая, но теперь моя.

— Веди, — сказала я Маше.

Мы спустились на первый этаж. У кабинета Петра Ильича Маша остановилась, постучала робко, пискнула:

— Привела, барин.

— Входи, — раздалось из-за двери.

Я толкнула дверь и вошла. Пётр Ильич сидел в том же кресле у камина, будто и не ложился всю ночь. На столике рядом стоял чай, лежали какие-то бумаги. При дневном свете он выглядел ещё более болезненным — желтоватая кожа, тёмные круги под глазами, осунувшееся лицо. Но взгляд оставался острым, цепким.

Жуткие ноги барина мокли в тазике. На коленях перед ним стоял лакей — молодой низенький мужичок лет двадцати пяти, и пытался как-то отмыть язвы. Он поднял голову и посмотрел на меня каким-то усталым, тоскливым взглядом. Нос у него был заткнут турундами из тряпок. Теперь понятно, почему его особо не тошнило от этого гнилостного запаха.

— Доброго утра! — бодро сказала я, проходя в комнату.

— Доброго. Садись, Аделаида, — кивнул он на стул напротив. — Чай будешь?

— Буду, — кивнула я, усаживаясь. — Спасибо.

Он налил мне чай из пузатого чайника, подвинул сахарницу и тарелку с пряниками. Я сдержанно поблагодарила, но внутри всё ликовало — горячий чай, да ещё с пряниками, да ещё за барским столом. Прогресс. Но запах, конечно, портил всё, но мне ли выпендриваться.

— Ты вчера сказала, что у меня был дар, — начал он без предисловий. — И что я от него отказался. Откуда ты это взяла?

Я отхлебнула чай, чтобы выиграть время. Вкус был необычный — травяной, с мёдом, не чета пакетированному из моего времени.

— Просто увидела. Или почувствовала. У меня так бывает — иногда карты говорят, иногда просто знаю, — я небрежно пожала плечами.

— И часто у тебя так бывает?

— По-разному, — осторожно ответила я.

Пётр Ильич смотрел на меня, и я чувствовала, что он меня сканирует, оценивает, взвешивает. Такие люди, как он, не верят на слово, им нужны доказательства.

— Мой дед был знахарем, — сказал он вдруг. — Вятский, из раскольников. Его боялись и уважали. Он мог заговаривать кровь, лечить травами, видеть будущее. А мой отец от этого отказался — уехал в Петербург, стал купцом, нажил состояние. И запретил мне даже думать об этом, сказал: «Забудь, это для дикарей, мы теперь люди цивилизованные».

Он замолчал, уставившись в огонь.

— Я и забыл. Женился, детей нарожал, дело вёл. А потом… потом началось. Сначала сны. Странные, яркие, будто наяву. Я видел то, что должно случиться. Видел смерть жены за три дня — и не смог предотвратить. Видел, как сын попадёт в долговую яму — и не уберёг. Видел, как дочь выйдет замуж за негодяя — и промолчал. А потом ноги отказали. И эти раны, которые не заживают.

Я слушала и понимала, что это не просто история, это ключ к нему, к его доверию, к моему будущему в этом доме.

— Вы хотите спросить, можно ли это остановить? — тихо сказала я.

— Можно ли? — он поднял на меня глаза, и в них была такая мука, что у меня защемило сердце.

Я взяла карты, перетасовала, разложила на столе веером. В который раз я благодарила судьбу за то, что в детстве прабабка учила меня всему этому.

— Смотрите, — я указала на карты. — Ваш род — вот эта масть, пики. Сильная, тёмная, древняя. Дар — это черви, они рядом, но не смешиваются. Вы отказались — и они ушли. Но не совсем. Они здесь, вокруг вас, но не в вас. И пока они не войдут обратно, вы будете болеть.

— И как их вернуть? — спросил он хрипло.

— Не знаю, — честно сказала я. — Этому меня не учили. Но можно попробовать договориться.

— С кем?

— С теми, кто этот дар дал. С предками. С духами. С Богом — не знаю. Я только чувствую, а не знаю.

Впервые за столько лет я была откровенна с посторонним человеком, не обманывала и не притворялась, а говорила то, что думаю.

Пётр Ильич долго молчал, глядя на огонь в камине. Лакей тем временем закончил с ногами, осторожно вытер их, присыпал чем-то из баночки и замотал чистыми тряпками. Барин даже не взглянул на него — всё смотрел на пламя, будто там были ответы на все вопросы.

— Ступай, — бросил он лакею, не оборачиваясь. Тот бесшумно исчез, прихватив тазик с водой.

Я сидела, не шевелясь, боясь спугнуть эту странную тишину. В комнате пахло травами, гнилью и чем-то неуловимым — может быть, самой смертью, которая уже присела на краешек кресла и терпеливо ждала.

— Ты говоришь, договориться, — наконец произнёс Пётр Ильич. — А кто они? Предки? Я их не знал. Дед умер до моего рождения, отец о нём особо не рассказывал. Я даже не знаю, где его могила.

— Это не важно, — ответила я, сама удивляясь своей уверенности. — Они вас знают. Они всегда рядом. Смотрят, ждут. Иногда помочь хотят, а иногда — наказать.

— За что наказать?

— За то, что отказались. За то, что предали свой род. За то, что выбрали деньги и положение вместо крови.

Я говорила и сама себе удивлялась. Откуда во мне это? Я же обычная мошенница, шулер, проходимка каких много. Откуда эти слова, эти образы? Может, прабабка всё-таки что-то передала через поколения, а я и не знала? Может, во мне тоже течёт цыганская кровь?

Пётр Ильич тяжело поднялся, опираясь на подлокотники. Встал — и я увидела, каким он был раньше, до болезни — высокий, мощный, с широкими плечами и большой головой. Таким бы в поле работать, а не в кресле сидеть. Он взял в руки тяжелую трость.

— Пойдём, — сказал он вдруг. — Покажу тебе кое-что.

Я встала, одёрнула платье. Мы вышли из кабинета, прошли через анфиладу комнат, поднялись на второй этаж. Барин шёл медленно, опираясь на трость, но старался не хромать — видно, гордость не позволяла показывать слабость перед чужой.

Он остановился у массивной дубовой двери, достал из кармана ключ, долго возился с замком. Наконец дверь открылась, и мы вошли в комнату, заставленную старой мебелью, заваленную пыльными сундуками и коробами.

— Здесь вещи отца, — сказал Пётр Ильич. — И деда. Я ни разу не открывал этот сундук, как переехал в этот дом. Открой его.

Он указал на огромный кованый сундук в углу. Я подошла, попробовала поднять крышку — тяжёлая. Барин кивнул, я налегла сильнее, и крышка с противным скрипом откинулась.

Внутри лежали старые вещи: выцветшие рубахи, лапти, какие-то тряпки, деревянная посуда. И под всем этим — холщовый мешок, перевязанный бечевой.

— Доставай, — приказал Пётр Ильич.

Я вытащила мешок, развязала. Внутри оказались книги. Старые, рукописные, с обгоревшими краями. И ещё — колода карт, не похожая на обычные игральные, старше, страннее, с символами, которых я никогда не видела. Они чем-то походили на современное Таро.

— Это дедово, — глухо сказал барин. — Он умел по ним гадать. Лечить ими. Даже убивать, говорят, мог. Отец хотел сжечь, да не решился. Спрятал здесь.

Я взяла колоду в руки. Карты были тёплыми, будто их только что держали. И вдруг я почувствовала — они живые. Они смотрят на меня, оценивают, решают — достойна ли.

— Возьми, — сказал Пётр Ильич. — Ты говорила, карты к тебе просятся. Может, эти тоже попросятся. А я… я посмотрю. Если правда есть дар, они тебе откроются.

## Глава 10 Сила рода

Я смотрела на колоду и боялась. Впервые в жизни я боялась карт. Эти были не для шулерства, не для обмана доверчивых дурочек. Эти были настоящие, гадальные. И они могли меня либо принять, либо уничтожить. Перетасовала — раз, другой, третий. Карты ложились в руку идеально, будто всегда здесь и были. Я разложила их на крышке сундука — и замерла.

Они сами выстроились в какой-то узор, который я не понимала, но чувствовала. В центре — я. Вокруг — какие-то символы, люди, дороги. Перед глазами закружились разноцветные картинки, которые складывались в образы, в историю, в рассказ.

Я стояла над картами, и мир вокруг исчез. Не стало пыльной комнаты, не стало Петра Ильича, не стало скрипучего сундука и запаха старой одежды. Остались только карты и то, что они показывали.

В центре расклада была я. Но не та я, что стояла сейчас в старом платье и ворованных кальсонах, а другая — в длинном тёмном одеянии, с серебряными нитями в чёрных волосах, с глазами, горящими изнутри. Старше, мудрее, страшнее.

Вокруг меня кружились символы. Змея, кусающая свой хвост — бесконечность, цикличность, вечное возвращение. Ключ — открытые двери, тайны, которые станут явью. Нож — разделение, выбор, отсечение лишнего. И сердце — живое, бьющееся, пульсирующее в такт моему собственному.

А потом карты показали людей. Я узнавала их, хотя никогда не видела раньше. Пожилая женщина в платке, с тяжёлыми золотыми серьгами, смуглой кожей и пронзительными чёрными глазами — бабка моей бабки, цыганка Рада. Руки её, изуродованные тяжёлой работой, всё ещё хранили ловкость — такие же руки были и у меня, только теперь без шрамов.

Рядом с ней — мужчина в чёрном, с жёстким лицом и цепким взглядом — прадед, шулер и картёжник, тот, от кого мне передалась ловкость рук и любовь к риску. А дальше — вереница лиц, мужских и женских, старых и молодых, и все они смотрели на меня.

— Кто вы? — прошептала я.

В ответ карты закружились быстрее, и я увидела дорогу — длинную, извилистую, уходящую за горизонт. По ней шли люди — те, кого я только что видела, и многие другие. Они шли и оглядывались, звали меня за собой.

— Иди, — услышала я голос. Женский, тёплый, с лёгким акцентом, который я где-то уже слышала. — Иди, не бойся. Мы ждали тебя.

Я сделала шаг и оказалась в другом месте — в шатре, старом, пёстром, с расшитыми золотом подушками и низким столиком. Горели свечи, пахло полынью и чем-то сладким, дурманящим. За столиком сидела та самая женщина — Рада и раскладывала карты. Точно такие же, как те, что были сейчас в моих руках.

— Садись, Аделаида, — сказала она, не поднимая глаз. — Я знала, что ты придёшь. Не в этом веке, так в другом.

— Откуда вы знаете моё имя? — спросила я, опускаясь на подушку напротив.

— Я много чего знаю, — усмехнулась она и наконец подняла глаза. — Я бабка твоей бабки, цыганка Рада. Та самая, что лечила травами и видела то, что другим не дано. А ты — моя кровь. Моя сила. Мой дар, который я передала через поколения, хотя никто его не хотел брать.

— Я не понимаю, — покачала головой я. — Я никогда не гадала по-настоящему. Я обманывала людей, тянула из них деньги, играла на их страхах…

— А это и есть твой дар, — перебила она. — Ты чувствуешь людей. Видишь их слабости, их страхи, их тайные желания. Ты умеешь войти в доверие, успокоить, загипнотизировать. Это всё — от нас. От рода. Просто ты использовала это во зло, а теперь пришло время использовать во благо.

Она помолчала, перетасовала карты, разложила новый расклад.

— Но это только малая часть. Настоящий дар глубже. Ты не просто видишь людей — ты видишь то, что скрыто. Ты чувствуешь больную землю, проклятые места, где накапливается тьма. Ты можешь очищать их — проводить ритуалы, забирать негатив, возвращать жизнь и покой.

Я слушала, затаив дыхание.

— А ещё, — голос Рады стал тише, — ты видишь тех, кто живёт в тумане, в болотах, в затхлой воде. Существ, которые не принадлежат ни миру живых, ни миру мёртвых. Ты можешь замечать их присутствие, договариваться с ними, изгонять или уничтожать. Это самая опасная часть дара. Она требует огромной внутренней силы и чистоты намерений. Иначе можно не справиться и самому стать частью тумана или болота.

— Откуда во мне это? — прошептала я.

— От меня, — просто ответила Рада. — Я ходила по краю, дралась с теми, кто вылезает из гнилой воды, очищала места, где люди сходили с ума от страха. И дар этот передала дальше. Ты его получила, даже не зная об этом. Но теперь пришло время принять его полностью.

Я молчала, переваривая услышанное. В голове не укладывалось — я, простая мошенница из двадцать первого века, вдруг оказываюсь наследницей такой силы.

— А этот… Пётр Ильич? — спросила я, наконец. — Он правда болен оттого, что отказался от дара?

— Правда, — кивнула Рада. — Его род — тоже сильный, древний. Они умели лечить, заговаривать, видеть. Но отец его всё испортил, увлёкся деньгами, властью, а дар закопал. Теперь он мучается. И умрёт, если не помочь.

— Я могу помочь?

— Ты можешь попытаться. Но для этого тебе придётся принять свой дар. Полностью. Без остатка. И тогда ты увидишь больше, чем простые смертные. И вылечить сможешь, и спасти, и даже… — она запнулась.

— Что? — насторожилась я.

— И даже вернуться, если захочешь. Но цена будет высокой.

— Какая цена?

— Не знаю, — покачала головой Рада. — Это тебе откроется позже. Если решишься и захочешь.

Я смотрела на неё, на её мудрые глаза, на руки в тяжёлых золотых браслетах, перебирающие карты, и чувствовала, что стою на пороге чего-то важного. Что вся моя прошлая жизнь — обманы, аферы, побеги — была только подготовкой, репетицией, а настоящая пьеса начинается только сейчас.

— Я согласна, — сказала я. — Что нужно делать?

Рада тепло улыбнулась, по-родному, с блеском чёрных глаз, и протянула мне карту — туз червей.

— Возьми. Это твоё сердце. Твоя любовь. Твоя сила. С ним ты всё сможешь. И помни, Аделаида: дар — это не только сила, это ещё и ответственность. Ты теперь хранительница. От тебя зависит, перейдут ли эти места в тень или останутся в свете.

Я взяла карту, и в тот же миг шатёр исчез, и я снова стояла в пыльной комнате, над раскрытым сундуком, с колодой в руках. Пётр Ильич смотрел на меня с тревогой.

— Ты в порядке? — спросил он. — Ты стояла как статуя, не дышала, не моргала. Я уж испугался.

— Всё хорошо, — ответила я, чувствуя, как по телу разливается тепло. Не просто тепло — сила. Древняя, тёмная, но не злая. Сила моего рода. — Всё очень хорошо. Я знаю, что делать.

— Что?

— Лечить вас. Показать вам путь и жить. Здесь и сейчас. А там — будь что будет.

Я посмотрела на карты в своих руках, на пыльный сундук с наследием предков, на этого больного, но не сломленного человека напротив. И вдруг поняла: я дома. Впервые в жизни — действительно дома.

Пётр Ильич смотрел на меня и, кажется, впервые за долгие годы улыбнулся по-настоящему. Не криво, не горько — а светло, почти счастливо.

— Ты странная, Аделаида, — покачал он головой. — Но, кажется, ты именно то, что мне нужно.

— Взаимно, Пётр Ильич, — улыбнулась я в ответ. — Взаимно.

Как и почему чужие карты у меня стали работать, я не знала, да и не хотела вдаваться в эти подробности. Может, цыганка Рада их создала для деда Петра Ильича, а может, она ему их подарила, а может, они распознали во мне того человека, который снова вдохнет в них жизнь.

Мне выделили небольшую комнату на этаже прислуги и назначили жалование. Конечно, я на такое и не рассчитывала, да и не хотелось мне быть в качестве незнамо кого при хозяине, но на данный момент выбирать не приходилось. Главное, что пока я нашла свое место в этом мире и, кажется, неплохо устроилась.

## Глава 11

Дни потянулись один за другим, сплетаясь в причудливый узор новой жизни. Утро начиналось с чаепития в его кабинете — я рассказывала ему о травах, о картах, о том, как чувствовать то, что скрыто от обычных глаз. Он слушал жадно, впитывал каждое слово, будто голодный, которого наконец-то посадили за стол.

Я лечила Петра Ильича — сначала травами, рецепты которых всплывали в памяти будто сами собой, потом заговорами, которые срывались с губ на незнакомом языке, и картами, с которыми ни на минуту не расставалась. На кухне я сварила простую мазь, рецепт которой всплыл у меня в мозгу из моего будущего прошлого. Прабабка делала для моей бабки мазь из прополисной вытяжки, воска и постного масла. Только ею и спасалась от ран и язв. Вот ее и опробовали на ногах Петра Ильича, а еще скорректировали ему питание. Благо он во всем меня слушался.

Барыня на меня внимания не обращала, считая очередной блажью богатого мужа. Вот только главная горничная на меня бросала злые взгляды, знала, кто нашел брошку в ее комнате. Но мне было на нее наплевать, да и побаивалась она меня.

На заработанные деньги купила себе еще одно платье, парочку нижних рубашек, панталоны, тонкие чулки, туфли и еще одни кальсоны с такой же вязаной резинкой по низу, как и у тех, что украла. В мои планы не входило заболеть в этом промозглом и холодном времени. Что уж говорить, здесь было не так тепло, как в двадцать первом веке.

Через неделю я заметила первые изменения в состоянии хозяина дома. Раны на ногах перестали гноиться, краснота пошла на убыль. Пётр Ильич сам удивился, когда лакей сменил повязку и показал ему чистую кожу.

— Это ты сделала? — спросил он, глядя на меня с новым выражением.

— Как бы я, но не совсем я, — покачала головой я. — Еще и вы сами. Я только показала дорогу, вы по ней пошли.

Он усмехнулся, но спорить не стал.

Маша оказалась прекрасной подругой и компаньонкой. Она хотела учиться. Каждый вечер после ужина она прибегала ко мне в комнату, и я учила тому, что знала сама в плане растений, настоек, отваров и мазей. У неё были лёгкие руки и чистое сердце — такие обычно либо быстро погибают в нашем мире, либо становятся святыми. Я надеялась, что с моей помощью она избежит первого.

— Барышня, а барышня, — щебетала она, перебирая сушёную ромашку, — а правда, что вы видите всякое в тумане?

— Правда, — отвечала я, не вдаваясь в подробности. — И не только в тумане. Они шепчут и разговаривают со мной.

В этом моменте я всегда страшно пучила глаза. Мне нравилось, как наивная Машка пугается.

— А кто они? — округляла она глаза.

— Те, кто живёт в тумане. Те, кто вылезает из гнилой воды. Они тоже когда-то были людьми, Маша. Просто забыли об этом.

Она крестилась мелко, но глаза горели любопытством. Потом я обязательно ей пересказывала какой-нибудь фильм ужасов или рассказ со страшилками. Она снова ойкала и шептала себе под нос молитвы. В эти моменты я себя ощущала каким-то Робинзоном рядом с Пятницей. Меня это не только развлекало, но и должно было сработать рекламой на будущее. Не всю же жизнь быть приживалкой при ком-то, надо подумать и о своем будущем.

Несколько раз в неделю Маша приводила ко мне какую-нибудь приятельницу, чтобы я погадала и предсказала будущее.

Деньги потекли тонкой струйкой. Не скажу, что я обдирала этих девок — нет, брала по-божески, копейки, чтобы и им не обидно, и мне прибыток. Зато слава обо мне как о «той самой гадалке, что у Петра Ильича живёт, и всё-всё видит» растекалась по городу со скоростью лесного пожара.

Маша оказалась гениальным маркетологом. Сама того не ведая, она работала лучше любой рекламной кампании. Приводила подружек, те приводили своих знакомых. Горничные, кухарки, прачки, модистки, мелкие лавочницы — весь женский Петербург потянулся ко мне за советом, предсказанием и просто добрым словом.

— Барышня Аделаида, а правда, что вы моей троюродной сестре сказали, где она колечко потеряла? И она нашла?

— Правда, — кивала я, тасуя карты.

— А мне погадайте, замуж ли выйду?

— Выйдешь, милая, выйдешь. Только не за того, за кого хочешь, а за рыжего приказчика из мясной лавки. И счастлива будешь.

Девка краснела, хихикала и оставляла на столе монетку. А я смотрела в окно и думала: хорошо-то как, спокойно, тепло, сытно.

Иногда я задумывалась о том, что меня держит в этом времени. С одной стороны — дом, дело, дар, благодарный Пётр Ильич. С другой — там, в будущем, осталась моя квартира, мои вещи, моя жизнь. И еще тот мужик с камнем, который всё это начал. Интересно, он знал? Знал, что камень отправит меня сюда? Или это была случайность? Что это такое вообще было?

По ночам я доставала карты — те самые, дедовские, что нашла в сундуке. Раскладывала их на столе, всматривалась в узоры. Они показывали дорогу, выбор, сердце. И туман. Много тумана.

— Не сейчас, — шептали они. — Ещё не время.

Я вздыхала, убирала карты и ложилась спать. Значит, буду ждать.

Пётр Ильич тем временем вставал на ноги буквально. Сначала с тростью, потом без, сначала по комнате, потом по дому. А через месяц он вышел на улицу — впервые за три года. Мы поехали с ним в парк на прогулку.

Он остановил конку, увидев какого-то знакомого, а я вышла, чтобы немного прогуляться по весеннему Питеру и не слушать чужие разговоры.

Я сидела на скамейке, грелась под лучами майского солнышка, когда он подошёл и сел рядом.

— Спасибо, Аделаида, — сказал он просто.

— Не за что, — пожала я плечами. — Я же говорила: это вы сами.

— Не скромничай, — усмехнулся он. — Я знаю, что без тебя бы сгнил заживо в этом кресле. А теперь… теперь я жить хочу. По-настоящему.

Я посмотрела на него. Он действительно изменился — похудел, посвежел, глаза загорелись. Исчезла та обречённость, что была в первый день нашей встречи.

— И что будете делать? — спросила я.

— Дела налажу, — ответил он. — А потом хочу на Вятку съездить. На родину. К деду на могилу. Поклониться.

— Правильно, — кивнула я. — Надо.

— Поедешь со мной? — спросил Пётр Ильич.

— Нет, что-то мне не хочется, — усмехнулась я. — Это ваша судьба, не моя.

Мы сидели молча, глядя на парк. Где-то чирикали птицы, пахло сырой землёй и первой зеленью.

— А ты, Аделаида? — спросил он вдруг. — Ты так и будешь у меня жить? Или вернёшься?

Я вздрогнула. Он не знал, откуда я. Никто не знал. Я никому не говорила.

— Не знаю, — честно ответила я. — Пока не знаю. Есть у меня одно дело… незаконченное. Может, придётся уйти. А может, и нет.

— Если захочешь уйти — скажи, — сказал он. — Я помогу. Деньгами, людьми, чем надо. Ты мне жизнь спасла. Я в долгу не останусь.

— Спасибо, Пётр Ильич. Мне бы салон свой открыть для гаданий. Я же не могу в вашем доме людей принимать. И так на меня хозяйка косится, что иногда ко мне люди приходят.

Пётр Ильич задумался, барабаня пальцами по трости. Я смотрела на него и ждала. В моём времени такие вопросы решались быстро — снял квартиру, оформил документы, повесил вывеску, и работай. Но здесь, в девятнадцатом веке, всё было сложнее. Женщина, да ещё без документов, да ещё с таким ремеслом — гадалка, почти колдунья — могла быстро оказаться если не в полиции, то в доме терпимости или в сумасшедшем доме, если не иметь защиты.

— Салон, говоришь, — протянул он наконец. — А почему именно салон? Не хочешь при доме остаться? Я бы тебе отдельные комнаты выделил, принимала бы кого хочешь.

— Не могу, Пётр Ильич, — покачала я головой. — Во-первых, хозяйка ваша меня и так терпит с трудом. А если ко мне толпами повалят — она меня живьём съест. Во-вторых, мне своё нужно. Понимаете? Своё.

Он кивнул, и я увидела в его глазах понимание. Человек дела, купец, он знал цену своему углу.

— Хорошо, — сказал он. — Есть у меня мысль. На Лиговке дом у меня пустует. Небольшой, два этажа, несколько комнат, с отдельным входом с улицы. Там раньше контора была, сдавал я, потом съехали. Я его тебе отдам под салон. За небольшую плату, чисто символическую, чтобы ты не чувствовала себя обязанной.

У меня перехватило дыхание. Лиговка — не центр, конечно, но и не окраина. Место проходное, людное. Идеально для моего дела.

— Пётр Ильич, я не знаю, что и сказать…

— А ничего не говори, — отмахнулся он. — Ты мне жизнь вернула. Дом — это просто дом. Камни и брёвна. А жизнь… она одна.

Мы сидели на скамейке, и я смотрела на этого человека и думала о том, как причудливо всё складывается. Ещё месяц назад я ночевала в конюшне и воровала кальсоны с верёвок. А теперь у меня будет свой дом. Свой салон. Своё дело.

— Только, Пётр Ильич, — спохватилась я, — мне же документы нужны. Вид на жительство, паспорт. Я же никто без бумажки.

Он усмехнулся.

— Это я решу. У меня в управе знакомые есть. Сделаем тебе бумаги на имя Аделаиды Ивановны Крестовской, из обедневших дворян. Потеряла документы в дороге, восстановила по свидетельствам, которые чудом уцелели. Никто и не подкопается. Я лично за тебя поручусь.

— Так вы меня толком и не знаете, — я посмотрела на него с удивлением.

— А мне и не нужно знать твоё прошлое, главное, что сейчас в настоящем происходит. От самодура мужа ты сбежала, или из цыганского табора, или ты дочь чья-нибудь внебрачная, меня это не волнует. Ты меня к жизни вернула, спасла от мучительной смерти.

Я смотрела на него с восхищением. Купцы — они такие. Если берутся за дело, делают основательно.

## Глава 12 Я её купил

Через несколько дней мы с Петром Ильичом поехали смотреть дом.

День выдался на редкость солнечным, по-настоящему весенним. Мы наняли извозчика и покатили по мостовой под цокание лошадиных копыт. Я вертела головой по сторонам, разглядывая город, который уже начинал становиться родным. Вот Невский проспект с его шумной толпой и дорогими магазинами, вот поворот на Лиговку — и сразу как будто другой мир, попроще, погрязнее, но тоже живой, настоящий.

Извозчик остановился у двухэтажного дома из тёмно-красного кирпича. Я спрыгнула на тротуар и задрала голову. Дом как дом — не особняк, конечно, но и не развалюха. Втиснут между двумя такими же домами. Окна целые, крыша вроде не течёт, стены крепкие. На первом этаже большое окно — витрина почти, как раз для приёмной. Закрыто оно массивными ставнями, чтобы мальчишки ничего не побили.

— Ну как тебе? — спросил Пётр Ильич, выбираясь из пролётки с помощью трости. Ходил он уже уверенно, но всё ещё осторожничал.

— Пока мне нравится, — честно ответила я.

Мы вошли внутрь. В доме было очень холодно, зябко, даже как-то морозно. Я повела плечами.

— Давно не топлено, — пояснил Пётр Ильич. — Стены толстые — долго тепло набирают, зато потом хорошо его держат.

— Наверно, — согласилась я с ним.

Внизу оказались две комнаты: большая, с окном на улицу, и вторая поменьше, с окном во двор-колодец. Полы деревянные, скрипучие, но крепкие. На стенах штукатурка, кое-где облупилась, но это дело поправимое.

— Здесь приёмная будет, — показала я на большую комнату. — Тут стол, стулья для посетителей. А с этой комнатой я потом разберусь, может, кабинет себе сделаю или ещё чего.

Пётр Ильич кивнул, довольно улыбаясь.

— На второй этаж поднимемся?

Поднялись по скрипучей лестнице. Наверху было две комнаты поменьше и кухонька с чугунной плитой. Одна комната выходила окнами на улицу, вторая с кухней — во двор.

— Здесь я жить буду, — сказала я, заглядывая в самую светлую. — Спальня, гостиная. А эту можно под мастерскую — травы сушить, мази варить.

Мы обошли весь дом, заглянули в подвал — сухой, что редкость для Питера, — и вышли во дворик. Небольшой, заросший прошлогодней травой, но с сараем и даже каким-то кустом сирени, который уже набухал почками.

— Сирень зацветёт — красота будет, — мечтательно сказала я.

— Значит, берёшь? — Пётр Ильич хитро прищурился.

— Беру, — кивнула я. — И спасибо вам огромное.

— Да не за что, — отмахнулся он. — Бери тогда ключи.

— Есть у меня ещё один вопросец.

— Слушаю, — он посмотрел на меня внимательным взглядом.

— Вот мы всё обошли, всё посмотрели. Я так понимаю, что тут была раньше не только какая-то контора, но и чья-то лавка, а может, даже магазин, судя по некоторой брошенной мебели. И вроде как люди жили на втором этаже. А тут такое запустенье сейчас, никто не арендует. И место вроде неплохое, рядом торговые лавки, народ ходит.

— Я же болел, мне не до этого было. Съехали арендаторы, я других искать не стал, - отмахнулся он.

— Вот не надо мне, Пётр Ильич, тут сказки рассказывать. Я за этот месяц вас хорошо изучила. Вы даже больным вели дела, все распоряжения через приказчиков. Всё у вас аккуратно и под запись, каждая бумажечка на своём месте. Я ведь всё равно узнаю, что тут что-то нечисто. Соседи обязательно доложатся, - прищурилась я.

— Не хочешь брать? — в глазах у него промелькнула хитринка.

— Не хочу брать кота в мешке, — твёрдо ответила я, глядя ему прямо в глаза. — Я за этот месяц, Пётр Ильич, научилась вас читать почти как карты. Когда вы правду говорите — у вас глаза спокойные, а когда уходите от ответа — в них вот эта самая хитринка появляется. Так что давайте-ка начистоту: что с этим домом не так?

Пётр Ильич вздохнул, отвернулся, посмотрел на куст сирени, потом снова на меня.

— Умная ты, Аделаида, — сказал он с какой-то даже грустью. — С тобой, как с хорошим купцом, надо начистоту. Ладно, слушай.

Он опёрся на трость, собрался с мыслями.

— Дом этот моему отцу достался лет сорок назад. До этого здесь лавка была, торговали скобяным товаром. Купец старый держал, Козырев фамилия. Хорошо торговал, крепко стоял. А потом... — он помолчал, — потом у него дочь померла. Молодая совсем, семнадцати лет. Утопилась в Неве. Говорили, от несчастной любви, а может, и утопил кто её. Кто теперь знает. Купец с тех пор места себе не находил, запил горькую, дело забросил. А через год и сам помер. Говорили, сердце не выдержало. Отец мой дом этот с торгов купил — пустили с молотка за долги.

Он снова замолчал, и я поняла — это ещё не всё.

— С тех пор арендаторы здесь долго не задерживаются, — продолжил он. — Кто полгода, кто год, а кто и месяц. Говорят... Разное говорят. Что по ночам шаги слышны на втором этаже. Что девица в белом является. Что товары портятся, документы пропадают, а потом находятся в самых неожиданных местах. Последние арендаторы — контора торговая — съехали в три дня, даже залог не попросили вернуть. Даже объяснять ничего не стали.

— И вы мне этот дом предлагаете? — я приподняла бровь. — С чертовщиной в нагрузку?

— Ты же ничего такого не боишься, — усмехнулся Пётр Ильич. — Так что я не просто так тебе этот дом предлагаю. Я думаю, может, он тебя и ждал.

— Ну да, как же, купец от своей выгоды откажется, — хмыкнула я. — Кто бы в своём уме отдавал просто так дом на торговой улице?

— Я тебе не просто так его отдаю, а в аренду. А платить за него надо столько же, сколько за комнату в самом плохом районе. Так что всем выгодно: и мне — дом под присмотром и средств на его содержание не надо, и тебе — тут вроде ничего объяснять не надо. А с чертовщиной, я думаю, ты справишься.

— Попробую, — тяжело вздохнула я.

— Зато сама себе хозяйка, — подмигнул Пётр Ильич. — Ну что, берёшь?

— Беру, — кивнула я. — Только давайте всё чин по чину сделаем, с договором и прочими положенными вещами.

— Договорились, — согласился он. — Вот только, дорогая Аделаида, с мебелью и прочей утварью помочь я тебе не смогу. Всё, что тут есть, — это остаётся тебе. А остальное приобретай сама. Жена моя нынешняя меняла шторы после нашей свадьбы. Вот их могу отдать. Я не разрешил их выкинуть, там ткань дорогая, тяжёлая. Жалко было.

Я глянула на огромное витринное окно на первом этаже, прикинула, сколько будет стоить на него даже самая захудалая занавеска, и решила не отказываться от такого щедрого предложения. В этом мире всё делалось на века да на совесть, так что обычно ни у кого ничего лишнего да в избытке не имелось. Это в наше время вещей много, да половина из них одноразовая — культура потребления такая, что покупается всё с избытком и впрок. А тут одежда после умерших родственников перешивается да подгоняется. Так что и на том спасибо.

— И ещё, Аделаида, есть у меня к тебе небольшая просьба, — Пётр Ильич как-то напрягся, раздумывая, говорить дальше или промолчать.

— Что за просьба? Если это в моих силах, то обязательно сделаю.

Он посмотрел куда-то в сторону, собираясь с мыслями.

— Поговори с моей женой, как гадалка. Попроси её со своим позором уехать в деревню к матери.

Я с изумлением на него посмотрела.

— Если я сижу в своём кабинете, то это не означает, что я ничего не вижу и не знаю, — продолжил он с горькой усмешкой на губах. — И вижу, и слышу, и чувствую, и знаю. Чужой ребёнок мне не нужен. Сейчас ещё пара месяцев — и у неё брюхо полезет вперёд. Станет заметно. Не хочу я чужого ребёнка своим признавать. Мало того, что она гуляет, так ещё и не озаботилась о том, чтобы последствий не было. Позорница, девка блудливая! — он со злостью стукнул тростью в пол.

— Так вы когда на молодухе женились, не думали, что такое может быть?

— Аделаида! — прикрикнул он на меня. — Не твоё это дело. Баба не указывает мужику, что он делать должен.

Я посмотрела на него и только хмыкнула.

— Для дела я на ней женился, не из-за её красоты и молодости. Захотелось мне тоже к дворянам приблизиться. Ты хоть каким богатым будь, а всё равно про тебя все знают, что ты из обычных крестьян. Отец мне позволил жениться на той, кого я душой и сердцем выбрал. Хотя мог бы настоять, чтобы в жены я взял барышню с родословной. Второй раз я выбирал уже умом.

— Так разведитесь, — пожала я плечами. — Сейчас же это можно сделать.

— Я её купил, — нахмурился Пётр Ильич. — Деревеньку их выкупил, усадьбу, которые её батюшка за долги заложил. Денег в неё, и в её сестёр, и в маменьку её сколько вложил. Не могу я теперь так просто с ней расстаться.

— О времена, о нравы, — вздохнула я. — Ладно, поговорю я с ней, как гадалка, — пообещала я.

— Вот и ладненько, — он расплылся в улыбке. — Спасибо тебе, Аделаида. А теперь, может, в ресторацию заглянем?

— В моей скромной одежде? - я посмотрела на свое темно-зеленое аскетичное платье.

— Мы же кушать идём, а не наряды демонстрировать.

— Поехали в ваши ресторации, — согласилась я. — Только чур вы платите.

— Обижаешь, — снова улыбнулся он.

Я подхватила его под руку, и мы вышли из дома.

## Глава 13 Погадай мне гадалка

Вернулась я домой ближе к вечеру одна. Пётр Ильич решил заехать к какому-то давнишнему приятелю, чтобы просто обсудить последние новости. Мне же неинтересны были их беседы. Единственное, что я его предупредила, — о вреде чревоугодия и возлияния.

— Не переживай, Аделаида, я не маленький несмышлёныш, всё и так понимаю. К прошлому возвращаться не хочу. Постоял одной ногой на краю могилы — и хватит, — покачал он головой.

Спорить я с ним не стала, это его дело, как к своему здоровью относиться.

Войдя в дом, я прошмыгнула мимо гостиной, в которой сидела за пяльцами барыня. Затем я вспомнила про просьбу Петра Ильича, притормозила и вернулась обратно. Я заглянула в комнату и громко постучала в косяк двери.

— Доброго вечерочка, Марья Семёновна, — поприветствовала я её.

— Чего тебе? — она вскинула на меня сердитый взгляд.

— Погадать не желаете? — улыбнулась я загадочно.

Марья Семёновна отложила пяльцы и посмотрела на меня с таким выражением, будто я предложила ей станцевать голой на столе.

— Ты? Мне? Гадать? — фыркнула она. — С какой это стати я должна слушать всякую... — она запнулась, подбирая слово помягче, — ...всякие россказни?

Я усмехнулась про себя. Гордячка, каких поискать. Дворянская кровь, блин. Хотя какая там дворянская — отец имение за долги заложил, мать по родственникам побиралась, а туда же — нос воротит. Девчонка ещё. Сколько ей, девятнадцать — двадцать? Жизни ещё толком не видела. Ещё бы в племянника молодого не втюрилась, там такой красавчик.

— Деловаше, — пожала я плечами и развернулась к выходу. — Только карты сегодня странное показывали. Про одну молодую женщину, которая скоро перед большим выбором встанет. И про то, что если она правильного совета не послушает — беда будет. Большая беда. Ну да ладно, не хотите — как хотите.

Я сделала шаг к двери и мысленно начала отсчёт. Три... два... один...

— Стой! — окликнула она.

Я замерла, но не обернулась. Пусть помучается.

— Что там за выбор? — спросила она, и в голосе её уже не было прежней спеси, только любопытство и тревога.

— На пороге такие вещи не говорят, — ответила я, оборачиваясь. — Придёте ко мне в комнату, если интересно. Там и поговорим.

Я ушла к себе, не дожидаясь ответа. Знала — придёт.

Минут через пятнадцать в дверь постучали. Я уже сидела за столом, разложив карты, зажегши свечи — для антуража. Марья Семёновна вошла, огляделась с лёгкой брезгливостью, но села напротив.

— Ну? — спросила она. — Что там за выбор?

Я посмотрела на неё внимательно. Лет двадцать — двадцать два, не больше, красивая — тёмные волосы, тонкие черты лица, холёные руки. Но под глазами тени, и пальцы слегка дрожат. Волнуется. Боится.

— Давайте сначала карты посмотрим, — предложила я. — Снимите левой рукой.

Она сняла, я разложила веером и принялась водить руками над ними, делая вид, что вхожу в транс. На самом деле я просто давала ей время проникнуться атмосферой.

— Вижу, — начала я тихо, — вижу тайну. Большую тайну, которую вы скрываете от всех. Даже от себя самой.

Она дёрнулась, но смолчала.

— Вижу дорогу. Вы куда-то собирались ехать? Или вас собираются отправить?

— Мать зовёт в деревню, — нехотя ответила она. — Пишет, что соскучилась.

— И вы не хотите ехать?

— Не хочу. Здесь моя жизнь, здесь муж, здесь... — она запнулась.

— Здесь тот, кто вам дороже мужа? — спросила я прямо, бросив на неё пронзительный взгляд.

Она побелела.

— Что ты мелешь, гадалка поганая! — вскинулась она, но я подняла руку, останавливая.

— Я не мелю, Марья Семёновна. Карты мелют. И они говорят, что вы в интересном положении. И что ребёнок не от мужа.

Она замерла, вцепившись в край стола. Свечи дрогнули от её дыхания.

— Откуда... — прошептала она. — Кто тебе сказал?

— Никто, — честно ответила я. — Карты. И ваши глаза. И то, как вы руку на живот кладёте, когда думаете, что никто не видит. И ваша немочь по утрам, да и корсет уже не способен вас так затянуть.

Я не врала. Карты действительно показывали что-то нехорошее — вокруг неё клубилась тьма, и только дорога, уходящая из города, оставалась светлой.

Она молчала долго. Потом закрыла лицо руками и разрыдалась. Я сидела тихо, ждала, не мешала. Дала выплакаться.

— Что мне делать? — спросила она наконец сквозь слёзы. — Он узнает — убьёт. Он же купец, мужик, у него характер жёсткий. Я ему не просто жена, я ему статус. А я... Я глупая, доверилась...

— Кто он? — спросила я. — Отец ребёнка?

— Неважно, тебе это знать не обязательно, — всхлипнула она.

Я вздохнула. Старая, как мир, история. Я смотрела на неё и думала о том, как по-разному складываются женские судьбы. В моём времени у неё был бы выбор — аборт, развод, адвокаты, алименты. Здесь — только позор, изгнание и, возможно, монастырь, а может, даже смерть.

— Если муж узнает, то и не жить тебе, Марья Семёновна, на этом свете. Так что беги, дорогая, пока возможно, в деревню. Там свой грех прикроешь. Всё тихо сделаешь, он и не узнает.

Она вскинула голову, и в глазах её был такой ужас, что мне стало почти жаль её.

— А ты бы что сделала? — вдруг спросила она.

Я задумалась. Вопрос был не праздный. В моём мире, в моём времени, я бы посоветовала одно. Здесь, в девятнадцатом веке — совсем другое.

— Я бы уехала, — сказала я. — В деревню. Родила бы. А потом... потом посмотрела бы. Может, вернулась бы через год, придумав историю про какую-нибудь троюродную сестру, которая умерла в родах, и про сиротку, которую приютила. Может, осталась бы в деревне и начала новую жизнь. Выбор за вами.

Она долго молчала. Потом встала, вытерла слёзы.

— Спасибо, — сказала она просто. — За правду.

— Не за что, — ответила я. — Завтра утром я съеду от вас. Если надумаете — приходите прощаться. Или не приходите — как знаете. Если возникнут какие-то вопросы, то обратитесь к Маше. Она подскажет, где я поселюсь.

Она кивнула и вышла.

Я осталась одна, глядя на свечи. Интересно, что бы сказала Рада про такой расклад? Наверное, одобрила бы. Я не врала, не манипулировала, просто помогла человеку увидеть правду. И выбор оставила за ней.

Карты на столе сложились в мирный узор. Я улыбнулась и пошла спать.

Утром, когда я собирала свои нехитрые пожитки, ко мне подошла Марья Семёновна. Она чинно попрощалась, пожелала удачи и сунула мне в руку несколько монеток.

— Здесь немного, — шепнула она. — Спасибо тебе.

Я развернула ладошку — три рубля серебром. Сейчас мне эти деньги очень пригодятся, ведь впереди столько трат.

— Спасибо, барыня, — кивнула я. — Счастливого пути.

Она улыбнулась — впервые за всё время моего пребывания, — и ушла к себе. А я поехала в свой новый дом на Лиговку, к привидениям, к новой жизни.

Перед отъездом Пётр Ильич мне выдал не только выходное пособие в размере десяти золотых рублей, но и документы. Слов на ветер он не бросал — я держала в руках чистый паспорт на имя Аделаиды Ивановны Крестовской, мещанки, двадцати семи лет, вероисповедания православного. В графе «особые приметы» значилось: «глаза чёрные, волосы чёрные, шрамов не имеет». Я усмехнулась, вспомнив свой шрам в прошлой жизни. Здесь, в этом теле, его не было, и слава богу.

## Глава 14 На новом месте

Новый дом встретил меня тишиной, холодом и запахом сырости. Подвода остановилась у крыльца, извозчик помог стащить мои немногочисленные пожитки — пара узелков с одеждой, мешочек с картами да подушка, которую Маша сунула в последний момент: «Барышня, на чём же Вы спать будете?»

Я расплатилась с извозчиком, отпустила его и осталась одна перед тёмно-коричневой дверью. Ключ приятно холодил ладонь.

— Ну что, Аделаида, — сказала я себе, — теперь ты сама себе хозяйка. Входи, не бойся.

Дверь отворилась со скрипом, и я шагнула внутрь. В доме было холодно и сумрачно. Ставни на первом этаже были закрыты, и свет проникал только сквозь щели. Я прошла по комнатам, хлопая дверями, создавая шум — пусть все здешние духи знают, что пришла новая хозяйка.

В приёмной я остановилась, оглядываясь. Большая комната с витринным окном требовала основательной уборки. Пыль лежала толстым слоем на подоконниках, по углам висела паутина, а в центре сиротливо стояло два стола, сдвинутых вместе буквой Г. Прежние арендаторы так уходили в спешке, что бросили тут некоторую мебель и даже за ней не вернулись. С одной стороны — это и к лучшему. Я сейчас не в том финансовом состоянии, чтобы что-то приобретать из мебели.

В наличии в этой комнате имелось два грубых стола, три стула, лавка и открытый шкаф для бумаг. Конечно, всё это имело неидеальное состояние, но всё лучше, чем ничего. Убраться, отмыть всё, и можно уже принимать людей, а там, глядишь, и на другую приличную мебель заработаю.

Я подошла к столу, провела пальцем по поверхности. И вдруг отчётливо почувствовала — за спиной кто-то стоит. Обернулась. Никого. Но воздух дрожал, холодел, сгущался в углу у лестницы.

— Холодно, — сказала я. — Надо бы сначала протопить всё.

Я поёжилась и огляделась. В углу приёмной красовалась круглая голландка. Рядом неаккуратной кучкой громоздились дрова, между которых были приткнуты газетные листы. В ведре лежал крупными кусками уголь. Как же мне повезло с тем, что помещение не пришлось по вкусу предыдущей конторе.

Присела около печки и принялась её чистить. Позади послышался треск ломаемого льда. — Знаешь, дорогая или дорогой, меня не напугать. Мне всё равно идти некуда. Так что мы либо сотрудничаем, либо ты убираешься из этого дома, — сказала я громко.

Позади послышался лёгкий смешок. Я обернулась — на столе сидело серое существо, похожее на крупную крысу с красными рожками, и что-то чертило длинным пальцем на столе.

— Э-э-э, — только и смогла я проговорить, — Ты кто? Постой, я же тебя уже видела. В тот день, когда попала в прошлое. Ты сидел на груди той несчастной девицы.

Крыса снова издала смешок, вывалила мне раздвоенный язык из пасти и исчезла. По одной из стен поползли морозные узоры, а по другой — чёрная дурно пахнущая плесень.

— Идите все в пень, — сердито сказала я и принялась растапливать печь.

Надо было открыть ставни, чтобы наваждение в тусклом свете исчезло, но на первом месте у меня сейчас стояло тепло в доме. Треск прекратился, и в доме стало тихо, даже звуки с улицы не заходили сюда. Я растопила печь, и отблески огня заиграли по стенам, отгоняя морозные рисунки и круги плесени.

— Вот и ладненько, — кивнула я и вышла на улицу.

Подошла к ставням и посмотрела на мощный амбарный замок, который висел на задвижке. Вернулась обратно в дом и вышла уже со связкой ключей. Рядом крутился мальчишка, который торговал газетами.


— А теперь вы хозяйка проклятого дома? — поинтересовался он.


— Угу, — кивнула я, — Поможешь открыть ставни, дам копейку.


— Три, — выпалил он.


— А по ушам? — хмыкнула я.


— А барышни не дерутся, — выдал он задорно.


— А я такая барышня, что может не только в проклятый дом заехать, но и любому мальчишке надавать тумаков.

Он смерил меня озорным взглядом.

— А историю страшную расскажите? Призраков уже видели? А из подвала кто-нибудь страшными голосами завывает? — Поможешь, расскажу, — кивнула я.

Парень оказался довольно шустрым. Пока я возилась с замком, он уже притащил откуда-то ржавый ломик и с видом заправского взломщика сунул его в щель между ставней.

— Отойди, барышня, — скомандовал он. — Я мигом.

Я отошла. Парень налёг на ломик, ставни жалобно скрипнули, но поддались. С замком, правда, пришлось повозиться — проржавел насквозь, но ключ всё же провернулся со страшным скрежетом.

— Есть! — довольно воскликнул мальчишка, когда створки распахнулись и в комнату хлынул дневной свет.

Я заглянула внутрь через мутное стекло. Солнечные лучи ворвались в приёмную, и сразу стало видно, сколько здесь пыли и грязи. Зато морозные узоры на стенах растаяли без следа, и плесень тоже отступила — то ли от света, то ли от тепла печки.

— Ну что, барышня, — мальчишка встал передо мной, подбоченясь. — Я свою работу сделал. Давайте страшную историю!

Я посмотрела на него. Лет десять-одиннадцать, конопатый, вихрастый, одет бедно, но с выдумкой — штаны в заплатах, рубаха штопаная, зато картуз лихо заломлен набекрень. Такие в моём времени стояли бы в переходах с протянутой рукой, а здесь — газетами торгует, не пропадает, свою копейку заработает.

— Как звать-то тебя? — спросила я.

— Васькой кличут, — бойко ответил он. — А вас?

— Аделаида Ивановна, — представилась я. — Но для друзей можно просто Аделаида. Ладно, Васька, слушай историю. Но учти: страшная.

Он подобрался, уселся прямо на крыльцо, обхватив колени руками. Я встала рядом, облокотившись о дверь, благо солнышко пригревало и ветра почти не было.

— Был один дом, — начала я, — давным-давно. Жил в том доме купец с дочерью. Девушка была красивая, добрая, все её любили. Да только полюбила она не того. Обещал он на ней жениться, а сам обманул. Бросил одну, с позором.

Васька слушал, открыв рот.

— И не выдержала она позора, — продолжила я. — Пошла ночью к реке да и утопилась. А купец с горя запил, дело забросил и скоро тоже помер. С тех пор душа её не может покоя найти. Ходит по дому ночами, плачет, ищет своего обидчика. А те, кто в доме живут, слышат её шаги и плач. И долго никто не задерживается — всех выживает.

Васька сглотнул.

— А вы... А вы чего же сюда въехали? Не боитесь?

— А чего бояться? — пожала я плечами. — Она же уже мёртвая.

— А вдруг ночью придёт и удушит? — глаза у Васьки стали круглые, как блюдца. — Я такие истории слышал. Хотя я тоже не боюсь! Я вообще храбрый, меня все в округе знают. Я и на кладбище ночью ходил, спор проиграл. Правда, потом три дня икал и крестился, но это я просто простудился!

Я рассмеялась. Хороший парень, боевой. Может, и правда пригодится.

— И правда, храбрый, — улыбнулась я и протянула мелкую монетку. — Держи копейку за помощь и всем расскажи, что тут поселилась барышня-гадалка, судьбу предсказывает, советами помогает.

Васька аж подпрыгнул от восторга.

— Правда что ли гадать умеете? — Он оглядел меня скептически. — Вы на цыганку вроде не похожи. Хотя…

Он прищурился.

— Вы, наверно, из благородных. Баре любят с цыганками тешиться.

Я на него так зыркнула, что он язык-то и прикусил.

— Ай, — он потрогал кончик языка и сплюнул проступившую кровь на землю. — Простите.


— Не болтай лишнего, а то язык отвалится.


— Не буду больше, — он помотал головой.


— Спасибо тебе за помощь! - поблагодарила я его.


— Обращайтесь, я тут каждый день стою на углу., - мальчишка махнул рукой в сторону его постоянной точки.

Он подхватил свои газетки, кивнул мне и рванул назад на свой пост.

— Новости, свежие новости, — донеслось до меня. — Кто убил советника?

Я вернулась обратно. В доме действительно становилось теплее — печка гудела, разгоняя холод. Морозные узоры исчезли совсем, плесень на стенах подсохла и уже не казалась такой страшной. А главное — исчезло то давящее чувство, что кто-то стоит за спиной, то ли от света, то ли от присутствия живого человека.

Поднялась на второй этаж, где уже тоже было тепло от печки. В спальне поперёк комнаты стояла узкая деревянная кровать с разодранным соломенным тюфяком. Видно, в нём гнездо устроили мыши. В углу — платяной шкаф, пустой, с открытыми дверцами. Супер, хоть с мебелью мне повезло, а то же попробуй всё это купи.

Обмотала шалью лицо, сгребла тюфяк и вытащила его во дворик, потом выкину или сожгу.

До вечера я возилась с уборкой. Вымела пыль, вытряхнула паутину, протёрла полы. Нашла в чулане старое ведро и тряпки — видно, ещё от прежних жильцов остались. На втором этаже оказалось даже немного дров, и я рискнула растопить печь на маленькой кухоньке. Чугунная плита загудела, запыхтела и через час дала тепло.

Вскипятила на ней старенький кем-то забытый чайник, в очередной раз поблагодарив дом, который разогнал всех прежних постояльцев. Поужинала пирожками, которые мне дала с собой Маша. В целом всё не так уж и плохо, как могло показаться в первый раз.

К ночи в спальне стало почти уютно. Я вымыла тщательно кровать с хозяйственным мылом, прошлась по ней дымным веником. Подождала, когда всё высохнет, положила на кровать свою подушку, укрылась шалью — одеяла не было. Спать пришлось в одежде, ну что же, не в первой.

## Глава 15 Кто-то бродит в тумане

Ночью я проснулась оттого, что накануне выпитый чай давил на нижнюю чакру. Обругав себя последними словами, что не поставила в коридоре срамное ведро, поползла на первый этаж, дабы выйти во двор, где притулилось покосившееся строение по типу дворового сортира. Канализация тут как бы была, и вода имелась, но вот туалет никто не поставил, всех всё устраивало.

Выскочила во двор и сразу окунулась в белое молоко тумана. Он был густой, как кисель. Я сделала шаг, другой и тут же потеряла ориентацию в пространстве. В двух шагах ничего не было видно, только белая стена, которая шевелилась, дышала, жила своей жизнью.

— Чёрт, — выругалась я, пытаясь нащупать дорогу к сортиру.

И тут я поняла, что стою в полной тишине. Звуки города исчезли — не слышно было ни извозчиков, ни редких прохожих, ни даже собачьего лая. Только моё собственное дыхание и стук сердца.

Я сделала ещё шаг и вдруг поняла, что не помню, в какой стороне дом. Сзади была та же белая стена, что и спереди, и справа, и слева. Туман сомкнулся вокруг меня плотным коконом.

— Спокойно, — сказала я себе. — Паника — плохой советчик.

Я заставила себя дышать ровно и прислушалась. Ничего. Абсолютная тишина.

— По ходу, мне уже не надо, — пробормотала я и попятилась.

Кто-то мазнул по моему лицу влажной рукой (надеюсь, это была она, а не что-то другое). Рядом послышался смешок. Почему-то в голове стали всплывать жуткие фильмы и романы Лавкрафта. Ещё какой-нибудь ктулху вылезет из тумана и укусит меня за ягодицу. Я поплотнее запахнула на себе шаль и замерла, прислушиваясь. Смешок повторился — тихий, вкрадчивый, будто кто-то забавлялся моим страхом. Или не кто-то, а что-то. Туман вокруг меня заклубился активнее, начал закручиваться в спирали, принимать причудливые формы.

— Ладно, — сказала я громко, чтобы хоть немного разогнать тишину. — Кто тут? Выходи, поговорим.

В ответ — молчание. Только туман продолжал танцевать свои странные танцы.

Я сделала шаг назад, пытаясь нащупать ногой крыльцо. Пусто. Ещё шаг — снова пусто. Куда же подевался дом? Он же был прямо за моей спиной, когда я выходила! Или я немного повернулась?

— Так, Аделаида, не дёргайся, — приказала я себе. — Вспоминай, чему учила Рада. Туман — это не просто туман. Это завеса. В нём живут те, кто забыл, как быть людьми. Они питаются страхом. Не показывай им страх.

Я закрыла глаза и попыталась успокоить дыхание. Вдох-выдох, вдох-выдох. Сердце в груди колотилось испуганной пташкой, но я усилием воли заставила его биться ровнее.

— Я вас не боюсь, — сказала я вслух. — Мне просто надо пройти в туалет. А потом я вернусь в дом и больше вас не побеспокою.

Приоткрыла один глаз. Туман так и клубился вокруг меня. И вдруг в абсолютной тишине кто-то запел прекрасным голосом. Перед глазами поплыли картинки из «Пиратов Карибского моря», точнее те сцены с роскошными зубастыми сиренами, которые очень сильно любили притопить моряков, а потом их продегустировать.

Я замерла, вслушиваясь в это пение. Голос был прекрасным — высоким, чистым, завораживающим. Он лился откуда-то из глубины тумана, и в нём было столько тоски, столько боли, что у меня защемило сердце. Но где-то на краю сознания, в той части мозга, которая отвечает за выживание, билась тревожная мысль: «Не верь. Не слушай. Это ловушка».

Я зажала уши ладонями, но голос проникал сквозь пальцы, сквозь кожу, прямо в голову. В сознании снова возникли те самые сцены из фильма с сиренами, которые сначала завлекают моряков пением, а потом топят и пожирают. Спасибо моему времени за этот визуальный ряд — теперь я знала примерно, чего ждать.

— Ну уж нет, — прошептала я, — я не моряк, не оголодавший мужик и не романтик. Меня на сладкий голосок не купишь.

Я сосредоточилась, вспоминая всё, чему учила меня Рада в том видении. Дар — это не только видеть, но и защищаться. Я провела рукой перед лицом, чертя в воздухе знак, который вдруг всплыл в памяти. Огонь. Круг. Защита.

— Я хозяйка этого дома, — сказала я громко, обращаясь к туману. — Я ношу кровь Рады, кровь тех, кто умеет говорить с вами на вашем языке. Не троньте меня.

Звучало, конечно, пафосно, но честно говоря, я не представляла, что мне вообще следует делать в такой ситуации.

Голос на мгновение затих. А потом из тумана выступили они. Их было несколько. Они не имели чётких очертаний — скорее напоминали сгустки тумана, принявшие человеческие формы. Женские фигуры в развевающихся одеждах, с длинными волосами, которые струились и таяли в воздухе. Лиц я не видела — только смутные намёки на глаза, на рты. Но они смотрели. И тянули ко мне свои прозрачные руки.

Одна из них шагнула ближе, и я увидела — у неё есть зубы. Много зубов, острых, как иглы, и они улыбались мне из этого туманного лица.

— Красивая, — прошептала она голосом, который звучал прямо у меня в голове. — Молодая. Вкусная.

— Я невкусная, — огрызнулась я, пятясь. — Я старая и злая. И вообще, мне в туалет надо, отстаньте! Я писать хочу!

Они засмеялись — хором, многоголосо, и в этом смехе не было ничего человеческого, только голод. Древний, неутолимый голод.

Одна из них метнулась ко мне, и я выставила руку с начертанным знаком. Она отшатнулась, зашипела, как кошка, которую окатили водой. Но остальные напирали.

— Круг, — вспомнила я. — Нужен защитный круг.

Я лихорадочно огляделась, но в тумане не было ничего, чем можно было бы очертить круг. Только мои ноги и моя воля. Я начала пятиться, чертя пяткой по земле, пытаясь создать хоть какую-то границу.

Сущности приближались. Я чувствовала их холод, их голод, их нетерпение. Они окружали меня со всех сторон, и я понимала — ещё немного, и они набросятся.

— Рада, — позвала я мысленно. — Бабушка, помоги!

И вдруг в тумане возник просвет. Маленький, но яркий — будто кто-то зажёг свечу. Из этого просвета вышла она — та самая женщина, которую я видела в шатре — цыганка Рада. Живая, настоящая, с горящими чёрными глазами и тяжёлыми золотыми серьгами.

— А ну прочь, чёртово отродье, — сказала она негромко, но сущности шарахнулись от неё, как от огня. — Это моя кровь. Моя внучка. Не троньте.

Они зашипели, закружились вокруг нас, но подступиться не рискнули.

— Обалдеть, — выдохнула я. — Ты настоящая?

— Не совсем, — усмехнулась она. — Я часть тебя. Твоя память. Твоя сила. Ты сама меня позвала — я и пришла. Но долго не продержусь. Так что слушай и запоминай.

Она взяла меня за руку, и я почувствовала тепло — жаркое, как пламя костра.

— Эти твари боятся трёх вещей: огня, железа и твоей силы. Но страх ты им показывать не должна. Они им питаются. Поняла?

— Поняла, — кивнула я.

— Теперь иди. Дом там, — она указала направление. — И не оглядывайся. Что бы ни слышала — не оглядывайся.

Я сделала шаг, потом другой. Сзади слышался шёпот, смех, зовущие голоса. Они звали меня по имени, обещали всё, что только можно пожелать. Я закусила губу и пошла быстрее.

— Аделаида... — пели они. — Останься... Мы дадим тебе силу... Мы дадим тебе любовь... Мы дадим тебе всё... Ты получишь вечную жизнь…

— Всё у меня уже есть, — буркнула я, не оборачиваясь.

И вдруг моя нога нащупала ступеньку крыльца. Ещё шаг — и я у двери. Руки дрожали, когда я искала ручку. Но я справилась. Влетела внутрь, захлопнула дверь и задвинула засов.

В доме было тепло и тихо. Печка ещё не остыла. Часть коридора освещал огонек керосинового фонаря. Надо было брать его с собой. Я прижалась спиной к двери и сползла на пол, пытаясь отдышаться.

— Ничего себе сходила по-маленькому, — прошептала я. — В следующий раз буду терпеть до утра.

Я просидела так минут десять, приходя в себя. Потом встала, подошла к печке и прижалась к ней. Руки всё ещё тряслись, но я справлялась.

Наверху, на втором этаже, послышался тихий смешок. Я подняла голову — на лестнице сидела та самая крыса с красными рожками и скалилась.

— Чего тебе? — устало спросила я.

Она махнула лапкой куда-то в сторону прихожей. Я обернулась и увидела — в углу стояло ведро. Обычное оцинкованное ведро с крышкой и даже с газеткой рядом.

— Это ты притащил? — удивилась я.

Крыса громко фыркнула и снова хихикнула.

— Спасибо, — искренне сказала я. — Ты, оказывается, не такой уж и вредный, наверно. Надо будет прикупить себе ночной горшок.

Крыса довольно пошевелила усами и исчезла. А я наконец-то смогла воспользоваться тем, зачем выходила на улицу.

Утро вечера мудренее. Завтра я займусь этим домом всерьёз. И туманом займусь, и сущностями, и всем, что тут ползает и летает. Но сейчас — спать.

## Глава 16 Не на ту напали!

Утром я спустилась на первый этаж и с опаской выглянула во двор. По земле клубился туман, но на уровне глаз его уже не было. Солнце пробивалось сквозь утреннюю дымку, обещая погожий день. Вчерашний кошмар казался дурным сном, но ведро в углу прихожей напоминало — нет, не приснилось.

Я умылась ледяной водой из рукомойника, оделась и вышла на крыльцо. Туман стелился по земле, цеплялся за кусты, прятался в тени, но уже не был той враждебной стеной, что окружала меня ночью. Я сделала шаг, другой — и без происшествий добралась до сортира.

— Доброе утро, — сказала я пустоте, возвращаясь. — Надеюсь, вы сегодня будете паиньками.

В доме я первым делом затопила печь и поставила чайник. Затем заглянула в приемную и была неприятно поражена — все окно с той стороны было заляпано чьими-то руками. Притом некоторые отпечатки ладоней находились практически на самом верху.

Я подошла ближе, вглядываясь в следы. Отпечатки были странные — нечеловеческие. Слишком длинные пальцы, слишком широкая ладонь, а некоторые и вовсе с шестью пальцами. И все они тянулись снизу вверх, будто кто-то лез по стеклу, цепляясь за раму.

— Ну и компания мне досталась, — пробормотала я. — То туманные твари с зубами, то шестипалые верхолазы.

Вышла на улицу, чтобы рассмотреть все это дело внимательно. Тут же рядом нарисовался вчерашний мальчишка с газетами.

— Доброго утречка, барышня Аделаида, — поприветствовал он меня.

— Доброго, — кивнула я.

— А чего это Вы на ночь ставни не закрыли? — поинтересовался он.

— Да как-то не подумала про это.

— А надо было подумать. Это же Лиговка, тут не только всякие хулиганы шатаются, но и по ночам всякие твари ходят.

— Уже заметила, — хмыкнула я, продолжая рассматривать стекло.

Я потыкала пальцем в один из отпечатков — он еще был слегка влажный и липковатый.

— Н-да, — только и проговорила я.

Васька подошёл ближе, задрал голову и присвистнул.

— Ничего себе! Это кто ж так высоко забрался? Мимо вас тут что, люди на ходулях ходили или акробаты?

— Акробаты, — усмехнулась я. — Цирк шапито на дому.

Я отошла подальше, чтобы разглядеть всю картину целиком. Отпечатков было много — они покрывали почти всё большое окно приёмной, будто ночью здесь прошёл целый взвод странных созданий. Некоторые следы обрывались на середине, некоторые тянулись к самой раме. И все — снаружи.

— Гадость какая, — поморщилась я.

— Вот я и говорю, что надо ставни на ночь закрывать, — деловито проговорил мальчишка. — А то увидишь такое на стекле и рассудка лишишься.

Недалеко от нас крутилась девчонка лет семи с лотком на шее, на котором лежала разная мелочовка. Она периодически бросала на нас любопытный взгляд. Потом не выдержала и подошла.

— Спички, свечки, мыло, — тоненько протянула она.

Я обернулась к девчонке. Лет семи-восьми, худенькая, с серьёзным личиком и цепким взглядом, какие бывают только у детей, рано познавших нужду. Лоток на шее был самодельным, но крепким, а товар разложен аккуратно — видно, приучали к торговле с самого раннего детства. Да, в этом времени детям не позавидуешь, взрослеют рано, детства и не видят, этакие маленькие работники.

— Сколько свечи стоят? — спросила я, прикидывая, что в хозяйстве пригодится.

— Три копейки парафиновые, пять — восковые, — бойко отрапортовала девчонка. — Спички — копейка коробок. Мыло хозяйственное — две копейки. Могу половинку продать или четвертушку.

— А мыло туалетное есть?

Девчонка глянула на меня с уважением. Видимо, не каждый день барышни с Лиговки туалетное мыло спрашивают.

— Есть, — кивнула она. — С запахом. Розовое. Десять копеек.

Я полезла в карман за мелочью. Васька стоял рядом, с интересом наблюдая за нами. Девчонка поглядывала на него с вызовом — мол, чего вылупился?

— А ты чего здесь крутишься? — спросила она наконец. — Тут моё место.

— Твоё место — у булочной, — парировал Васька. — А тут я барышне помогаю. Она в этом доме теперь живёт.

Девчонка уставилась на меня круглыми глазами.

— В этом? — переспросила она. — В проклятом?

— Ага, — усмехнулась я. — Нравится мне тут. Спокойно, соседи не шумят. Ночью, правда, всякие шастают, но мы с ними договоримся.

Девчонка перекрестилась мелко, но отходить не торопилась, только спросила шёпотом:

— А правда, что там девица утопленная ходит?

— Правда, — кивнула я с серьезным лицом.

Васька фыркнул. Девчонка посмотрела на меня с сомнением, но торговлю не прекратила.

— Так брать будете чего? — напомнила она.

— Возьму свечи восковые, — решила я. — Штук пять. И мыло розовое. И спичек пару коробков.

Пока она отсчитывала товар, я спросила:

— А тебя как зовут?

— Клавкой, — буркнула она. — Клавдия, то есть.

— А меня Аделаида, я могу предсказывать прошлое и будущее, на картах гадать и нечисть изгонять.

Клавка снова глянула на меня с сомнением. Потом перевела взгляд на окно со странными отпечатками, на Ваську, который уже вовсю разглядывал её товар. Девчонка кивнула, спрятала деньги в карман фартука и пошла дальше, то и дело оглядываясь. Васька посмотрел ей вслед и сказал солидно:

— Хорошая девка. Только вредная. Ой, — ойкнул мальчишка, подхватил свои газеты и быстро перебежал на другую сторону улицы.

В мою сторону походкой вразвалочку направлялся какой-то неприятный тип. Он улыбался во весь рот, сверкая золотой, а может, позолоченной вставкой вместо передних зубов. Картуз у него был залихватски заломлен на бок.

Я мгновенно напряглась. Такие типы по моему прошлому опыту ничего хорошего не предвещали. Либо вымогатель, либо местный авторитет, решивший проверить, что за птица залетела на его территорию, а может, и то и другое вместе.

— Здарова, красавица, — протянул он, подходя ближе. Голос у него был низкий, с хрипотцой, явно прокуренный и пропитой. — Слышал, новоселье тут у нас? А меня не позвали?

Я стояла прямо, внимательно рассматривая гражданина.

— А вы кто будете? — спросила я спокойно, глядя ему прямо в глаза. — Сосед?

— Можно и сосед, — усмехнулся он, оглядывая меня с ног до головы. Взгляд у него был липкий, неприятный, оценивающий. — Я тут, можно сказать, главный по Лиговке. За порядком слежу. Чтобы всякие… посторонние не шалили.

— Посторонние — это кто? — уточнила я.

— Ну ты, например, — он шагнул ближе. — Документики есть? Прописана где? А то ходят тут всякие, а мы потом отвечай.

Я усмехнулась про себя. Типичный вышибала денег. Сейчас начнёт пугать полицией, поджогами, а в конце попросит «на чай».

— Документы у меня в порядке, — ответила я. — У Петра Ильича можете справиться, он мой поручитель.

При упоминании Петра Ильича тип слегка сдулся. Видимо, имя было известно даже на Лиговке.

— Ну, Петра Ильича мы уважаем, — протянул он, но не отступил. — Только он тут не живёт, а ты тут будешь жить. Значит, с нами дружить надо. А дружба она, знаешь, чем скрепляется?

— Чем же? — спросила я, хотя ответ уже знала.

— Малой кровью, — осклабился он. — Двадцатка серебром в месяц — и никто тебя не тронет. И окна целы будут, и товар, если торговать надумаешь. А не захочешь по-хорошему — по-плохому будет. Сама понимаешь. Вдруг где-нибудь что-нибудь загорится, или сама случайно на перо налетишь.

Я смотрела на него и думала. В моём времени таких называли рэкетирами. Здесь, видимо, тоже хватало. Но платить этому уроду двадцать рублей? Да ни за что.

— Слушай, золотой, — сказала я, переходя на доверительный тон с характерным акцентом. — Позолоти ручку, всю правду расскажу: что было, что будет, чем дело кончится, чем сердце успокоится.

Схватила его за руку и быстро-быстро начала пальцами водить по ладони, повторяя одно и то же. Тип слегка опешил.

— Ты мне зубы не заговаривай, — неуверенно сказал он, вырывая у меня руку из ладони. — Меня эти ваши цыганские штучки не берут.

— Не берут, так не берут, — я нехорошо улыбнулась. — Только проклятье на тебе лежит черное. Оно по мужской линии передается — все мужики в вашем роду кто от пьянки сгинул, а кого в пьяной драке зарезали да забили насмерть.

— Откуда знаешь? — подался он вперед.

— А я много чего знаю и вижу. Так вот, мой золотой, — я взяла двумя пальцами его за верхнюю пуговицу и потянула к себе, — Ты бы не лез ко мне, не тревожил черные силы, а то утащат они тебя в Лиговский канал и будешь по нему плавать в раздувшемся виде с обглоданным лицом. Усек?

Он уставился с каким-то ужасом в мои глаза, а затем закивал, как болванчик, не отводя своего взгляда.

— А говоришь, не действует, — хмыкнула я про себя. — И еще, дорогой мой, ты теперь мой должник за угрозы, надо будет рассчитаться. Понял? - уже проговорила я вслух.

— Поняяял, — из уголка рта потекла тонкой струйкой слюна.

— Аделаида тебя к себе позовет, и ты все сделаешь, что я скажу. Понял?

— Даааа, — лицо у него сделалось каким-то дебильным.

— Все, проваливай, — я брезгливо оттолкнула его от себя.

Тип попятился. Он развернулся и быстро зашагал прочь, даже не попрощавшись. Я смотрела ему вслед и улыбалась. Не растеряла я свои навыки, все при мне.

Из-за угла выглянул Васька.

— Ушёл? — спросил он шёпотом.

— Ушёл, — кивнула я. — А ты чего спрятался?

— Так это ж Спирька Косой, — объяснил мальчишка. — Он тут всех строит, дань собирает. С ним лучше не связываться.

— Уже не связываюсь, — усмехнулась я. — Он теперь сам ко мне не сунется. Боится.

— Чего?

— Черных сил, — я состроила страшное лицо.

Васька посмотрел на меня с уважением и опаской одновременно.

Я вернулась в дом, плотно закрыла дверь и задвинула засов. День только начинался, а уже столько событий. Интересно, что ещё принесёт этот проклятый, но такой родной уже дом.

## Глава 17 Обустройство

После завтрака я взяла стул, ведро с водой и тряпку и вышла на улицу отмывать это безобразие. Мне было наплевать на прохожих и зевак, ибо надо было, во-первых, избавиться от вековой пыли, а во-вторых, отмыть отпечатки непонятных сущностей на стекле.

Я намочила тряпку, встала на стул и принялась за работу. Вода сразу стала мутной, грязной — видно, к стеклу давно никто не прикасался. Отпечатки отмывались с трудом, будто впитались в поверхность, но я терла настойчиво, с остервенением.

— Ишь, расплодились, — бормотала я, счищая очередное пятно. — Приходят тут, лапами своими липкими всё измазывают. Нашли себе развлечение.

Прохожие поглядывали на меня с любопытством, но никто не подходил. Проклятый дом пользовался дурной славой, и даже просто стоять у него на тротуаре желающих находилось немного. Только торговка с соседней лавки перекрестилась, увидев меня на стуле с мокрой тряпкой.

— Барышня, вы бы осторожней, — окликнула она. — Стул-то шаткий.

— Ничего, — отмахнулась я. — Нормальный у меня стул, крепкий.

Кое-как отмыв нижнюю половину, я слезла со стула, чтобы его переставить, и тут заметила, что на стекле, в самом верху, там, где были отпечатки шестипалых ладоней, остались едва заметные разводы. Они не оттирались — будто въелись в стекло намертво.

— Ну и ладно, — сказала я, разглядывая свою работу. — Пусть остаются. Будете знать, что здесь хозяйка — и она вас не боится.

Я переставила стул в другую сторону, залезла снова и продолжила. Вода в ведре уже была чёрной, тряпка — грязной, но на стекле все еще оставались грязные разводы.

— Помочь? — раздался голос сбоку.

Я обернулась. На тротуаре стоял молодой парень лет восемнадцати, в простой рубахе и картузе, с добродушным лицом и цепкими глазами. Рядом с ним топтался мальчишка-подмастерье, судя по фартуку — из мясной лавки.

— Не надо, — ответила я. — Сама справлюсь.

— Да я не из праздного любопытства, — улыбнулся он. — Мы тут через два дома лавку держим. Пётр Ильич нам наказал, чтобы мы за барышней присматривали и, если надо, помогали. А вы, смотрю, сами управляетесь, да только стул у вас ненадёжный.

Я глянула на него внимательнее. Не похож был на вымогателя или хулигана. И имя Петра Ильича назвал — значит, свои.

— Тогда подержите стул, — согласилась я. — А то мало ли.

— Давайте я вам лучше лестницу принесу, — предложил он.

— Неси, — согласилась я.

Он сбегал в лавку и принес лестницу, которую тут же поставил около окна, так, чтобы она не ездила.

— Я придержу, — сказал он.

Парень подошёл, помог мне забраться и вцепился в лестницу мертвой хваткой. Я терла, а он молча смотрел. Потом спросил:

— А правда, что вы гадалка?

— Правда, — не стала отпираться я. — Карты, предсказания, снятие порчи. Приходите, если требуется.

— Я, может, и приду, — задумчиво протянул он. — У меня тут дело одно... неладное. Да всё не решусь.

Я слезла со стула, выплеснула грязную воду в канаву.

— Приходите, не бойтесь. Я никому не рассказываю, что клиенты говорят.

Он кивнул, подхватил свою лестницу и ушёл в лавку. А я вернулась в дом, налила свежей воды и принялась отмывать окно внизу.

— Барышня, а вы чего тут окно намываете, как обычная девка? — послышался знакомый голосок за спиной.

— А я и корсет не ношу, — хохотнула я, поворачиваясь к обладательнице голоса.

Рядом стояла Машка с большой корзинкой.

— Чего тебя к нам занесло? — спросила я.

— Хозяева велели вам отнести вот немного провизии, да барынька записочку для своего дружка передала, — зашептала Машка. — А вы это дело бросайте, а то руки будут грубые да некрасивые, а вам этими руками еще работать.

— Ну да резиновых перчаток здесь нет, — вздохнула я.

— Чего? — не поняла Машка.

— Да ничего, — махнула я рукой.

— Так, всё, бросайте. Я после обеда к вам приду и перемою сама все окна, — она вырвала у меня из рук тряпку.

— А как же хозяева? Они тебя отпустят? — удивилась я.

— Барынька всё время ревёт и собирает вещи. На меня только кричит и гоняет. Ей старшая горничная помогает. А барин весь занятый, ему не до меня, — она тяжело вздохнула.

— Ну если ты мне поможешь, то идём хоть посмотришь, как я устроилась.

— Да мне же пока некогда, надо записочку отнести, а потом я уже приду, — она нерешительно посмотрела на дом.

— Договорились, — кивнула я. — Я буду тебя ждать. Ты не знаешь, где можно купить матрас там или тюфяк на кровать?

— Знаю, — оживилась Маша. — Тут недалече, на Лиговском рынке, баба Акулина торгует. Она и перины шьёт, и подушки, и одеяла. Небогато, но со сноровкой. Скажете, что от меня — она вам и скидку сделает, и добротный товар подберёт.

— А деньгами не обманет?

— Что вы, барышня, — засмеялась Маша. — Акулина — баба честная, ей всю округу знают. Иначе б не торговала.

Я заглянула в корзинку, которую Маша поставила на крыльцо. Там лежал кусок пирога, пара яиц, сало, хлеб, даже горшочек с медом. Пётр Ильич не забывал о тех, кто ему помог.

— Передай Петру Ильичу большое спасибо, — сказала я. — И Марье Семёновне, если увидишь.

— Передам, — кивнула Маша и зашептала: — А она, барыня наша, уезжает вот на днях. В деревню, к матери. Сказала, надолго.

Я промолчала.

— Ладно, беги с записочкой, — сказала я. — А я пока домом займусь.

Маша убежала, а я вернулась к окну. Глянула на мутное стекло, на разводы, которые никак не оттирались, и махнула рукой. Пусть до обеда сохнет, потом Маша поможет — вдвоём быстрее управимся.

Я занесла продукты в дом, разложила их на кухне. Пирог решила оставить до вечера — может, Маша останется, вместе поужинаем. Яйца и сало прибрала в холодный угол. Мед поставила на стол, отломила кусок хлеба и с наслаждением съела, запивая горячим чаем.

Хорошо. Тихо. Только половицы иногда поскрипывают — то ли ветер, то ли кто-то невидимый ходит по второму этажу. Я посмотрела на потолок и решила, что это просто гуляют лаги с мышами.

— Всё, — сказала я себе после того, как допила чай. — Теперь — на рынок, за периной или тюфяком, посмотрим, что там у нас с ценами. А то на одних голых досках не належишься. И надо бы траты попридержать, а то там копейка, там копейка и всё — в кошельке ветер гуляет.

Я глянула на розовое мыло и вспомнила девчонку. Вот как-то в этом мире я к себе больше детей располагаю, чем в моем. Почему-то тянутся они ко мне. Хотя в своем времени я, честно говоря, их не любила. Но здесь дети были другие, серьезные какие-то и наивные одновременно. Мне их было жалко.

Я взяла кошель, заперла дом и пошла искать рынок. Маша объяснила дорогу — недалеко, через два перекрёстка, там, где лавки теснятся друг к другу и пахнет квашеной капустой и свежим хлебом.

Рынок на Лиговке оказался шумным, пёстрым, ничуть не хуже тех, что я знала в своём времени. Торговали здесь всем — от гвоздей до кружев. Бабки с корзинами выкрикивали цены, мужики в фартуках ругались и торговались с покупателями, дети шныряли между ног, выпрашивая мелочь.

Я нашла лавку Акулины быстро, ее тут все знали. Полная баба в чистом расшитом фартуке, с тяжёлыми руками и цепким взглядом, она сразу учуяла покупателя.

— Что надобно, барышня? — спросила она, окидывая меня оценивающим взглядом.

— Перину на кровать, — сказала я. — И подушки. Маша меня к вам послала, сказала, вы не обманываете.

При имени Маши лицо Акулины чуть смягчилось.

— А, Машка... Хорошая девка. Ну, коль от неё, то и товар покажу. Тебе какую перину? Лебяжью, гусиную? Или попроще, с пером?

— Попроще, — вздохнула я, прикидывая, сколько осталось денег. — Но чтоб мягкая была. А то спать на одних досках — не сахар.

Акулина покопалась в своих запасах, вытащила перину, потрепала её, понюхала.

— Вот эта хороша. Гусиное перо и немного пуха, чистое, не колется. Три рубля.

Я поморщилась. Дорого.

— А можно дешевле?

— Можно, — усмехнулась она. — Можно из куриного пера, жёсткое, колючее. За полтора рубля отдам. Могу тюфяк с соломой предложить за пятьдесят копеек. Но ты, барышня, не скупись. На хорошей перине выспишься — и дела пойдут лучше.

Я задумалась. Она права. В конце концов, деньги у меня были.

— Беру, — решила я. — И подушки к ней. Хорошие.

Акулина подобрала две подушки, пухлые, мягкие. За всё взяла четыре с полтиной. Я расплатилась, и она подозвала мальчишку, который помог донести покупку до дома. На прощание сунула мне в руку маленький мешочек с сушёной полынью.

— Это от меня, барышня. Чтобы в постели ничего не заводилось. Приходи ко мне еще за одеялом.

— Спасибо, — улыбнулась я. — Обязательно приду.

Про одеяло-то я совсем забыла. Сейчас все деньги на кровать спущу и всё, останусь с пустым кошельком. Но деваться было некуда, так хотелось хоть какого-то комфорта в этом времени.

## Глава 18 Первая клиентка

Всё утро я ходила на рынок, то за одеялом, то за постельным бельём, то ещё за какой-то необходимой мелочью. Да, на новом месте всё надо, это тебе не в приживалках жить на всём готовеньком.

После обеда пришла Маша и привела какую-то рябую беременную молодую бабу.

— Это Аделаида, она гадалка, а это Капа. У неё мужик пропал, — представила нас Маша.

Я окинула гостью взглядом. Молодая, лет двадцать пять, не больше. Лицо рябое — от беременности, глаза красные, опухшие, видно — плакала долго. Живот уже заметный, месяц шестой, не меньше. Одета бедно, но чисто, платок на голове завязан туго.

— Проходите, садитесь, — сказала я, указывая на стул в приёмной. — Маша, там чайник ещё горячий, принесёшь? Капа, вы как, чай будете? Или, может, воды?

— Спасибо, барышня, — тихо ответила женщина, опускаясь на стул. Голос у неё был слабый, дрожащий. — Мне бы мужика найти... Григорий мой. Третью неделю нету.

Я села напротив, достала карты. Маша принесла чай, поставила на стол и потопталась немного.

— Пойду я, окно домою. Чего ваши разговоры слушать, — пробормотала она и вышла из приёмной.

— Рассказывайте, — сказала я, перетасовывая колоду. — Как пропал, куда уходил, что говорил?

Капа вытерла слёзы концом платка, собралась с духом.

— Гриша мой в извозе был. Лошадь держал, пролётку. Дело небогатое, но кормились. А тут позвали его ночью — барин какой-то, срочно, говорит, в Колпино надо. Деньги хорошие обещал. Гриша и поехал. И всё.

— Как всё? — нахмурилась я.

— Не вернулся он. И лошадь не вернулась. Никто его больше не видел. В полицию ходила — сказали, сами ищите, может, в запой ушёл. А он не такой, он никогда... — Она всхлипнула. — Я и к ворожеям ходила, и к бабкам. Говорят — жив он, да найти не могут. А мне рожать скоро, одной-то как? Детей уже двое, и этот третий. Я и так прачкой работаю, дома не сижу.

Я слушала и смотрела на карты. Они ложились тревожно — вокруг фигуры мужчины клубилась тьма, но сама фигура была живой. Я закрыла глаза, сосредоточилась.

— Ночью он уехал, говорите? — переспросила я. — А дорогу туда знал? В Колпино?

— Говорят, барин тот показал. Незнакомый был, Гриша его раньше не возил.

Я кивнула. Провела рукой над картами, чувствуя, как внутри поднимается знакомая тяжесть. Туман. Я снова чувствовала туман.

— Скажите, Капа, а где вы живёте? Недалеко от Лиговки?

— На Песках, барышня. Там и жили.

Я задумалась. Пески — это рядом с Лиговкой. И дорога в Колпино идёт через заставу, мимо пустырей, мимо старых складов.

— А барина того не искали? Кто он, откуда?

— Искала, — горько вздохнула Капа. — Да никто его не знает. Как сквозь землю провалился. И Гриша мой тоже...

Я снова посмотрела на карты. Выходило, что Григорий жив. Но место, где он находился, было тёмным, как бездонный колодец. Туман. Вода. И какая-то неправильная тишина.

— Вот что, Капа, — сказала я, собирая карты. — Жив ваш муж. Но попал он в беду. Я не могу точно сказать, где он, но чувствую — там, где вода и туман. Где-то по дороге на Колпино.

Она всхлипнула, схватилась за живот.

— Что же делать? Я ж одна, дети малые...

Я взяла её за руку. Рука была холодная, дрожащая, с обкусанными ногтями и мозолями.

— Вы мне вот что скажите. У Григория вашего вещь какая-нибудь есть? Носил он что-то с собой? Или вы дома оставили, что ему принадлежало?

— Рубаха есть. Его, любимая. Я её стирала да в сундук убрала, берегла. Он её надевал по праздникам.

— Принесите её мне. Завтра же. И кольцо, если есть, или крест. Что-то, что он носил на себе.

Капа кивнула, вытерла слёзы.

— Принесу, барышня. А вы поможете?

— Постараюсь, — ответила я. — Но скажу сразу: я не обещаю, что найду его за день. Может, придётся самой ехать искать. А это время и деньги.

— У меня есть, — быстро сказала она. — Немного, но есть. Я всё отдам.

— Не надо всё, — покачала я головой. — Возьму, сколько по силам. А с остальным потом рассчитаетесь. Как мужа найдём. Он и рассчитается.

Капа заплакала и принялась меня благодарить. Маша там за стеклом встревожилась, бросила тряпку, вернулась в дом. Она подошла к женщине, обняла за плечи.

— Всё хорошо будет, Капушка, — сказала она. — Аделаида если взялась — поможет. Я в неё верю.

Я промолчала. Верить — это хорошо. Но я знала, что в этом деле вера не главное. Главное — найти того, кто потерялся в тумане, и понять, почему он там остался.

Капа положила на стол пятнадцать копеек, попрощалась и ушла, обещав вернуться завтра с вещами мужа. Маша осталась помочь с уборкой. Она вымыла окно. Мы вместе с ней расставили мебель, повесили тяжёлые занавески. К вечеру приёмная стала выглядеть почти прилично.

— Маша, — спросила я, когда мы сели пить чай. — А что за дорога на Колпино? Там какие-то гиблые места есть?

Она задумалась.

— Говорят, там болота. И старые склады, ещё с прошлого века. Там нечисто, мужики обходят стороной. А извозчики и вовсе по ночам туда не ездят. Не знаю, правда ли.

— Правда, — сказала я, глядя в окно. — Я чувствую.

За окном сгущались сумерки. Туман снова начинал подниматься от земли, цепляясь за заборы и кусты. Я смотрела на него и думала о Григории. Где-то там, в этом тумане, он ждал, пока ещё живой.

— Маша, ступай домой, — сказала я. — Скоро стемнеет, а тебе ещё идти домой. Вон уже туман начал подниматься над землёй.

— А вы? — испуганно спросила она.

— Не переживай, со мной всё в порядке будет. Хочешь, я тебя провожу?

Она с опаской посмотрела в окно, было видно, что ей очень хочется, чтобы я её довела до дома.

— Я провожу тебя, — я не стала дожидаться ответа.

Мы вышли на улицу. Туман уже стелился по земле, но пока не поднимался выше колен. Я взяла Машу под руку, и мы пошли быстрым шагом в сторону Невского.

— Вы не боитесь, барышня? — спросила она, плотнее кутаясь в шаль.

— Боюсь, — честно ответила я. — Но не так сильно, как раньше. Главное — не бояться. Если идёшь спокойно, они и не тронут.

— Я постараюсь, — вздохнула она. — Если бы знать, что это или кто.

— Туман, — сказала я. — Обычный туман. Просто в нём живут те, кто забыл, как быть людьми. Но они не злые. Просто голодные.

Маша перекрестилась, но спорить не стала. Не стала я ей рассказывать про прошлую ночь и про то, что это вовсе не люди и никогда ими не были.

До Невского мы дошли быстро. Здесь было светлее, людно, извозчики гремели колёсами по мостовой, мелькали огни магазинов. Туман отступил, забился в переулки, спрятался за углами. Маша выдохнула с облегчением.

— Ну вот, — сказала я. — Дальше сама дойдёшь? Или проводить до самого дома?

— Сама, — кивнула она. — Тут уже рядом. А вы, барышня, берегите себя. Не ходите по ночам одна.

— Не буду, — пообещала я.

Мы попрощались, и я повернула обратно. Возвращаться было труднее. Чем ближе к Лиговке, тем гуще становился туман, тем тише — вокруг. Кто-то шуршал в подворотне, кто-то вздыхал за спиной, но я шла, не оглядываясь, глядя прямо перед собой.

Когда я подошла к дому, туман уже поднялся по грудь. На крыльце сидело что-то серое, бесформенное. Увидев меня, оно шевельнулось, но не тронулось с места.

— Добрый вечер, — сказала я, проходя мимо. — Не замёрзли?

Существо промолчало, только скользнуло вниз по ступенькам, уступая дорогу. Я открыла дверь, вошла, задвинула засов.

В доме было тепло, уютно, пахло хлебом и травами. Я зажгла свечу, подбросила дров в печку. Положила карты на стол ровной стопкой, провела по ним рукой.

— Ну что, — сказала я тихо, — готовьтесь. Завтра работаем.

Карты молчали, но я чувствовала — они ждут, как и туман за окном, как и Капа с её пропавшим мужем. Как и тот, кто ждал меня где-то там, в темноте.

Я поднялась наверх, легла в постель. Перина мягко приняла меня, подушки пахли полынью. Я закрыла глаза и стала ждать сна. Но вместо сна пришло видение.

Туман. Дорога, уходящая в никуда. Старые склады у воды. И голос — тихий, отчаянный:

— Помоги...

Я открыла глаза. В комнате было темно, только луна заглядывала в окно. Кто-то стоял в углу — я не видела, но чувствовала.

— Помогу, — сказала я в темноту. — Завтра.

Существо в углу шевельнулось и растаяло. А я отвернулась к стене и уснула.

## Г