Габриэль Уэстон
Мой ОРГАНайзер. Разберись, что у тебя внутри: на что злится сердце, кого ненавидят нервы и что не переваривает кишечник

© Ляшенко О.А., перевод на русский язык, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Посвящается Сэму, Хэтти, Миранде и Эмили

Ничто не имеет смысла, пока оно не имеет смысла в теле, пока тело не участвует в обретении смысла.

Джейсон Аллен-Пейзант

ЭКГ Габриэль Уэстон 18.06.2024

Мертвые

Я приезжаю в больницу на рассвете. Небо окрашено в багрянец, веет теплый влажный ветер. Оставив велосипед там же, где и во времена учебы в университете, я по памяти нахожу морг и звоню в дверь. Меня впускает санитарка с татуировками на руке. В приемной холодно, но я уже предвкушаю свою встречу с мертвым телом и тем местом, где начинаются все анатомические исследования. Я расписываюсь в журнале посещений и прохожу в раздевалку, где снимаю всю верхнюю одежду и надеваю поверх термобелья подобие своего хирургического костюма: синюю медицинскую рубашку, брюки, халат и шапочку. Следом идут непривычные для меня аксессуары: пластиковые нарукавники от запястья до локтя, зеленый шуршащий одноразовый фартук в пол, защитный экран для лица и два комплекта перчаток. Перешагнув низенький порожек, я сую ноги прямиком в пару белых резиновых сапог, вроде тех, что носят хирурги-ортопеды.

В нескольких метрах от меня дверной проем и завеса из черных лент. Сквозь нее полосками виднеется секционная и доносится радио. Я точно знаю, что находится по ту сторону, но, войдя туда, словно получаю пощечину от увиденного. Посреди зала на каталке лежит мертвая обнаженная женщина. Ее полная неподвижность кажется ирреальной, а ее безжизненность – абсолютной. Точно из сцены фильма вырезали силуэт человека.

Патологоанатом кивает мне на пути к столу, прежде чем измерить длину тела женщины от головы до пят. Размер гроба, говорит он, определяется иначе – от головы до кончика большого пальца. В планшете он фиксирует отличительные приметы трупа, такие как места ввода канюль и шрамы. Затем санитарка из приемной выносит препаровальный поднос на ножках: он напоминает столик для завтрака в постель, которым пользовалась моя бабушка и который ставится поперек туловища аналогичным образом. Однако вместо яичницы с беконом и цветка в стакане санитарка кладет на него прочную разделочную доску, таз для мытья посуды, обернутый полиэтиленовым пакетом, и набор инструментов. Они тоже кажутся знакомыми: эти вещи вы могли бы найти у себя на кухне или в сарае и приняли бы их за хлебный нож, половник, молоток, долото, ножницы, шампур и линейку. Также среди них присутствует скальпель PM40, напоминающий тот, что я использую во время операций, только намного крупнее.

Патологоанатом берет нож и ставит лезвие у основания шеи перпендикулярно коже, грубо ухватившись за рукоятку, как это сделал бы актер, без характерной деликатности. Он ведет разрез вдоль средней линии тела до лобковых волос, огибая пупок. Это похоже на лапаротомию, но вместо крови в складку просачивается ярко-желтый жир. Умелыми боковыми движениями он сепарирует лезвием под кожу груди и живота, словно очищая фрукт от кожуры. Ткани отходят от нижележащих мышц, и он раздвигает их, как занавески. Под верхним слоем взору открывается более глубокий уровень человеческой наготы.

Я знаю, что ему надо многое сделать до прихода патологоанатома-консультанта. Но у меня выходной, и я, позволив себе расслабиться, чувствую, что патологоанатом слишком быстро перемещается по территории человеческого тела. Мой разум судорожно пытается зацепиться за что-нибудь знакомое, чтобы хоть как-то связать их со странными вещами, происходящими прямо передо мной, и к тому времени, когда я снова поднимаю взгляд, патологоанатом уже держит в руках пару реберных ножниц, походящих на тяжелые плоскогубцы. Двигаясь по кругу, точно стрелка по циферблату, он последовательно, одно за другим, перекусывает ребра – с таким усилием, что белеют костяшки его пальцев. К концу работы его лицо покрыто испариной. Он откладывает костотом и с помощью большого долота поднимает грудину, открывая грудную полость. Раздается резкий скрипучий звук, будто от картонной втулки оторвали пищевую пленку.

Когда обнажаются органы, я невольно отворачиваюсь от хлынувшего на меня запаха человеческой плоти, а к тому моменту, как беру себя в руки, патологоанатом уже успевает вооружиться половником и пластиковым мерным стаканом с насечками на боку, будто повар, готовящий бульон. Он погружает половник в грудную полость, прямо рядом с легким. Я заглядываю внутрь и вижу желоб, красный и блестящий от плевральной жидкости, которую патологоанатом осторожно черпает в стакан сначала с одной, а затем с другой стороны. Вытащив оба легких, он переходит к кишечнику.

Поверхность тела может быть холодна, как мрамор, но внутренности еще хранят теплое дыхание жизни.

Кишечник змеится петлями и бесконечными лентами, тонкими, словно пальцы, и сочными, словно свежеразжеванная жевательная резинка. Отделив тонкий кишечник от общей скользкой массы, патологоанатом начинает перебирать руками толстую кишку, продвигаясь к прямой, которую вскоре зажимает в кулаке. Всю массу он опускает в миску, чтобы не дать ей выскользнуть: покинув тело, она становится неуправляемой.

Вооружившись рукояткой для скальпеля и переместившись к торцу стола, патологоанатом вводит ее тупой конец в первый надрез, сделанный им на горле женщины. Он двигает металлическую ручку вверх и вниз, отделяя кожу от структур лица и создавая зазор между изогнутой дугой челюсти и мышцами. Наконец он подбирается к языку. Губы трупа раскрываются, и рука в перчатке оказывается у женщины во рту. Так вот для чего нужны нарукавники – чтобы запястья оставались сухими! Патологоанатом пытается достать язык, и вскоре его рука появляется из разреза в основании шеи с зажатым в кулаке тяжелым мясистым органом. Отсепарировав ножом гортань и глотку, он приподнимает их высоко над телом. Следом длинной веревкой тянутся трахея, пищевод и аорта, пока патологоанатом наконец не позволяет всем им упасть женщине на живот.

Рядом снова возникает санитарка с осциллирующей пилой, напоминающей нож для пиццы с электроприводом. Она разделяет волосы трупа на прямой пробор от уха до уха, зачесывая часть из них вперед, а остальные – назад, как делали раньше мужчины с гелем для укладки. С помощью скальпеля РМ40 вдоль пробора она выполняет разрез и обеими руками оттягивает кожный лоскут прямо на лицо так, чтобы волосы на нем легли на подбородок, как борода. Пила ревет, когда санитарка прижимает ее к черепу, и на волосах трупа, словно перхоть, оседает белое облако костной пыли. Второй разрез делается под прямым углом, как мог бы идти шнурок от очков. Маленьким долотом она откалывает часть черепа, точно четвертинку апельсина. Под ней находится мозг, не пульсирующий, каким я привыкла его видеть, но очень свежий. Я наклоняюсь ближе, рассматривая извилины и крошечные сосуды мягкой мозговой оболочки больших полушарий.

На противоположной стороне секционной патологоанатом глубоко погружен в свои мысли. Он изучает органы, разложенные им на мраморном столе, протыкает их и подносит к свету. С минуты на минуту прибудет его начальница, ожидающая полноценно проведенное исследование, итогом которого станет установленная причина смерти. Тело лежит в нескольких метрах от него, разоренное. С одной стороны, это просто оболочка, полая и ребристая, как клинкерная лодка. Но одновременно она и самое привлекательное, что есть в этой комнате. Это женщина, которую нельзя принять за кого-то другого. Я мысленно восстанавливаю черты ее лица. Ее грудь уже не в анатомически верном положении, но я оцениваю ее полноту и представляю, кого она могла выкормить. Глядя на ее пальцы, я воображаю, как они двигались, и задаюсь вопросом, каким домашним, профессиональным или любовным целям они служили. Руки, ноги, лицо и гениталии делают из нее человека, и, рассматривая их, я мысленно воскрешаю ее образ.

Ничто не восхищает меня больше человеческого тела, но лет до 25 мне и в голову не приходило, что такой человек, как я, может стать врачом. У нас в семье не было врачей. Я была слаба в математике и естественных науках и бросила их изучение еще до того, как мне исполнилось 16. После школы я поступила на филологический, потому что это казалось мне самым простым вариантом.

А потом, на последнем курсе, произошло нечто важное. Однажды вечером мы сидели у нашего друга, отец которого, хирург из Лондона, приехал погостить на выходные. За ужином мы все завороженно слушали его истории из больничной жизни. Когда тарелки были убраны и остальные гости начали расходиться по домам, я вдруг осознала, что мне вовсе не хочется к ним присоединиться. Он предложил достать из своей сумки учебник по хирургии, полный фотографий некоторых его любимых операций, и я помню, как просидела за кухонным столом до поздней ночи, разглядывая эти поразительные снимки, на которых раздвинутая кожа обнажала мышцы и кости, опухоли и кровеносные сосуды. Так состоялось мое знакомство с реальной анатомией, и я была потрясена ее красотой.

В следующем году, работая помощницей секретаря в издательстве, я услышала о новом курсе, открывшемся в одной из крупных лондонских медицинских школ. Тамошнего профессора неожиданно осенило: может, традиционные кандидаты с идеальными баллами по естественным наукам не единственные, кому под силу стать хорошими врачами? Что, если существует невидимая взору группа студентов-гуманитариев, которых не замечают из-за отсутствия должной квалификации, но которых можно было бы обучить врачебному ремеслу?

Не успев опомниться, я уволилась с работы и присоединилась к девяти другим маловероятным кандидатам в доктора, чтобы войти во вторую группу слушателей начального курса естественных наук. Мои нулевые познания в биологии, по словам профессора, делали меня самым некомпетентным студентом-медиком в стране. Предложенная им сделка была весьма рискованной, но восхитительной авантюрой. Мы присоединились к студентам-первокурсникам на лекциях и экзаменах по математике, физике, химии и биологии. Каждому, кто сдаст все четыре предмета в конце второго семестра, было обещано место в медицинской школе.

Последующие годы стали одними из счастливейших в моей жизни. Сразу поняв, что наука приобретает для меня больший смысл, если я могу связать ее с чем-то личным, я проводила уйму времени в больнице, околачиваясь в операционных и палатах, катаясь на заднем сиденье скорой помощи и посещая морг.

Если полученный мной опыт периодически и пробуждал во мне художественное вдохновение – пришедшие на ум строки из стихотворения, философскую мысль или эстетический восторг при виде обнаженного тела в операционной, – я просто держала его при себе, подавляя прежнюю идентичность волей будущего ученого, решительно настроенного сдать экзамены. Только спустя годы учебы, пытаясь совмещать карьеру хирурга с новыми для меня материнскими обязанностями, я наравне с прелестями своей профессии наконец ощутила и некоторые ее ограничения. Чем глубже я погружалась в дебри клинической медицины, тем меньше смысла видела в том, чтобы рассматривать тело как чисто механическую конструкцию. Слишком часто я видела, как хирурги пренебрегали чувствами своих пациентов. Однажды, стоя рядом с врачом-консультантом, который выдергивал скобки из живота женщины, не обращая ни малейшего внимания на ее боль, я вспомнила того радикально настроенного профессора анатомии. Несомненно, когда он придумывал способ привести группу молодых гуманитариев в традиционный мир медицины, он имел в виду нечто большее, чем просто камуфляж. Должно быть, он надеялся, что мы сможем предложить что-то новое, что мы станем немного иными врачами, нежели наши более консервативные коллеги.