# За кулисами Брестского мира

Сергей Сергеевич Войтиков

6 июля 1918 года левые эсеры Яков Блюмкин и Николай Андреев убили в Москве германского посланника Вильгельма фон Мирбаха. Кто стоял за покушением на германского посланника? Какой вклад внесли левые эсеры в октябрьские события 1917 года и почему они разошлись с большевиками? Чем являлось левоэсеровское выступление в июле 1918 года и каковы были его последствия?

Обо всем этом, а также о других политических отзвуках «похабного», по выражению В.И. Ленина, Брест-Литовского мирного договора читайте в новой книге доктора исторических наук Сергея Войтикова.

В формате PDF A4 сохранен издательский макет.

© Войтиков С. С., 2026

© ООО «Издательство «Вече», 2026

* * *

> Памяти Андрея Александровича Куренышева,

> крупного исследователя и доброго, отзывчивого человека

> (1952–2025)

> [Брестский] договор во всех смыслах является фикцией, попыткой хитроумным планом приостановить классовую борьбу с германским капиталом. Ни в одной революции такие утопические планы не осуществлялись, даже и в тех случаях, когда они были выгодны для революции. [… ] Весь план т. Ленина является, в сущности говоря, попыткой спасти жизнь советской власти путем самоубийства. Самоубийством люди спасают свою честь, это возможно. Но только сумасшедший может рассчитывать на долговременное и мирное житие, пуская себе пулю в лоб1.

> Левый коммунист Евгений Преображенский, 6 марта 1918 г.


## Введение

В марте 1918 г. Советская Россия потерпела поражение в Первой мировой войне и была вынуждена пойти на подписание, а затем и на ратификацию сепаратного Брест-Литовского мирного договора, который даже основатель и член Центрального комитета (ЦК) большевистской партии, председатель Совета Народных Комиссаров (СНК, Совнаркома) Владимир Ильич Ульянов-Ленин, настоявший на его необходимости, признавал «позорным»[2]. Мирный договор был заключен вопреки позиции второй правящей партии – левых эсеров, а также фракции левых коммунистов в большевистской партии, которую Ленин назвал «оппозицией в собственном доме»[3].

6 июля 1918 г. левоэсеровские террористы убили германского посла в Советской России Вильгельма фон Мирбаха[1], рассчитывая прежде всего на срыв Брестского мира. В тот же день начались события, известные в истории как Левоэсеровский мятеж. Мятеж, который, как известно, не мог «окончиться удачей». Историю его долгое время писали победители-большевики, а потому начальный этап изучения событий, связанных с июльскими событиями в Москве 1918 г., не имел никакого отношения к науке. В 1938 г. по заданию «хозяина» партийно-государственного механизма СССР, секретаря ЦК ВКП(б) Иосифа Виссарионовича Сталина, прокурор СССР Андрей Януарьевич Вышинский старательно доказывал, что июльские события 1918 г. были осуществлены левыми эсерами в соответствии с установками левых коммунистов[4]. В качестве «свидетелей», оказавших Андрею Януарьевичу посильную помощь, был и один из бывших лидеров левых коммунистов Валериан Валерианович Оболенский, известный в партии как Николай Осинский. Осинский дал показания о том, что мятеж представлял собой реализацию установок блока левых эсеров, левых коммунистов, «зиновьевцев, троцкистов»[5], причем ни государственного обвинителя, ни свидетеля нисколько не смущал тот факт, что ни зиновьевцев, ни троцкистов в 1918 г. не существовало в природе.

В 1968 г. вышла кинокартина «Шестое июля», которая рассказывала о событиях 1918 г., вошедших в советскую историографию как «Левоэсеровский мятеж». Сценарий данного шедевра был написан Михаилом Филипповичем Шатровым в плодотворном сотрудничестве с доктором исторических наук, многолетним сотрудником Центрального партийного архива при Институте Маркса – Энгельса – Ленина – Сталина (после смерти «хозяина» партийно-государственного механизма СССР последнюю фамилию из названия, как водится, убрали) Владленом Терентьевичем Логиновым.

Фильм для своего времени был абсолютной новацией, поскольку временные попутчики большевиков во власти – левые эсеры – впервые были показаны в нем как живые люди, которые действовали, исходя из принципиальных соображений.

Весьма характерно, что не успел фильм выйти на киноэкраны, как группа «старых коммунистов-ветеранов» из Омска, если и имевшая какое-то отношение к событиям «года 1918-го», то, скорее всего, не в Москве, направила «товарищеское» письмо «депутату Верховного Совета Союза ССР, Маршалу Советского Союза, Народному герою, соратнику Великого Ленина»[6] Клименту Ефремовичу Ворошилову. В 1968 г. было еще рановато признание того факта, что К. Е. Ворошилов был соратником прежде всего не Великого Ленина, а Великого Сталина. В концовке документа его авторы (вернее, автор, который отправил письмо с Главпочтампта, находясь в столице Советского Союза проездом: письмо написано одним почерком) указали: «Нас много»[7], – и поставили следующие подписи: «Аникеев, Афонин, Васильев, Какорин, Василевский, Будников, Ворошилов, Максимов и др.»[8]. У секретаря Климента Ефремовича Василия Семеновича Акшинского было хорошее чувство юмора: он передал документ шефу, подчеркнув фамилию Климента Ефремовича синей ручкой. К. Е. Ворошилов, ознакомившись с документом, немедленно переслал его председателю Комитета по кинематографии при Совете Министров СССР А. В. Романову со следующей сопроводительной: «Уважаемый Алексей Владимирович! Посылаю Вам для сведения письмо группы старых коммунистов (тт. Аникеев, Афонин, Кокорин[9] и др.), в котором содержится критика в адрес фильма “Шестое июля” и высказывается отрицательное суждение по поводу трактовки в этой кинокартине образа В. И. Ленина. Желаю Вам всего наилучшего. С приветом, К. Ворошилов. 25 декабря 1968 года»[10]. В канун Нового года А. В. Романов расписал документ на своего заместителя В. Е. Баскакова и Ю. П. Егорова с резолюцией: «Копию направить киностудии»[11]. Киностудия получила «товарищеское письмо» вскоре после праздников»[12].

В любом случае критика могла навредить и фильму, и его создателям, тем более что в наблюдательности «старым коммунистам» было отказать сложно. В «товарищеском письме» говорилось:

«Мы – старые коммунисты – ветераны Гражданской и Великой Отечественной войны – обращаемся к Вам, наш дорогой и любимый Климент Ефремович, с просьбой помочь повлиять на наших соответствующих партийных руководителей, [с тем чтобы] оперативно исправить вновь выпущенный фильм “Шестое июля”, в котором извращен дорогой образ Великого Ленина. Этот фильм был бы историческим, если бы не извратили нашего дорогого Владимира Ильича Ленина.

Нас до глубины души удивило допущенное извращение. В нем показан Ленин, каким он никогда не был. Как известно, в его биографии (из воспоминаний его соратников, его жены Н. К. Крупской) показан В. И. Ленин сильным, исключительно энергичным. В этом фильме показана даже левая эсерка [Мария Спиридонова[13]] более энергичной и волевою. Это нужно немедленно исправить, т. к. показано вранье.

Исторически уже был запечатлен образ Великого Ленина в таких фильмах, как “Ленин в Октябре”, “Кремлевские куранты” и др., в которых приблизительно правдиво (так в документе. – С.В.) показан образ Великого Ленина. Нас поражает, что допустили такой вызов против истории КПСС, против Ленина, против коммунистов. Это возмутительно, поэтому мы вынуждены настоящим просить Вас, соратника Ленина, [о] Вашей помощи в оперативном исправлении упомянутого выше. Одновременно просим усилить контроль за выпуском фильмов, посвященных историческим событиям, т. к. к 100-летию со дня рождения Ленина еще могут очень много нагадить в истории КПСС.

Всегда с большим уважением к Вам – наш дорогой народный герой, соратник Великого Ленина, наш самый любимый Маршал Советского Союза»[14].

Надо признать, что Аникеев со товарищи явно плохо ориентировались в тогдашних партийных реалиях. Во-первых, документ был направлен по адресу «г. Москва, Кремль»[15], то есть «на деревню дедушке» Клименту Ефремовичу (правда, адресат послания старых большевиков, в отличие от своего литературного предшественника, послание все же получил). Во-вторых, напиши «старые коммунисты» не персональному пенсионеру союзного значения К. Е. Ворошилову, а грозному главцензору Страны Советов Павлу Константиновичу Романову или одному из лидеров реакционного, неосталинского, крыла ЦК КПСС – заведующему Отделом науки и учебных заведений ЦК, брежневскому выдвиженцу Сергею Павловичу Трапезникову, история отечественного кинематографа (да и советского театра) могла бы сложиться несколько иначе. В любом случае подобные письма и опубликованные в советской печати рецензии привели к тому, что фильм не был удостоен вполне заслуженной Шатровым и его коллегами Ленинской премии.

М. Ф. Шатров, В. Т. Логинов и первоклассная режиссерская и актерская команда были вынуждены допустить определенные отступления от исторической фактуры, совершенно необходимые в эпоху «развитого социализма»: все еще находилась под запретом личность «злейшего врага советской власти» Льва Давидовича Троцкого, не было принято упоминать «левых коммунистов» Николая Ивановича Бухарина и Владимира Николаевича Максимовского (одного из лидеров «левых коммунистов», а позднее «серого кардинала» оппозиционной группы демократического централизма в РКП(б), председателя Мандатной комиссии V Всероссийского съезда Советов 1918 г.), а о самом известном в СССР «левом коммунисте» – Феликсе Эдмундовиче Дзержинском – писать можно было многое, но только не то, что в 1918 г. он был противником Брестского мира, а в конце 1920 г. – начале 1921 г. – по выражению Иосифа Виссарионовича Сталина, «троцкистом», поскольку он, Дзержинский, поддержал Троцкого на финальном этапе Профсоюзной дискуссии, поставившем партию большевиков и ее Центральный комитет перед угрозой раскола[16].

Однако помимо того, что в фильме были впервые показаны многие события, произошедшие в Москве в июле 1918 г., исполнители главных ролей – Юрий Каюров (Владимира Ильича Ленина), Владимир Татосов (Якова Михайловича Свердлова) и Алла Демидова (Марии Александровны Спиридоновой) – замечательно воплотили режиссерский замысел, пусть и не по букве, но по душе пересекавшийся с исторической реальностью. А Аникеев со товарищи, будучи советскими гражданами и прекрасно умея читать между строк и, если так можно выразиться, «смотреть между кадров», верно уловили смысл кинокартины. В сценарии и его воплощении на большом экране было показано, как упорно и настойчиво действовал Я. М. Свердлов со своим легендарным «уже» (в значении «всё исполнено»), как колебалась, принимая судьбоносные для Левоэсеровской партии, революции и первого в мире социалистического государства решения, М. А. Спиридонова и как должен был реагировать на внешние раздражители, а не вести, как он обычно это делал, упиравшуюся «на поворотах» (выражение старого большевика, а в 1918 г. – «левого коммуниста» Евгения Алексеевича Преображенского) большевистскую партию В. И. Ленин.

В позднесоветский период началось научное изучение проблемы. В настоящее время научная и научно-популярная литература обширна и разнообразна. Она включает в себя как труды по истории Партии левых эсеров (ПЛСР) – прежде всего К. В. Гусева[17], А. Л. Литвина и Л. М. Овруцкого[18], Т. А. Сивохиной[19], А. В. Хрупова[20], Ю. И. Шестака[21], так и работы о деятелях ПЛСР: научные и популярные издания В. М. Лаврова[22], Т. Ю. Кравченко[23], Ю. В. Мещерякова[24] о М. А. Спиридоновой, В. В. Кабанова об А. Л. Колегаеве[25], А. С. Велидова[26], Б. Леонова[27] о Я. Г. Блюмкине, статьи Д. Б. Павлова и А. В. Ратнера о Г. А. Нестроеве, А. А. Кеда об И. З. Штейнберге, С. В. Безбережьева – о М. А. Спиридоновой, А. И. Разгона – о «главных основателях»[28] ПЛСР П. П. Прошьяне и Б. Д. Камкове, В. Г. Белоуса – об Иванове-Разумнике (Р. В. Иванове), М. И. Люхудзаева о И. М. Латкине[29], Я. В. Леонтьева о В. И. Киквидзе[30]). Относительно недавно по историографии истории Партии левых эсеров были защищены кандидатские диссертации А. А. Кононенко[31] и А. В. Сыченковой[32], основная фактура данных работ была серьезно дополнена Я. В. Леонтьевым[33]. Выходили и специальные исследования, посвященные историографии Левоэсеровского мятежа[34].

Из общего массива новейших работ следует выделить фундаментальные исследования и публикации Я. В. Леонтьева, посвященные созданию, становлению и развитию левонародничества в России[35].

Однако до сих пор событиям 6–7 июля 1918 г. непосредственно посвящена лишь брошюра Л. М. Спирина[36], которая вышла в советскую эпоху и при всех ее несомненных достоинствах несет на себе отпечаток этой эпохи. Основу ее источниковой базы составили «Красная книга ВЧК», первый том которой был подготовлен и выпущен П. Н. Макинцианом[2], и документы партийных архивов, в том числе (что особенно ценно) латышских и региональных российских. К тому же Л. М. Спирин выпустил свою брошюру, ставшую бестселлером, задолго до подготовки А. С. Велидовым второго советского издания «Красной книги ВЧК» (1989), что отчасти объясняет отсутствие в «Крахе одной авантюры» замечаний источниковедческого характера. В хронологии событий, выстроенной Л. М. Спириным, содержатся серьезные ошибки. Так, 18 часами 6 июля Л. М. Спирин датирует и арест Ф. Э. Дзержинского, и арест Левоэсеровской фракции V Всероссийского съезда Советов, торпедируя тем самым постулат о том, что большевики задержали делегатов съезда – членов ПЛСР – в ответ на арест Ф. Э. Дзержинского. При этом сложилась парадоксальная ситуация, при которой неверная фактура (в 18 часов арестовали трех руководящих работников ВЧК, сопровождавших Дзержинского в его поездке в Боевой отряд при ВЧК, находившийся, если так можно сказать, у левых эсеров «в руках», а самого Феликса Эдмундовича разоружили раньше) не помешала читателям брошюры Л. М. Спирина сделать верный вывод о том, что арест левоэсеровской фракции съезда не мог быть ответом на арест председателя ВЧК. Но не потому, что эти два события произошли одновременно, а потому, что большевистское руководство попросту не могло узнать об аресте Дзержинского сразу после того, как данный арест был произведен.

В постсоветский период опубликованная источниковая база исследований, связанных с историей Партии левых эсеров, стала гораздо обширнее и разнообразнее, что связано прежде всего в выходом в 1996 г. сборника документов «Левые и эсеры и ВЧК»[37], составленного высокоавторитетным научным коллективом в составе В. К. Виноградова, А. А. Здановича, В. И. Крылова, А. Л. Литвина, Л. М. Овруцкого и В. Н. Сафонова. Впоследствии начал издание серии сборников документов и материалов по истории ПЛСР Я. В. Леонтьев (начиная со второго тома данной серии – в соавторстве с другим известным специалистом по истории Партии левых эсеров, М. И. Люхудзаевым, который ввел в научный оборот массив источников, отложившихся в фондах региональных архивов).

Работу над настоящей книгой ее автор начал, пытаясь выяснить, чем именно занимались во время событий 6–7 июля вожди большевиков. В ходе этой работы были установлены весьма любопытные факты. Во-первых, к настоящему времени устарела связанная с организацией подавления Левоэсеровского мятежа фактура самой фундаментальной справочно-документальной публикации советской эпохи – биографической хроники В. И. Ленина. В частности, вследствие того что на экстренном заседании Совнаркома, состоявшемся 6 июля 1918 г., не велось протокола, указанное заседание составителями биохроники не было упомянуто вовсе. Вместе с тем экстренное заседание ленинского правительства – исторический факт, зафиксированный в нескольких источниках. Во-вторых, в брошюре Л. М. Спирина, посвященной ликвидации Левоэсеровского мятежа, по понятным причинам почти не упомянут (а если и упомянут, то только в контексте мемуарных обвинений начальника Латышской стрелковой советской дивизии Иоакима Иоакимовича Вацетиса начала тридцатых годов) Лев Давидович Троцкий, хотя отдельные данные о его деятельности содержатся даже в показаниях члена коллегии ВЧК Мартина Яновича Лациса[38], опубликованных в «Красной книге ВЧК». Именно деятельность Л. Д. Троцкого 6 июля по сей день остается наименее исследованным сюжетом в событиях 6–7 июля 1918 г.

Известный западный исследователь А. Рабинович выявил в личном фонде Ивара Тенисовича Смилги, старого большевика, соратника В. И. Ленина, в 1917 г. самого молодого члена ЦК большевиков, а в 1920-е гг. видного деятеля Новой и фактически «создателя» Объединенной оппозиции (именно благодаря активной деятельности Смилги соединили свои усилия Л. Д. Троцкий, с одной стороны, и Григорий Евсеевич Зиновьев и Лев Борисович Каменев – с другой), документ со сведениями о том, что В. И. Ленин, «заклеймив убийство Мирбаха как часть масштабной попытки со стороны левых эсеров свергнуть советскую власть», якобы «поручил… подавление» мятежа Л. Д. Троцкому, а тот «в свою очередь» назначил «командующим всеми воинскими подразделениями для выполнения этой задачи»[39] И. Т. Смилгу. Признавая находку А. Рабиновича ценной, мы не можем не отметить, что более ни в одном из документов, введенных к настоящему времени в научный оборот, нет ни слова о том, что Ивар Тенисович осуществлял общее командование войсками, которые участвовали в подавлении Левоэсеровского мятежа.

При этом в свидетельских показаниях большевика наркома почт и телеграфов РСФСР В. Н. Подбельского[40], также опубликованных П. Н. Макинцианом, содержатся намеки на отнюдь не однозначную роль Л. Д. Троцкого в событиях 6 июля 1918 г., а основным источником для изучения деятельности Троцкого в дни подавления Левоэсеровского мятежа остаются мемуарные свидетельства самого Льва Давидовича. Причем Троцкий, не упустивший ни одного случая рассказать о своем вкладе в партийное, государственное и военное строительство, проявил в описании событий 6–7 июля не только отнюдь не математическую точность (это присуще всем сочинениям Льва Давидовича), но и не характерную для создателя советской бюрократии в годы Гражданской войны и пламенного борца со сталинским термидором в последующий период скромность. В настоящем издании будет предложен компаративный анализ воспоминаний Льва Давидовича, посвященных событиям «3»[41] (именно так у Троцкого) июля 1918 г.

Выяснилось, что к настоящему времени данные о действиях 6–7 июля В. И. Ленина не отличаются полнотой, данные о деятельности Я. М. Свердлова – точностью, а о вкладе Л. Д. Троцкого практически отсутствуют. В свете этого сложно согласиться с заявлением 1992 г. А. Л. Литвина и Л. М. Овруцкого о том, что «фактура левоэсеровского выступления хорошо известна»[42].

Примечательно, что ни в одном из исследований, в которых так или иначе рассмотрены июльские события в Москве 1918 г., внимание читателей не обращается на принципиально важное обстоятельство, отмеченное в 1989 г. во втором советском издании «Красной книги ВЧК», которое подготовил крупный советский историк госбезопасности А. С. Велидов: недавнее установление зимнего и летнего времени. 31 мая 1918 г., согласно декрету Совнаркома, часовая стрелка на летнее время была переведена по всей республике на два часа вперед[43]. Казалось бы, с момента «распубликования» (как тогда писали) декрета прошло больше месяца, а потому советские деятели должны были внести соответствующие коррективы. Однако в действительности в части источников, содержащих информацию о событиях 6–7 июля 1918 г., указано «старое» время, а в части – «новое время»[44] («дефиниция» взята из свидетельских показаний по делу о Левоэсеровском мятеже члена Центрального исполнительного комитета Всероссийского почтово-телеграфного союза Александра Ильича Ермоленко).

«Новое время», например, указано в документах Совета Народных Комиссаров РСФСР и его деятелей (распоряжениях В. И. Ленина и свидетельских показаниях наркома В. Н. Подбельского[45]) и сотрудников почтово-телеграфного ведомства[46], в воспоминаниях левого эсера Дмитрия Шляпникова[47], а «старое» – в воспоминаниях Сергея Дмитриевича Мстиславского (Масловского) и Владимира Дмитриевича Бонч-Бруевича[48]. При этом основным, хотя и не единственным, «ориентиром» для определения того, какое именно «время» использует автор того или иного источника, является открытие вечернего заседания V Всероссийского съезда Советов 6 июля 1918 г., а потому не всегда есть возможность установить, какое именно «время» указывает конкретный автор. На практике это создает погрешность в определении времени того или иного события 6 июля на два часа, а 7 июля – на более серьезный временной интервал. К примеру, арестованные левыми эсерами большевистские деятели явно не во всех случаях смотрели на часы, когда 7 июля их судьбу решали выстрелы из орудий, подтянутых сохранившими верность Совнаркому войсками к очагу мятежа в Большом Трехсвятительском переулке[49]).

В 1990-е гг. известный петербургский историк декабристов Я. А. Гордин счел возможным написать вторую книгу серии «Мятеж реформаторов» – «Трагедию мятежа» – с рассказом о восстании на Сенатской площади, несмотря на то, что события 14 декабря 1825 г. были скрупулезно изучены классиком советской исторической науки М. В. Нечкиной: расширилась источниковая база, изменились подходы к изучению эпохи и потребовалось новое изложение, казалось бы, хорошо изученных событий. Фактура декабрьских событий 1825 г. обновлялась и позднее (прежде всего в трудах М. М. Сафонова).

Представляется, что настало время и для обновления фактуры, изложенной в советское время Л. М. Спириным и слегка дополненной в постсоветское Ю. Г. Фельштинским. В настоящей книге, на основе опубликованных источников, а также материалов Российского государственного архива социально-политической истории (РГАСПИ), Государственного архива Российской Федерации (ГА РФ), Российского государственного военного архива (РГВА), документы которого крайне редко используют специалисты по истории политических партий эпохи Гражданской войны, Российского государственного архива литературы и искусства (РГАЛИ) и Центрального государственного архива города Москвы (ЦГА Москвы), изложены события 6–7 июля 1918 г. в столице Советской России. Июльские события 1918 г. приведены в широком контексте истории левоэсеровской партии и внутриполитических баталий, связанных с заключением, соблюдением и денонсацией Брестского мира. В первых главах книги представлен краткий очерк рождения ПЛСР и взаимодействия этой партии с большевиками до июля 1918 г. Очерк основан прежде всего на трудах самих левоэсеровских деятелей – Б. Д. Камкова, М. А. Спиридоновой, А. А. Измайлович, А. М. Устинова, И. З. Штейнберга, А. А. Шрейдера, а также опубликованных сборниках документов о Партии социалистов-революционеров (ПСР) и ПЛСР.

Источники по теме исследования можно разделить на девять основных групп.

1. Приказы и распоряжения большевистских руководителей Советской России (В. И. Ленина, Я. М. Свердлова и Л. Д. Троцкого) по организации расследования обстоятельств убийства германского посла В. фон Мирбаха и подавления Левоэсеровского мятежа.

2. Доклады советских партийных и военных деятелей (Ф. Э. Дзержинского, Н. И. Подвойского[50] и Н. И. Муралова[51]) о расследовании обстоятельств убийства германского посла В. фон Мирбаха и о подавлении Левоэсеровского мятежа.

3. Показания, данные «по свежим следам» в процессуальном статусе обвиняемых левыми эсерами (М. А. Спиридоновой, Ю. В. Саблиным) и в процессуальном статусе свидетелей большевистскими деятелями и беспартийными советскими служащими (Ф. Э. Дзержинским, В. Н. Подбельским, М. Я. Лацисом, А. И. Ермоленко и др.), сотрудниками посольства Германской империи в Советской России (первым советником посольства доктором К. Рицлером[52] и лейтенантом Л. Г. Мюллером[53]).

4. Показания, данные левыми эсерами впоследствии (в 1919 г. Я. Г. Блюмкиным, в 1921 г. Д. И. Поповым, который к тому времени заделался анархистом-коммунистом, в 1937 г. В. Е. Трутовским).

5. Дневники должностных Германской империи в Советской России (германского посла В. фон Мирбаха[54], представителя германского верховного главнокомандования в германском посольстве в Советской России К. фон Ботмера[55], начальника штаба главнокомандующего Восточным фронтом Германии М. фон Гофмана[56]), которые показывают события нескольких месяцев «Года 1918-го» глазами немецких оккупантов.

6. Протоколы заседаний ВЧК, дающие представление о роли левых эсеров в деятельности комиссии.

7. Протоколы заседаний Высшего военного совета (РГВА, ф. 3), документов коллегии и Оперативного отдела (РГВА, ф. 1) Наркомата по военным делам РСФСР, освещающие деятельность указанных структур и их деятелей в июле 1918 г.

8. Воспоминания левых эсеров (С. Д. Мстиславского, Д. Шляпникова), большевиков (Л. Д. Троцкого, В. А. Антонова-Овсеенко, В. Д. Бонч-Бруевича) и беспартийных военных специалистов (М. Д. Бонч-Бруевича, И. И. Вацетиса) о событиях 6–7 июля 1918 г. и об их подоплеке. Следует заметить, что если С. Д. Мстиславский и Д. Шляпников написали свои воспоминания практически «по свежим следам» Левоэсеровского мятежа, то большевистские деятели и военные специалисты писали свои мемуары либо на излете «коллективного руководства» двадцатых годов, либо в эпоху становления «культа» вполне конкретной «личности». В частности, в ходе исследования приходилось постоянно сопоставлять друг с другом и другими источниками два варианта воспоминаний И. И. Вацетиса: один, носящий ярко выраженную антитроцкистскую направленность (Иоаким Иоакимович был искренне убежден, что «6 и 7 июля было два восстания, а именно: а) восстание левых эсеров; б) вылазка троцкистов», причем восстание «было разгромлено оружием, а из вылазки троцкистов получился putch», не преданный «огласке» вследствие «исключительной ловкости Троцкого»[57]), а второй – более объективный, но в том числе и вследствие этого менее информативный[58].

9. Личные карты коммунистов, послужные списки на командный и административный состав Красной армии, личные дела бывших красногвардейцев и красных партизан и архивно-следственные дела, материалы которых позволяют реконструировать биографии как деятелей ПЛСР (С. Д. Мстиславского, Г. М. Орешкина, А. М. Орешкина), так и тех, кто подавлял 7 июля 1918 г. мятеж в Москве (Я. Я. Буберга).

Отдельные фрагменты книги печатались на страницах журнала ИАИ РГГУ «История и архивы»[59].

Автор выражает благодарность коллегам – историкам и архивистам, и отдельно – Т. Н. Осиной, д.и.н. Т. И. Хорхординой, д.и.н. С. В. Девятову, к.и.н. А. В. Крушельницкому, д.и.н. Я. В. Леонтьеву.

## Раздел I. Большевики и левые эсеры в революции 1917 года

### Глава 1. «Бесформенно-революционное настроение левого крыла эсеров». Большевики и их будущие попутчики во власти в преддверии Октября. и в Петроградском Военно-революционном комитете

В 1918 г., оглядываясь назад, один из деятелей Партии левых эсеров И. Ф. Леонтьев-Нечаев констатировал, что Первая мировая война стала «…главным признаком и межой, по которым делились социалисты всех стран на два непримиримых лагеря, на два враждующих стана, ибо то или иное отношение к войне, то или иное ее толкование ее смысла относило любого социалиста любой страны либо в лагерь интернационалистов, либо в лагерь социал-патриотов, ставило то в левый, то в правый сектор»[60]. При этом для социалистов-интернационалистов «…война определилась как результат столкновения интересов двух капиталистических трестов, как результат империалистической политики всех воюющих стран»[61].

По данным А. В. Хрупова, еще на начальном этапе Первой мировой войны важнейшим направлением деятельности своей партии эсеры-интернационалисты считали агитационно-пропагандистскую работу в массах. Представители левого течения ПСР вели антивоенную и противоправительственную агитацию среди городских рабочих (основной социальной базы РСДРП), крестьянства, учащейся молодежи, солдат и матросов, пытаясь привлечь их к революционной деятельности. Для этого эсеры-интернационалисты широко использовали как устную агитацию, так и печатное слово, распространяя прокламации, прямо адресованные тем или иным социальным группам. К концу 1916 – началу 1917 г. данная агитационно-пропагандистская деятельность достигла «значительного размаха»[62], сыграв вместе с усилиями других революционных партий «…заметную роль в изменении отношения трудящихся России к войне, способствовала росту антимилитаристских и революционных настроений в обществе»[63].

Эсеры-интернационалисты стремились наладить контакты с «родственными им»[64] в плане отношения к войне группами большевиков и меньшевиков-интернационалистов: «Подобные процессы наблюдались как за границей, так и в России и, несмотря на межпартийные разногласия, объективно способствовали сближению противников войны на общей платформе»[65]. По мнению А. В. Хрупова, в годы Первой мировой «тактика “левого блока” оказалась весьма плодотворной и выражалась в совместном издании и распространении агитационной литературы, устройстве в целях координации действий разнообразных собраний и встреч, участии в кампании по выборам рабочих групп военно-промышленных комитетов, вхождении в состав объединенных военных организаций, кооперативов, правлений больничных касс и т. д.»[66].

Как установил Я. В. Леонтьев, начальный период оформления левого крыла внутри Партии социалистов-революционеров пришелся на период между февралем и ноябрем 1917 г., при этом основным оплотом левого крыла ПСР в Петрограде стал Рождественский райком ПСР, в котором вели работу несколько будущих руководителей левоэсеровского движения (в том числе членов ЦК ПЛСР) – Григорий Давыдович Закс, Вениамин Михайлович Левин, Давид Лазаревич Сапер, Михаил Давидович Самохвалов. Процесс размежевания единой Партии эсеров летом – осенью 1917 г. был сложным, причем даже незначительное колебание ЦК ПСР могло «…изменить весь ход исторических событий»[67].

По свидетельству Дмитрия Ивановича Попова (1921), вступившего в Партию эсеров в феврале 1917 г., будущие члены ЦК Партии левых эсеров Алексей Михайлович Устинов и Прош Перчевич Прошьян уже в мае семнадцатого организовали в Гельсингфорсе из революционных матросов эсеровскую группу, примкнувшую «к так называемому левому крылу партии»[68] и начавшую издавать собственную газету – «Социалист-революционер-интернационалист», редактирование которой было возложено на самого Д. И. Попова.

III съезд ПСР, проходивший с 25 мая по 4 июня 1917 г., по выражению И. Ф. Леонтьева-Нечаева, «поставил на очередь организационный раскол правого и левого крыла партии»[69]. Левое крыло раскритиковало правое за «персональную связь с властью»[70] и образовало фракцию, осуждавшую империалистическую войну и сотрудничество социалистов-революционеров с буржуазными партиями в рамках Временного правительства и требовавшую немедленного прекращения Первой мировой войны и выхода из нее России и немедленного же решения земельного вопроса в духе левонароднической программы социализации земли. В то же время, судя по тексту «пропущенной» историографией статьи Марии Александровны Спиридоновой «Свет немеркнущий» (июнь 1917 г.), будущий лидер ПЛСР в это время призывала своих товарищей к соблюдению «внутреннего единства партийной деятельности при возможно большем и полном развитии федеративных начал»[71].

По словам И. Ф. Леонтьева-Нечаева, «молчаливое одобрение» Центральным комитетом ПСР позволило в июне 1917 г. «…Савинкову – Керенскому восстановить институт смертной казни и также без какого-либо протеста ЦК партии форсировать наступление 18 июня, давшее русскому пролетариату и крестьянству исчерпывающее доказательство того, что правительство “революции”, вместо деятельной внешней политики, вместо действительной борьбы за мир, стоит за самое беззастенчивое продолжение грабительской войны»[72].

Д. И. Попов вспоминал, как он сам и его революционные матросы из Гельсингфорса, ставшие эсерами «левого крыла», вошли «в блок»[73] с большевистской группой в Финляндии, во главе которой стояли И. Т. Смилга и В. А. Антонов-Овсеенко[74], и вели «ожесточенную борьбу»[75] с будущей Партией «правых с.-р.» и меньшевиками.

Несмотря на слабые попытки противодействия, предпринятые министром Временного правительства и одним из самых авторитетных эсеров Виктором Михайловичем Черновым, ЦК ПСР фактически дал свое согласие на репрессии против «левого социалистического крыла»[76] после провала третьеиюльской попытки военного переворота, предпринятой большевиками и поддержанной представителями левого крыла эсеров – в том числе П. П. Прошьяном и А. М. Устиновым.

И. Ф. Леонтьев-Нечаев с сожалением констатировал в своем «Очерке возникновения Партии левых социалистов-революционеров»: «Не помогли многочисленные резолюции протеста, посылаемые в ЦК партии, против его оппортунистической политики, против целого ряда допущенных им вопиющих фактов. По-прежнему ЦК поддерживал коалицию и прикрывал деятельность Керенского и др. именем партии»[77].

Раскол ПСР был неизбежен, однако «…он мог бы пойти по линии отсечения немногочисленного правого крыла, и тогда большинство партии, с большой долей вероятности, могло развернуться влево»[78]. Далеко не все левые оппозиционеры стремились к расколу Партии эсеров, а потому процесс выделения левого крыла шел неравномерно[79].

Д. И. Попов показал в 1921 г.: «Июльские события в Питере 1917 г. повели за собой массовые аресты правительством Керенского большевиков и левых эсеров»[80]. В частности, в Гельсингфорсе арестовали В. А. Антонова-Овсеенко, А. М. Устинова и П. П. Прошьяна. «Нашим организациям (и левого крыла эсеров, и большевистских. – С.В.) был нанесен жестокий удар, – констатировал Дмитрий Иванович. – Орган большевиков, “Волна”, был закрыт. Я остался одним из самых активных работников нашей группы. Вместе с т. Жемчужиным (коммунист) мы продолжали дальше издание органа с.-р. и к моменту освобождения незадолго до Октября тт. Устинова, Прошьяна и Антонова, нам удалось значительно преодолеть правую партию и укрепить значительно свои организации»[81]. Как мы видим, на местах имели место случаи даже организационного «единства» левого крыла эсеров с большевиками. При этом, как это ни парадоксально, в целом провал третьеиюльской попытки военного переворота 1917 г., предпринятой большевиками (именно так следует называть сейчас «июльские события» в Петрограде 1917 г.), не усилил, а напротив – затормозил процесс распада пока еще единой Партии социалистов-революционеров, однако не смог его остановить.

Примечательно, что 9 июля один из вождей левого крыла Партии эсеров Борис Давидович Камков[82] выступил против предоставления Временному правительству прав «революционной диктатуры». Камков заявил: «Всецело отстаивая необходимость твердой власти, которая могла бы защитить революцию от натиска немецкого империализма и поднявшей высоко голову контрреволюции, мы тем не менее воздерживаемся от голосования, ибо вся политика Временного правительства за последнее время не дает полной уверенности, что борьба с контрреволюцией будет всецело направлена только против истинных контрреволюционеров, а не против целых политических течений, стоящих в оппозиции большинству Советов»[83].

Индикатором усиления позиций эсеров левого крыла и углубления их разногласий с товарищами по партии стал VII Совет ПСР, проходивший в начале августа 1917 г. За резолюцию с осуждением Временного правительства было подано 34 голоса, а за резолюцию, выразившую поддержку, – 54. Совет был вынужден удовлетворить требование «левого крыла» о предоставлении ему права на защиту своих взглядов внутри партии и вне ее. 11 августа «эсеровский официоз»[84] (выражение К. В. Гусева) – газета «Дело народа» – наряду с резолюцией большинства ПСР напечатал и резолюцию меньшинства. Данная публикация стала, как пишет К. В. Гусев, «своеобразным узаконением существования левоэсеровской фракции»[85].

Левый эсер Исаак Захарович Штейнберг[86] констатировал в своей, законченной в большевистском заключении, брошюре «От Февраля по Октябрь 1917 г.», что в указанный период только РСДРП (большевиков) и левое крыло Партии эсеров, «…только эти две радикальные партии, с самого начала революции сделали программу трудовых масс своей программой. Борьба за немедленный мир в международном масштабе, борьба за скорую подготовку социализации земли, за переход к рабочему контролю над производством, за переход политической власти к трудовым классам – эта программа воодушевляла эти две партии, сразу определившие русскую революцию как революцию социальную»[87]. Несмотря на ряд программных различий (в том числе социалистической, а не социальной – для большевиков – революции), большевики и левое крыло эсеров действительно могли противостоять соглашательской, «оборонческой», направленной на дальнейшее участие России в Первой мировой войне, политике меньшевиков и эсеров, «обанкротившихся» летом 1917 г.

По убеждению А. Л. Литвина и Л. М. Овруцкого, к осени 1917 г. выяснилось, что «правое» и «левое» крылья Партии социалистов-революционеров расходились по трем «основным вопросам революции: о власти (ПСР выступала за коалицию с “цензовыми элементами”, ПЛСР – против), о мире (ПСР стояла за продолжение войны, ПЛСР придерживалась интернационалистских позиций), о земле (ПСР предлагала ждать до Учредительного собрания, ПЛСР считала, что земля должна была быть социализирована немедленно)»[88]. При этом «левым» эсерам для окончательного осознания необходимости размежевания с «правыми» эсерами и заключения тактического союза с большевиками понадобится еще почти два месяца – в условиях усугублявшегося с каждым днем кризиса власти.

Вечером 26 августа из Ставки Верховного главнокомандующего Л. Г. Корнилова прибыл в Петроград бывший член Государственной думы и бывший член Временного правительства князь В. Н. Львов. Он передал министру-председателю А. Ф. Керенскому ультиматум: объявить столицу на военном положении, передать всю власть (военную и гражданскую) Верховному главнокомандующему; в соответствии с ультиматумом, впредь до образования кабинета, составленного Корниловым, все министры, включая и Керенского, должны подать в отставку с передачей временного управления министерствами товарищам (заместителям) министров. Керенский запросил подтверждение ультиматума по прямому проводу, и подтверждение получил. Министр-председатель, сделавший всё для того, чтобы Корнилов начал свой мятеж, в решительный момент отдал приказ об аресте князя Львова. Поздним вечером началось заседание Временного правительства, обсудившее ультиматум и наделившее Керенского исключительными полномочиями для подавления мятежа. Все министры (в том числе и министры-социалисты, за исключением В. М. Чернова) подали в отставку, предоставив себя, однако, в распоряжение Временного правительства. Буржуазные министры (кроме кадетов), во главе с министром иностранных дел М. И. Терещенко, заявили, что они остаются на местах в качестве управляющих министерствами, а кадеты, как и потребовал в своем ультиматуме Л. Г. Корнилов, передали свои должности товарищам министров[89]. В ночь с 27 на 28 августа состоялось совещание представителей почти всех воинских частей, связанных с так называемой «Военкой» – Военной организацией при Центральном комитете и Петербургском[3] комитете (большевиков) РСДРП. На совещании обсудили вопрос о роли солдат Петроградского гарнизона в борьбе с Корниловским мятежом, о вооружении и военном обучении рабочих столицы. Было решено требовать ареста всех заговорщиков и предания их смертной казни, создания революционной власти из рабочих и солдат[90].

Уже к середине дня 29 августа стало ясно, что Ставка Верховного главнокомандующего в Могилёве окружена со всех сторон правительственными войсками. При этом почти весь Петроградский гарнизон выступил из города для окружения корниловских эшелонов, находившихся между Лугой и Павловском[91]. В тот же день В. И. Ленин заявил в письме Центральному комитету большевиков о необходимости разжигания революционной войны против Корнилова, подчеркнув: «Развитие этой войны одно только может нас привести к власти»[92].

В этот момент обострения революционного движения под флагом борьбы с военной контрреволюцией организационным свидетельством, если так можно выразиться, духовной связи большевиков с представителями левого крыла ПСР можно признать тот факт, что 29 августа под председательством товарища председателя Военного отдела Петроградского Совета молодой левого эсера Павла Евгеньевича Лазимира состоялось заседание коллегии Военного отдела Петросовета, постановившее выделить для связи с Петроградским гарнизоном ответственное бюро, в которое вошел большевик А. Д. Садовский – еще один товарищ председателя Военного отдела Петросовета и к тому же член Военной организации Центрального комитета и Петербургского комитета (большевиков) РСДРП[4]. Так, с использованием отдельных «левых» эсеров большевики укрепляли свое влияние на столичный гарнизон[93]. Как мы увидим, оба упомянутые деятеля позднее войдут в техническое руководство вооруженным восстанием.

30 августа А. Ф. Керенский воспользовался Корниловским мятежом, который (повторимся) им же и был инспирирован, чтобы сделать очередную политическую ошибку. Временное правительство назначило его Верховным главнокомандующим, а начальником штаба – генерала старой армии М. В. Алексеева[94]. Пожалуй, лучшего подарка большевикам после Корниловского мятежа Александр Федорович преподнести попросту не мог.

31 августа в Смольном состоялось заседание Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. В порядке дня заседания стояли – заговор Корнилова и борьба с ним и вопрос о власти. Несмотря на все ухищрения соглашателей (в их числе – затягивание заседания и поименное голосование), большинством 279 голосов против 115 при 50 воздержавшихся была принята резолюция, предложенная Большевистской фракцией[95]. Проект резолюции был утвержден утром на расширенном заседании ЦК (большевиков) РСДРП, прошедшем совместно с представителями большевистских фракций ЦИК и Петроградского Совета. В резолюции говорилось о необходимости декретирования демократической республики, немедленной отмены частной собственности на помещичьи земли без выкупа, рабочего контроля, беспощадного налогового обложения крупных капиталов, разрыва тайных договоров и немедленного предложения народам воюющих государств «демократического мира»[96]. В качестве немедленных мер предлагалось декретировать:

– прекращение всяких репрессий против рабочего класса и его организаций (в том числе образованных для противодействия корниловцам революционных комитетов), немедленная отмена смертной казни, очищение армии от контрреволюционного командного состава;

– выборность комиссаров и других должностных лиц;

– осуществление на деле права наций на самоопределение, в первую очередь удовлетворение требований Финляндии и Украины;

– роспуск Государственного совета и Государственной думы, немедленной созыв Учредительного собрания;

– уничтожение всех сословных преимуществ, полное равноправие граждан.

Принятие данной резолюции, как подчеркивалось в советской историографии, «…означало исторический поворот в развитии Петроградского Совета. Отныне Совет становился большевистским, делался оплотом партии большевиков в борьбе за социалистическую революцию»[97].

1 сентября затянувшийся кризис власти, связанный с отказом меньшевиков и эсеров сотрудничать с кадетами, завершился образованием Директории в составе министра-председателя А. Ф. Керенского, М. И. Терещенко, военного министра А. И. Верховского, морского министра Д. Н. Вердеревского и министра почт и телеграфов А. М. Никитина (остальные министры вышли в отставку)98. Большевики заявили в передовице своего Центрального органа – газеты «Рабочий путь»: «Директория, как ширма, прикрывающая союз с кадетами; диктатура Керенского, как маска, заслоняющая от народного возмущения диктатуру помещиков и капиталистов – вот какова теперь картина»[99]. Временное правительство издало декрет о переименовании Российской империи в Российскую Республику[100]. Это был единственный изданный в эти дни декрет, вполне устроивший Петросовет. 2 сентября на заседании Исполнительного комитета Московского Совета рабочих и солдатских депутатов сделал доклад «О Положении дел в Петрограде», а по сути, о создании А. Ф. Керенским Директории, старый большевик, один из лидеров умеренного крыла РСДРП(б) Алексей Иванович Рыков. Рыков рассказал, что ЦК ПСР в ультимативной форме предложил А. Ф. Керенскому «…либо выйти из партии, либо составить однородное социалистическое министерство. Керенский предпочел выйти из партии. Положение еще более обострилось в связи с приказом генерал-губернатора Петрограда, Пальчинского, о закрытии газет: “Рабочий”, “Новая жизнь”. Комитет по обороне, организованный при ЦИК, постановил не допустить закрытия газеты “Рабочий”, и для охраны типографии был послан наряд матросов. Этот факт был истолкован как конфликт между Центр[альным] Испол[нительным] К[омите]том и Времен[ным] п[равительст]вом. По существу Временного правительства нет, а есть один Керенский; возникла идея об организации Директории…»[101] Кроме того, Рыков доложил, что вследствие корниловского заговора Комитет обороны постановил организовать из рабочих «Красную гвардию». Алексей Иванович информировал Исполком Моссовета, что на петроградских заводах изготавливались ручные гранаты, осуществлялась раздача винтовок рабочим, вокруг столицы рыли окопы – словом, шла «самая настоящая боевая работа»[102]. Матросы и вызванная из Финляндии пехота в Петрограде были «…по своему настроению близки к большевикам, они потребовали освобождения всех арестованных, привлекаемых по делу 3–5 июля (о большевистской попытке осуществления военного переворота. – С.В.), они заявили, что не уйдут до тех пор, пока их требование не будет исполнено. [… ] Были попытки освободить арестованных силой»[103], однако эти попытки на данном этапе (в условиях последнего подполья В. И. Ленина) блокировали Петроградский и Центральный комитеты большевистской партии.

2 сентября[104] был опубликован приказ А. Ф. Керенского о роспуске революционных комитетов как «самочинных» и «вредных организаций»[105]. Керенский требовал прекращения политической борьбы в войсках, запрещал аресты и смещения начальствующих лиц и самовольные формирования отрядов «под предлогом борьбы с контрреволюционными выступлениями»[106]. 4 сентября[107] Межрайонное совещание Советов обсудило приказ А. Ф. Керенского и заявило, что он не имел никакого отношения к работе Советов по организации рабочей милиции и ее вооружению. Совещание постановило: «Революционных организаций по борьбе с контрреволюцией, созданных Межведомственным совещанием, не распускать, о чем довести до сведения ЦИК Советов»[108]. Совещание потребовало переизбрания эсеро-меньшевистского Исполкома Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов[109]. На следующий день большевики поставили на заседании Исполкома Петросовета вопрос о сложении Исполкомом своих полномочий и о перевыборах Исполкома – ввиду того что старый Исполком перестал отражать линию большинства Совета. Однако меньшевики и эсеры, составлявшие большинство Исполкома, отклонили это предложение и выйти в отставку отказались[110]. 8 сентября был переизбран президиум рабочей секции Петроградского Совета. В ее состав вошли 6 большевиков, 3 эсера и 2 меньшевика. Секция тут же приняла решение продолжить вооружение рабочих, которому пытался чинить препятствия эсеро-меньшевистский Центральный Исполнительный Комитет[111]. 9 сентября на пленарном заседании Петросовета 519 голосами против 414 при 67 воздержавшихся была принята большевистская резолюция о немедленных перевыборах Президиума Совета[112].

12—14 сентября В. И. Ленин написал письма «Большевики должны взять власть» и «Марксизм и восстание», в которых призвал товарищей по руководству РСДРП(б) к вооруженному восстанию. Так, В. И. Ленин заявил в своем письме Центральному комитету большевиков, написанном 13–14 сентября: «Перед нами налицо все объективные предпосылки успешного восстания. Перед нами – исключительные выгоды положения, когда только наша победа в восстании положит конец измучившим народ колебаниям, этой самой мучительной вещи на свете; когда только наша победа в восстании даст крестьянству землю немедленно; когда только наша победа в восстании сорвет игру с сепаратным миром против революции, сорвет ее с тем, что предложит открыто мир более полный, более справедливый, более близкий, мир в пользу революции»[113].

13 сентября были произведены перевыборы президиума солдатской секции Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. За большевистский список было подано 138 голосов (получено 9 мест), за меньшевистский – 39 (3 места), эсеровский, в который вошли также народные социалисты, отказавшиеся от выставления собственного списка, – 155 голосов (10 мест) 114.

14—22 сентября в помещении Александринского театра в Петрограде состоялось Демократическое совещание, ставшее, по выражению Л. Д. Троцкого, «воплощением жалкой подлости [… ] вконец износившихся соглашательских партий»[115]. На первом же заседании Совещания обсуждался вопрос о правительственной коалиции. В своем выступлении А. Ф. Керенский пытался уйти от обвинений в участии в Корниловском мятеже и обрушился с угрозами на большевиков[116].

15 сентября на заседании Большевистской фракции Демократического совещания были заслушаны краткие сообщения представителей отдельных курий (выборы на Совещание производились по профсоюзной, советской, муниципальной, земской, армейской и другим куриям – общественным группам). По сообщению делегата советской курии, около половины курии составляли большевики, абсолютное большинство членов курии выступало против коалиции с буржуазными партиями и – главное для нас – «левые» эсеры заключили блок с большевиками и в качестве докладчика на Совещании выдвинули кандидата-большевика[117].

18 сентября на заседании Демократического совещания Л. Д. Троцкий огласил декларацию фракции большевиков, почти весь текст которой написал сам Лев Давидович. В декларации говорилось, в частности: «Революция подошла к самому критическому пункту. Дальше следует либо новый подъем, либо гибельное падение. Народ истощен войной, но едва ли не более он еще измучен нерешительностью, истерзан колебаниями политики руководящих политических партий. Через шесть с лишним месяцев после низвержения царизма, после ряда попыток построить революционную власть на основе коалиции представителей демократии с представителями цензовой буржуазии, после жалких деяний личного режима, приведшего непосредственно к корниловщине, перед движущими силами революции снова поставлен вопрос ребром о власти»[118].

Кто-то с места задал провокационный вопрос:

– А зачем вооружение рабочих?

Однако Троцкий не зря считался лучшим оратором международного коммунистического движения. Под «бурю одобрения»[119] он ответил:

– Вооружение рабочих – оплот против контрреволюции и, – повышая голос, – если будет установлена подлинная диктатура революционной демократии и эта власть предложит честный мир, и мир этот будет отвергнут, то для защиты страны от войск империализма![120]

19—21 сентября В. И. Ленин написал статью «О героях подлога и об ошибках большевиков», в которой раскритиковал Демократическое совещание и обвинил в прямом подлоге соглашателей, подменивших этим совещанием съезд Советов[121].

Член ЦК ПСР Владимир Михайлович Зензинов заявил 20 сентября в газете «Дело народа»: «Тактическая линия некоторых партийных организаций разошлась с тактикой большинства партии, большинства партийных съездов и их органов – Центрального комитета и Центрального органа. Отдельные группы членов партии отказываются подчиняться партийной дисциплине, выступают в политической жизни с самостоятельными заявлениями, образовывают самостоятельные организации»[122]. Комментируя приведенную цитату, крупнейший советский специалист по истории ПСР К. В. Гусев написал, что осторожное высказывание Зензинова о «некоторых организациях» представляло собой попытку Владимира Михайловича «скрыть истинное положение вещей, ибо говорить о единой Партии социалистов-революционеров было уже невозможно»[123]. Собрание старых работников ПСР, состоявшееся в том же сентябре 1917 г., констатировало: «…разногласия внутри партии так обострились, что местами совместная работа стала невозможной. [… ] Левые максималистские группы во многих местах работают уже отдельно»[124].

На следующий день, 21 сентября, эсер-интернационалист Алексей Михайлович Устинов прочел на курсах Северного областного комитета ПСР лекцию «Интернационал и война», в которой изложил взгляды «социалистов-революционеров интернационалистов на войну и на революцию»[125]: «Величайшая ошибка думать, что разница между “оборонцем” и “интернационалистом” заключается в том, что один стоит за войну, а другой против войны. Оба, говоря общё, против войны. Но в то время, как “оборонцы” верят в возможность кончить войну войной и зовут в целях успешного ведения войны к союзу с буржуазией, интернационалисты утверждают, что кончить войну можно только революцией, борясь против империализма, вызвавшего эту войну; такая борьба может быть успешной только при условии объединения трудящихся всего мира: война войне, и война прежде всего буржуазии. Для интернационалистов слово “победа” означает лишь одно – победим ли мы с союзниками, победят ли центральные державы, народу от этого будет не легче. Не все ли равно, кто будет драть с нас по три шкуры: австро-германский или англо-американский капитал? Ведь от миллиардных договоров нам не избавиться ни при победе, ни при поражении. Платеж одних процентов по этим долгам значительно превзойдет наш обычный государственный бюджет. Так или сяк, разорение, отсрочка на долгие годы удовлетворения насущнейших культурных потребностей населения. Трудовому народу нужна иная победа: победа не оружия, а революции, и революции мировой, которая бы поставила крест на все миллиардные долги, накопившиеся за войну не у нас одних, а также у англичан, австрийцев, французов, германцев, итальянцев и т. д. Революция, поставив крест на эти долги, предоставит расплачиваться по ним господам капиталистам, ответственным за войну»[126]. А. М. Устинов заявил о том, что «…если хоть на минуту представить себе, что нашей революции суждено замереть не победивши, что участь народов решится на фронтах или истощением воюющих – все равно революции, мировой революции не миновать через несколько лет после заключения дипломатического мира»[127]. Тем не менее лекцию завершал призыв, под «двумя третями» которого вполне мог подписаться и В. И. Ленин: «…вперед на социальные завоевания, которые придадут бодрость и энергию другим народам. Вперед на борьбу с мировым империализмом! Да здравствует III Интернационал!»[128]

21 сентября на заседании ЦК большевиков большинством в один голос (девяти против восьми) было постановлено с Демократического совещания «не уходить», ограничившись отзывом большевиков из президиума Совещания. Однако, как писал впоследствии В. А. Антонов-Овсеенко, вследствие «значительного меньшинства ЦК»[129], или, как прямо указано в протоколе заседания Центрального комитета, «считаясь [… ] с тем, что голоса разделились пополам»[130], ЦК передал вопрос на «окончательное решение партийному совещанию»[131], а именно – Большевистской фракции Демократического совещания[132]. Причем было «выделено»[133] два доклада – Л. Д. Троцкого, который должен был отстаивать позицию условного большинства ЦК, и А. И. Рыкова, который, соответственно, взялся агитировать за продолжение работы в Демократическом совещании.

Большевистская фракция Демократического совещания проголосовала за вхождение в Предпарламент («за» было подано 77 голосов, «против» – 50)134 – вопреки позиции В. И. Ленина и Л. Д. Троцкого.

Петроградский Совет развернул широкую кампанию за созыв II Всероссийского съезда Советов, причем большевики использовали эту кампанию как одну из легальных форм мобилизации масс на восстание. Съезд должен был состояться в сентябре 1917 г., однако эсеро-меньшевистское руководство Центрального Исполнительного Комитета понимало, что съезд принесет победу большевикам, а потому всячески оттягивало его созыв, заверяя, что проведение съезда Советов отвлечет внимание от главной, с их точки зрения, задачи – созыва Учредительного собрания. Саботаж вызвал открытое возмущение местных советов[135]. Объединенное заседание Выборгского Совета рабочих и солдатских депутатов, Совета крестьянских депутатов, полковых и ротных комитетов, частей Выборгского гарнизона предложило Петроградскому Совету потребовать от ЦИК немедленно, не позднее начала октября 1917 г., созвать съезд Советов, «а в случае его отказа взять дело созыва в свои руки»[136]. Вооружившись «инициативой масс» и опираясь на Петросовет, большевики начали подготовку к съезду через голову «соглашательского» ЦИК137. 21 сентября Петросовет принял постановление о необходимости созыва II Всероссийского съезда Советов, лишив меньшевиков и эсеров возможности и далее откладывать созыв съезда[138]. Л. Д. Троцкий писал впоследствии: «В конце Демократического совещания мы вырвали у соглашателей согласие на созыв II съезда Советов. Этот Съезд создавал для них чрезвычайные затруднения: с одной стороны, они не могли противиться созыву, не порывая с советской легальностью, с другой стороны, они не могли не видеть, что Съезд не обещает им по своему составу ничего хорошего. Тем настойчивее апеллировали мы ко II съезду как хозяину страны, и всю нашу подготовительную работу приурочивали к поддержке и охране Съезда Советов от неизбежных на него покушений контрреволюции. Если соглашатели ловили нас на советскую легальность через Предпарламент, вышедший из Советов, то и мы их ловили на ту же советскую легальность – через II Съезд Советов. Устраивать восстание под голым лозунгом захвата власти партией – одно, а подготовлять и потом осуществить восстание под лозунгом защиты прав Съезда Советов – совсем другое»[139].

22 сентября меньшевик М. Г. Церетели сделал заявление о том, что было достигнуто соглашение о том, как именно следует объединить усилия для защиты «демократии», однако снабдил свое сообщение излишней оговоркой о «содействии» А. Ф. Керенскому в «создании» власти Директории и «санкционировании» Директорией Предпарламента. После «бури протестов»[140] церетелевские дополнения были убраны, однако Церетели сделал неосторожное заявление о том, что большевики принципиально не выступали против его предложений на заседании президиума Предпарламента. Большевики демонстративно отозвали своих представителей из президиума и огласили свою декларацию, в которой говорилось о закулисной работе соглашателей: «Что касается Предпарламента, то мы констатируем: 1) что состав его подобран, как и состав [Демократического] Совещания, в ущерб интересам крестьян, солдат и рабочих; 2) что в связи с таким составом задачей организаторов и авторов Предпарламента является не создание Демократической власти, а по-прежнему поиски соглашения с буржуазией, руководимой контрреволюционной партией к.-д. Со всей силой отстаивая теперь, после опыта Демократического Совещания, необходимость передачи всей власти Советам в центре и на местах и призывая все Советы подготовить в кратчайший срок Всероссийский съезд, мы посылаем своих представителей в Предпарламент для того, чтобы в этой новой крепости соглашательства развернуть знамя пролетариата, обличать всякие попытки коалиции с буржуазией и облегчить Советам создание истинно-революционной власти, способной обеспечить действительный и без дальнейших оттяжек созыв не подтасованного Учредительного собрания»[141].

В тот же день данную резолюцию принял Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов. В ней после повтора оценки Демократического Совещания, данной Большевистской фракцией, был сделан следующий вывод[142]: «Советы должны сейчас мобилизовать все свои силы, чтобы оказаться подготовленными к новой волне контрреволюции и не дать ей захватить себя врасплох. [… ] Везде, где в их руках власть, они ни в коем случае не должны ее упускать. Революционные комитеты, созданные ими в корниловские дни, должны иметь наготове весь свой аппарат. Там, где Советы этой полнотой власти не обладают, они должны всемерно укреплять свои позиции, держать свои организации в полной готовности, создавать по мере надобности специальные органы по борьбе с контрреволюцией и зорко следить за организацией сил врага. [… ] Для объединения и согласования действий всех Советов в их борьбе с надвигающейся опасностью и для решения вопроса об организации революционной власти необходим немедленный созыв Съезда Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов»[143].

23 сентября ЦК большевиков «после критического разбора поведения на Демократическом совещании» принял резолюцию, предложенную Л. Д. Троцким: «Присоединение Демократического Совещания, которое не отвергло союза с империалистами и не осудило политики наступления, к принципам демократического мира представляло собой лицемерную демонстрацию в духе столь частых деклараций французского, английского и американского парламентов… »[144] Были приняты дополнительные решения по вопросу о работе в Предпарламенте: если председателем будет избран Н. С. Чхеидзе, то голосовать против, войти в президиум Предпарламента, «требуя пропорционального представительства»[145] (в члены президиума ЦК наметил склонных к соглашательству А. И. Рыкова и Л. Б. Каменева, а также радикально настроенного Л. Д. Троцкого). Было решено войти в переговоры с «эсерами левыми»[146], чтобы «выступить с предложением о неприкосновенности членов Предпарламента»[147]. 24 сентября ЦК большевиков постановил председателем Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов «проводить Троцкого, а в президиум ввести Рыкова»[148], а кроме того принял решение провести «повсюду широкую кампанию» с требованием «немедленного» созыва II Всероссийского съезда Советов[149]. В этот же день на партийном совещании были принята резолюция «Текущий момент и задачи пролетариата», в которой в том числе говорилось: «…пролетарская партия должна приложить все усилия для мобилизации широких народных масс, организованных Советами рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, являющимися теперь боевыми классовыми организациями, переход власти к которым становится лозунгом дня. По этой линии должна быть направлена работа партии, причем деятельность в Предпарламенте должна носить лишь вспомогательный характер, будучи всецело подчинена задачам массовой борьбы»[150]; «В этих целях необходимо стремиться к развитию деятельности Советов, повышению их политического значения до роли органов, противостоящих буржуазной государственной власти (правительство, Предпарламент и т. д.). Непременным условием этого является: тесная связь между местными советами, установление контакта с другими революционными организациями пролетариата, солдат и крестьян; изменение организационного аппарата Советов (устранение препятствий для перевыборов, сменяемость членов ЦИК и исполн[ительных] комитетов на местах); немедленный созыв областных съездов, созыв в кратчайший срок съезда Советов»[151].

Главный основатель ПЛСР Б. Д. Камков вспоминал позднее, 22 ноября 1917 г., как после завершения работы Демократического Совещания в Петрограде было созвано совещание левого крыла эсеров, на котором обсуждался вопрос о необходимости перехода от идейной борьбы с соглашателями к свержению Временного правительства с использованием столичного гарнизона, если бы «коалиционная власть, возглавляемая Керенским, добровольно не ушла бы в отставку»[152]. Если Борис Давидович не покривил душой, то надо признать, что «левые» эсеры в это время пошли в своих прожектах едва ли не дальше РСДРП(б), большинство членов ЦК которой (В. И. Ленин, Л. Д. Троцкий и Я. М. Свердлов были в явном меньшинстве) в то время всерьез не ставило вопрос о «свержении Временного правительства с использованием столичного гарнизона». Однако не исключено, что приведенное заявление Б. Д. Камкова, сделанное уже после прихода большевиков к власти, не вполне корректно отображает сентябрьские реалии 1917 г.

23 сентября «соглашательский» ЦИК был вынужден принять постановление о созыве II Всероссийского съезда Советов 20 октября[153]. На следующий день ЦК большевиков постановил направить в комиссию ЦИК по созыву съезда Советов Я. М. Свердлова[154].

25 сентября произошло два важных политических события. Во-первых, был переизбран Президиум Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов, в который вошли 4 большевика, 2 эсера и 1 меньшевик, председателем Петроградского Совета стал Л. Д. Троцкий[155]. Во-вторых, был сформирован новый кабинет коалиционного Временного правительства во главе с А. Ф. Керенским. В своей декларации вновь сформированное правительство пообещало положить «все силы» на защиту «общесоюзнического дела», на «оборону страны» и на «поднятие боеспособности армии»[156]. Обещание созвать Учредительное собрание, а до этого образовать Временный Совет Российской Республики, или Предпарламент, ничего не меняло[157]. В тот же день Петросовет в принятой им резолюции подверг резкой критике новый состав Временного правительства, признав его антинародным, готовившим гражданскую войну, и потребовав его отставки[158]. Однако действия большевиков в Петросовете счел недостаточными В. И. Ленин, написавший 27 сентября в письме самому молодому член ЦК РСДРП(б) И. Т. Смилге: «Петроградский Совет и большевики объявили войну правительству. Но правительство имеет войско и систематически готовится [к обороне] (Керенский в Ставке [Верховного главнокомандующего], явное дело, столковывается с корниловцами о войске для подавления большевиков – и столковывается деловым образом). [… ] А мы что делаем? Только резолюции принимаем? Теряем время, назначаем “сроки” (20 октября съезд Советов – не смешно ли так откладывать? Не смешно ли полагаться на это?). Систематической работы большевики не ведут, чтобы подготовить свои военные силы для свержения Керенского»[159]. К счастью для большевиков, помимо В. И. Ленина точно так же считал ряд его молодых товарищей по партии.

5 октября на заседании Петербургского комитета РСДРП(б) В. М. Молотов (один из трех руководителей большевиков в годы Первой мировой войны на территории Российской империи) констатировал: страна стоит на пороге революционного переворота, и задача большевиков состоит в том, чтобы выбрать удобный момент для взятия власти в свои руки. Молотов заявил о том, что большевики должны быть готовы к выступлению[160].

7 октября в 17 часов 10 минут министр-председатель А. Ф. Керенский «от имени Временного Российской Республики Правительства» объявил Временный Совет Российской Республики (Предпарламент) открытым[161]. Впоследствии Л. Д. Троцкий справедливо заметил, что Предпарламент «вырос»[162] из Демократического совещания. А. Ф. Керенский в своей речи на открытии Предпарламента сделал заявление, прекрасно понятое всеми: «…задачи, которые стоят перед вами так же, как и перед Временным правительством, чрезвычайно просты: нужно создать в России элементарный правопорядок, нужно восстановить в России право каждого на личную неприкосновенность, охранить жилище каждого от беззаконных вторжений и обезопасить самую жизнь каждого гражданина Российского государства – без различия, к какой партии или состоянию он принадлежит. Необходимо [… ] в полной мере восстановить боеспособность русской армии»[163]. На этом заседании от имени большевиков выступил Л. Д. Троцкий, зачитавший декларацию об уходе из Предпарламента[164]: «Официально заявлявшейся целью Демократического совещания, созванного Центральным Исполнительным Комитетом Совета рабочих и солдатских депутатов, являлось упразднение безответственного личного режима, питавшего корниловщину, создание подотчетной власти, способной ликвидировать войну и обеспечить созыв Учредительного собрания в назначенный срок. Между тем, за спиной Демократического совещания, путем закулисных сделок гражданина Керенского, кадет и вождей социал[истов]-революционеров и меньшевиков достигнуты результаты, прямо противоположные официально объявленным целям, – создана власть, в которой и вокруг которой явные и тайные корниловцы играют руководящую роль. Безответственность этой власти отныне закреплена и провозглашена формально. Совет Российской Республики объявлен совещательным учреждением. На восьмом месяце революции безответственная власть создает для себя прикрытие из нового издания Булыгинской думы»[165]. Целью созыва Предпарламента Троцкий назвал срыв Учредительного собрания «буржуазными классами», направлявшими «политику Временного правительства»[166]. Под рукоплескания слева Лев Давидович сказал: «Мы, фракция социал-демократов – большевиков, заявляем: с этим правительством народной измены и с этим Советом и всяким советом контрреволюционного попустительства мы ничего не имеем общего»[167]. Из зала Троцкому бросили обвинение в подготовке к сдаче Петрограда[168], однако Льва Давидовича подобные обвинения не смущали и не сбивали. Несмотря на шум, Троцкий закончил свое выступление: «Мы ничего не имеем с той убийственной для народа работой, которая совершается за кулисами, которая совершается за официальными кулисами. Мы не хотим ни прямо, ни косвенно прикрывать ни одного дня. Революция в опасности. В то время, как войска Вильгельма угрожают Петрограду, правительство Керенского и Коновалова бежит из Петрограда, чтобы превратить Москву в оплот контрреволюции[169]. Мы взываем к бдительности московских рабочих и солдат. Покидая Временный Совет, мы взываем к бдительности и мужеству – рабочих, солдат и крестьян всей России. Петроград в опасности, революция в опасности, народ в опасности! Правительство усугубляет эту опасность! Правящие партии помогают ему! Только сам народ может спасти себя и страну! Мы обращаемся к народу: да здравствует немедленный, честный демократический мир! Вся власть Советам! Вся земля народу! За здравствует Учредительное собрание!»[170]

В тот же день в столицу Республики Российской из своего последнего подполья вернулся В. И. Ленин, настаивавший на бойкоте Предпарламента. Данный вопрос вызвал серьезные дебаты в большевистской фракции Предпарламента, которая, с учетом ее численности (свыше 100 человек), «ничем не отличалась, особенно по тем временам, от партийного съезда»[171]. Большая часть фракции вняла заявлению В. П. Ногина о том, что «бойкот Предпарламента» «есть призыв к восстанию» (или, как потом трактовал заявление Виктора Павловича Л. Д. Троцкий, «к повторению июльских дней»[172]), и высказалась за участие в Предпарламенте. Данное решение вызвало неприкрытую ярость В. И. Ленина[173]. Дружескую помощь будущему вождю мировой революции в этот непростой для него момент оказало самое Временное правительство.

В начале октября 1917 г. из столицы стали экстренно высылать на фронт революционных солдат и матросов. Так, не позднее 9 октября из одного артиллерийского склада Петроградского гарнизона отправлено на Кавказский фронт 47 солдат, которые приняли участие в июльской попытке военного переворота, предпринятой большевиками. 9 октября состоялось общее собрание солдат этого артсклада, на котором была принята резолюция с осуждением контрреволюционных действий офицерства. Собрание обязало начальника команды не выполнять подобные приказы штаба Петроградского военного округа до особого на то указания Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов[174]. 9 октября штаб Петроградского военного округа разослал по гарнизону приказы о переформировании и выводе из Петрограда частей гарнизона, указав формальной целью приказа необходимость организации защиты подступов к столице[175]. Небезосновательно усмотрев в этих приказах желание главнокомандующего войсками Петроградского военного округа Георгия Петровича Полковникова избавиться от потенциально опасных частей, Петроградский Совет, собравшийся на пленарное заседание в Смольном (председательствовал Л. Б. Каменев)176, принял резолюцию, проект которой написал Л. Д. Троцкий. В резолюции говорилось: «Правительство Керенского губит страну. Доказав свою полную неспособность вести войну, оно не решается предложить мир. Вместе с буржуазией Керенский готовится сдать немцам Петроград – главную крепость революции. [… ] Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов не может брать на себя перед армией никакой ответственности за так называемую стратегию Временного правительства, и в частности за вывод войск из Петрограда. Спасение Петрограда и страны в переходе власти в руки Советов. Советская власть должна предложить всем народам немедленное перемирие и впредь до заключения мира взять на себя обеспечение боеспособности армии, обороны Петрограда и страны. Вместе с тем Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов призывает гарнизон Петрограда принять все меры к развитию и упрочению своей боевой готовности»[177]. В большевистской резолюции указывалось, что спасение Петрограда и страны заключалось в переходе власти к Советам, которые впредь до заключения мира должны были взять в свои руки дело обеспечения боеспособности армии, обороны Петрограда и страны. Петросовет поручил Исполкому создать совместно с Солдатской секцией и представителями связанных с Петроградом гарнизонов революционный комитет обороны, который занялся бы организацией защиты столицы и подступов к нему, а также принял бы меры к вооружению рабочих[178]. Как написал позднее (1923) Н. И. Подвойский, в резолюции Пленума Петроградского Совета от 9 октября говорилось о необходимости создания особого военно-революционного штаба в противовес штабу Петроградского военного округа, которому пролетариат столицы имел все основания не доверять[179]. Новейшие документальные публикации опровергают данное мемуарное свидетельство[180], однако весьма вероятно, что вопрос о необходимости создания такого «штаба» обсуждался (и притом активно) в кулуарах большевистской фракции Петроградского Совета.

Л. Д. Троцкий впоследствии написал: «С того момента, как мы, Петроградский Совет, опротестовали приказ Керенского о выводе двух третей гарнизона на фронт, мы уже фактически вступили в состояние вооруженного восстания»[181], «мы имели в столице победоносное восстание, чуть-чуть еще прикрытое сверху остатками буржуазно-демократической государственности»[182]. И сделал добавление, которое старые большевики приняли в штыки: «Восстание 25 октября имело только дополнительный характер»[183]. Слегка смягчая суть этого сногсшибательного заявления, Троцкий сделал пояснение: «Придя в Петроградском Совете к власти, мы, большевики, только продолжили и углубили методы двоевластия. Мы взяли на себя проверку приказа о выводе гарнизона. Этим самым мы прикрыли традициями и приемами легального двоевластия фактическое восстание петроградского гарнизона. Мало того, формально приурочивая в агитации вопрос о власти к моменту II Съезда Советов, мы развивали и углубляли уже успевшие сложиться традиции двоевластия, подготовляя рамки советской легальности для большевистского восстания во всероссийском масштабе»[184].

10 октября В. И. Ленин констатировал в своем выступлении на заседании ЦК большевиков: «…какое-то равнодушие к вопросу о восстании»[185] с начала сентября 1917 г. Ленин признал подобное равнодушие недопустимым, если большевики «серьезно» ставили «лозунг о захвате власти Советами»[186]. По мнению вождя мировой революции, «давно уже надо обратить внимание на техническую сторону вопроса», причем, «по-видимому», время было «значительно упущено»[187]. Однако, посетовав на нерешительность товарищей по ЦК, Ленин закончил свое выступление «за здравие»: «Тем не менее вопрос стоит очень остро, и решительный момент близок. Положение международное таково, что инициатива должна быть за нами. Политическое положение также внушительно действует в эту сторону»[188]. Предвидя возражения со ссылками на подавление третьеиюльской попытки большевиков провести военный переворот, Ильич пояснил: «3–5 июля решительные действия с нашей стороны разбились бы о то, что за нами не было большинства. С тех пор наш подъем идет гигантскими шагами»[189]. По словам Ленина, «абсентеизм и равнодушие масс можно объяснить тем, что массы утомились от слов и резолюций. Большинство теперь за нами. Политически дело совершенно созрело для перехода власти»[190]. В последующем заявлении несложно разглядеть предпосылки для блока большевиков с левыми течением ПСР: «Аграрное движение также идет в эту сторону, ибо ясно, что нужны героические силы, чтобы потушить это движение. Лозунг перехода всей земли общим лозунгом крестьян»[191]. Ленин сделал общий вывод о том, что «политическая обстановка таким образом готова»[192] и необходимо «говорить о технической стороне»[193], поскольку именно в «…этом все дело»[194]. Ильич уточнил: «Ждать до Учредительного собрания, которое явно будет не с нами (! – С.В.) бессмысленно, ибо это значит усложнять нашу задачу»[195]. По докладу Ленина, большевистский Центральный Комитет принял резолюцию о том, что «вооруженное восстание неизбежно и вполне назрело»[196], и предложил всем парторганизациям партии «руководствоваться этим и с этой точки зрения обсуждать и разрешать все практические вопросы…»[197].

Организационной мерой по «упрочению боевой готовности» Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов, а по сути, по подготовке вооруженного восстания, стало создание при Петросовете во второй декаде октября 1917 г. Военно-революционного комитета (далее – ПВРК). Советские историки писали о том, что ПВРК, «возникший как орган обороны революции, в действительности был легальным штабом вооруженного восстания»[198], практически цитируя (разумеется, без ссылки) Л. Д. Троцкого, который прямо назвал в одном из своих сочинений Военно-революционный комитет «легальным советским органом восстания»[199].

Позднее И. В. Сталин (который в это время с присущей ему осторожностью поддерживал не В. И. Ленина, а Л. Б. Каменева – главного противника вооруженного восстания в ЦК большевиков) писал, что создание ПВРК было «…проведено под лозунгом организации советского контроля над действиями штаба округа. Несомненно, что открытый переход гарнизона на сторону Военно-революционного комитета и организация сети советских комиссаров знаменовали собой начало восстания, тем не менее эти шаги были проделаны революцией под лозунгом защиты Петроградского Совета от возможных выступлений контрреволюции. Революция как бы маскировала свои наступательные действия оболочкой обороны для того, чтобы тем легче втянуть в свою орбиту нерешительные, колеблющиеся элементы. Этим, должно быть, и объясняется внешне оборонительный характер речей, статей и лозунгов этого периода, имеющих тем не менее глубоко наступательный характер по своему внутреннему содержанию»[200].

Квазисоветский характер Военно-революционному комитету как большевистскому по сути своей органу придавало участие в его организации и деятельности представителей левого крыла ПСР, причем впоследствии (1924) Л. Д. Троцкий заверял читателей: в Октябре 1917 г. он не был уверен, что, принимая участие в организации ПВРК, «левый» эсер П. Е. Лазимир полностью осознавал смысл происходящего. Так или иначе, 11 октября состоялось заседание Коллегии Военного отдела Исполкома Петросовета, на котором был обсужден вопрос «об организации войсковых частей Петрограда и окрестностей в связи с обороной, эвакуацией и частичным выводом войск гарнизона…»[201]. В числе прочих было принято решение об организации Исполкомом Петросовета «Революционного штаба по обороне Петрограда»[202]. Видимо, по окончании заседания П. Е. Лазимир разработал с помощью большевиков К. А. Мехоношина[203] и уже известного нам А. Д. Садовского проект постановления о составе и организации Военно-революционного комитета. Проект был отредактирован Л. Д. Троцким, который уточнил практические задачи по овладению Петроградским гарнизоном и «сгладил» общую революционную нацеленность документа. Сам Троцкий вспоминал впоследствии: «Мы предложили Лазимиру набросать проект организации Военно-революционного комитета. Отдавал ли он себе отчет, что дело идет о заговоре, или же только отражал бесформенно-революционное настроение левого крыла эсеров, не знаю. Скорее последнее. Во всяком случае, он на себя эту работу взял в то время, когда остальные левые эсеры (большинство будущих деятелей ПЛСР. – С.В.) относились к делу подозрительно-выжидательно, но ему, по-видимому, не мешали (организационными возможностями сделать это обладал ЦК ПСР, однако навязать что-либо «левым» он уже был не в состоянии. – С.В.). Когда [Лазимир] представил свой проект, мы его выправили, всячески замаскировывая революционно-повстанческий характер этого учреждения»[204].

Примерно 12 октября состоялась встреча В. И. Ленина с Н. И. Подвойским и В. А. Антоновым-Овсеенко. Вождь большевиков предложил своим соратникам организовать Военно-революционный комитет из представителей военных организаций большевиков, солдатской секции Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов и Военной организации «левых» эсеров[205]. 12 октября П. Е. Лазимир выступил на закрытом заседании Исполнительного комитета Петроградского Совета с докладом о необходимости утверждения «Положения о временном революционном комитете и гарнизонном совещании» (а фактически – об организации Военно-революционного комитета) 206. В протоколе указано, что два меньшевика: С. М. Вайнштейн и М. И. Бройдо – проголосовали против создания Военно-революционного комитета[207]. В. А. Антонов-Овсеенко позднее оставил следующие воспоминания об этом протесте: «Меньшевики в конце концов уразумели, куда клонится дело…

– Военно-революционный комитет, – заявили они, – это переход военной власти в руки Исполкома, это орудие государственного переворота. Меньшевики проголосовали против и занесли протест в протокол»[208]. Несмотря на протест С. М. Вайнштейна и М. И. Бройдо, по итогам доклада был утвержден следующий текст Положения:

«1. Организация Военно-революционного комитета исключительно при Петроградском Совете рабочих и солдатских депутатов.

2. В состав Военно-революционного комитета входят нижеследующие члены: президиум пленума и солдатской секции Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов, Центрофлота – один, Финляндского областного комитета – один; железнодорожного союза – один, почтово-телеграфного союза, фабрично-заводских комитетов, профессиональных союзов, представители [партийных] военных организаций, Союз социалистов народной армии, представители военного отдела Петроградского Совета крестьянских депутатов, воен[ного] отдела ЦИК, рабочей милиции – один, а также специальные лица, присутствие коих, по усмотрению исполнительного комитета, в составе Военно-революционного комитета является необходимым.

3. Заседания Военно-революционного комитета считаются закрытыми и суждения его оглашению не подлежат, за исключением тех сведений и решений, кои могут быть оглашены по усмотрению Бюро.

4. По организации Военно-революционного комитета последний избирает из своей среды Бюро в составе не более пяти лиц.

5. Ближайшими задачами Военно-революционного комитета Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов являются:

– установление минимума боевой силы и вспомогательных средств, необходимых для обороны Петрограда и не подлежащих выводу; вступление в контакт с комиссаром при штабе главнокомандующего армией Северного фронта, Центрофлотом, центральными гарнизонами Финляндии, штабом главнокомандующего Петроградским военным округом;

– точный учет и регистрация личного состава гарнизонов Петрограда и окрестностей, предметов снаряжения и продовольствия;

– разработка плана работ по обороне Петрограда;

– меры по охране Петрограда от погромов и дезертирства;

– поддержание в рабочих массах и солдатах Петрограда революционной дисциплины.

6. Военно-революционный комитет по роду работ разбивается на следующие отделы: 1) обороны, 2) снабжения, 3) связи, 4) информационное бюро, 5) рабочей милиции, 6) стол донесений и 7) комендатура…»[209].

На следующий день, 13 октября, состоялось заседание Солдатской секции Петросовета. На нем большевик, прапорщик (а в недалеком будущем – первый советский Верховный главнокомандующий) Н. В. Крыленко[210] потребовал скорейшего созыва съезда Советов для «окончательного решения вопроса о переходе власти в руки Советов»[211], а левый эсер П. Е. Лазимир выступил с докладом о Проекте Положения о ВРК. В отчете газеты «Известия» о заседании Солдатской секции Петросовета сказано:

«После доклада т. Лазимира председатель т. Садовский спрашивает, угодно ли будет собранию принять заслушанный доклад без прений, и предоставляет слово за и против этого предложения.

Против принятия проекта т. Лазимира без прений высказывается т. Астров [И.С. – меньшевик-интернационист], указывая на то, что проект этот крайне важный и возбуждает у оратора ряд сомнений. Астров полагает, что такие сомнения зародились у очень многих и, быть может, если бы им удалось выяснить собранию свои сомнения, то проект был бы вовсе отвергнут (на это рассчитывать уже не приходилось. – С.В.).

За принятие проекта т. Лазимира без прений высказывается один из членов секции, аргументы которого чрезвычайно сумбурны и совершенно не убедительны.

Тов. Садовский голосует вопрос об открытии прений по докладу т. Лазимира. Собрание высказывается против прений.

Заявление т. Бинасика [М.С. – меньшевика-оборонца[212]]. Тов. Бинасик вносит предложение о снятии с порядка дня вопроса об организации Военно-революционного комитета ввиду крайней важности его и невозможности принять проект без обсуждения. Тов. Павлуновский[213] (большевик. – С.В.) возражает против возражений (так в документе. – С.В.) Бинасика, указывая, что принятием этого предложения Солдатская секция устраняет себя от решения этого вопроса, и предлагает принять проект.

Тов. Садовский ставит на голосование предложения [т] т. Бинасика и Павлуновского. При голосовании предложение т. Бинасика отвергается подавляющим большинством и принимается предложение т. Павлуновского»[214]. Солдатская секция утвердила проект без прений 283 голосами против одного при 23 воздержавшихся[215].

14 октября в сводке о политическом настроении в Петроградском гарнизоне было отмечено, что в столичных частях велась усиленная агитация за передачу всей власти в руки Советов и за отказ от подчинения приказу главнокомандующего войсками Петроградского военного округа о расформировании и выводе частей Петроградского гарнизона из столицы[216].

15 октября Петербургский комитет РСДРП(б) принял резолюцию о текущем моменте, в которой говорилось о необходимости взять власть для «спасения» революции[217].

16 октября П. Е. Лазимир выступил на заседании Фракции эсеров Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов с докладом «О Военно-революционном комитете». Павел Евгеньевич ознакомил товарищей по партии с «уставом создаваемого Военно-революционного комитета»[218]. После прений фракция постановила: «…потребовать снять с повестки дня [заседания] Петрогр[адского] Совета вопрос о Военно-революционном комитете ввиду того, что фракция не успела детально обсудить этот вопрос»[219]. Вероятно, в ходе прений Лазимир прямо заявил, что он будет выступать на пленарном заседании Петросовета независимо от одобрения или неодобрения товарищей по ПСР – как «советское» должностное лицо, товарищ председателя Военного отдела Петросовета. Это следует из следующей оговорки, сделанной в резолютивной части пункта протокола: «Если же вопрос будет обсуждаться в пленуме, то фракция не примет участия в прениях и не будет голосовать. Оратором назначается т. Огурцовский [Е.И.]»[220] – правый эсер. Как видим, два предложения приведенной цитаты прямо противоречат друг другу. Если фракция решила не принимать участия в прениях, назначение докладчика было совершенно излишним. Г. И. Злоказов отметил в своей монографии о Петросовете: «Протокол заседания эсеровской фракции от 16 октября очень краток. Существенно дополняют его воспоминания члена фракции эсера А. Христинана. Он рассказал, что еще до начала заседания фракции группа правых эсеров во главе с Е. С. Бергом вела агитацию среди собравшихся, направленную против большевиков и их курса на захват власти. Фактически же они готовили почву для того, чтобы не допустить одобрения проекта организации ВРК. На самом заседании правый эсер Л. Зейман выступил против создания Петроградского ВРК, но он не встретил сочувствия среди эсеров-рабочих, которые отнеслись к его речи весьма недоверчиво»[221].

Естественно, в тот же день вопрос о Военно-революционном комитете обсудил, вопреки позиции эсеровской фракции, Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов. Судя по отчету о заседании, опубликованному газетой «Рабочий и солдат», П. Е. Лазимир, не будучи готов к разрыву с товарищами по ПСР, попросил «…отложить обсуждение вопроса до следующего заседания»[222]. Однако, по всей видимости, Павлу Евгеньевичу (перефразируя Сталина) «не позволили позволить» эсеровской фракции Петросовета «детально обсудить» вопрос, а проще говоря – потянуть время. «Новая жизнь» (газета социал-демократов-интернационалистов, издание меньшевистской направленности) изложила выступление Лазимира, которое он все же сделал, следующим образом: «Докладчик по вопросу о создании революционного комитета, отметив, что комитет организуется в целях наиболее активной обороны Петрограда, предлагает собранию принять резолюцию, вынесенную Солдатской секцией. В этой резолюции намечен состав комитета – из представителей Солдатской секции и Исполнительного комитета – и функции его: вывод гарнизона и контроль над ним»[223]. Лазимир зачитал проект Положения о Военно-революционном комитете, разработанный Исполкомом Петросовета[224]. Против создания комитета выступил меньшевик М. И. Бройдо, предложивший соответствующий проект резолюции от имени меньшевиков. С целой речью, направленной против данного проекта, выступил Л. Д. Троцкий, заявивший, в частности: «…главный очередной вопрос меньшевики обходят. К нам ведь обращаются с категорическим требованием о выводе войск из Петрограда. Мы должны сказать: да или нет. Нужно сказать солдатам, уходить ли им слепо или отнестись с недоверием к приказу о выводе [частей], проверить его цель и смысл. Для этого в первую голову нам нужен Военно-революционный комитет. Бройдо на этот вопрос не ответил. А мы говорим, что нам необходимо знать, куда мы идем. Если нужно умереть за народ, за его свободу, то как сознательные граждане, которые знают, куда и за что они идут на смерть!»[225]

Меньшевик-интернационалист И. С. Астров поставил вопрос ребром: считает ли Петросовет «…настоящий момент подходящим для того, чтобы силой решать вопрос о том, кому должна принадлежать власть?»[226] Астров зачитал декларацию меньшевиков-интернационалистов[227].

В. А. Антонов-Овсеенко рассказал в своих воспоминаниях о дебатах, не будучи точен в фактуре, однако передав атмосферу, в которой проходило заседание:

«Яростно распинаются меньшевики ([член ЦИК Б.О.] Богданов и еще кто-то):

– Ведь это штаб для захвата власти!.. Пусть большевики честно и прямо скажут, готовят ли они выступления… Массы не сочувствуют выступлению. Даже Центрофлот вынес резолюцию против него!!! (зато дыбенковский Центробалт с революционными матросами были «за». – С.В.)

– На какой предмет вы спрашиваете? Для сведения охранки что ли? – резко обрывает их председатель Совета [Троцкий]. – Цели ВРК ясно изложены в Положении о нем. В Военно-революционном комитете могут участвовать все советские партии (курсив наш. – С.В.). Заговора нет…»[228].

Для иллюстрации того «факта», что в Военно-революционном комитете могли-де участвовать «все советские партии» (вопрос состоял в том, что различные стороны дебатов вкладывали в понятие «советские»), Троцкому со товарищи и были позарез необходимы в Военно-революционном комитете Лазимиры с Сухарьковыми.

После выступления П. Е. Лазимира с заключительным словом председательствующий Л. Б. Каменев поставил на голосование три проекта резолюций: 1) проект Положения о Военно-революционном комитете, предложенный П. Е. Лазимиром от имени Исполкома Петросовета, 2) резолюцию меньшевиков, оглашенную М. И. Бройдо, 3) декларацию меньшевиков-интернационалистов, текст которой был зачитан И. С. Астровым. Подавляющим большинством голосов был принят проект П. Е. Лазимира[229], причем две трети эсеровской фракции, если верить А. Христинана, проголосовало по вопросу о Военно-революционном комитете вместе с большевиками[230]. По некоторым данным, Л. Д. Троцкий как председатель Петросовета предложил Военно-революционному комитету приступить к работе на следующий день. Численность членов Военно-революционного комитета до сих пор точно не установлена, в литературе приводятся различные данные[231], однако в любом случае представляются логичными рассуждения Г. И. Злоказова о том, что «вместе с поддерживавшими их левыми эсерами большевики в ВРК имели преобладающее влияние. Среди членов ВРК не было ни одного меньшевика и правого эсера, которые являлись принципиальными противниками создания революционного повстанческого штаба. Такой партийный состав был необходимым условием успешной деятельности ВРК…»[232]

Из «левых» эсеров в состав ПВРК, помимо П. Е. Лазимира, вошли В. А. Алгасов, Г. Д. Закс, М. А. Левин, Г. Н. Сухарьков, А. М. Устинов, В. М. Юдзентович[233]. Однако отметим, что в сборнике документов о Петроградском ВРК первый документ комитета, содержащий подпись А. М. Устинова, был составлен не позднее 27 октября 1917 г., а В. А. Алгасовым – 29 октября[234] (после Октябрьского вооруженного восстания).

Впоследствии Л. Д. Троцкий заявил в одном из своих квазиисторических трудов: «…исход восстания 25 октября был уже на три четверти, если не более, предопределен в тот момент, когда мы [Петросовет. – С.В.] воспротивились выводу петроградского гарнизона, создали Военно-революционный комитет (16 октября [точнее было бы указать 12–16 октября. – С.В.], назначили во все воинские части и учреждения своих комиссаров и тем полностью изолировали не только штаб Петроградского военного округа, но и правительство»[235]. Троцкий не был бы Троцким, когда бы не вызвал раздражение настоящих старых большевиков заявлением о том, что «Ленин, находившийся вне Петрограда, не оценил этот факт во всем его значении»[236]. Лев Давидович пояснил: «По существу дела мы здесь имели вооруженное восстание – вооруженное, хотя и бескровное восстание петроградских полков против Временного правительства – под руководством Военно-революционного комитета и под лозунгом подготовки II съезда Советов, который должен будет решить вопрос о судьбе власти»[237].

16 октября состоялось и совещание ЦК большевиков с представителями Исполнительной комиссии Петербургского комитета большевиков, Петроградского окружного комитета партии, Военной организации при ЦК и ПК РСДРП(б), Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов, профсоюзов, фабрично-заводских комитетов и железнодорожников. В повестке дня стоял вопрос о вооруженном восстании – главным образом вследствие протеста Г. Е. Зиновьева и Л. Б. Каменева против решения ЦК большевиков, принятого 10 октября. В. И. Ленин подчеркнул: «Если бы партии меньшевиков и эсеров порвали с соглашательством, можно было бы предложить им компромисс. Это предложение было сделано, но ясно было, что данными партиями этот компромисс был отвергнут. С другой стороны, к этому периоду уже ясно определилось, что массы идут за нами. Это было еще до корниловщины. [… ] Корниловщина же еще решительнее толкнула массы к нам. [… ] Положение ясное: либо диктатура корниловская, либо диктатура пролетариата и беднейших слоев крестьянства»[238]: Ленин, будучи убежден в этом сам, пытался убедить товарищей по ЦК, что «..мы будем иметь на своей стороне всю пролетарскую Европу»[239]. Причем обманываться на этот счет радо было большинство членов ЦК. Ильич настаивал на том, что «…на очереди то вооруженное восстание, о котором» говорилось «в резолюции ЦК»[240] от 10 октября.

По итогам дискуссии было решено создать «Военно-революционный центр»[241] по руководству восстанием в следующем составе: А. С. Бубнов, Ф. Э. Дзержинский, Я. М. Свердлов, И. В. Сталин и пришедший летом 1917 г. вместе с Л. Д. Троцким из «Межрайонной организации объединенных социал-демократов» в большевистскую партию Моисей Соломонович Урицкий[242]. ЦК большевиков постановил: «Этот центр входит в состав революционного Советского комитета»[243], как назвали в протоколе Военно-революционный комитет при Петроградском Совете. В резолюции говорилось: «Собрание вполне приветствует и всецело поддерживает резолюцию ЦК, призывает все организации и всех рабочих и солдат к всесторонней и усиленнейшей подготовке вооруженного восстания, к поддержке создаваемого для этого Центральным комитетом (курсив наш. – С.В.) центра и выражает полную уверенность, что ЦК и Совет своевременно укажут благоприятный момент и целесообразные способы выступления»[244]. В ходе борьбы за лидеров в РКП(б) в двадцатые годы, а впоследствии – в историографии развернулась дискуссия о том, был ли указанный центр действительно создан[245]. В совсем свежей статье, посвященной этому вопросу, отмечается, что до сих пор не выявлено оформленных решений самого Военно-революционного центра, а потому, скорее всего, члены центра «…включились в общую работу по подготовке вооруженного восстания, а сам центр как особый орган стал не нужен [вследствие] наличия ВРК при Петроградском Совете и быстро изменяющейся практической обстановки в то время»[246] – таким образом, «созданный 16 октября партийный центр самостоятельно не работал и решений не принимал»[247].

17 октября экстренное заседание Бюро ЦИК Советов рабочих и солдатских депутатов постановило перенести созыв II Всероссийского съезда Советов на 25 октября, мотивируя свое решение невозможностью созвать съезд к 20 октября и отрицательным отношением к съезду всех фронтовых и армейских комитетов[248]. По убеждению Б. Д. Гальпериной и Н. Ю. Черепниной, действительной причиной переноса стал «…страх перед вооруженным восстанием, начало которого слухи упорно связывали с открытием съезда. Основанием для таких слухов были неоднократные заявления Л. Д. Троцкого о том, что съезд обязательно примет решение о взятии всей власти в руки Советов»[249]. На следующий день решение своего бюро подтвердил «соглашательский» ЦИК250.

18 октября в Смольном состоялось закрытое собрание представителей полковых и ротных комитетов Петроградского гарнизона, созванное по инициативе Военного отдела Петросовета. На нем присутствовали представители практически всех частей, которые дислоцировались в столице и ее окрестностях. Рассмотрев вопрос о поддержании непрерывной связи Совета с воинскими частями, большинство выступивших делегатов от частей потребовало немедленной передачи власти Советам[251]. На совещании, по мемуарному свидетельству Н. И. Подвойского, «было доложено об образовании Петроградским Советом Военно-революционного комитета…»[252].

В тот же день, 18 октября, после печально известного интервью, которое дали «Новой жизни» (полуменьшевикам – нашли кому!) Л. Б. Каменев и Г. Е. Зиновьев, В. И. Ленин написал «Письмо к членам партии большевиков» с требованием об исключении обоих старых большевиков их партии[253], а Л. Д. Троцкий сделал в Петросовете заявление о том, что ни большевики, ни Петросовет восстания не назначали, однако «если Петроградский Совет найдет необходимым назначить выступление, то он это сделает»[254]. И добавил: «При первой попытке контрреволюции сорвать Съезд Советов, мы ответим выступлением, которое будет беспощадным и которое мы доведем до конца»[255].

19 октября для обсуждения мероприятий по борьбе с революцией к А. Ф. Керенскому в Петроград прибыл главнокомандующий войсками Северного фронта генерал старой армии Черемисов. В тот же день Временное правительство спешно вызвало войска с фронта. Обстановка накалялась все больше и больше[256].

20 октября 1917 г. состоялся первый пленум Военно-революционного комитета. В. А. Антонов-Овсеенко написал о нем впоследствии (1933): «Пестрый состав! Наряду с боевыми товарищами по Военке, Питерскому Совету – неизбежный [Б.О.] Богданов от “Военного отдела” ЦИК (вероятно, «неизбежный Богданов» мерещился Владимиру Александровичу повсюду. – С.В.), какие-то молодые офицерики от Союза социалистической народной армии, несколько железнодорожных и почтово-телеграфных фуражек, еще кто-то и что-то мемекающий, да несколько около ходящих эсеров. Хорошее формальное прикрытие для боевой работы партии [большевиков]! [… ] Ведь ВРК – не какой-нибудь “заговорщический центр”, это – подсобный орган Исполкома Петроградского Совета! Его работа протекает с возможно широкой гласностью»[257]. К 21 октября 1917 г. комиссары ПВРК были направлены во все полки Петроградского гарнизона[258], что максимально затруднило Временному правительству возможность их вывода из столицы или использования для защиты своей власти.

Первым документом, опубликованным от имени ПВРК, стал весьма краткий по своему содержанию бюллетень, датированный 20 октября и опубликованный вместе с бюллетенями за 21 и 22 октября в газете «Рабочий путь». Как сообщалось в бюллетене за 21 октября, на заседании ПВРК рассматривался «ряд очередных особой важности дел»; было избрано бюро ПВРК в составе большевиков В. А. Антонова-Овсеенко, Н. И. Подвойского, А. Д. Садовского и левых эсеров П. Е. Лазимира и Г. Д. Сухарькова[259]. В. А. Антонов-Овсеенко объяснил избрание Бюро необходимостью сосредоточения власти в ПВРК в руках большевиков (а также разделявших их взгляды представителей левого течения эсеров, о чем Владимир Александрович, как водится, умолчал), уточнив, что «кипучая работа» Бюро ПВРК протекала «в стороне от пленума»[260].

Об избрании П. Е. Лазимира формальным председателем Бюро ПВРК бюллетень от 21 октября никакой информации не содержит. А. В. Антонов-Овсеенко написал в своем очерке об отце – В. А. Антонове-Овсеенко: «21 октября ВРК утвердил состав своего руководящего органа – Бюро: председатель П. Е. Лазимир, заместитель председателя Н. И. Подвойский, секретарь В. А. Антонов-Овсеенко, заместитель секретаря Г. Н. Сухарьков, пятым членом Бюро стал А. Д. Садовский»[261]. При этом отец А. В. Антонова-Овсеенко написал в своих воспоминаниях, изданных в 1933 г.: «21 [октября «Бюро» Военно-революционного комитета] оформлено в составе: председателя Лазимира, секретаря Антонова, членов – Подвойского, Садовского и Сухарькова»[262]. По мемуарному свидетельству Н. И. Подвойского, «председателем вначале был избран т. Лазимир, впоследствии т. Подвойский и секретарем т. Антонов»[263]. В данном случае ни В. А. Антонову-Овсеенко, ни Н. И. Подвойскому не изменяет память, однако им обоим было важно подчеркнуть руководящую роль большевиков в октябрьских событиях 1917 г. Н. И. Подвойский, как мы увидим, действительно сменит П. Е. Лазимира на председательском посту в ПВРК, но Николай Ильич умолчал в своих воспоминаниях о том, что Павел Евгеньевич, избрание которого председателем Бюро Военно-революционного комитета, судя по всему, так и не оформили, оставался председателем Бюро ПВРК – а стало быть, формальным «руководителем вооруженного восстания» – по меньшей мере до свержения Временного правительства[264].

И совсем уж недостоверно выглядит следующее мемуарное утверждение Н. И. Подвойского: «Вечером 21 октября состоялось заседание Военно-революционного комитета. Обсуждался вопрос о том, чтобы поставить действия штаба округа под контроль Военно-революционного комитета. Точка зрения большевиков встретила здесь возражения со стороны левых эсеров, в значительном количестве представленных в комитете. Соглашаясь с посылкой в штаб военного округа уполномоченных Военно-революционного комитета, левые эсеры настаивали на том, чтобы эти уполномоченные шли туда с целью постепенного “внедрения” в работу штаба, без права отмены его распоряжений. После дискуссии удалось, однако, единодушно провести большевистское решение: уполномоченные Военно-революционного комитета идут в штаб. Без их визы ни одно распоряжение штаба не было действительным. Тут же состоялись выборы уполномоченных. В связи с тем, что в качестве уполномоченного выбрали и Лазимира, взамен его председателем Военно-революционного комитета был избран я»[265]. Получается, что не успели выбрать П. Е. Лазимира председателем ПВРК, как его уже сменил на данном посту Н. И. Подвойский. Приведенный и без того совершенно фантастический фрагмент из мемуарного наследия Подвойского, к счастью, опровергают документы ПВРК, опубликованные в 1966 г.[266].

Н. И. Подвойский был опытным, квалифицированным «мемуаристом». Он насобирал о Гражданской войне в России столько документов, сколько более не насобирал никто (Николай Ильич – абсолютный рекордсмен, по крайней мере в нашей стране, по количеству личных фондов в архивах и библиотеках), и оставил после себя немалое количество воспоминаний. Провести внутреннюю критику мемуарного наследия товарища Подвойского отнюдь не во всех случаях возможно. Приведем фрагмент книги Н. И. Подвойского «Год 1917» и с осторожностью заметим, что разговор старого большевика с В. И. Лениным как таковой, несомненно, имел место, и что по крайней мере часть рассказа Николая Ильича соответствует исторической реальности: докладывая вождю большевиков о деятельности Военной организации при ЦК и ПК РСДРП(б), Н. И. Подвойский отметил «изумительный хозяйский подход Владимира Ильича к вооруженному восстанию, к массам, руководителям, оружию»[267]: «Стали говорить о Военно-революционном комитете как об органе, который должен руководить восстанием. Военная организация при ЦК партии большевиков благодаря своему большому влиянию на массы уже начала играть исключительную роль в только что созданном Петроградским Советом органе вооруженного восстания. Она мало считалась с представителями других организаций, которые входили в Военно-революционный комитет. А их было много, и нам такая структура оперативного органа представлялась громоздкой.

Товарищ Ленин спросил меня, как я мыслю себе работу Военно-революционного комитета.

Я ответил:

– Военно-революционный комитет по существу является расширенным Бюро военных организаций при Центральном комитете нашей партии.

– Вот это и неправильно! – сказал Владимир Ильич. – Ни в коем случае не Бюро, а такой полномочный, беспартийный орган восстания, который связан с самыми широкими слоями рабочих и крестьян. Этот комитет должен обеспечить участие в вооружении и в восстании неограниченным пролетарским и солдатским массам. Чем больше будет проявлять инициативы и активности каждый член Военно-революционного комитета, тем сильнее и действительнее (так в воспоминаниях Подвойского. – С.В.) будет влияние всего комитета на массы. Ни под каким видом не следует допускать и тени диктаторства Военной организации в Военно-революционном комитете. Главная задача Военной организации в том, чтобы комитет не уклонился от правильной большевистской позиции. Основное – победа восстания. Этой – и только этой – цели должен служить Военно-революционный комитет.

При этом Ленин указал и на ту форму, которая должна была придать работе Военно-революционного комитета массовый характер:

– Ежедневно созывайте гарнизонные совещания из представителей всех частей Петрограда. Действуйте через них»[268].

В данном случае Н. И. Подвойский, полагаем, умолчал о том, что формальное председательство в ПВРК одного из представителей левого крыла ПСР как нельзя лучше подчеркивало «беспартийный» характер этого органа.

В первые дни ПВРК занимался прежде всего агитационно-пропагандистской работой в воинских частях Петроградского гарнизона, организацией красногвардейских отрядов и учетом боевых кадров и техники[269], позднее он сосредоточился на технической подготовке вооруженного восстания.

В ночь с 21 на 22 октября комиссары ПВРК П. Е. Лазимир, А. Д. Садовский и К. А. Мехоношин прибыли на казенном автомобиле в штаб Петроградского военного округа, где официально заявили главнокомандующему округом Г. П. Полковникову о правах ПВРК на верховную власть над частями столичного гарнизона. Однако тот отказался принять требование скреплять все отдаваемые им приказы подписью одного из комиссаров ПВРК. Полковник Г. П. Полковников сообщил, что признает только комиссаров Центрального Исполнительного Комитета (ЦИК находился в руках «соглашателей»). Он добавил: «…ваших комиссаров мы не признаем; если они нарушат закон, мы их арестуем»[270]. Делегаты возвратились в Смольный (правда, уже не на казенном автомобиле), где прошло экстренное заседание Военно-революционного комитета, признавшее отказ Г. П. Полковникова от переговоров формальным разрывом штаба Петроградского военного округа с Петросоветом. ПВРК объявил, что отныне все «…распоряжения по гарнизону, не подписанные Военно-революционным комитетом»[271], будут считаться недействительными.

Левый эсер, член ПВРК Владимир Александрович Алгасов впоследствии подчеркивал, что внутри органа руководства вооруженным восстанием никогда не было конфликтов между большевиками и левыми эсерами[272]. Данное заявление подтверждает предписание заводскому комитету Петроградского патронного завода о запрещении отпуска патронов без разрешения Военно-революционного комитета от 21 октября 1917 г.: «Военно-революционный комитет Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов доводит до сведения комитета, что выдача из завода патронов не должна производиться без предварительного разрешения Военно-революционного комитета. На всех разрешениях на право выдачи патронов будут подписи членов Военно-революционного комитета Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов: Лазимир, Дзержинский, Антонов. Председатель Лазимир, секретарь Пупырев»[273]. Судя по всему, именно указанная тройка: левый эсер Павел Евгеньевич Лазимир, большевики Феликс Эдмундович Дзержинский и Владимир Александрович Антонов-Овсеенко – первоначально и намечалась «техническим» подготовителем вооруженного восстания 1917 г., однако, как мы увидим, Ф. Э. Дзержинский станет одним из руководителей ПВРК только после завоевания большевиками государственной власти. «За председателя» ПВРК нередко подписывал документы другой левый эсер – Г. Д. Сухарьков[274]. Помимо них документы от имени ПВРК подписывали анархист В. С. Шатов[275], В. А. Антонов-Овсеенко (единолично[276]!) и Н. И. Подвойский[277].

А. В. Антонов-Овсеенко справедливо заметил, что ПВРК действовал без оглядки на бюрократические формальности: «Это находило свое подтверждение в той свободе, с которой члены ВРК подписывались и за председателя, и за секретаря комитета. На документах, опубликованных в сборнике “Петроградский ВРК”, за время с 21 по 25 октября в качестве председателя и за него ставили подписи кроме Лазимира Антонов-Овсеенко, Мехоношин, Подвойский, Пупырев, Садовский, Свердлов, Сухарьков, еще больше членов ВРК подписывались за секретаря. Для стиля работы комитета характерно, что председатель не осуществлял руководство единолично, а секретарь не был ни заместителем, ни помощником председателя в современном понимании этих терминов»[278].

Попробуем исследовать вопрос о руководящем ядре ПВРК более детально. Для этого подсчитаем по сборнику документов о ПВРК, кто подписывал документы этого органа в качестве «председателя» и «за председателя» до захвата власти большевиками – 20–24 октября 1917 г. В условиях, когда большинство документов ПВРК не содержит подписи, «генеральные обобщения» невозможны, однако подсчеты все же позволяют делать выводы о реальном руководстве ПВРК.

С 20 по 24 октября включительно председатель П. Е. Лазимир подписал 13 документов ПВРК, Н. И. Подвойский поставил свой автограф в качестве «председателя» на 5 документах и «за председателя» – на 10 (всего за это время Николай Ильич подписал 15 документов ПВРК). Как видим, несмотря на то обстоятельство, что формальным председателем Бюро ПВРК избрали левого эсера П. Е. Лазимира, старый большевик Н. И. Подвойский работал в комитете чуть более интенсивно. Расписался «за председателя» на трех документах ПВРК левый эсер Г. Д. Сухарьков и один раз – анархист В. С. Шатов[279].

Джон Рид в легендарном произведении «Десять дней, которые потрясли мир» рассказал о происходящем 23 октября в Смольном: «В 10-й комнате, на верхнем этаже, шло беспрерывное заседание Военно-революционного комитета. Председательствовал светловолосый юноша лет восемнадцати (Павел Евгеньевич выглядел до неприличия молодо. – С.В.), по фамилии Лазимир. Проходя мимо меня, он остановился и несколько робко пожал мне руку.

– Петропавловская крепость уже перешла на нашу сторону! – с радостной улыбкой сказал он. – Мы только что получили вести от полка, посланного правительством в Петроград на усмирение. Солдаты стали подозревать, что тут не все чисто, остановили поезд в Гатчине и послали к нам делегатов. “В чем дело? – спросили они нас. – Что вы нам скажете? Мы уже вынесли резолюцию «Вся власть Советам»”. Военно-революционный комитет ответил им: “Братья, приветствуем вас от имени революции! Стойте на месте и ждите приказа”. “Все наши телефонные провода, – сообщил он, – перерезаны. Однако военные телефонисты наладили полевой телефон для сообщения с заводами и казармами…»[280]. Из приведенного фрагмента книги Джона Рида следует, что Павел Евгеньевич действительно председательствовал в эти дни в Петроградском ВРК.

Американский журналист в своей книге не рассказал о том, как на указанное заседание Военно-революционного комитета в Смольном, если верить мемуарным свидетельствам, заявились с требованием отказа от политики захвата власти меньшевик Б. О. Богданов и представитель правого крыла ПСР А. Р. Гоц281. Собственно, представители «соглашателей» могли бы не терять своего драгоценного времени.

23 октября В. И. Ватенин сделал доклад «О Военно-революционном комитете» на заседании Фракции эсеров Петроградского Совета. После дополнений к докладу, сделанных «правым» эсером В. Н. Капланом, часть собравшихся высказалась за отзыв эсеров из Военно-революционного комитета, находя деятельность комитета «…вредной делу революции»[282], а часть признала целесообразным «…остаться в комитете и работать [в нем] до тех пор, пока возможна хоть какая-нибудь в нем положительная работа (курсив наш. – С.В.)»[283]. Судя по всему, речь шла о том, что эсеры не считали возможным участвовать в вооруженном восстании, однако считали деятельность в Военно-революционном комитете необходимой – для сдерживания диктаторских замашек Керенского и поползновений штаба Петроградского военного округа разделаться с ненадежными частями путем их высылки на фронт. «За» отозвание эсеров из Военно-революционного комитета проголосовало 39 человек, «против» – 7, воздержалось четверо[284]. Фракция также приняла решение о составлении «наказа»[285] эсерам, которые оставались членами Военно-революционного комитета, причем участие в разработке документа, который не мог не стать пустой тратой бумаги, поручалось комиссии из четырех человек[286]. Создается впечатление, что Фракция эсеров Петросовета утратила чувство реальности: требовалось принять решение или об отозвании эсеров из Военно-революционного комитета, т. е. о поддержке соглашательского курса ЦК ПСР, или об оставлении эсеров в комитете безо всяких «наказов» (заведомо невыполнимых), т. е. о поддержке курса Ленина со товарищи на вооруженное восстание, который был очевиден для всех задолго до «откровений» Каменева с Зиновьевым.

В тот же день с докладом о Военно-революционном комитете выступил на пленарном заседании Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов В. А. Антонов-Овсеенко. Доклад вызвал бурную дискуссию. Выступивший от имени меньшевиков-интернационалистов И. С. Астров предостерег пролетариат и гарнизон столицы от «политической авантюры», в которую превратилась «деятельность Военно-революционного комитета»[287]. Л. Д. Троцкий во время выступления И. С. Астрова картинно попытался сложить с себя обязанности председателя Петросовета, однако сделать это ему не позволило большинство собравшихся, твердо взявшее курс на взятие всей власти «Советами». Попытка фракции объединенных интернационалистов – группы «Новая жизнь» – понизить градус напряженности заявлением о том, что группа не поддерживает лозунг «Вся власть Советам!», однако «у Петроградского гарнизона и пролетариата существует право организовываться, и никто этого права отнять у них не может»[288], заставила Л. Д. Троцкого расставить все точки над i: «…создание Военно-революционного комитета было политическим шагом к захвату власти и передачи ее в руки Советов»[289]. Тут, как водится, меньшевик М. И. Бройдо не преминул заклеймить деятельность Военно-революционного комитета «…как явно дезорганизаторскую, ведущую к огромному расколу в рядах самой демократии»[290]. И во всей красе явила себя фракция эсеров, представитель которой – уже упомянутый нами В. Н. Каплан, словно бы и не слышавший признания Л. Д. Троцкого, назвал вопрос о Военно-революционном комитете «слишком сложным» и заявил, что если комитет в «своей деятельности будет следовать по ложному пути, то это может привести к гибели русскую революцию»[291]. В строгом соответствии с совершенно «резиновой» резолюцией своей фракции Каплан завершил свое эпохальное выступление заверением в том, что «…фракция с.-р. будет принимать участие в работах, пока не увидит, что деятельность Революционного комитета будет грозить целости рядов самой демократии»[292].

Как водится, заслушав доклад «о первых шагах Военно-революционного комитета»[293], Петросовет подтвердил «…принятые для дела охраны завоеваний революции меры» и выразил надежду «на его дальнейшую энергичную деятельность»[294]. Совет констатировал, что «благодаря работе Военно-революционного комитета связь Петроградского Совета с революционным гарнизоном упрочилась»[295], и выразил уверенность в том, что «дальнейшей работой в этом же направлении будет обеспечена возможность свободной и беспрепятственной работы открывающегося Всероссийского съезда Советов»[296]. Петросовет поручил «своему Революционному комитету немедленно принять меры к охране безопасности граждан в Петрограде и решительными мерами прекратить все попытки погромных движений, грабежей и т. д.»[297]. И главное – Петросовет вменил «своим членам, располагающим необходимым временем»[298] (т. е. на практике – всем желающим), «предоставить себя в распоряжение Военно-революционного комитета для участия в его работе»[299]. Прекрасным дополнением к данному решению стало признание «неотложной задачей момента» организации «Петроградской рабочей гвардии», политическое руководство которой Петросовет оставлял за собой[300].

Л. Д. Троцкий писал в «Моей жизни» о событиях последней предреволюционной недели, и в частности 24 октября: «На третьем этаже Смольного, в небольшой угловой комнате непрерывно заседал Комитет. Там сосредоточивались все сведения о передвижении войск, о настроении солдат и рабочих, об агитации в казармах, о замыслах погромщиков, о происках буржуазных политиков и иностранных посольств, о жизни Зимнего дворца, о совещаниях прежних советских партий. Осведомители являлись со всех сторон. Приходили рабочие, солдаты, офицеры, дворники, социалистические юнкера, прислуга, жены мелких чиновников. Многие приносили чистейший вздор, некоторые давали серьезные и ценные указания. В течение последней недели я уже почти не покидал Смольного, ночевал, не раздеваясь, на кожаном диване, спал урывками, пробуждаемый курьерами, разведчиками, самокатчиками, телеграфистами и непрерывными телефонными звонками. Надвигалась решительная минута. Было ясно, что назад возврата нет»[301].

И. Г. Дыков констатировал в монографии о ПВРК: «С особой силой Временное правительство обрушилось на комиссаров Военно-революционного комитета. Штабом Петроградского [военного] округа был отдан приказ о немедленном удалении их из частей гарнизона»[302]. Временное правительство дало указание петроградскому прокурору судебной палаты о возбуждении уголовного дела против руководителей ВРК и его комиссаров. На основании этого указания 24 октября прокурор поручил своему заместителю приступить к расследованию деятельности ВРК и привлечь их к уголовной ответственности за антиправительственную работу. Эсеро-меньшевистский, «соглашательский», ЦИК I созыва, поддерживавший Временное правительство, одобрил эти мероприятия и потребовал от А. Ф. Керенского немедленного ареста ПВРК[303]. Но с судебным преследованием членов и комиссаров ПВРК А. Ф. Керенский и прокуратура столичной судебной палаты явно опоздали.

Утром 24 октября в Смольном состоялось экстренное заседание ЦК большевиков, на котором был рассмотрен «Доклад Военно-революционного комитета». ЦК большевиков принял решение о начале восстания[304]. Л. Д. Троцкий предложил «…отпустить в распоряжение Военно-революционного комитета двух членов ЦК для налаживания связи с почтово-телеграфистами и железнодорожниками»[305]. На том же заседании двум большевикам – Л.Б Каменеву и Я. А. Берзину – было поручено «поручить переговоры с левыми с.-р.»[306]. Переговоры были проведены, однако накануне вооруженного восстания большинство «левых» эсеров (и прежде всего Б. Д. Камков и В. А. Карелин[307]) заняло нейтральную позицию, не одобряя ни «соглашательство» своих формальных товарищей по ПСР, ни подготовку большевиками антиправительственного переворота.

Б. Д. Камков позднее признал, что лишь «несколько дней, предшествовавших созыву Всероссийского съезда С[оветов] р[абочих] и с[олдатских] д[епутатов], внесли некоторое различие в методы агитации и пропаганды или, вернее, наметили различие в целях, которые ставили себе левые эсеры и большевики»[308]. Борис Давидович пояснил:

– …нам, левым эсерам, работавшим на заводах, фабриках и в казармах, было ясно, что большевистская партия мобилизует свои силы не только на тот случай, если Всероссийский съезд создаст однородную социалистическую власть и объявит власть Советов, чтобы поддержать эту власть и оказать сопротивление тем силам, которые постарались бы снести ее; нам стало ясно, что они готовят восстание, захват власти до Всероссийского съезда Советов. И в том вопросе мы с ними радикально разошлись. Мы указывали, что такой метод принудителен по отношению к Совету – метод захвата Петроградским гарнизоном при поддержке части рабочего класса, захват власти, которую нужно будет преподнести Сов[ету] р[абочих] и с[олдатских] д[епутатов]. Этот метод казался нам опасным с одной стороны и нецелесообразным – с другой[309].

Следствие переговоров Л. Б. Каменева и Я. А. Берзина с вождями левого крыла Партии эсеров было много лет спустя описано В. А. Антоновым-Овсеенко в книге «В революции». Владимир Александрович оставил зарисовку событий 24 октября 1917 г.[310], по форме весьма напоминающую фельетон: «В разгар работы в [Военно-революционном] комитете появляется Камков (студенческого вида лидер левых эсеров) и еще кто-то:

– Мы вошли в ВРК не для восстания. Левые эсеры могут в нем оставаться, если не будет попыток создания односторонней власти над головой революционной демократии. Власть должна быть создана съездами Советов рабочих и крестьян!.. (Левых эсеров интересовало трудовое крестьянство. – С.В.)

Очень хорошо! Вполне согласны. Принимаем единодушно резолюцию, которую потом благонамеренные историософы (возможно, все-таки историографы? – С.В.) назовут “ненужным издевательством”: “Вопреки всякого рода толкам и слухам, Военно-революционный комитет заявляет, что он существует отнюдь не для того, чтобы подготовлять и осуществлять захват власти, но исключительно для защиты интересов Петроградского гарнизона от контрреволюционных и погромных посягательств…”

Камков удаляется победоносно. Лазимир (сам левый эсер!), угрюмо промолчавший в течение камковского инцидента, процеживает со сдержанной яростью:

– Вот они, наши лидеры! Уже разводят дипломатию! Оторвались!»[311]

Приведенное нами ранее признание Б. Д. Камкова не позволяет счесть весь рассказ В. А. Антонова-Овсеенко плодом воспаленного воображения известного большевистского «литератора». Процитированный фрагмент книги «В революции», во-первых, доказывает, что П. Е. Лазимир уже стал большевиком по своим убеждениям, оставаясь левым эсером лишь номинально скорее, а во-вторых, представляет собой дополнительное свидетельство колебаний Б. Д. Камкова и «еще кого-то» из лидеров левого течения ПСР, их по-человечески вполне понятных опасений окончательного разрыва со своей партией. В числе этих самых «еще кого-то» В. А. Антонов-Овсеенко, весьма вероятно, помянул В. А. Карелина, который позднее, 1 июля 1918 г., прямо заявил на III съезде ПЛСР: «Мы долго не разрывали с правыми с.-р. Это была ошибка. [Революционный] подъем в Октябре нас застал в незаконном соглашательстве»[312].

Проводя в жизнь решение ЦК большевиков о начале вооруженного восстания, ПВРК отдал приказ своим комиссарам, полковым комитетам, Центральному комитету Балтийского флота и штабу Красной гвардии направлять боевые силы в его распоряжение[313].

24 октября состоялось последнее заседание Временного Совета Российской Республики (Предпарламента), созданного Демократическим совещанием для ограничения власти Временного правительства и лично А. Ф. Керенского, но в действительности так и не вставшего над правительством. В 13 часов А. Ф. Керенский начал свое выступление, в котором заявил о необходимости «немедленной, решительной и окончательной ликвидации действий отколовшейся части демократии», сиречь большевиков, желающих «сорвать Учредительное собрание и раскрыть фронт перед Вильгельмом»[314]. В прениях по докладу приняли участие В. А. Карелин и Б. Д. Камков. Фракция «левых» эсеров голосовала вместе с другими фракциями, входившими в состав так называемого левого блока, за резолюцию, которая и была принята на заседании[315]. В резолюции, с одной стороны, выражалось открытое недоверие Керенскому, а с другой – отнюдь не поощрялась подготовка большевиков к вооруженному восстанию. В документе говорилось: «1. Подготовляющееся в последние дни вооруженное выступление, имеющее целью захват власти, грозит вызвать гражданскую войну, создать благоприятные условия для погромного движения и мобилизации черносотенных контрреволюционных сил и неминуемо влечет за собой срыв Учредительного собрания, новые военные катастрофы и гибель революции в обстановке паралича хозяйственной жизни и полного развала страны. 2. Почва для успеха указанной агитации создана помимо объективных условий войны и разрухи промедлением проведения неотложных мер и поэтому прежде всего необходимы немедленный декрет о передаче земель в ведение земельных комитетов и решительное выступление во внешней политике с предложением союзникам провозгласить условия мира и начать мирные переговоры. 3. Для борьбы с активным проявлением анархии и погромного движения необходимо немедленное принятие мер их ликвидации и создание для этой цели в Петрограде Комитета общественного спасения из представителей городского самоуправления и органов революционной демократии, действующего в контакте с Временным правительством»[5]. Б. Д. Камков и В. А. Карелин в числе 102 членов Предпарламента против как Временного правительства («за» проголосовало 122 человека, 26 воздержались[316]), однако самый факт продолжения их работы в Совете Республики был расценен большевиками как протест против вооруженного восстания – подчеркнем, что Л. Д. Троцкий, судя по его вечернему выступлению на экстренном заседании Петроградского Совета, получил сведения о том, что левоэсеровская фракция планировала выйти из Предпарламента[317].

24 октября состоялись переговоры представителей фракции «левых» эсеров Предпарламента с Военно-революционным комитетом об условиях вхождения эсеров в ВРК. Информация об этом была опубликована в газете «Голос солдата»:

«Фракция с.-р. ЦИК первоначально признала возможным участие в Военно-революционном комитете, снесясь предварительно с Центральным комитетом партии для получения соответствующих директив. С этой целью фракция отправилась на заседание Центрального комитета партии. Оказалось, что раньше прибытия представителей фракции с.-р. Центральным комитетом партии уже было принято определенное решение по данному вопросу. Центральный комитет партии вынес решение отозвать всех своих членов в Военно-революционном комитете. Предпарламентская фракция левых с.-p., обсудив создавшееся положение, постановила признать участие в Военно-революционном комитете лишь при условии принятия им и опубликования следующего:

“Вопреки всякого рода слухам и толкам, Военно-революционный комитет заявляет, что он существует отнюдь не для того, чтобы подготовлять и осуществлять захват власти, но исключительно для защиты интересов Петроградского гарнизона и демократии”.

# Примечания

1

В официальных документах В. фон Мирбах именовался германским дипломатическим представителем (Спирин Л. М. Крах одной авантюры. М., 1971. С. 4).

2

В числе «презанятных библиографических историй» (Ходасевич В. Ф. Некрополь. М., 2001. С. 272) В. Ф. Ходасевич приводит и такую: «Жил-был в Москве некто Павел Никитич Макинциан. Знал я его потому, что несколько лет до того, еще во время войны, был он организатором известного сборника “Поэзия Армении”, вышедшего под редакцией Брюсова. В этом сборнике я участвовал в качестве одного из переводчиков. Тот же Макинциан давал уроки армянского языка Брюсову и его жене. Им же была устроена поездка Брюсова по Кавказу. В сотрудничестве с Брюсовым он же редактировал и “Армянский сборник” издательства “Парус” – в этом сборнике тоже были мои переводы. Затем, уже при большевиках, нередко заходил он ко мне во “Всемирную литературу” по каким-то делам. [… ] Я разговаривал с Макинцианом на темы самые рискованные вполне откровенно, как со старым знакомым. Однажды пришел он ко мне, когда я уже заведовал Книжной палатой, и сказал, что ему нужна книга, которой уже нет в продаже, но которая ему необходима для работы – не на время, а на вечную собственность, т. к. ему придется ее изрезать. Он слышал, что в Книжной палате имеются запасные экземпляры всех поступающих книг, и хотел бы получить один такой экземпляр. Я ответил, что без письменного разрешения Отдела печати выдать книгу ему не могу. Через несколько дней он принес мне такое разрешение, в котором было сказано, что книга может быть выдана сотруднику ВЧК Макинциану для очередной работы. Я вспомнил свои с ним разговоры, и мне стало не по себе. Через некоторое время появилась известная “Красная книга ВЧК”, на обложке которой было указано, что она составлена Макинцианом. В ней было, должно быть, страниц триста, а то и больше. В ней рассказывалась история нескольких организаций и заговоров, раскрытых ВЧК. Нельзя отрицать, что работа велась сотрудниками ВЧК с замечательной ловкостью. Этим-то ВЧК хотела похвастаться в своем издании, но не сообразила того, что слишком откровенно разоблачает свои приемы (курсив наш. – С.В.). Кончилось тем, что книга была экстренно изъята из продажи, а затем вновь появилась, но уже сокращенная, по крайней мере, на две трети. Кажется, из нее выбросили всё, кроме истории взрыва в Леонтьевском переулке (т. е. сократили историю с Военной организацией ВНЦ. – С.В.). После этого звезда Макинциана закатилась, а полное издание “Красной книги” стало библиографической редкостью» (Там же. С. 272, 273).

3

Несмотря на переименование столицы в Петроград, соответствующий комитет большевиков остался «Петербургским».

4

А. Д. Садовский с марта по октябрь 1917 г., как пишет Г. И. Злоказов, «… занимал должности председателя и товарища председателя Военного отдела, председателя и товарища председателя Мандатной комиссии всего Совета, товарища председателя Солдатской секции. С июня 1917 г. Садовский стал членом Бюро Большевистской фракции Петроградского Совета» (Злоказов Г. И. Петроградский Совет на пути к Октябрю. М., 1978. С. 258).

5

Подвойский Н. И. Год 1917. М., 1958. С. 122, 123. Комментируя данный документ, Н. И. Подвойский констатировал: «Военная власть и правительство [… ] потеряли, таким образом, последнюю моральную и общественную опору. Все же ослепление их было таково, что ставшее уже почти фактом восстание пролетариата представлялось правительству только вспышкой отдельных групп, которая будет подавлена войсковыми частями, вызванными на помощь правительству» (Там же. С. 123).