Ара Богданян
Ожившие по ошибке

Глава 1. Черепаха-Иваныч, Сочинение Бориса и Школа, где Пушкин плачет

Москва 2000-ых: серые стены школы имени Пушкина ещё помнят те времена … Здесь когда-то учились, сочиняли, выводили свои первые строчки будущие, порой великие писатели; здесь росли выдающиеся математики, люди науки; уже тогда начинали конструировать роботов настоящие гении инженерной мысли, - хотя, если честно, таким инженером был только один, Иван Иванович, но о нём позже … Отсюда выходили и известные профессора, преподаватели: вообще, талантливые люди. Но сегодня эти стены не узнать; тут торопливые шаги двоечников, измученные коридоры терпят постоянную беготню, мат, хулиганьё, терпят орущих, дерзких подростков с их колючими взглядами, и, к сожалению, драки за школой …

Но наши Вика и Дарья, которые сейчас красуются перед зеркалом, не плохие, хоть и решили сгонять в Макдональдс. Вот представьте, стоит перемена: там у зеркала в коридоре, который залит этим скучноватым, тусклым светом от мигающих ламп, застыли девчонки в стиле «Тату», и стоят в чёрных кожаных куртках, делают себе броский макияж, одна в рваных джинсах, другая в красной клетчатой юбке.

— Го в «МакДак»? Спорим, за 15 минут уложимся? – спрашивает Дарья, глядя на подругу с вызовом в глазах, пока Вика ловко наносит помаду.

— Да мы за 20 еле успели в тот раз…

— А слабо за 10? — улыбается Дарья, и её улыбка, яркая и немного опасная, точь-в-точь как молния на куртке; будет, наверное, распаривать сейчас школьные коридоры …

— Ты выдумщица, это нереально. – говорит Вика.

Они переглядываются, и в одних этих взглядах виден целый мир подростковой свободы: вызов правилам, жажда приключений, ощущение собственной неуловимости… и всё же лёгкая паника: «А вдруг нас поймают?!»

— Слышь, а прыщавый не спалит?

— Ты чё забыла? Ждём, как только наливает чай, и бежим, — отвечает Дарья и поправляет свои прядь волос с движением как у ловкого спец-агента.

У них в руках старенький кассетный плеер: его пластик уже засален, там куча мелких царапин, и после щелчка кнопки включения, из динамика рвётся любимый ритм: «Нас не догонят!», и девчонки тихонько крадутся к выходу; они как тени в коридоре, идут слегка на цыпочках, втягивают плечи и стараются не дышать; а охранник, которого называют «прыщавым», опять поглощён своим ритуалом: он медленно помешивает сахар в надбитой кружке, уставившись в одну точку, и снова слышен этот противный скрежет. Конечно, для девчонок он просто цепной сторожевой пёс.

— Во повезло! — шепчет Вика.

— Ну что, насчёт трёх… погнали! — не даёт себе времени на раздумья, Дарья.

И по коридору разносится - «Нас не догонят!»; плеер орёт на полную мощность и девчонки срываются с места, за собой оставляя лишь эхо смеха и адреналина, и их смех, сливаясь с ритмом музыки, превращается в нечто вроде победного клича: «Мы покоряем этот мир. Ну или хотя бы Макдак»; а охранник замирает с ложкой в руке, увидев их в момент, когда они несутся к двери, и смирившись, что уже поздно, продолжает помешивать чай дрожащей рукой и бубнить себе под нос - «Ну вот опять, нашли момент …».

Москва пасмурная, она встречает беглянок холодным ветром, но подружки смелые и шире распахивают куртки, подставляют воздуху свои разгорячённые лица; как будто холод смешивается с адреналином и остужает после побега щеки, как будто пьянит девчонок, а не пугает.

«Нас не догонят!» — продолжают они скандировать.

Тут спотыкается одна из девчонок, и книгу, вылетевшую из расстёгнутого портфеля, подхватывает случайно проходивший мужчина: он немного лощёный, с каким-то журнальным лоском.

— Девчонки «Тату», будете такими яркими, возьму вас в рекламу. – говорит и улыбается, взгляд немного игривый. - Я как раз планирую съёмку с подростками. Будем йогурты выпускать.

— Да какие йогурты, вы чё…

Хоть девчонки и смеются, но в их глазах мелькает искра интереса, прямо как у котят, увидевших лазерную указку.

— Ну смотрите, только уроки часто не свистите, беглянки …

— А вы как узнали?

— Так вы же из Пушкинской школы выбежали. Моя дочь Ксюша там же учится. Может, слыхали, Ксения Петрова? .

— А, не, чё-то не видела …

— Понимаю, школа у вас большая. Ну ладно, летите. Только осторожнее, а то опасно так нестись под «Тату» …

Сначала девчонки переглядываются, смеются, затем подхватывают напоследок ритм своей победной песенки, и чуть ли не перекрикивая шум большого города, летят дальше по московским улицам, пока их дерзкий смех ни тает в сумерках.

Теперь, переместимся в следующее утречко, там уже стоит привычный школьным гул. Коридор школы имени Пушкина превратился в стадион, и сразу рюкзаки полетели на пол, потому что это не рюкзаки - это ворота; а Лёха фонтанирует на весь коридор своей энергией, он сделал мяч из носков ...

— Ну чё? До пяти голов? - выкрикнул он, пиная свёрток с носками, и вид у него прям как у профессионального футболиста …

Но тут послышался грохот ведра, и из-за угла пожаловала уборщица: встала вся злая, в мыльных брызгах, с багровеющим лицом. Подростки отлетели – «вот блин..». Лёха тоже отшатнулся, но как-то удержал на лице улыбку, и началось:

— Опять тут футбольный матч устроили?! Я тут коридоры мою, а они… Вам что, физкультуры мало?! Ты что тут свои грязные носки пинаешь?! Или идите к чёрту на седьмой этаж, там места больше, ради бога!

Но только посмеялись подростки, ещё и вовсю потешаясь над уборщицей, а та, уже, кажется, забыла о них, потому что взгляд застрял в окне, а там …

Вот они, рыжие от ржавчины, исписанные мелом любимые гаражи за школой, и по ним, как стайка воробьёв, скачут первоклашки; эти гулкие бумы слышны во дворе и чуть ли не по всей школе, будто играет огромный барабан, и каждый прыжок младшеклассника сопровождается весёленьким воплем, пока у окна холодеет уборщица.

— Мама дорогая! Они опять по крышам прыгают! Чего домой не идут, у них уроки уже закончились. Сейчас опять допрыгаются! Ну что с ними делать…

И допрыгались! Один из мальчишек, родом кстати из Тбилиси, наш смешной Вахтангчик, конечно нехотя, но раз уж заставили, решил перепрыгнуть с одного гаража на другой, и в том самом месте, где расстояние между гаражами было приличным.

— Давай, чё слабо?! Чито-Маргарито … — подстёгивая его, выкрикивали друзья, которые были половчее. А тот ни за что не сдавался:

- Думаййттее не могу да? - сказал и смело разогнался, и через секунду друзья увидели какую-то лихость заправского акробата …

И вот, нога мальчишки подвернулась, от страха ещё и равновесие потерял, и уже летит вниз. К счастью, гараж был невысоким, и падение оказалось не таким страшным, и в следующую секунду дружная команда уже была рядом. Они попытались успокоить плачущего товарища, потом опешили, увидев на руке свежие царапины, взяли его и потащили на руках в школу, прямиком в кабинет медсестры. А медсестра, молодая женщина, занятая чаем и болтовнёй с коллегой, тут же вздрогнула от громких возгласов и вылетела из кабинета; её испуганный взгляд метнулся к мальчишке Вахтангу, который еле перебирал ногами. Сначала женщина встала и выпрямилась, показав себя в угрожающей позе, но быстро лицо смягчилось; она усадила мальчишку к себе на колени, достала пузырёк с зелёнкой и принялась обрабатывать царапины, говоря:

— Ну что, доигрались? Ну что с вами делать?

А стоящие рядом дружки попытались изобразить нечто вроде раскаяния, но в их глазах искрилось всё ещё веселье, хоть они и опустили виновато головы.

Уже позже закатное солнце скользило по фасаду научно-исследовательского института, и его ленивые лучи, пробиваясь сквозь редкие облака, выхватывали из тени огромный рисунок, от которого исходила дружелюбность; рисунок был прямо на стене здания, - это блекло-зелёная черепаха в очках, с её припавшей пылью улыбкой советских времён, и черепаха застыла над входом так, словно всё ещё охраняла секреты ушедшей эпохи. Мимо торопливо пробегали младшеклассники — те самые сорванцы, что прыгали по гаражам; их смех разносился по улице, они неслись к институту, и один из мальчишек ткнул пальцем в сторону входа:

— О, зырьте! Черепаха-Иваныч идёт!

Остальные тут же повернули головы. Из дверей неспешно вышагивал Иван Иванович, высокий, неуклюжий учёный в измятом и пятнистом белом халате: его седые волосы, как антенны на радаре, торчали в разные стороны, очки сползали на кончик носа, грозя в любой момент упасть, а походка напоминала движения механической куклы; нос длинный и кривой, как будто его ломали раз десять …

— Черепаха-Иваныч! Черепаха-Иваныч! — затараторили ребята.

Они принялись его дразнить, приплясывая на безопасном расстоянии, потом кружили вокруг учёного, как назойливые мухи, то забегая вперед, то резко отскакивая назад, но Иваныч даже не сбился с шага; он был погружён в свои мысли, ничего не замечал, и в какой-то момент лишь поправил очки, словно отмахиваясь от невидимого сквозняка. Учёный медленно брёл вперёд; он рассеянно потирал пуговицу халата и бормотал что-то о квантовых колебаниях и лабораторных экспериментах. — «Если мы сможем стабилизировать этот резонанс… Ах, нет, это не сработает… Нужно добавить ещё один параметр…». А мальчишки хохотали и продолжали выкрикивать прозвище, пока не свернули за угол.

Кабинет директора Семёна Козловского весь в сигаретном дыму, - он напоминает Бородинское поле в разгар сражения. Сорочка и галстук директора как выжатые, он яростно вжимает телефонную трубку в щеку, ругаясь с Министерством.

— Я делаю всё возможное! — патетично восклицает он, стряхивая пепел прямо на папку с отчетами. — Я созваниваюсь со всеми, я буквально молю о помощи… Мы не можем пасть! Это же школа имени Пушкина, в конце концов! Наше всё!

Но его безжалостно оборвали на другом конце провода, и финальным аккордом прозвучал сухой, холодный голос:

— Если в ближайшие месяцы не будет результатов, Семён Аркадьевич, вы уволены.

Выпустив через ноздри две мощные струи дыма, Козловский нервно сглотнул, и теперь его багровая лысина, влажная от пота, буквально источала пар: казалось, еще секунда, и директор засвистит, как забытый на плите чайник. Физиономия его выглядела смешной; вокруг драма творится, нужно срочно принять решение, но чем больше он суетился, тем смешнее выглядел, как загнанный в угол колобок.

В этот момент дверь с грохотом распахнулась и на пороге возникла Екатерина Гусева, красавица учительница; она с трудом вгляделась в эту сизую мглу, потом яростно замахала руками и стала разгонять туман вокруг своего безупречного лица. Гусева была единственным человеком в школе, чьего взгляда Козловский опасался, или по крайней мере, вступая в спор, не касался её личности, следил за тем, чтобы не обидеть, - знал, как она поставит его на место, забыв о ролях директора и учительницы.

— Семён Аркадьевич, вы решили устроить самосожжение?! Здесь же видимость как в лондонском порту! Окна откройте…

Но Козловский вжал трубку в плечо и прохрипел, даже не оборачиваясь:

— Это не самосожжение, Екатерина Сергеевна. Это догорают остатки моей репутации. Покиньте помещение!

— Даже не подумаю. — Гусева сделала решительный шаг к его столу, и ни капли не смущаясь его рыка.

В дверях за её спиной появилась завуч, она тут же прижала к носу кружевной платок и вскрикнула:

— Господи, Семён! Это газовая атака?

— Я разговариваю с Министерством! — рявкнул Козловский, выглядя так, словно кабинета сейчас для него не существует – он в Министерстве.

Перед женщинами он теперь стал похож на разъяренного моржа в тумане.

— Вы с ним живете, с этим Министерством! — отрезала Гусева и бесстрашно забрала со стола пепельницу, чтобы он до неё не дотянулся. — Идемте, Маргарита Степановна, здесь уже филиал крематория, какой-то сумасшедший дом!

И учительницы попятились к двери.

Наконец-то, разговор подошёл к концу и директор с грохотом опустил трубку. Потом поднялся, но слегка пошатываясь, после этого министерского нокаута. Он немного постоял, и его взгляд упал на портрет Пушкина, висящий на стене. В кабинете стояло такое марево, что черты лица Александра Сергеевича на портрете будто поплыли, и директор вдруг начал покачиваться на месте. Ему почудилось, что великий поэт не выдержал министерского разноса. По бакенбардам классика поползли крупные, тяжелые слезы, оставляя на холсте влажные дорожки. Что за чертовщина? Директор моргнул, но кабинет уже кружился, и Пушкин рыдал навзрыд, и словно капли его бронзового отчаяния с тихим «кап-кап» разбивались о пыльный паркет. Козловский зажмурился, тряхнул головой, но видение не исчезало, и он смахнул пот со лба. Похоже, школа уже плакала в унисон со своим патроном, и Семён всерьез испугался, что следующим этапом Пушкин начнет биться головой о раму.

***

Что же происходит у Черепахи Иваныча?

В воздухе витает запах озона и перегретого металла, его лаборатория будто живёт своей жизнью и пульсирует в такт его безумным идеям, и учёный сейчас мечется по комнате с фанатичным блеском в глазах. Его пальцы судорожно перебирают кипы бумаг, чертежи, старые приборы; он то и дело останавливается, будто собирается спасти человечество, а затем снова срывается с места и бормочет что-то о «великом возрождении».

Постоянно Иван Иванович бросает восхищённый взгляд на металлические лица под тусклым светом старой лампы. В углу лаборатории стоят четыре робота-скелета; облик у них, не поверите, как у подростков: две девочки и два мальчика. В руках у Иваныча картонки-таблички с именами. «Так, так, это у нас Юлечка» говорит Иваныч под нос и вертится на месте, боясь что-то спутать; затем подходит к одному из Скелетов и вешает на шее табличку с надписью – «Юлия». Рядом на лабораторном столе устроилась искусственная черепаха-скелет: такой игрушечный вариант логотипа института, и также сконструированная Иванычем. Учёный берёт черепаху, аккуратно ставит её в руку Скелета, прозванной Юлией, и пытается бережным движением руки найти идеальное расположение черепахи в костлявых пальцах. Минуту он любуется Скелетом с Черепахой и оглядывается в поисках остальных табличек с именами.

В этот момент, в дверях лабораторной, появляется Кирилл: молодой, подтянутый учёный с ироничной полуулыбкой, который приходится сыном Иванычу, его аккуратный костюм контрастирует с хаосом лаборатории. Он вздыхает, наблюдая за отцом, и начинает:

– Пап, перестань. Это уже другая эпоха. Твой научный эксперимент рассмешит всю страну! Какой СССР? Даже если ты превратишь эту школу в советскую, это не повлияет на страну глобально. Выброси это из головы. Давай жить в наше время и смотреть в будущее.

Но Иван Иванович не слышит; вместо этого он подходит к роботам и обращается к ним, как к живым детям:

– Татьяна, Юлия, Георгий, Дмитрий ну что, мои хорошие? Не расстраивайтесь. Час наш близок, я чувствую. Да, Козловский противится, но сам не ведает, что творит. Ничего, всё ни за горами. Школа уже на грани. Рано или поздно моё предложение заинтересует.

Он говорит с такой нежностью, что Кириллу хочется рассмеяться, если бы ситуация не была такой абсурдной.

– Сыночек, – Иван Иванович оборачивается к сыну, и его голос становится писклявым, почти детским, – мы на грани великого возрождения! Страна моя советская вернётся, и школа моя – великий дом, откуда я родом! Видишь этих молодцев? Это мои дети, моё творение. Всё продумано: характер, культура, реакции. Они будут лучшими учениками в истории школы имени Пушкина!

– Пап, представим, что тебе разрешили провести этот эксперимент «советизации». Но как ты объяснишь всё детям? Пойдёшь, встанешь перед ними и представишь этих скелетов? Ты знаешь, какие сейчас подростки? Да они разберут этих роботов на части на второй день! А эта черепаха зачем она?

Но Иван Иванович лишь снисходительно улыбается; он уверен, что разговаривает с неразумным ребёнком:

– Сынок, всё хорошо. Не надо их представлять. Они сами пойдут в школу, как живые подростки. Поверь мне, так будет эффектнее. Рано или поздно все воспримут их как людей. Так будет проще для их психики. А черепаха ну, сын, это же наш логотип! Пусть будет в руках у Юлии, как её любимая игрушка. Как домашнее животное. Пускай носит с собой в школу. Поверь, эта черепаха ещё прославит наш институт во всём мире!

Кирилл устало трёт переносицу:

– Пап, я знаю, что институт заставил тебя сделать эту черепаху. Им лишь бы свой логотип прославлять. И снова Иван Иванович не слушает и гладит одного из робота по металлической голове, нежно шепча:

– Я вас одену, я вас подготовлю. Настанет этот день, мои хорошие.

И дверь лаборатории со скрипом закрывается, оставляя Ивана Ивановича наедине с его фантазиями и четырьмя молчаливыми «детьми».

Теперь познакомимся с Борисом Макаровым и Вовой Савельевым.

Старая деревянная скамейка, потрескавшаяся от времени, приютила Бориса Макарова, худого и темноволосого мальчика в очках – которого, к сожалению, пол-школы привыкло называть "очкариком"; и сейчас он весь погружён в мир своих фантазий. Его пальцы порхают над страницами тетради, с ловкостью фокусника выводят строки. Он бросает взгляд то на проезжающие вдалеке машины, то на здание научно-исследовательского института; время от времени он таинственно улыбается рисунку огромной черепахе в очках, и кажется, будто этот рисунок на стене, Бориса завораживает. Он смотрит, или скорее созерцает, затем снова уплывает в тетрадь и черкает слова.

Но тишину разрывает громкий хохот. К Борису приближается весёлая банда: это Вова Савельев, крупный светловолосый хулиган в окружении двух дружков. Вова, который выглядит в два раза крупнее своих лет, останавливается в шаге от Макарова, и его глаза искрятся насмешкой.

– Ты чё в натуре выиграл конкурс по литературе? – расхохотался Вова. – Ахах. Да я слышал, типа роботы оживают среди людей. Ну ты и фантазёр, Макаров, ну реально дурак. Чё ты там опять пишешь? Новую повесть? Ахаха.

Борис оторвался от тетради, посмотрел на Савельева с лёгкой грустью; в его взгляде читалась беззащитность учёного, столкнувшегося с невежеством толпы. И голос Макарова зазвучал спокойно, почти отстранённо, будто доносился из другого измерения:

– Наш учёный Иван Иванович хотел внедрить роботов в человеческие семьи, чтобы они помогали людям с хозяйством: были няньками для детей, ходили в магазины за продуктами, и облегчили жизнь людей. Но государство запретило ему проводить такие эксперименты. Они посчитали, что это ведёт к деградации человека, что люди станут лентяями и потребителями, забудут о ручном и даже умственном труде.

Он сделал паузу, словно взвешивая каждое слово:

– Если бы вы интересовались историей, то знали бы об этом. А я вот уверен, что роботы, живя среди людей, могли бы ожить. Моё сочинение рассказывает о том, как робот оживает, работая в семье прислугой, и становится членом семьи.

Вова издал странный звук носом и выглядел, примерно, как клубный электронный диджей, только что побывавший на оперном драматическом спектакле Марии Каллас; он недоумённо переглянулся с дружками, затем догадался, о ком шла речь, и засиял:

– Черепаха Иваныч, ахах. Ты чё про Черепаху Иваныча говоришь? Так он же больной! Над ним весь его научный институт ржёт. Блиинннн, Макаров, откуда столько бреда в твоей башне? Ну откуда? Ладно, сиди тут дальше, лох, мечтай о роботах.

В этот момент, нежданно, въехала во двор Ксения Петрова, как маленький солнечный зайчик на самокате; не сбавляя скорости, катаясь весёлыми кругами, она уверенно и громко провозгласила:

– Между прочим, Макарова уже знают во всём городе! Его сочинение опубликовано в литературном журнале, он может стать писателем. И ничего смешного в роботах нет! У них тоже может появиться сознание и душа поняли? Всё может быть!

Снова компания Вовы разразилась гоготом, но в их смехе уже не было прежней уверенности, а скорее, попытка скрыть растерянность перед неожиданной поддержкой.

– Ой-ой, смотри, Боря, за тебя заступились! Ахаха! Это твоя защитница, хаза. Ладно, парни, валим отсюда, а то страшно.

И Савельев махнул рукой, и банда, гогоча, удалилась, а Борис проводил их взглядом, в котором смешались грусть и облегчение, после чего снова уткнулся в тетрадь. Ксения присела рядом: в её взгляде читалась не просто поддержка, а целая вселенная веры в его талант. Она осторожно коснулась ручкой его колена, всмотрелась снизу в его глаза за очками, и тихо сказала: - Честно, я верю.

Рука Бориса почувствовала, как тетрадка стала втрое тяжелее.

И вот, поздняя ночь! Кухня в доме Козловского в напряжённом полумраке; Семён сидит, опершись локтями о столешницу; он медленно потягивает виски, дым от сигареты клубится в воздухе, смешивается с алкогольным паром, а лицо отражает усталость и отчаяние. Его жена, Наталья, появляется из тени, бесшумно, и осторожно садится рядом; её голос мягок:

- Семён, что случилось? Ты сам не свой.

Козловский вздыхает:

– Министерство даёт мне два месяца. Если за это время я не изменю ситуацию в школе – меня уволят.

Несколько секунд Наталья молчит; её пальцы нервно перебирают край скатерти. Затем она тихо произносит:

– А как насчёт предложения Ивана Ивановича?

Тут лицо Козловского искажается:

– Милая, но он ненормальный! Знаю я его, мы же в конце концов одноклассниками были, в этой же проклятой школе. Кто бы мог подумать, что директором стану ... Вообщем, он уже в возрасте. Ты бы слышала, как он говорит об СССР, что надо его возродить! Он живёт в прошлой эпохе. Сначала хотел внедрить этих своих роботов будущего в общество – и, слава богу, не вышло. А теперь уже другая безумная идея – возродить советское прошлое. Он хочет всунуть роботов-подростков мне в школу, чтоб они вели себя как советские школьники. У него съехала крыша! Это же 2000-ые милая.

Но глаза Натальи полны решимости, она наклоняется вперёд:

– Дорогой, это единственный способ спасти школу и твою должность. Пусть они наведут порядок в школе. А вдруг получится? Это подарок судьбы – этот Иван Иванович. Я понимаю, что ты бы на это не пошёл, но раз ситуация такая ...

И долгая пауза повисает в воздухе. Жена уходит. Козловский сжимает стакан, его взгляд блуждает по комнате. Затем физиономия застревает на стене минут двадцать. После раздумий, он набирает номер на телефоне:

– Я согласен. - звучит фраза; произнеся это, Козловский чуть огляделся, будто сама кухня замолчала, удивлённо наблюдая за ним. - Жду твоих роботов-школьников.

Стоит тишина; Козловский не садится, через небольшое окошко смотрит в тёмную ночь. Кажется, тиканье часов, которое сейчас через чур громкое, знаменует начало новой, непредсказуемой главы в жизни школы имени Пушкина.

Глава 2. Познакомьтесь, Товарищи! Татьяна, Георгий, Юлия и Дмитрий

Что творилось в школьном буфете От их смехов, от криков и звона тарелок, казалось, аж воздух дрожал. Уже по всему буфету школьники швыряли друг в друга еду; они орали последние словечки, какие только выучили за последнее время, и пытались сражаться столами, толкая их друг в друга.

И всё началось с того, когда один из учеников, с ухмылкой на лице, подошёл к девушкеспортсменке, которая спокойно ела кашу.

– Ты ешь мой понос! – выкрикнул он и, не дожидаясь реакции, рванул прочь.

И спортсменка, сжав кулаки и взревев от ярости, бросилась за обидчиком. Этот взрыв эмоций и стал искрой; подростки, уже оскорблённые испорченным аппетитом, начали швырять вслед беглецу всё, что попадалось под руку: язычки – пирожные в форме языка; компоты, разлетающиеся алыми брызгами; тарелки с сосисками и горохом

А буфетчицы, как маленькие островки спокойствия в этом урагане, в ужасе прижались к стене; их крики «Мамочки!» тонули в общем гвалте, как мольбы о помощи в шторм.

В этом хаосе затерялся Борис Макаров; он был весь сосредоточенный, опять в своих бумагах, и пытался записать идеи для нового сочинения, но не вышло: чейто бутерброд с силой врезался прямо ему в лицо. Тут же Борис схватил свои листки и спасаясь, рванул к выходу. А когда буфетчицы, доведённые до предела, схватили швабры, словно средневековое оружие, и угрожающе шагнули вперёд, подростки восприняли это как вызов, с хохотом и криками:

– Да блин, они реально идут на нас с швабрами, капец!

– Кто не успел – тому трындец!

И грохот отодвигаемых стульев слился в единый гул; сразу же толпа школьников синхронно бросилась вон из буфета. Потом, в дверях образовалась шумная пробка: ктото перепрыгивал через порог, ктото, смеясь, втискивался плечом между соседями.

В коридор они выплеснулись бурным потоком и разлетелись в разные стороны. Там, в центре этой беготни, появилась завуч; она растерялась с зажатым в руке журналом, но попыталась както взять ситуацию под контроль:

– Так что происходит?! А ну ЦЫЦ!

Но похоже, она только подлила масла в огонь; её призыв к тишине утонул в издевательском вое; подростки подхватили её слова как фанатскую кричалку и заорали на весь этаж:

– Она сказала «ЦЫЦ»! ахаха ЦЫЫЫЦ!

А бедный Борис Макаров всё метался в этом людском водовороте, уже окончательно потеряв ориентацию; отовсюду на него летели потные локти, рюкзаки, ругательства. Не успел он увернуться от летящей мимо группы пятиклассников, как на него налетела толстушка старшеклассница, и удар плечом был такой силы, что Борис буквально вылетел из ботинок и плашмя рухнул на кафель.

– Ну ты и тормоз, Макаров! Смотри, куда встал! – прошипела она, даже не обернувшись.

И Борис теперь попытался срочно закрыть собой драгоценные листы, барахтаясь в липкой жиже, принесённой на подошвах из буфета. Чейто грязный кроссовок едва не впечатался в его лучшее вступление, и уже не оставалось ничего, как сжаться в комок. Борис ожидал, что его сейчас просто раздавят. И вдруг

Тишина! Будто в школе выключили звук. На несколько секунд коридор словно вымер; и затем, в этой звенящей пустоте, раздался голос, и такой чистый, глубокий и спокойный, словно прозвучал удар серебряного колокола:

– Товарищ, эта мочалка вас не сильно ушибла?

В первую секунду Борис побоялся даже пошевелиться. Потом медленно поднял глаза; и чуть сердце не пропустило удар от увиденного. Прямо перед ним стоял СКЕЛЕТ. К Борису тянулась костная рука, белесая и пугающе детальная; она тянулась изящно, предлагая помощь, но Борис не двигался. Тогда голос, доносящийся изза черепа, мягко продолжил:

– Вы бумаги не растеряйте. Я Юлия, а это моя Черепаха.

И тут, крик пронёсся по толпе, и такой, каких даже эти стены ещё не слышали.

– Аааа, это же Скелет разговаривает!

– Блин, она сказала чтото, она с Борей разговаривает, я видел!

– Смотрите, ещё трое идут!

И действительно: у входа в школу виднелись ещё три Скелета; они приближались. И они одетые в стиле советских школьников? Да, похоже на то: у них портфели, и аккуратно застёгнутые куртки, и даже парики, но черепа вместо лиц. Они двигались с неестественной грацией; на первый взгляд, когда они приближались, многим показалось, что это гуманоиды, сошедшие только что с космического корабля; в тот момент оставалось только в страхе затаить дыхание. Борис какоето время стоял весь зачарованный, сжимая свои бумаги; но потом наконец осознал себя и тихонько отступил назад. Гдето с краю, за группой школьников, спрятались Вова Савельев с дружками, и тоже застыли, как статуи. Охранник «Прыщавый» забыл о своём чае, который теперь украшал пол.

Напряжение в коридоре достигло апогея; все продолжали стоять с широко открытыми глазами; но потом вдруг ворвался громкий, знакомый голос:

– А ну тихо!

И в центр коридора влетел Семён Козловский; и сейчас, он будто стал вдвое меньше и круглее, чем обычно, с его бликующей лысиной в свете ламп. Сначала, дрогнув от Скелетов, директор потерял равновесие и приземлился на пятую точку; затем пружинисто вскочил, поправил штаны и провозгласил:

– Сохранять спокойствие! Это всего лишь Роботы, роботы . Это научный эксперимент, это пугаться не надо просто научный эксперимент

И после этих слов, страх немного растворился. Гдето стоящая между крупными школьниками, маленькая Ксения Петрова, прошептала:

– Круто, почти как МегаПекачу в школьной форме!

Скелеты уже стояли в идеально ровной линии.

Неподалёку стояли подружки Дарья и Вика, те самые фанатки «Тату»; одна из них, хоть и испытывала лёгкий страх, но не подавала виду, и приняв храбрый вид, громко жевала жвачку, раскрывая при этом рот вовсю, и поигрывала брелоком в форме пистолета.

– Научный эксперимент А чё, прикольно. – сказала она подруге.

Наконец, один из Скелетов, напоминающий девочку, както торжественно выдвинулся вперёд; и немножечко всех отбросило назад, на пару сантиметров, когда Скелет сделал шаг; все смотрели, не моргая – «Что же Скелет собирается произнести?».

– Товарищи, прозвучал голос, с какимто высоким достоинством, отчего даже учителя почувствовали себя какимито невоспитанными что ли?

позвольте представиться, я Татьяна, а это Георгий, Юлия и Дмитрий. Просим принять в коллектив!

Когда прозвучали эти слова, толпа подростков так недоумённо переглянулись между собой, будто услышали чтото на китайском. За ними стояла завуч, которой было ни до слов, она только держала руку на груди, довольная тем, что сердечко успокоилось.

Один из младшеклассников заметил в руках СкелетаЮлии костяную черепаху; причём черепахускелета, которая, кажется, шевелилась.

– Ой, смотрите, у неё на руках там кажется черепаха! Это что, типо, скелетчерепаха?

Теперь все разом уставились на эту черепаху. И наконец Семён Козловский вспомнил, что он директор; он схватился за штаны и демонстративно вытянулся, уже собираясь чтото сказать или объявить; но тут СкелетТатьяна его опередила и мягко произнесла:

Вид у учащихся небрежный . Куда форма подевалась?

И услышав это, Козловский почувствовал себя мальчиком, которого отчитывают взрослые; стало неловко, но нужно было взять себя в руки, и после недолгой паузы, он собрался, уверенно поднял руку, и объявил:

Так, ребята, давайтека разойдёмся в классы! А вы, все четверо, пойдёмка в мой кабинет. Всё ребята. Слышали? По классам, быстро!

Скелеты ушли с директором, школьники ушли в классы. И школьные коридоры притихли. Но воздух вибрировал от невысказанного любопытства. Сама школа затаила дыхание.

И особенно не могли сдержать эмоций младшеклассники; теперь они то и дело подбегали к учительницам, дёргали их за рукава, и заглядывали в глаза с нескрываемым азартом:

– Ну можно тихонько посмотреть, что они там делают? Можно быстренько?

В это время в директорском кабинете четверо Скелетов жутковатых советских инопланетян выстроились перед Семёном Козловским; и директор выглядел немного растерянным, даже напуганным. Он пытался наладить контакт, познакомить их со школой, объяснить правила, но с каждым словом ощущал, как почва уходит изпод ног.

Между тем два отважных младшеклассника совершили дерзкий рейд. Они нашли предлог покинуть класс – якобы срочно нужно в туалет – и подкрались к двери кабинета директора. И тихонько прильнув к узкой щели, мальчишки попытались разглядеть Скелетов. Ух, вот они кости, кажется СкелетаДевочки, потому что там юбка! И идёт какойто серьёзный разговор

И затаив дыхание, мальчишки подслушивали, ловили каждый звук. А когда дело дошло до смешного, то закрыли рты друг другу ручками; они слышали, как Козловский запинается, пытаясь подобрать слова для разговора с металлическими созданиями. И кульминацией их смеха стал диалог, когда Козловский, осознавая превосходство Скелетов в знаниях, осторожно попросил:

– Пожалуйста, не будьте слишком строгими в вопросах учёбы

Но Скелет-Татьяна не дала ему закончить, она медленно перевела взгляд на портрет Александра Пушкина, висящий на стене рядом с директором, и потом произнесла с удивительной поэтичностью:

– Директор, знания придут. А главное – беречь честь смолоду, что в школе, что за её стенами.

В этот момент и послышался тихий, сдавленный смех за дверью кабинета. Младшеклассники переглянулись:

– Она сказала это «берегите смолоду»! Хаха Козловский тупит!

А в туалете школы имени Пушкина уже стояла тревога. Там, словно капитан пиратского корабля перед битвой, стоял Вова Савельев; командир так и хотел показать дружкам, что всё под контролем, но это выглядело не убедительно. Он нервно тряс ногой, выбивая дробь на холодном кафельном полу, и похоже, грязная труба рядом с ним, на которую он пялился уже минуть десять, никак не даёт ответов на – «Что же делать?». Пока что, его пальцы лишь судорожно сжимают сигарету, а взгляд мечется между двумя дружками. Слышно только тихое шипение воды в трубах. Один из дружков с загадочным прозвищем «Пельмень» стоит ссутулившись, у раковины, и крутит в руках пустую пачку от чипсов. Другой Юра, прислонился к стене, и наблюдает за Вовой так, будто ждёт приказа к атаке.

– Это они типо нас роботами решили запугать, – говорит Вова – учиться хотят заставить. Я знаю. Да я им могу этих роботов пополам сломать!

– Вов, а что такое научный эксперимент? – испуганно спрашивает Пельмень.

– Это проверяют типо они работают или нет ...

– Так они же вроде работают

– Ну или временно здесь просто – Вова делает глубокую затяжку.

Думая о Скелетах, он всё больше начинает напоминать льва, загнанного в клетку; такой грозный и растерянный.

Юра отрывается от стены; его голос звучит задумчиво:

– А чё это они так странно разговаривают? Как из старых фильмов.

Вова резко поворачивается к нему.

– Они по ходу советские

– Какие?!

– Совветтсские! – громче повторяет Вова. – У меня мама советские фильмы любит, целый день смотрит. Эту как его «Бриллиантовая рука»!

А Пельмень вдруг оживляется; его лицо озаряется внезапной догадкой:

– А, да! Мой папа тоже там чтото смотрит про партизан. И ещё говорил – великую страну угробили изза колбасы!

И тут Вова выпрямляется и заявляет:

– Я сам организую партизанский отряд против этих скелетов. Мы им покажем, кто тут главный!

– Блин, этот Макаров радуется, стопудово. – осеняет Пельменя.

Юра подхватывает с ехидством:

– Ага, его тема! Щяс ещё оживут, не дай бог, и сочинение будет в яблочко!

– Не тупи! – рявкает Вова, и все мгновенно затихают, будто по команде «Смирно!».

И на несколько секунд в туалете повисла тишина. Затем Пельмень осторожно нарушает молчание:

– Слышь, Вов, а там же у них вроде кости, ну, крепкие?

Юра хмыкает:

– Да они максимум из металла сделаны.

Но Вова задумчиво чешет затылок; его лицо искажается в гримасе напряжённой мысли. Потом он резко вскидывает голову, и в его глазах загорается огонёк решимости:

– Забей. Чтонибудь придумаем Главное, чтоб не спалили.

***

Табличка на двери кабинета географии, криво висящая и наполовину скрытая слоями мятной жвачки, словно насмехалась над самим понятием «урок». Сквозь липкие наслоения едва проступали буквы: «Кабинет географии. Л.А. Чумакова».

Пока ещё, коридор школы имени Пушкина старался жить своей привычной жизнью, и коридор бурлил, шумел, смеялся. Здесь царил хаос из щелчков раскладушек, ритмичных звуков музыки «Руки Вверх» и резких воплей: «не толкайся!» И теперь, среди этого водоворота внимания учеников притягивал необычный объект – Скелет-Юлия. Она напоминала музейный экспонат с табличкой «Не прикасаться!», но любопытные школьники всё равно пытались спровоцировать её; они подходили и щёлкали пальчиками перед её глазницами.

Видимо, остальных её товарищей Скелетов распределили в другие классы.

Скелет-Юлия двигалась с почти человеческой осторожностью, так, как будто её металлические локти-кости боялись задеть невидимые преграды. В металлических руках она бережно держала маленькую, такую же металлическую, как она сама, черепаху-скелета, и этот робот-компаньон выглядел как золотая корона в руках королевы, настолько трепетно Юлия его несла.

Вдруг тихий, почти неуловимый звук заставил одного из школьников подпрыгнуть так резко, будто пружина выстрелила изпод ног.

– Эй! Она что, живая?! – взревел он, уставившись на черепахускелета.

Скелет-Юлия склонила голову, да ещё и с видом какого-то древнего мудреца, который сейчас будет анализировать загадку Вселенной. Её голос, холодный и точный, прозвучал как приговор:

– Писк не соответствует протоколу хранения. Возможно, требуется профилактика эмоционального чипа.

И коридор взорвался хохотом. Только Борис Макаров хранил молчание, внимательно изучая острым взглядом СкелетаЮлию, словно пытаясь прочесть её.

Дверь кабинета распахнулась, на пороге возникла Лидия Алексеевна, и кажется, бедная географичка уже выглядела бледной. Стараясь не смотреть на робота-девочку, она как-то лихорадочно замахала рукой:

Заходим. Быстро. Не толпимся и робот тоже заходит

И почему-то она надеялась, что Скелет-Юлия почувствует смущение, может как-то отступит. Но робот не знал значения слова «стесняться». Она вошла в класс с такой уверенностью, что дверь, казалось, отступила в испуге.

Урок быстренько начался, без лишних слов, и Лидия Алексеевна вцепилась в карту Африки; но сегодня сделала это так, как утопающий хватается за спасательный круг. А судьба уже готовила свой финальный аккорд.

Скелет-Юлия подняла металлическую руку; это был идеальный, математически выверенный жест. Учительница побледнела ещё сильнее.

– Согласно карте 1986 года, – произнесла СкелетЮлия голосом, лишённым эмоций, – ваши данные устарели.

– Что?..

– Эффективнее начать с климатических зон. Рост усвоения информации – двадцать семь процентов.

Учительница оглядела класс, и уже с отчаянной надеждой, словно ища поддержки:

– Дети, ну скажите ей, что у нас нормальный урок.

Но дети уже склонились над тетрадями, послушно записывая слова робота. В их движениях уже читалась обречённость.

Мальчишка шепнул соседу с трагизмом в голосе:

– Всё. Мы попали. Нас будут учить роботы.

Затем, Скелет-Юлия встала, подошла к доске, а потом изящно взяла указку из рук учительницы. Та даже не попыталась сопротивляться.

– Разрешите показать, – прозвучал голос скелетадевочки, чёткий, как удар метронома.

Лидия Алексеевна бесшумно опустилась на первую парту, и похоже, силы уже покинули её. Ученики никогда не видели учителя, сдающегося так быстро.

И затем, голос Скелета-Юлии зазвучал, как у диктора на радио, а металлическая рука с указкой уверенно, плавно обвела контуры Африки. Учительница огляделась, и чуть задрожала, до того тишина и послушание в классе было необычным явлением в этих стенах. И она схватилась за лоб, почувствовав странное давление; глаза не хотели замечать металлическую фигуру у доски. Но голос Скелета-Юлии будто превратил учительницу в ученицу, и тогда Лидия Алексеевна прошептала:

– Мне чтото плохо ....

Скелет-Юлия медленно, элегантно положила указку на стол, и учительница услышала приближающиеся шаги, отчего ей стало ещё хуже. Женщина ещё тяжелее задышала, заметив металлические ноги и строгую юбку рядом с собой, которые беззвучно давили на неё, заставляя тело сгибаться и сгибаться. И в следующий момент, словно заботливый доктор, Скелет-Юлия констатировала:

– У вас, однозначно, повышено артериальное давление. Рекомендую посетить медпункт немедленно. Вам скорее всего будет сложно самой, вас проводить?

– Нет, я сама! – чуть ли не вскрикнула учительница, и закрыв лицо рукой, вылетела из кабинета.

Дверь хлопнула. Скелет-Юлия вернулась к доске. Она осторожно, как-то мягко прижала металлическую черепаху к своей металлической груди, как талисман, а затем вновь взяла указку, и когда подняла её к карте, лица учеников приподнялись очень синхронно с указкой. И Юлия объявила:

– Урок продолжается. Африка – богатый культурами материк!

Гдето в углу раздался тихий голос азиатского мальчика:

– Если роботы начнут ставить оценки, я уеду в Казахстан.

Я тоже свалю. – сказал другой мальчик.

Не отвлекаемся! – прозвучал голос Скелета-Юлии, и тут же все выпрямились.

Ольга Фридриховна Ваккер, учительница истории, российская немка из той особой этнической группы русских немцев, что когдато переселилась в Москву из Сибири, сейчас испытывала небывалое волнение, ведь ей предстояло вести урок в классе со СкелетомТатьяной.

Когда она перешагнула порог класса, тут же несколько подростков вскочили с мест, и разразились привычной пошлой шуткой:

– Хай, Гитлер, ахах – донеслось из дальнего угла класса.

Ольга Фридриховна привычно сдержала вздох; она уже давненько смирилась с этими подколками. Но подростки, в моменте своих привычных смешков, упустили из виду то, что в классе восседала СкелетТатьяна. И едва учительница успела присесть, как хохот внезапно стих, и атмосфера в классе изменилась. Ольга Фридриховна вскинула голову, её вопросительный взгляд метнулся по классу, и она увидела, что СкелетТатьяна приподнялась. Её неподвижный, пронизывающий взгляд устремился на пошутивших одноклассников, и в этом взгляде не было ни злости, ни насмешки, а только холодная, непостижимая внимательность, и подростки заёрзали на местах. Один из них, не в силах выдержать этот взгляд, сорвался с места:

– Чё она уставилась?! – его голос дрожал.

Теперь мальчик метался взглядом между учительницей, друзьями и Скелетом; он словно уже искал спасения, но СкелетТатьяна не отвечала; она просто смотрела; её взгляд словно проникал под кожу. Класс затаил дыхание, и казалось, помещение сгустилось, став вязким и давящим.

И прозвучал голос, очень ровный и механический:

– Ольга Фридриховна, покиньте, пожалуйста, класс.

Учительница застыла.

– Что? – вырвалось у неё.

Голос повторил:

– Прошу вас, покиньте класс.

Школьники вжались в парты, будто пытаясь стать незаметнее. Атмосфера стала удушающей, словно в крошечной комнате разом скопились века истории, тяжёлые, как могильные плиты.

А Ольга Фридриховна растерянно моргала, пытаясь осознать происходящее.

– Я я не понимаю – прошептала она.

Но СкелетТатьяна повторила в третий раз:

– Я вас очень прошу, покиньте класс.

И ноги Ольги Фридриховны сами понесли её к двери. Она не понимала, что происходит, но чувствовала: граница между реальностью и чемто иным только что сдвинулась.

И когда дверь захлопнулась, класс погрузился в абсолютную тишину. Подростки сидели с окаменевшими лицами. Что происходит? Почему СкелетТатьяна выгнала учительницу? Что будет дальше?

Медленно, словно тень прошлого, СкелетТатьяна двинулась к доске; и каждый её шаг отдавался в ушах подростков тяжёлым ударом, и скрип паркета эхом разносился по классу, будто умножаясь. Дети задерживали дыхание, боясь привлечь её внимание.

СкелетТатьяна остановилась в центре класса: высокая, неподвижная, пугающая. Её взгляд попрежнему был прикован к тому самому мальчику, что выкрикнул фразу.

А затем прозвучали слова, холодные и чёткие:

– Записываем в тетради. Треблинка. Майданек. Освенцим

И ручки задрожали в руках школьников, когда они начали поспешно выводить буквы.

– Польша! – прозвучало новое слово, словно удар молота.

И дети писали, но каждый штрих давался с трудом, и каждая буква выводилась коряво.

На большой перемене Скелеты вышли во двор, и вся школа за ними. Впервые никто не нёсся по школьному двору. Все они наблюдали картину:

Там прямо шли Скелеты: Татьяна, Дмитрий, Георгий и Юлия со своей черепахой. Они дружно прогуливались; и это были подростки; да Скелеты, но подростки. И это были подростки из другого мира. Это было так удивительно; они ходили медленно, както элегантно, да ещё и о чёмто друг с другом перешёптывались. И будто сама погода замедлилась, и подстраивается для них, для этих фигур; будто сам ветерок старается слишком не шуметь от уважения к ним, а деревья будто с уважением простилают им дорогу. И будь вы там, вы бы не заметили костей, вы бы видели отдаляющиеся спины, прямые, излучающие какоето достоинство; и будто птички пытаются кружится рядом с ними, чтобы подслушать их разговор. А лица школьников, они не могут переварить этот факт; один из мальчиков, совершенно потеряв чувство того, что видит неодушевлённого робота, начинает паниковать и думать: – «почему эти кости так уверенно чувствуют себя в этом дворе? Они же первый раз тут».

Откуда эти странные чувства, будто этот двор принадлежал когдато другим, и теперь эти другие здесь? Будто и вправду советские школьники перенеслись сюда, как на машине времени, и мало того, они чувствуют себя здесь, как дома! Их совершенно не смущает, как на них реагируют, они следуют своей установленной программе; они будут диктовать здесь новый образ жизни, или уже начали диктовать! Но они роботы, они не могут быть уверены в себе, или сомневаться, или хотеть чегото. Но сегодня, они уже провели свои уроки по литературе, географии, биологии, и почемуто, никто им не сопротивлялся.

А школьники всё стояли и не шевелились, и как же замер этот момент, в котором они видели отдаляющихся Скелетов. Они видят, как их очертания скрываются за тенью солнечных лучей, нежно упавших на деревья вокруг, на скамейки и двор.

Но куда они идут, так дружно, вместе, вчетвером? О чём разговаривают? Может они просто решили прогуляться вокруг школы?

И Вова Савельев тоже здесь, и вместе с дружками, не скрывает свою злобу. Он уставился на Бориса Макарова, и его кулачки невольно сжимаются, и это ни просто так. Совсем недавно СкелетТатьяна защитила Бориса; она не дала ни Вове, ни этому Пельменю, обидеть его в её присутствии; это произошло в коридоре, и вдруг, совсем от себя не ожидая, хулиганистый подросток не нашёл слов, чтобы ответить Скелету, нет, ни Скелету, а этому существу из какойто далёкой эпохи. И куда вдруг подевалась смелость? И Вова Савельев никак ни мог понять, почему замечание этого советского Скелетаподростка словно парализовало его.

И теперь он вместе с другими школьниками наблюдал за вражескими силуэтами.

Тем временем, учёный Иван Иванович, находясь неподалёку в недрах лаборатории, зашелся в сухом, похожем на рассыпающийся горох, хихиканье, дрожащей рукой листая свой личный дневник, куда и записывал самые сокровенные мысли и идеи. С энтузиазмом оставляя жирные кляксы, он вывел гигантские, пляшущие буквы: Дело пошло, дело пошло! Затем вскочил и, напоминая взбудораженного аиста, принялся нарезать круги по комнате, разговаривая сам с собой, чередуя визгливый смех с театральными поклонами пустоте. О, Семён... Сенечка Козловский! – бросил он пыльному бюсту на полке. Благодетель ты мой недогадливый! Спасибо тебе голубчик.

Наконец он рухнул на старый, испускающий облака пыли диван. Одним точным движением тоненького пальца он нажал на кнопку доисторического магнитофона. Раздался щелчок, шипение, и в пространство лаборатории ворвался «Танец с саблями» Хачатуряна. Стеклянные реторты вошли в резонанс, вызванивая бешеный ритм, и стрелки манометров забились в конвульсиях. Иван Иванович раскинул руки, словно обнимая весь мир, и замер с блаженной, карикатурной улыбкой на лице. Музыка гремела, стены дрожали, а триумф гения или безумца окончательно закрепился под мощными звуками оркестра.

В то же время, радость настигла и Семёна Козловского, который заполнил кабинет сигаретным дымом, но теперь уже, этот дым – был позитивным. Он также уже начал праздновать свою победу. Толькотолько скелеты провели свои уроки, а он сообщает своей жене приятные новости по телефону:

Да милая, у меня всё под контролем. Они блестящие ученики. Эти роботы – революция.

И широкая улыбка Козловского наводила на мысль, что он уже не беспокоится об идеях Ивана Ивановича, не страшится чрезмерной «советизации». Как только ему сообщили, что ученики сидели на уроках тихо, воспринимая роботовскелетов, как учителей, тут же все беспокойства улетучились.

И тут, в дверь кабинета постучались, и заглянул молодой парнишка:

Извините меня направили к вам из .

Увидев, что директор даже воспринимать его не стал, мальчик чуть растерялся, но на всякий случай добавил:

- Я победитель городской олимпиады по физике.

Козловский даже не поднял лица, плечи его будто смеялись над парнишкой, а в голове у него мгновенно пронеслись дни отчаянных попыток договориться с директорами других школ и заманить хоть пару приличных учеников к себе.

Парнишка продолжил неуверенно перечислять свои успехи, но Козловский громко отрезал:

- Не нуждаемся в отличниках. До свидания!

И мальчик немного затрясся.

- Но мне сказали ...

- До свидания молодой человек! – повторил Козловский, раздражаясь, что мальчик не даёт сделать затяжку, и сигарета так и дожидается хлопка двери, - бедная сигарета!

И парень исчез. Директор, улыбаясь, продолжил в трубку:

- Да дорогая, спешить с Министерством не буду, да и сообщать я не должен, пускай сами свяжутся . Сами всё узнают, и ещё спасибо скажут Вот они – высокие технологии. Для этого и нужны. Вот это я понимаю.

Глава 3. Неожиданные Сбои и "Надежда"

Во дворе школы имени Пушкина царил знакомый хаос. Здесь урок физкультуры давно утратил всякий смысл: вместо строгих физкультурных форм – джинсы, майки, кое-где даже худи, будто ученики собрались на неформальную тусовку, а не на занятие.

Кто-то пинал мяч, не особо заботясь о правилах игры. Где-то группа смельчаков затеяла «СИФУ» – с азартом швыряла тряпку, позаимствованную из школьного кабинета, целясь друг в друга. Несколько младшеклассников расселись прямо на асфальте и погрузились в баталии «Фишек» (соток), эти пластиковые и картонные кружки с героями мультфильмов, игр и блокбастеров лежали россыпью, и юные стратеги ставили фишки на кон, и с размаху лупили по ним ладонями. Выигрышные фишки ценились на вес золота, ими можно было расплатиться за игрушки, обеды в столовой, даже выкупить освобождение от домашнего задания. А физрук, отстранённый от урока, как какаято далёкая декорация, и небрежно опершись о стену школы, наблюдал за этим бедламом, и с философским спокойствием. Ему было абсолютно всё равно, чем занимаются подопечные, он милостиво разрешил даже младшеклассникам, чьи уроки давно закончились, присоединиться к физкультуре.

Неподалёку между мальчиками развернулась целая драма; трое младшеклассников вели ожесточённую битву за сотки. Мальчишка турецкой национальности по прозвищу «Таркан» (в честь популярного европейского певца) рискнул сыграть на последние фишки; и проиграл. Два русских мальчугана, не скрывая злорадства, хохотали, тыча в него пальцами.

– Отдай мои сотки! – Таркан вскочил, и глаза его горели неистовым огнём.

Два старшеклассника инстинктивно схватили его за плечи, пытаясь удержать.

– Неа, – лениво протянул один из соперников, демонстративно перебирая фишки.

– У тебя уже 100 соток! Отдай мои!

Русский мальчишка, застигнутый безумным взглядом противника, сначала нервно сглотнул, потом быстро взял себя в руки:

– Я отдам, если ты отдашь деньги на завтрак. Согласен?

– Даже сейчас жадничаешь! – прошипел Таркан, и взгляд становился всё безумнее. – Отдавай мои сотки.

Но русский мальчишка, сохраняя хладнокровие, твёрдо произнёс:

– Дай слово, что отдашь деньги на завтрак. Перед всеми.

И лицо Таркана теперь исказила мучительная борьба. Прошло несколько томительных секунд, прежде чем он выдавил:

– Даю слово. Отдай сотки.

Скажи – Клянусь. – приказал русский мальчишка.

Таркан уже еле дышал, он так и хотел ударить по чему ни будь рукой, чтобы успокоиться, но из последних сил усмирил ярость и снова выдавил:

Клянусь. Отдай сотки.

В этот момент, изза угла появилась Скелет-Татьяна. Она выпорхнула из раздевалки, словно балерина, в белоснежной футболке и чёрных спортивных шортах. Её появление было подобно удару колокола; вся атмосфера затихла.

– Товарищи, это что такое?! – прозвучал голос Скелета-Татьяны. – Это урок физического труда! Я пожалуюсь директору на вас! Вы абсолютно не формируете дисциплину и командную работу!

Физрук стоял так, будто сам превратился в младшеклассника.

Одна из девочекмладшеклассниц, которой эти слова пришлись по душе, весело подпрыгивая на скакалке, воскликнула:

– Да, да, теперь у нас снова будет физкультура, наконец!

И вдруг случилось нечто неожиданное: Скелет-Татьяна издала странный звук, напоминающий писк неисправного робота. Её тело на мгновение застыло, словно зависший компьютер. Она не отрываясь смотрела на девочку со скакалкой.

– Что она таращится? – невинно поинтересовалась малышка, перебрасывая скакалку.

В следующее мгновение Скелет-Татьяна рванулась вперёд с ловкостью пантеры, выхватила скакалку и начала прыгать! Причём не просто прыгать, а исполнять настоящий театральный номер. И её голос взмыл ввысь:

– Я любовь свою нашла, я полсвета обошла! Под собою ног не чую ....

Затем, не сбиваясь с ритма, она добавила с театральным пафосом:

– Бейбутов, АХ Бейбутов!

Детишки смотрели на неё, разинув рты. А Скелет-Татьяна продолжала скакать, и из её костяных губ лилась некая информация, которую она будто смаковала:

- Товарищи, в далёкие 40ые, фильм «Арши мал алан» и голос Рашида Бейбутова стали светом на фоне войны и разрухи. Дада, девочки по всей стране нашей, от Москвы до Баку, прыгали со скакалками во дворах и пели его песни из чудной картины. Ах ты, моя дорогая, ааххх золотая!

Прокатился недоумевающий шёпот по толпе. Побледневший физрук решил прокомментировать происходящее для своих подопечных:

– Это, кажется, модуль сороковых годов, культурное наследие, ей конец

- ХОЖУ ПО ДВОРАМ! - вылетело звонко и громко из костяного рта Татьяны, будто волной счастья, и будто пронеслось по всем дворам поблизости; кажется, где-то там, недалеко от школы, одна из бабушек, высунув голову из окна и разглядев Скелета-девочку в школьном дворе, соприкоснулась с этим сладким и пугающим током так сильно, что теперь побоялась того, что эта "Костяная-Девочка-Бейбутов" будет ходить и напевать мимо её дома.

Потом физрук рискнул обратиться к Скелету, и приблизившись, осторожно пролепетал:

- Эм да, Бейбутов, свет нашего детства ... - и увидев, что Татьяна совсем не реагирует, вскинул руку и добавил шутливо и чуть раздражённо: - там полно дворов девочка, иди и ходи. Верни мне скакалку, пожалуйста.

И тут Скелет-Татьяна резко прекратила все движения, и снова замерла, словно отключившись. Затем снова раздался писк, и она «ожила», и послышалась ровная речь:

– Прошу прощения, технический сбой, объект: Рашид Бейбутов! Так, урок сегодня провожу я. Друзья, начинаем с разминки: бег и приседания!

В то же самое время «сбой» произошёл со Скелетом-Георгием на уроке рисования. В момент, когда звонок прозвенел, и класс испарился в мгновении ока, Скелет остался на месте. Его костлявая рука продолжала наносить краски на холст, и наносить очень плавно, почти гипнотически, с мастерством; его кисть слишком профессионально скользила по холсту.

Учительница просто растерялась, заметив неподвижного Скелета; её глаза расширились, а пальцы нервно сжали край стола. В голове у неё проносилось: «Что делать? Подойти? Как обратиться к роботу? Но ведь это же подросток вроде бы»

Затем она громко произнесла, несколько раз:

– Урок окончен! Урок окончен!

Но никакой реакции, Скелет-Георгий был словно полностью поглощён своей картиной; его череп слегка был наклонён, глазницы устремлены на холст в полной неподвижности.

Тогда учительница медленно стала приближаться к нему; её шаги были почти бесшумными, как у кошки; ею овладело любопытство, смешанное с тревогой. Она внимательно наблюдала за движениями Скелета, за тем, как точно и выверено он наносит мазки. И вот, добравшись до холста, она увидела Школу? Да, похоже, это была школа имени Пушкина, но в какойто невероятной симфонии жёлтосиних оттенков, будто художник смешал рассвет и грозовое небо. Школа словно уплывала в ветру; её контуры дрожали и переливались, как мираж в пустыне. Женщина вытаращила глаза на картину, нарисованное здание казалось одновременно знакомым и чужим, будто существовало в другом измерении; крыльцо школы почемуто изгибалось, и очень плавно, а крыша вся терялась в вихре красок.

– Что что ты рисуешь?! – не выдержала женщина и её голос дрогнул. Она инстинктивно отступила на шаг, будто боясь, что картина оживёт.

– Если это наша школа, так изобрази её реалистично. – добавила она.

И тут, череп скелета повернулся к ней, и словно так же плавно, как и извивалась школа на картине, и учительнице на мгновение показалось, будто за ним действительно двигалась сама реальность; и будто тени чуть поплыли на стенах, а воздух начал сгущаться.

– Я рисую школу так, как она выглядит на самом деле, – произнёс Скелет ровным, механическим голосом, но в этом голосе почувствовалась чьё-то далёкое эхо, и его челюсть слегка щёлкнула, подчёркивая каждое слово.

Учительница сглотнула, чувствуя, как пересохло в горле.

– Но она плывёт?! – прошептала она, не отрывая взгляда от холста.

– Так вы её видите всю жизнь иллюзорным восприятием. А так школа выглядит из Вечности.

Скелет поднял костяную руку, также плавно и красиво, и костяным пальцами, как дирижёр, покружил у картины, будто пытаясь унести учительницу прямо туда, во двор школы на картине.

- Наша школа имени Пушкина, в реальности, выглядит именно такой, плывущей в вечности. Это реальность, если бы вы могли увидеть из вечности! – Скелет сделал паузу, его глазницы кажется чуть блеснули в тусклом свете лампы. – Вы живёте в мире теней, принимая их за истину.

И стоило Скелету это произнести, как раздался пронзительный «писк», короткий, режущий слух. Женщина вздрогнула, и будто очнулась от гипноза, в который попала от голоса СкелетаГеоргия. Затем, Скелет произнёс:

– Тысячу извинений, произошёл технический сбой! объект – Винсент Ван Гог.

Тут голова молодой учительницы чуть закружилась. Ван Гог? Пытаясь осознать услышанное, она присела на край парты и прижала ладонь ко лбу. Класс вдруг показался ей тесным и душным, а стены давящими, как будто сама реальность захотела обнажить свою истинную природу и уже начала трещать по швам.

«Так кто видит школу реально, – я или Ван Гог?» – эта мысль начала пульсировать в её сознании, как назойливый ритм.

Когда учительница уже отходила от школьного здания, событие со Скелетом и ВанГогом всё ещё не давало покоя, и те же вопросы крутились: «Кто видит школу правильно я или ВанГог? Как выглядит школа в действительности? Неужели моё восприятие лишь иллюзия?»

Внезапно учительница остановилась как вкопанная, она упрямо перестала шагать. Школа осталась за спиной, а в душе вспыхнула решимость: разгадать эту тайну здесь и сейчас, или дорога домой, похоже, окажется неодолимой.

И в этот миг чтото изменилось. Ощущения её стали нарастать, словно открылись новые органы чувств; неловкие мысли о мнении окружающих растворились. Она вдруг осознала: никогда прежде не стояла вот так, в тишине школьного двора, не вслушивалась в его дыхание, не замечала игру света на стенах здания, не ощущала саму суть этого места.

Теперь школа была за спиной, но не как неодушевлённый объект. Спина буквально чувствовала её присутствие; здание будто протянуло невидимые нити, связав их воедино, и тогда случилось нечто невероятное: когда чувствительность достигла апогея, дыхание учительницы изменилось, и волна гармонии прокатилась по телу. В этот миг, время обнажило свою истинную природу – искусственность, хрупкую конструкцию, которую можно разобрать по винтикам. Глаза перестали быть главным источником информации. Учительница больше не видела – она ощущала. И она ощущала то, как теперь, школа плыла за её спиной, точь в точь как на той картине; здание размягчалось, как воск под солнцем, теряя свои жёсткие контуры, и кажется, уже летело, и будто растворялось в небе, и сливалось с кронами деревьев и впитывалось в землю. Границы исчезали; мир превращался в единое полотно.

Женщина не стояла, а словно чуть плыла, и чуть летала на месте, и сколько жизни было в этом ... Руки её двигались сами по себе, это были почти танцевальные движения. Ветер словно хотел нежно унести её, лаская кожу, и словно чуть приподнимал её, будто уже отрывал её туфли от асфальта, но был ли он реален, или существовал только в этом изменённом восприятии?

Разум женщины уже полностью сдался, глаза закрылись, лицо расслабилось, отражая абсолютное понимание с едва заметной, скользящей улыбкой.

В этот миг она познала ВанГога, познала истинную школу: не кирпичи и окна, а сущность, уходящую корнями в Вечность.

Женщина и не знала, что пробыла в этом состоянии считанные секунды. Её руки медленно опустились, словно сам ветер их осторожно вернул на место, и потом, постепенно её восприятие вернулось к привычному руслу. Женщина приоткрыла глаза, страха не было, только тёплая волна благодарности. Она поняла: ВанГог приоткрыл для неё завесу истины, воспользовавшись проводником Скелетом, и эта истина навсегда изменила её взгляд на мир.

***

К концу учебного дня, учительница Екатерина Гусева, та, что могла сама отчитывать директора, резко вбежала в кабинет Козловского, который, на этот раз, решал сканворды «Крот», или же поддался разным тёплым воспоминанием, просто держа перед глазами газету.

- Ох, слава богу! - воскликнула Гусева, намекая на отсутствия сигареты и дыма.

Козловский привык к её выходкам и лишь тихо улыбнулся про себя.

- Так, Семён Михайлович, так уже не пойдёт, продолжила женщина, ваши эти роботы переходят границы. Мне самой им их функции напомнить?

- Дорогая, их функции – наводить порядок, плавненько, аккуратно ...

- Ооочень плавненько. – громко перебила Гусева. – Настолько плавненько, что моя Алёна уже рыдает . Они напали на неё прямо на перемене, вы несёте за это ответственность? Или мне обратиться в ...

- Что значит напали? – вздрогнул директор.

- Моя ученица вышла на перемену в хорошем настроении, вместе с девочками подтанцовывали под Бритни Спирс и ...

- Опять эта дурацкая школьная песня? – отрезал Козловский.

- Послушайте, дурацкая ни дурацкая, Алёна имеет право слушать то, что ей нравится, и между прочим, вся страна слушает ...

- Школа вам не дискотека чтобы плясать Бритни Спирс в коридорах, и ни место для этих – бэйби, бэйби ясно? Роботы сделали замечание, и правильно сделали, не слушаются нас, пусть получают от роботов, сами доигрались и между прочим, со следующей недели, без школьной формы чтоб не приходили, роботы меня уже предупредили об этом, я говорю мягко, пока не хочу отдавать приказы, так что будьте добры, мягко объясните ребятам, белый вверх, чёрный низ, никаких джинсов и ..

Козловский не договорил, потому что дверь с шумом захлопнулась, и так бывало всегда, когда нервы Гусевой сдавали. Но директора это никак не обижало, особенно сегодня, при хорошем настроении, и он снова погрузился в газету, или же в очередные воспоминания о семейных пикниках; а также он готовил себя к интересному событию:

Сегодня после уроков намечалось выступление учеников в актовом зале, и среди них, конечно же, наши роботыскелеты . Интересно, что они приготовили?

Актовый зал школы имени Пушкина.

На сцене сменялись привычные номера: кто-то отчаянно пародировал поп-звёзд, кто-то выдавал плоские шутки с нарочитым смехом в конце. Чаще всего, зал взрывался хохотом – особенно первые ряды, где сидели старшеклассники. Учителя же, те кто сидели в зале, и те, что выстроились вдоль стен, морщились, переглядывались, а директор Семён Козловский, недовольный, то и дело поглядывал на часы.

И вдруг – тишина.

На сцену вышел Скелет-Дмитрий. Вышел не спеша, с той особой выправкой, что бывает только у тех, кто помнит, как стоять «смирно» по уставу. Он занял центр. В зале возбуждённо зашептались: что ещё придумает этот странный робот-подросток с холодными металлическими суставами и глазками

Любопытство в зале ощущалось уже физически. Ещё секунды две и

– Поёт Муслим Магомаев, – произнёс Скелет ровным, почти ритуальным тоном.

В задних рядах две девчонки – Дарья и Вика, обе в клетчатых юбках и с пирсингом в носу – недоумённо переглянулись.

– Это чё, турецкий певец? – шёпотом спросила Дарья, нахмурив подведённые брови.

– Да вроде русский но кто это?

Встал как космонавт! – добавила Дарья.

Девчонки обменялись вопросительными взглядами.

Скелет-Дмитрий замер. Его поза вдруг изменилась. Плечи расправились, голова чуть приподнялась, взгляд устремился вдаль. Он словно видел не задник сцены, а бескрайние просторы. И тогда раздался голос. Не его. Голос, который знали все. Голос, от которого у целого поколения замирало сердце, наворачивались слёзы. Голос легендарный; такой, что вызывал обожание от маленьких детишек до старцев; такой, с которым росли, жили и любили.

«Светит незнакомая звезда, снова мы оторваны от дома»

Зал оцепенел. Учителя, только что ворчавшие на безвкусные номера, вдруг изумлённо выпрямились. Директор, до этого нервно теребивший край пиджака, медленно опустил руку, и в его глазах что-то дрогнуло. Некоторые из взрослых вдруг посмотрели на стулья под собой - те будто начали вибрировать от желания спеть!

Скелет пел, и казалось, не имитировал, а жил этой песней. Каждый оттенок, каждая пауза, каждое вибрато, всё было тем самым гениальным, от которого мурашки шли по коже; тем самым – вселенским. А когда зазвучал припев, произошло нечто колоссальное.

Первая поднялась учительница литературы, пожилая женщина с седыми кудрями и в очках с толстой оправой; лёгкая дымка застлала линзы, словно само дыхание чувств коснулось холодного стекла. У неё задрожали пальцы, испачканные мелом, но она не замечала этого, сжимая плечо соседа. За ней вскочила другая, она всхлипнула, вытерла угол глаза и тихо, сначала неуверенно, а потом всё громче, подхватила:

«Надежда – мой компас земной, а удача – награда за смелость»

За ней запела завуч, потом ещё одна учительница, потом директор, и заражение пустилось по залу. Теперь творилась некая магия, но идущая от души, и эта мощная и тёплая энергия вызывала у подростков ощущение некого сна; им мерещилось, что всё в тумане. А взрослые вставали, обнимали друг друга за плечи, пели, и в их глазах была не просто ностальгия, а горечь и радость одновременно. Они видели не робота и не скелета с металлическими суставами. Они видели самого Магомаева. Те школьники в первых рядах, которые ещё пять минут назад хихикали над пошлыми шутками, продолжали смотреть на сцену с растерянностью, почти страхом. Эти стены зала, они будто давили на них своей торжественностью; их колени предательски дрожали, отбивая едва слышную дробь по паркету. И только Борис Макаров созерцал Скелета, и ему вдруг показалось, что за Скелетом простирается синее море, далёкоедалёкое; а быть может это ни море, быть может это синие московские метели, и милые усталые глаза москвичей, с которыми Борис вдруг ощутил связь? Он один во всём зале смотрел на сцену с немым восхищением, словно этот инопланетный зов был единственным, что он по-настоящему ждал услышать, и теперь образы сами наполняли и окутывали его, словно обнимали; его зрачки расширились, жадно впитывая каждое вибрато. А для остальных же воздух стал липким и тяжёлым, будто из него выкачали весь кислород; каждая секунда здесь ощущалась как кража их собственной жизни. Для них это был чужой мир, чужая музыка, чужие эмоции.

– Чё они так взбесились? – прошептал кто-то из младшеклассников.

– Это же просто песня – добавила девочка с розовыми прядями в волосах.

- Муслим. - крикнула уборщица, ворвавшаяся в актовый зал, и её глаза будто с обожанием выхватили легендарный смокинг и бабочку, уносящие её в другую жизнь через ту синеву за раздвинутыми на сцене руками, которая тянула теперь магнитом её щётку-смётку.

Сцена уже жила своей жизнью. И что за праздник стоит? Что за жизнью запахло, которой мы не живём и не жили? А учителя пели, и ни просто пели, а праздновали, будто только что стали самыми нужными, самыми ценными и любимыми в мире. Неужели они так быстро забыли слово – «училка»? Да, кажется, забыли. Во всяком случаи, воздух буквально гудит от победы, и все лишь дружно обнимаются. Их голоса, сливаясь с голосом Скелета-Дмитрия, наполняют зал чем-то большим, чем музыка; чем-то великим; тем, чего теперь уже нет!

А директор Козловский буквально летел между рядами, не разбирая дороги, с лицом, налитым густым, багровым восторгом. Он не просто шел, а совершал какие-то неистовые, пружинистые прыжки, рассыпаясь в поздравлениях перед учителями. Он тряс их руки, кивал, сиял, и во всем его облике читалось торжество триумфатора.

Это была память. Память о времени, которое уже не вернуть, о голосе, который когдато объединял миллионы. О чувстве, которое сейчас, казалось почти забытым. И только Скелет стоял, неподвижный, как памятник, как мост между эпохами; и пел. Да пел так, что стены, казалось, оживали от силы этих звуков, от силы той самой «Надежды».

Глава 4. Новые порядки и Понтий-Пилат

Прошло всего пару недель, а воздух в школе им. Пушкина буквально звенел от напряжения, поскольку теперь обязательным стала школьная форма. Ученики, переодеваясь в раздевалке, ворчали, поправляя воротники новых школьных форм.

– Ну почему мы должны носить это?! – возмущённо прошипел подросток, дёргая за край пиджака. – Как первоклашки, ейбогу!

– Это всё изза них! – кивнул его друг в сторону коридора, где невозмутимо шли Скелеты. – Навязали директору свою моду!

Дело усугублялось ещё и тем, что по настоянию Скелетов, директор Семён Козловский обратился в Департамент образования, с целью усилить охрану школы, чтобы не допустить больше побегов. Теперь у выхода стоял ни только «Прыщавый», который вечно упускал ребят изза своего чая, но и крепкий мужчина, который своей стойкой напоминал английского гвардейца. Кроме того, одна из учительниц взяла на себя роль серьёзного надзирателя, которая теперь будет внимательна к тем, кто вышел в школьный двор; она будет пересчитывать школьников, чтобы в случаи прогула, доложить об этом Скелетам.

Я их сломаю на физре, отчаянно бросил Лёха, тот самый, который привык устраивать в школьном коридоре футбольный матч.

Мальчики переглянулись, и в их глазах внезапно появилась искорка надежды. Лёха вдруг почувствовал, что случайно выдал гениальную мысль. Его дружок засиял:

Лёх, а чё, серьёзно, можешь мячом хорошенько влупить по ним, и сделать вид, что случайно, типо промахнулся?

У них кости крепкие добавил один из пессимистов. – вряд ли получится

И тут в друг в раздевалку вбежал более возбуждённый подросток:

Блин эти Скелеты уже в коридоре на стенах висят

Да уж, там в коридоре, ученики уже перешёптывались, еле справляясь с этим чувством несправедливости, и бросая косые взгляды на фотографии Скелетов-победителей городских олимпиад, которые так гордо были развешаны на стенах. Только что Скелеты-Татьяна и Георгий принесли школе им. Пушкина победы, о которых давно позабыли эти стены.

– Это типо честно? – с горечью произнёс ктото.

Учительница Екатерина Гусева, одна из первых свидетельниц среди взрослых, стояла в коридоре вся шокированная, и говорила сама с собой вслух:

Я не понимаю, как можно роботов допускать на олимпиады? Наши дети должны соревноваться с компьютерами?

И тут послышался голос директора:

Если бы наши дети хоть с кемто соревновались, до такого не дошло бы.

Козловский осторожно, но горделивыми шагами проходил мимо Гусевой. Та чуть не задела его своими резкими и широкими жестикуляциями.

Козловский вы с ума сошли, развешивать роботов как пример? Это же роботы, вы понимаете или нет?

Они ученики нашей школы, а значит и лицо нашей школы, уверенно проговорил Козловский. – Милая, если даже кошка победит на олимпиаде, я повешу её фотографию.

И учительница Гусева, ни веря своим ушам, смотрела на то, как директор довольно отдаляется, улыбаясь себе под нос. Школьники, слышавшие обрывки разговора, переглянулись с ненавистью.

Вскоре настала большая перемена. Скелеты, как обычно, направились к скамейке у школы. А там за деревьями уже затаились Вова Савельев и его банда; они ожидают подходящего момента, чтобы устроить долгожданное нападение.

– Как только заметите их, по моему сигналу, бежим и быстро пнём, и сматываемся, – сказал Вова. – Доказать не смогут, что это были мы Главное чтоб никто не заметил!

– А может, в коридоре с ними разберёмся? Исключат – ну и пускай – предложил один из дружков.

– Это моя школа, и я тут главный! Уйдут они, а не я! – отрезал Вова.

Четверо Скелетов неспешно подошли к скамейке, о чёмто беседуя, и затем медленно, както элегантно присели, не спеша разглядывая все детали вокруг, от деревьев, до травинок и неровностей на асфальте; они словно проверяли порядок окружающей природы, сканировали все детали, да бы убедиться, что порядок и гармония не нарушены. И когда эта советская металлическая четвёрка, прямо и неподвижно устроилась на скамейке, держа свои черепа высоко, что только добавляло шансы на то, что нападение будет незаметным, Вова поднял руку, готовясь дать сигнал.

– Ну всё, погнали, насчёт три

И Банда рванулась вперёд. Вова Савельев приложил серьёзные усилия, чтобы бегать тихо, но быстро. Однако план сорвался: Вова, явно перестаравшись, споткнулся и упал. Трое его друзей, оставшись без командира, застыли на месте, не зная, как быть.

Скелеты спокойно поднялись со скамейки.

– Товарищ, ты куда так спешишь? Под ногами нужно смотреть, – произнёс СкелетДмитрий. – Марш в медпункт, если ногу подвернул.

Щёки Вовы побагровели от позора и злости.

В этот момент изза угла появилась Ксения Петрова на своём самокате. Она выскользнула так энергично, словно раскроет сейчас великую тайну.

– Это они хотели вас ударить, я всё слышала! – громко заявила она. – Я к ним тихонько подошла, а онибалбесы даже не заметили.

Вова и его друзья переглянулись, униженно осознавая, что их план раскрыт. Пельмень и Юра только стиснули зубы, смотря на Ксюшу, и пытаясь воздушно передать ей слово – «Стукачка».

– Вот оно что – удивилась СкелетТатьяна. – Значит, теперь за вами глаз до глаз! А ты, Ксюша, молодчина. Не волнуйся, это не донос, милая.

Банда уже убегала со своим поражением, а Ксюша на секунду повесила голову и задумалась – «хм, донос донос »

Скелеты присели обратно, и так, будто на них только что нёсся ни мальчик, а бультерьер, с двумя дружками кавказскими овчарками, выпуская слюни на их кости. И правда же, какой же это пир для собак, увидеть груду костей на скамейке Да уж, собак нужно привязывать!

Ксюшенька, посиди с нами. – прозвучал нежный голос СкелетаТатьяны, которая заметила, что девочка всё ещё стоит на месте, задумавшись над сложным словом.

Ксюша подняла глаза, а там металлическая рука Татьяны хлопает себе по металлическому бедру, показывая, куда нужно присесть.

Ну чтож, пора к ней!

Вскоре класс, в котором училась Скелет-Татьяна, отправился на экскурсию в кондитерскую. Школьники переглядывались с улыбками, предвкушая угощение, но сама Скелет-Татьяна оставалась невозмутимой, и уже на пути начались странности. Скелет-Татьяна холодно отгоняла от себя прохожих, которые с любопытством разглядывали её. Их взгляды, полные детского восхищения или взрослого интереса, казались ей вторжением в личное пространство. Она отстранялась с почти механической чёткостью.

В метро произошёл эпизод, когда к Скелет-Татьяне подошла семья – вежливые мужчина и женщина с ребёнком. Они робко улыбнулись, попросив разрешения сфотографироваться, но девочка-скелет застыла, её рука взметнулась вверх, и чёткий жест остановил семью: – Стойте, нельзя.

В её голосе не было ни капли снисхождения. Возможно, они видели в ней игрушку, экспонат, чтобы сфотографироваться, но Скелет-Татьяна требовала уважения, и судя по всему, хотела, чтобы к ней обращались интеллигентно, и не принимали её за объект для развлечения. Скелет-Татьяна не переставала доставать из своей базы важные культурные и творческие события, связанные с конкретными местами, и в метро она громко перебирала сведения изнутри, словно читая заголовки: – Метро, Екатерина Шаврина, легендарная песня, Москва в нотах, Москва глазами иностранцев ».

Когда группа школьников вышла из метро, перед ними развернулась панорама Москвы, и СкелетТатьяна восторженно заявила:

Максимова и Васильев, лучшие балерины планеты, здесь гдето недалеко площадь, где они выдали триумфальный номер!

Осенний город переливался красками, скверы шептали листвой, дороги лениво извивались среди домов. Но взгляд СкелетаТатьяны не смягчился; она осматривала город с пристальностью следователя, изучающего место преступления, и её вердикт прозвучал как приговор:

– Москва у вас не чистая, не ухоженная.

Учительница нервно переглянулась с учениками. Они знали: у Скелет-Татьяны своя Москва – идеальная, застывшая в базе данных, где улицы всегда подметены, а фонари горят в положенное время. Реальность же казалась ей оскорблением.

Её комментарии становились всё резче: – Москвичи у вас неулыбчивые, и счастливыми совсем не выглядят.

Учительница, не выдержав напряжения, попыталась смягчить ситуацию:

– Знаешь, девочка Эти люди, может, с работы идут, уставшие, и не оченьто хорошо живут.

Но Скелет-Татьяна не дала ей шанса на компромисс; её ответ прозвучал холодно, с почти поэтической жестокостью:

– Знаете, люди улыбались, когда их насильно сгоняли на демонстрации, и тоже не очень хорошо жили. Ваш довод ни к месту. Счастье не зависит от материального достатка. Похоже, люди потеряли ценности, настоящие. Нельзя любить ради денег, и работать ради денег, и дружить по выгоде.

Учительница тяжело выдохнула, резко поправив волосы, будто пытаясь стряхнуть наваждение. Её взгляд говорил: «Чего ещё я могу ожидать от этого существа? Морали и философии о жизни от скелета?»

А Скелет-Татьяна продолжала свой путь: вся элегантная, невозмутимая, словно королева, осматривающая завоёванные земли. Она смотрела на Москву с отчуждённой грустью, будто город предал её, изменившись без предупреждения.

Впереди уже маячило здание кондитерской, и школьники напряжённо гадали: не испортит ли Скелет-Татьяна им экскурсию? Ведь в её базе данных наверняка хранится каждая деталь о кондитерских, каждая рецептура, каждый производственный процесс Что, если для неё это будет не экскурсия, а рутинная проверка соответствия стандартам?

Впереди их ждали сладкие ароматы и шум производства – но также и новая порция сюрпризов от Скелет-Татьяны. Никто не знал, чем закончится эта экскурсия. Одно было ясно: скучно не будет.

***

Школьный буфет был уже почти пустым, оставалось несколько младшеклассников, которые, как ни удивительно, не шумели. Буфетчицы впервые готовы были отдохнуть душой, вот если бы ни Вова Савельев с его дружками; всё ещё не смирившись со своим поражением перед Скелетами на большой перемене, они теперь решили выбросить свою злость и насмешки на Бориса Макарова, давнего объекта словесных издевательств. Но сейчас, Борис был до того погружён в чтение «Мастера и Маргариты», что не замечал насмешек Вовы и его друзей.

– Борис, ты прям Гарри Поттер, ахах – хихикал Вова, намекая на худобу и очки Макарова. – Чё ты там читаешь?

Внезапно в буфете появилась Скелет-Юлия. Вова с друзьями притихли, снова мысленно проклиная этих новых – защитников Бориса. Скелет-Юлия совершенно не обратила на них внимания, она медленно прошла по центру буфета, держа свою черепаху-скелета, а потом её взгляд упал на книгу в руках Бориса.

– О, «Мастер и Маргарита»! – громко произнесла Скелет-Юлия, словно обрадовавшись чему-то очень значимому, и подошла к Макарову. Тот резко вынырнул из книги, услышав её голос, который, казалось, хоть и был механическим, но наполнился нежностью.

Борис, я тебя отвлекла, сказала она.

Нет ничего страшного ...

Ты уже близок к финалу? – спросила она с интересом.

– Да, Понтий Пилат он мучается, что казнил Иешуа ГаНоцри – ответил Борис, немного смущённый вниманием.

Скелет-Юлия присела рядом, аккуратно положив черепаху-скелета на стол. Теперь уже смутился весь буфет, и особенно буфетчицы, заострив свои уши. Вова с дружками замерли в своих демонстративных позах. После недолгой паузы Скелет-Юлия начала говорить:

– Это Совесть и Трусость, Борис. Пилат понимал невиновность Иешуа, но испугался гнева толпы и Синедриона, вынеся смертный приговор. Наш гениальный Михаил Афанасьевич считал «трусость» худшим из пороков. Ты видишь, как страдает Пилат изза бессилия изменить решение, несмотря на понимание, что поступает несправедливо? А попытка убить предателя Иуду не принесла облегчения, поскольку Иешуа учил, что убийство – это зло. И убийство Иуды не искупило вину. Но не отчаивайся за него слишком, прощение придёт в конце романа

И тут, идиллия нарушилась: в Скелет-Юлию полетела банка кока-колы.

– На, попей, ботан! – выкрикнул Вова.

Скелет-Юлия спокойно повернулась к обидчику, затем медленно приподнялась, да так, что Вова чуть не потерял равновесие.

– Мы вас научим приличиям. – проговорила Скелет-Юлия. А пока ещё раз посоветую не гнаться с такой скоростью, с какой сегодня во дворе, пытаясь причинить нам вред. Это может закончиться плохо, особенно в близь дороги

Она по ходу боится, что мы под машину попадём ахах – уродливо отозвался Юра.

Буфетчицы несколько раз скомандовали ребятам не нести «чепухи», но их сейчас никто не слышал. Вова же решил полностью выразиться:

Ты смотри чтоб тебя машина не сбила, а то полетят косточки по Москве, и найти будет трудно хаха

Макаров, который никогда не участвовал в перепалках, вдруг сорвался с места; впервые окружающие застали громкого и сердитого Бориса:

Ты ты грех на душу не бери

Ого, смотрите, Боря полез, удивился Вова, дёргая своих Пельменя и Юру.

Идиот, смело продолжил Борис, потом если не дай бог что мучиться будешь .

Он этого Понтий Пилата всерьёз начитался, засмеялся Пельмень.

– Займитесь их воспитанием, пока не поздно, – обратилась Скелет-Юлия к буфетчицам.

– Так, а ну прекратили и извинились! – строго приказала одна из буфетчиц, но уже который раз.

– Перед роботом извиняться не буду! – упрямо заявил Вова.

Скелет-Юлия повернулась к Борису, взяла черепаху в руки и добавила:

– Спасибо тебе Борис, заступаешься за товарища. А твоё сочинение я читала. У тебя большая душа, я с тобой согласна: человеческое сердце способно оживить даже робота. Ты очень талантлив и можешь подарить миру нового Булгакова.

С этими словами Скелет-Юлия покинула буфет, оставив Бориса в глубоком потрясении. Он никогда не слышал таких слов в свой адрес от живых людей.

А напряжение внутри Вовы достигла предела, и он решил догнать Скелета-Юлию, чтобы оставить последнее слово за собой. И едва оказавшись в коридоре, он стал выплёвывать слова ей в след:

– А ты что это меня про дорогу предупреждаешь? Чё думаешь, я машин боюсь?

Скелет-Юлия не ответила, лишь чуть замедлила шаг – ровно настолько, чтобы дослушать его до конца. Её неподвижность, её безмолвие будто бросали вызов Вове, заставляя его злиться ещё сильнее. «Чего он хочет добиться?» – читалось в её застывшем взгляде.

– Чё думаешь, лекцию прочитала этому Боре, а я, типа, тупой? – продолжил Вова, с каждым словом повышая тон.

Юлия продолжала отдаляться, не поддаваясь на провокации; это бесило Вову ещё больше. Он агрессивно выдохнул, и в его голове уже более отчётливо промелькнула картина: «машина сбивает Юлию на огромной скорости, и её кости разлетаются в разные стороны, высоко и далеко». Эта мысль почемуто принесла ему извращённое удовлетворение. Собравшись с духом, он выпалил то, что давно вертелось на языке:

– Да знай, я тебе ни Потий Палат Или как там его Я изза твоих костей плакать не буду, если что Ты чё думаешь, я дурак? Давай, разлетись по Москве уже, вместе со своей черепахой Надоела уже

– Моолоодой человек! – внезапный голос уборщицы разнёсся чуть ли не по всей школе, резонируя от стен.

Вова вдруг осознал, что пересёк некую грань. Его взгляд скользнул вслед за Юлией, которая уже почти исчезла из поля зрения. На лице Вовы застыла глуповатая, почти детская улыбка, какаято смесь растерянности и попытки сохранить браваду.

– И ещё улыбается он! – не сдержалась уборщица, всплеснув руками. – Нет, ну вы посмотрите на него

– Ой, обидел вашего Скелета, извините, – произнёс Вова, и его улыбка стала ещё шире, будто он пытался доказать самому себе, что всё под контролем.

Уборщица не стала сдерживать эмоций, она решительно толкнула Вову в спину, словно пытаясь вбить в него хоть каплю здравого смысла, и протараторила:

– Я твоей маме скажу, чтоб она тебе рот зашила Скелет – ни скелет, но поумнее тебя явно. И это тебе не твой уличный двор!

Но Вова лишь рассмеялся ещё громче; его лицо светилось самодовольством, и он был абсолютно уверен в своей правоте, наслаждаясь собственной дерзостью и безнаказанностью.

Глава 5. Дружина Иваныча

После уроков, Скелеты, как обычно, направились в лабораторное здание научно-исследовательского института, и огромная черепаха с очками на здании института, как обычно, встречала их. Школьники, идущие позади, выкрикивали оскорбления:

– Хаха, идите к черепахе-Иванычу!

А к тому времени, в лаборатории, уже в который раз, Иван Иванович спорил со своим сыном Кириллом. Недавно Иван Ивановичу стало плохо, о чём Кириллу сообщили из института, и хоть и назвали причину – лёгким переутомлением, Кирилл уже успел связаться с сестрой Людмилой, которая была в отпуске, на даче, и попросил её принять отца Ивана, и хорошенько за ним поухаживать.

– Пап, в прошлый раз тебе стало плохо уже не на шутку. Если бы меня не было рядом Прошу тебя, уезжай на дачу, – умолял Кирилл. – Людмила за тобой присмотрит.

– Нет, сыночек, я не могу оставить своих детей, – возражал Иван Иванович. – Ну зачем ты раздуваешь из мухи слона?

– Пап, если тебе ещё раз станет плохо, я уже спрашивать не буду, сам тебя возьму и отвезу, и не на дачу, а прямиком в больницу, – твёрдо заявил Кирилл.

В этот момент в лабораторию вошли Скелеты.

– А вот и они, мои хорошие, – обрадовался Иван Иванович.

Кирилл не стал наблюдать за «игрой» отца, он громко закрыл дверь за собой. Скелет-Юлия положила черепаху на стол; все четверо выстроились в ряд. Иван Иванович подошёл к ним и ласково произнёс:

– Устали, мои родные? Как прошла учёба?

– Ситуация значительно улучшилась, – доложил Скелет-Георгий. – Но работы ещё предостаточно. Средняя успеваемость повышается, но необходимо провести воспитательную работу, проблемы с поведением более весомые.

– Умничкаумничка. Торопиться некуда, мы идём вперёд в нужном темпе, – радостно ответил Иван Иванович, лаская Скелета, как живого подростка.

– А что же с черепахой Юлии? Её не трогали? – поинтересовался учёный.

– Нет, Иван Иванович, – ответила СкелетЮлия. – Мою игрушку никто не смеет трогать.

– Отлично, Юлечка! Вот так и следует относиться к своим вещам. Это твой домашний питомец, – с тёплой улыбкой похвалил Иван Иванович. – А теперь я вам коечто подарю, мои дорогие.

Учёный с детской непосредственностью и восторгом стремительно приблизился к пыльной коробке, небрежно задвинутой в угол лаборатории, словно её нарочно спрятали от любопытных глаз. Слегка стряхнув с неё слой пыли, он достал четыре алых косынки – будто реликвии из тайного хранилища. С трепетной бережностью он поднёс их к Скелетам. На галстуках красовались небольшие значки в виде черепахи в очках (логотип института), с гордой надписью – «Дружина Иваныча». Эти миниатюрные эмблемы были не просто аксессуаром: Иваныч лично позаботился об их создании, обратившись в одну из типографий города; он провёл немало времени, обсуждая с дизайнерами каждую деталь.

– Это, мои дорогие, ваши новые галстуки! – торжественно провозгласил учёный, ловко оборачивая косынки вокруг шей Скелетов.

– С этого момента вы – «Дружина Иваныча»! – с гордостью добавил он, завершая церемонию.

Отойдя на шаг, Иван Иванович окинул своих подопечных сияющим взглядом.

– О, как вам идёт! – не удержался он, с детской радостью хлопая в ладоши.

– Разрешите поинтересоваться, каковы ваши планы, Иван Иванович? – прозвучал сдержанный, но заинтересованный голос Скелета-Татьяны.

– Танечка, всему своё время, – загадочно ответил учёный, сохраняя интригу. – А теперь поспим, мои хорошие?

С этими словами Иван Иванович подошёл к своему прибору, уверенно нажал на кнопку, и четверо Скелетов, вместе с черепахой, отключились.

Ранним утром, когда школа только просыпалась, и вокруг ещё пустовало, воодушевлённая Екатерина Гусева, в солнечном настроении, еле касаясь ножками паркета, прямо как бабочка, порхала по первому этажу. Только что она привела в порядок волосы, накрасилась, и так и готова выбежать в школьный двор, возможно найти настоящих бабочек и отпраздновать с ними потрясающую новость: её сестра беременна, и уже во второй раз! И об этом она узнала с раннего утра, когда сестра позвонила и сообщила.

Уже с лёгким сердцем Гусева подлетала к выходу; там двое охранников негромко переговаривались в углу ещё в сонном состоянии, и привлекательный вид Гусевой их смутил. Гусева, хоть и привыкла, скорее из вежливости, поболтать с ними минут пять, но сейчас ей уж слишком не терпелось в двор; она хотела вдохнуть утро, первые лучики, которые упадут на двор, пройтись, и потому очень быстро пролетела мимо охранников, и весёлым движением толкнула дверь. Тут резкий порыв ветра хлестнул по лицу, и Гусева прикрыла лицо рукой, но ни теряя при этом улыбки, а затем, когда убрала руку, уже в ожидании объятий со стороны двора, этот школьный двор вдруг словно исчез. Вместо этого она увидела то, что в первые секунды даже не смогла толком осознать. Гусева не понимает; она видит советских пионеров перед собой? Кажется, да

Перед ней, в идеально ровную линию, как по команде, выстроились четверо Скелетов, а на их шеях, надсмехаясь и подмигивая, покачиваются красные галстуки. Гусева не верит; это что, заранее отрепетированный момент? Шутят что ли?

Женщина оцепенела, настроение вместе с беременной сестрой уже вылетели далеко в небо. Шейные косынки, завязанные аккуратным прямым узлом, зловеще шевелились на ветру, и их шорох разлетался мимо ушей Гусевой; они издевательски порхали в ответ на её утреннюю лёгкость; они перекрыли всю картину школьного двора, на мгновение став слишком крупными, и глаза женщины приковались к алым лоскуткам ткани, не в силах оторваться. Пока Гусева пыталась прийти в себя, Скелет-Дмитрий нарушил молчание:

– Уважаемая, не стойте у входа.

– Вы с ума сошли?! – голос Гусевой дрожал от возмущения. – Это что за пионерский маскарад?! Вы что тут, в комсомольцев играете?!

– Гусева, успокойтесь, – скелет-Татьяна выступила вперёд. – Мы не возрождаем пионерские традиции. Мы не в коммунистической стране живём. Мы лишь усиливаем коллективизм и трудовую этику.

Мы – «Дружина Иваныча». – подключился скелет-Георгий. – Это польза обществу.

Не в силах сдержать ярость, Екатерина Гусева вихрем понеслась в кабинет директора. Семён Козловский ещё только просыпался, неспешно попивая вторую чашку кофе, которая едва не выплеснулась, когда разъярённая Гусева ворвалась внутрь.

– Если сейчас же не прекратите этот цирк

– Тихо, тихо – Козловский поднял руку, пытаясь остановить бурю. – Спокойно. Что такое?

– Идите сами посмотрите, Козловский! Они уже нацепили на себя пионерские галстуки! Вот что произошло! Будем барабанить торжественные линейки во дворе?!

– Какие ещё галстуки?

– Ну такие знаете пионерские!

Семён Козловский глубоко выдохнул, на мгновение прикрыв глаза, затем медленно поднялся, жестом приказав Гусевой остаться в кабинете. Несколько минут он беседовал со Скелетами в коридоре. Гусева следила за ним взглядом, полным надежды. Разговор оказался кратким, Козловский вернулся с неожиданно спокойным выражением лица. Присев, он начал тараторить с нарочитой уверенностью:

– Это никакие не пионеры, дорогая. Это всего лишь элемент школьной формы – для тех, кто приносит пользу школе. Это дружина нашего Ивана Ивановича, и это прекрасная мысль, наша школа будет выделяться теперь ни только компьютерами, как вы сказали, а коллективом. И не надо тут поднимать шум изза галстуков. У нас полшколы ходили со спущенными джинсами, и вы не врывались сюда в панике. Не отвлекайте меня на такие мелочи.

С этими словами директор решительно взял в руки телефон, давая понять, что разговор окончен. На этот раз Гусева не хлопнула дверью, она лишь тихо вышла из кабинета, оставив за собой напряжённую тишину.

***

Ксения Петрова, прибежав домой, первым делом бросилась к отцу с приятной новостью.

Ксения: Паааап, меня взяли в Дружину Иваныча, смотри какой галстук

Олег: Ооо Ксюш молодчина, а что за Дружина, чем заниматься будете?

Ксения: Полезным трудом во благо школы и коллектива.

Олег: Ксюш это тебе кто так сказал? Скажи почеловечески

Ксения: Ну это Скелеты так говорят

Олег: Стоп это Скелеты которые для научного эксперимента что ли?

Ксения: Дада, это их Дружина точнее это Дружина Ивана Ивановича, это его Скелеты. Пап этот Иван Иванович, он гениальный учёный, мне Боря Макаров рассказал.

Олег: Так это его Дружина? Я не понимаю он у вас директор школы?

Ксения: Пап там всё добровольно, вступаешь если только хочешь

Олег: Ну ещё бы а что за Черепаха на галстуке?

Ксения: Это Иваныч ахах . Ну то есть, там же где Иваныч работает, у них Черепаха это самое . Как сказать .

Олег: Логотип?

Ксения: Дада.

Олег: Да я эту черепаху в очках почти каждый день вижу, когда проезжаю, как тут не заметить, с таким размером нарисовали что

Ксения: Ну так вот, ребята в школе так и называют Иваныча – «ЧерепахаИваныч»..

Олег: Ксюш нельзя так пусть называют как хотят, но ты ни в коем случаи не повторяй за ними, это очень неприлично, поняла? И лучше им замечание сделай.

Ксения: Пап эти Скелеты такие добрые, они этих хулиганов сразу утихомирили, они защищают детей, правда

Олег: Вот оно как

Ксения: Да пап серьёзно И они ещё победили на олимпиадах, у нас в коридоре фотографии висят с

Олег: Что значит победили на олимпиадах? Ксюш ты не шутишь?

Ксения: Нет

Олег: Я не понимаю, этот ваш директор Козловский чокнулся?

Ксения: Пап они подают пример.

Олег: Ох ёлкипалки Слушай, Ксюш, я тебе разрешаю развлекаться в этой твоей Дружине, небось там весело с ребятами, играйся ради бога, но ты даёшь мне слово не увлекаться этими Скелетами, я вижу они тебе нравятся, но это всего лишь Скелеты, ты не должна их любить, поняла?

Ксения: Ну пап

Олег: Ксюш я серьёзно. Сейчас же обещай, что будешь с ними на дистанции, слишком не общайся, только «привет и пока», за школой и после уроков чтоб к ним не подходила, или не разрешу тебе быть в этой Дружине Иваныча . Обещаешь?

Ксения: Хорошо-хорошо.

Утренний двор школы им. Пушкина окутан атмосферой необычного торжества, даже тени от деревьев дрожат на асфальте, словно пытаются уловить ритм происходящего.

Четверо Скелетовподростков – Юлия, Георгий, Татьяна и Дмитрий – стоят в идеально ровных позах, в руках у них музыкальные инструменты: потрёпанный барабан, труба с потускневшими клапанами, добытые из актового зала. Они исполняют «Марш весёлых ребят» Исаака Дунаевского, но слова песни изменены, и вместо привычного текста звучит:

«Мы – Дружина Иваныча; Нам Иваныч строить и беречь помогает».

Мелодия льётся чётко и ритмично, но в ней слышится нечто механическое. И будто сама история оживает в звуках. Грохот барабана СкелетаДмитрия, и резкий, как выстрел, звук трубы СкелетаГеоргия режет утреннюю сонливость школы, пробуждая её от привычного застоя.

Рядом со Скелетами, словно отражая их безупречную дисциплину, стоят пятеро ребят – члены Дружины; они первые добровольцы, которые записались в Дружину.

Среди них – Борис Макаров, который так уверенно выпрямил позвоночник, что вся школа, наблюдающая за происходящим из окон, теперь не узнаёт того тихого очкарика, который не рисковал даже проходить по центру в коридорах. Сейчас он гордо стоит со своим красным галстуком, со значком – черепахи в очках. Для всей школы это смешная «ИванычЧерепаха», но для него – безусловный авторитет и гордость, символ новой реальности. Красные галстуки объединяют эту необычную команду, превращая её в единое целое. Теперь Борис чувствует себя значимым; он нужен Дружине, и это придаёт ему уверенности, будто он держит в руках невидимый щит от всех насмешек мира. Борис гордо вытянул шею, и его плечи расправились как никогда; он будто стал выглядеть старше; его сосредоточенное лицо и его очки, создавали эффект, словно некий уважаемый профессор вдруг решил притвориться школьником. А маленькая Ксюша и остальные трое воспринимают происходящее как увлекательную игру; их лица светятся любопытством.

Странную картину время от времени видят прохожие. Многие из них застывают на месте, не в силах переварить сюрреализм происходящего: Скелеты в облике Советских пионеров кажутся им галлюцинацией. Они быстро отводят глаза, продолжая свой путь, и шепчут: «Стресс от повседневной суеты даэто просто мираж».

- Мы Дружинааа, - радостно восклицает Ксения Петрова, смотря на Скелетов с обожанием, и чеканя шаг с детской непосредственностью.

Учителя наблюдают эту картину из окон школы. У некоторых разинуты рты, у других – лёгкая смущённость от непривычности ситуации. Но большинство старших смотрят с улыбками и гордостью, не скрывая одобрения; для них это символ возрождения традиций, попытка соединить прошлое и настоящее, словно мост между двумя мирами.

Есть и те, кто просто не пожелал быть очевидцем этого странного мероприятия из прошлой эпохи, и среди них, конечно же, Екатерина Гусева, которая не находит себе места, нервно перебирая тетрадки в своём классе.

В то же время школьники и подростки шумят не на шутку. Многие буквально кипят от негодования. Из окон школы доносятся насмешливые выкрики старшеклассниц: «Отстой!» Их голоса сливаются в единый хор недовольства; некоторые школьники бросают жвачки, свистят, выкрикивают оскорбления. Самые активные в этом деле: Вова Савельев с его дружками; их лица искажены злобой, они защищают свою территорию от вторжения.

«Мы – Дружина Иваныча!» – продолжает петь Дружина, медленно маршируя к школе. Их шаги звучат, как удары молота по наковальне. Охранники аккуратно распахивают перед ними дверь, будто открывая портал в другой мир. Для них школа становится всё более странной, почти мистической. Давний охранник «Прыщавый» смотрит на происходящее с немым вопросом в глазах, словно пытаясь понять: «Сколько ещё сюрпризов мне ждать от этой ненормальной школы?»

Дружина двигается вперёд, по центру; и будто их намного больше, чем тех, кто за ними наблюдает. Буфетчицы и уборщицы прикрывают уши, когда рядом проходят Скелеты со своими товарищами.

С ума шедший дом, ты смотри а говорит одна из буфетчиц.

Посуда сейчас полетит, говорит другая, имея в виду громкость музыки.

Шаги Дружины эхом отдаются в стенах, и эти стены словно трясутся от землетрясения, это пионерское землетрясение из прошлого, которое проносится по школе. Сами лестницы будто испугались и стали меньше, потому что сейчас по ним будут подниматься ни Скелеты и подростки с красными галстуками, а мощная красная стихия, в которую они все слились. И несмотря на враждебность окружающих, они идут уверенно, словно бросая вызов всему миру. И даже самые упрямые старшеклассники уже устают от непробиваемости Дружины, им остаётся лишь с ненавистью наблюдать за этим шумным маршем. Савельев стиснул зубы, его кулаки сжаты до белизны костяшек, и он думает, чем бы очередным бросаться в Скелетов, но осознаёт бессмысленность этого занятия, ведь это всё равно, что биться с тенью. И все подростки и взрослые невольно ощущают: это не просто марш это некий перевёрнутый мир, где прошлое и будущее сплетаются в едином танце.

И эта странная смесь наивной веры в идеалы и холодной точности роботов создаёт поразительный контраст, который надолго останется в памяти каждого свидетеля этого необычного утра.

Наш армянский мальчик, Арменчик, уже ставший членом Дружины Иваныча, теперь, весь сияя, шёл домой после школы, и не просто шёл, а как пружина, подпрыгивал то направо, то налево; мальчик не смотрел перед собой, и только вертел свой красный галстук, и чем ближе к глазам, тем лучше. А на встречу ему шла старушка, и вот совпадение: это его соседка, и она тут же его узнала, но удивилась, ведь не видела его ещё таким радостным. Арменчик улыбнулся ей, как только на секунду поднял глаза и заметил её издалека, и тут же ускорил свои прыжки, поскольку сейчас в нём горела гордость, которую ему так и хотелось на кого ни будь вылить. И старушка с мальчиком начали бросаться фразами, ещё на приличном расстоянии друг от друга.

Старушка: Арменчччиикк, смотри, радостныйто какой! А ты чего там себе галстук нацепил?

Арменчик: Тёть Свет, это это Дружина Ивановича, эти козлы от меня отстали.

Старушка: Какие ещё козлы?

Арменчик: Да эти, они же в туалете пристают постоянно. Точнее приставали.

Старушка: Тебя что обижают в школе?

Арменчик: Ну да.

Старушка: А ты чего к учителям не обращался?

Арменчик: Да я подходил, говорил, но они короче им всёравно.

Старушка: Как это всё равно?

Арменчик: Да я раз десять к ним весь год подходил, правда. Они даже говорили, что я типо лезу с мелочами. Но я теперь в ДружинеИваныча. У нас Скелеты, они их наказали, хаха! Реально, я сам видел. Теперь они даже не могут рядом со мной ходить, хаха.

Старушка: Арменчик, ты что такое говоришь? Какие ещё Скелеты? Кого наказали? Ты точно учителям говорил или врёшь? А ну посмотри мне в глаза.

Арменчик: Да не вррууу . Я даже во время урока говорил, что меня бьют, все видели, я и Марье Констаниновне и Павлу Анзоровочу тысячу раз говорил, им вообще было пофиг! Но всё нормально, говорю – скелеты наказали!

Старушка: Как наказалито?

Арменчик: Они у меня извинения попросили, так это, очень культурно ахах. Я теперь даже за ними могу следить, хаха. Если они будут вести себя, это неприлично, я должен Скелетам сказать. И вообще я за всеми слежу теперь, мне просто надо себя правильно вести и всё, и если что надо сразу сообщать.

Старушка: Арменчик ты чем там занимаешься я не пойму ты что учитель что ли?

Арменчик: СкелетТатьяна вообщето меня похвалила, сказала – наш хороший Арменчик, лучший в ДружинеИваныча. Я теперь им покажу хаха. Правдаправда, я за ними слежу, ни верите? Если чё увижу ни то, всё, им конец! Ахах.

И прежде чем забежать домой, Арменчик ещё немного поскакал в родном, уютном, знойном дворике, и внутри у него горело лишь одно воспоминание: то ощущение, когда металлические пальцы Скелета нежно прошлись по его волосам, погладили его голову и назвали его умницей, сказали ему – Хороший Арменчик.

Уже позднее, в том же уютном, знойном дворе, но уже вечером, на лавке, сидели двое бабушек. И одна из них, кажется, уже успела поговорить с Арменчиком более подробно, когда тот проводил время с друзьями во дворе.

- Я подошла к этому, Армену, говорила одна из бабушек, в беседке он там с друзьями сидел маялся. Расспросила. Оказывается, у них там роботы в школе, то ли работают, то ли учатся И кружок какой-то организовали они там. Но это ни главное, послушай, они там оказывается уже и за порядком следят, и как надо себя вести уже учат. И по-нашему, по старому, представляешь? Прям надзиратели какие-то ...

- Ты посмотри а, до чего технологии дошли. – сказала вторая бабушка, скрестив руки и оглянув взглядом высокое старое здание. – а я сегодня ничего не поняла из его слов, так ухмылялся и прыгал всю дорогу.

- И не говори, продолжила первая, а Арменчика-то действительно обижали хулиганы паршивые, и в туалете ни раз пинали. Оказывается, к учителям обращался, и всё бестолку. Начхать хотели и всё. Ну как так можно а?

- Да ты что?

- Да-да, плевать им, как с гуся вода.

Бабушка вздохнула, подумала-подумала, и сказала:

- Ну так лучше уж тогда к роботам этим обратиться, уж действительно, а что делать-то?

Валя, да эти роботы сами тебя за уши возьмут на день другой, если что ни так сделаешь, я-то по его рассказам поняла, какой они там порядок наводят. Ни к добру это ...

- Ух ну ты и сказала, а когда друга твоего обидят у тебя на глазах? Да чихать тебе будет там робот ни робот, лишь бы помог .

- Эх не знаю ...

И так бабушки разговаривали, сменив множество тем, но думая по-настоящему лишь об одной, и кажется, никак не чувствовали, что пахнет чем-то хорошим от Арменчика.

***

Прошло всего пару дней, и на перемене класс наполнялся торжественной, почти театральной тишиной. Скелет-Георгий восседал за партой, а на парте, словно знамёна на параде, лежали алые галстуки с эмблемой: черепаха в очках и гордой надписью «Дружина Иваныча».

Вдоль стены, будто на построении, выстроились младшеклассники – девочки и мальчики. Это новички добровольцы, которые рискнули вступить в Дружину, на их лицах смесь любопытства и растерянности. Ктото пришёл за «крутостью», ктото поддался моде, а ктото просто искал место, где можно почувствовать себя значимым. Их дыхание чуть сбивалось от волнения, а пальцы нервно теребили края одежды. СкелетГеоргий методично заносил имена в список: щёлк – записал имя, щёлк – вручил галстук, щёлк – чеканил: – Поздравляем со вступлением в Дружину!

Некоторые дети украдкой переглядывались: атмосфера была слишком официальной. В воздухе витало напряжение, как перед важным экзаменом. «А вдруг это всерьёз? А если придётся маршировать каждое утро?» – читалось в их взглядах. Но мысль «всегда можно выйти» придавала смелости. А ещё, мысль о том, что Дружина может стать крутой «тусовкой». В коридоре же царила совсем другая атмосфера: хаотичная, насмешливая; группа подростков, считавших себя «неподвластными гипнозу Скелетов», развлекалась вовсю, перебрасываясь язвительными фразами:

– Хаха, зомби!

– Завтра будете полы мыть в коридорах!

Один из мальчиков, стоя в очереди и полуоткрыв ротик, выглядел особо нервничающим, так скользя взглядом по классу, будто видит этот класс впервые, будто это ни родные стены, где он учится уже целых два года. И чем больше он понимал, что очередь доходит до него, тем больше дыхание учащалось, и хотелось резко развернуться и побежать к выходу, но нет, друзья же обсмеют его, и потом, никому же ни страшно. Но перед ним теперь только эта девчонка Настя, а сейчас она отойдёт, и дальше очередь его. Хорошо, что Настя загораживает вид на Скелета, видны только его металлические пальцы, которые просто записывают имена и дают эти Галстуки.

Но вот очередь дошла и до нашего мальчика, который волновался, пожалуй, больше всех, стоя в этой душноватой очереди. Вот он Скелет; и хорошо же, что он даже не смотрит, просто спросил имя и фамилию, прямо почти как «училка».

А что надо делать? – не выдержал мальчик и решил на всякий случай уточнить.

Коллективный труд и польза обществу, товарищ. – прозвучал голос Скелета, и его череп не поднялся, но зато поднялась рука с заветным галстуком.

А за пределами школы, Вова Савельев, Пельмень и Юра – «банда трёх» – нашли укрытие за углом здания. Вова нервно теребил в руках пачку сигарет, которую стащил утром из комнаты отца, и это были слишком крепкие сигареты для Вовы; подросток уже перебарщивал, зажигая седьмую по счёту, ему становилось плохо не на шутку. Его глаза лихорадочно блестели: Скелеты и их правила не выходили из головы, давили, как тяжёлый камень; его пальцы уже дрожали, а дыхание участилось.

– Только давай быстрее, – прошептал Пельмень, озираясь по сторонам, как преступник. – опоздаем, точно проблемы будут ...

И ветер швырнул в лицо горсть холодных капель, будто предупреждая. Потом примчался Юра, весь запыхавшись, его щёки горели от бега:

– Там новички записываются в эту Дружину! – выпалил он, шокированный.

Но Вова хохотнул, хотя смех прозвучал неестественно, как скрип несмазанной двери:

– Да пусть записываются! Я же говорил, я тоже организую отряд партизанский! Пускай записываются, кто хочет! Ахах!

Пельмень скептически скривился:

– Вов, у них всё с разрешения директора. Да наплюй ты на них – нас не возьмёшь!

Но Вова уже погружался в свой мир, где Скелеты теряли власть. Затяжка ещё одна лицо белеет, голова кружится, реальность расплывается. Вокруг него воздух будто сгущается, становится вязким, как сироп.

– Во, пошло! Вот это круть! – пробормотал он, будто нашёл эликсир свободы.

Юра нервно поглядывал на часы:

– Вов, сейчас звонок даст, пошли!

Вокруг сгущалась тишина, нарушаемая лишь отдалённым шумом города и тяжёлым дыханием троицы. Но Вова уже не слышал, он смеялся, и бормотал чтото о «длинной перемене» и о том, что протянуть ещё два урока можно и за этой стенкой .

Смех троицы уже эхом разносился за школой. Уже мало что соображая, они качались на месте и продолжали хохотать. А затем начали медленно оборачиваться, и

Тут они мгновенно притихли! Перед ними стоял Скелет-Дмитрий. Стоял, как статуя, как призрак с красным галстуком, как восковая фигура советского школьника-пионера. Стоял так бесшумно, что шелест листьев звучал на редкость отчётливо. Перед глазами Вовы и его дружков уже всё плыло, они еле удерживали равновесие.

– О, смотри, кто пришёл! – наконец воскликнул Юра, пытаясь сохранить браваду, но его голос дрожал. – Магомаев пришёл, хаха!

Тут же Пельмень подхватил, но смех звучал натянуто:

– Ты чё, пионер? Ахах. Ой, извини, Дружина черепахи Иваныча! Ахаха!

Но механический голос Скелета оборвал веселье:

– Товарищ, что у тебя в руках?

Вопрос разорвал атмосферу, как натянутая струна, и тени вокруг будто сгустились, а воздух стал тяжёлым, как перед грозой. «Советский пионер сталкивается с современными хулиганами».

- Товааррищщ, ахах. – хихикал Пельмень. – Он сказал Товарищ!

Да, уж больно его развеселило это слово.

- Чё, курнёшь железка? – добавил Вова, протягивая сигарету.

И тут Скелет повторил ровным голосом, как в первый раз:

- Что в руках товарищ?

Но Вова, который уже танцевал на месте, разбрасываясь руками и демонстрируя свою полную свободу, говорил:

- Хотим курим блин. Чё проблемы? Чё хотим то и делаем, тебе чё надо железяка?

Затем, Вова както неуклюже шагнул вперёд. Он протянул руку и коснулся костей Скелета, будто играя:

– Тут вам не Советский Союз, понял? Последний раз предупреждаю

Но не успел он договорить, как рука Скелета молниеносно схватила его пальцы.

ХРУСТ! КРИК!

И двое дружков застыли, не веря глазам. Лица их побелели, а губы дрожали. Скелет чуть не сломал пальцы Вовы!

И снова тот странный писк донёсся из Скелета, будто сигнал тревоги, и Скелет-Дмитрий произнёс:

– Угроза безопасности! Угроза безопасности!

В этот момент из-за угла появилась учительница-надзирательница. Её лицо исказилось ужасом при виде сцены: вопли Вовы, застывшие лица его друзей, неподвижный Скелет. Она бросилась к ним.

Позднее, учительница Екатерина Гусева снова стояла перед директором в ненавистном для неё кабинете. Козловский, погружённый в приятный разговор с Министерством по телефону, выпускал клубы дыма: одну сигарету сменяла другая! Вот она – долгожданная похвала. Его лицо светилось самодовольством, ухо впитывало каждое слово похвалы как любимую мелодию.

– Дада, благодарю, не сомневайтесь Наша школа станет лучшей в Москве! – голос Козловского звучал торжественно. – Это всё наш учёный Иван Иванович Его гениальные изобретения! Он не покладая рук создавал этих роботов-скелетов – всё ради школы, ради будущего наших детей У нас теперь есть Дружина – тоже идея Иваныча. Ребята по-тихонечку вступают.

Гусева, скрестив руки на груди, наблюдала за этим спектаклем с нескрываемым раздражением. Она не могла больше сдерживаться. Резко шагнув вперёд, она встала в боевую позу – плечи расправлены, подбородок вздёрнут.

– Не забудьте сказать, что ваш Скелет напал на нашего ученика! – выпалила она, словно бросая вызов.

Козловский машинально пробормотал извинения перед Министерством и резко поднял голову:

– Это ваш хулиганчик напал на Скелета и получил заслуженное наказание.

Сделав эффектную затяжку, он вновь погрузился в разговор с Министерством.

– Я этих Скелетов сейчас сама сломаю. – Не выдержала Гусева. Можете меня тоже наказать

– Не советую. Эти Скелеты теперь – достояние города! – усмехнулся Козловский.

– Достояние города – наши дети, а не ваши железки! – отрезала Гусева, её голос дрожал от возмущения.

Козловский наконец завершил разговор с Министерством. Сняв трубку, он победоносно улыбнулся, словно только что выиграл важнейший бой. А затем он твёрдо произнёс:

– С завтрашнего дня ваш Вова, как и те двое балбесов, что были с ним, немедленно вступают в Дружину Иваныча для перевоспитания. Скелеты уже дали мне распоряжение.

Глава 6. Субботник, Колонна красных и День Победы

Урок труда наполнился особой атмосферой: в воздухе витал запах свежей древесины; свет, пробиваясь сквозь пыльные стёкла, рисовал на партах причудливые узоры. Ксения Петрова, сияя от гордости, держала в руках только что собранный скворечник. Её глаза горели азартом первооткрывателя.

– Круто, может, ещё покрасим? – воскликнула она.

Скелет-Георгий, невозмутимый, как часовой на посту, слегка наклонил свою «голову», думая над предложением.

– Ни стоит, – ответил он. – Это может отпугнуть птиц.

Вокруг них, как почётный караул, толпились члены «Дружины Иваныча» – около тридцати подростков. Дружина увеличивалась семимильными шагами. Они стояли идеально ровно: мальчики в строгих чёрных брюках, девочки в элегантных чёрных юбках. Все в белоснежных рубашках, и каждый с гордостью поправлял свой алый галстук. Лица ребят не светились воодушевлением, но они чувствовали, как с каждым днём «Дружина» становится не просто клубом, а настоящей силой в школе, той самой «крутостью», которая раньше ассоциировалась лишь с шумом и беспорядком. Теперь же крутость измерялась умением нести порядок.

Скелет-Георгий, словно хирург, внимательно осматривал скворечник, сантиметр за сантиметром. Его пальцы-кости аккуратно ощупывали каждую деталь, будто проверяли пульс живого существа.

– Высота – около 30 сантиметров, ширина дна – 15, диаметр летка – 3,5–5 сантиметров, – отчеканил он, сверяясь с «советской базой данных», хранящейся в его электронных недрах. – Да, Ксюшечка, это пригодно для жизни птиц.

Ксения не смогла сдержать ликования и подпрыгнула на месте:

– Ура! Классный домик получился! А когда будем забивать его к стволу?

– Мы постараемся привязать его проволокой, – ответил Скелет-Георгий. – Нужно бережно относиться к деревьям, Ксюша. Представь: мы не вбиваем гвозди, а договариваемся с деревом – «разреши нам помочь птицам найти дом».

В этот момент атмосфера изменилась. В класс, будто приговоренные к казни, с красными галстуками и школьной формой, вошли Вова, Юра и Пельмень. Они шаркали ногами, избегая взглядов одноклассников, свои лица мучеников не отрывали от пола. Было ясно: их недавнее зачисление в «Дружину Иваныча» стало для них личной трагедией, страшнее любой тюрьмы.

Скелет-Георгий нарушил тягостную тишину:

– Кроме исключительных случаев, когда некоторых нужно перевоспитать и приобщить к труду, Ксюша, – произнёс он с интонацией судьи, зачитывающего приговор. – Так что гвозди мы не отменяем.

Затем он повернулся к троице, которая смотрела на скворечник с таким видом, будто перед ними лежал загадочный артефакт с другой планеты.

– Товарищи, займитеська, пожалуй, облагораживанием, – скомандовал он, демонстративно поднимая свои «пальцыкости», словно сержант на плацу. – Убираем мусор вокруг школы. Вы трое – отдельное звено «Дружины». Кто больше соберёт мусора и очистит участок школы, тому будет смягчён «исправительный режим». А особо отличившиеся могут заслужить упоминание в стенгазете Ксюши. Бегом!

Ксения, не в силах сдержать восторга, снова подпрыгнула на месте, хлопая в ладоши:

– Дада, слышали? Бегом!

«Банда трёх» молча переглянулась, их лица выражали смесь ужаса и обречённости. Но приказ есть приказ. С тяжёлыми шагами, мучительно, они направились выполнять задание, а Ксения провожала их озорным взглядом.

На следующем уроке труда, недалеко от школы им. Пушкина, в парке, где ветер шелестел листвой, а солнечные лучи играли на траве, Вова Савельев, стиснув зубы, мучился, пытаясь забить скворечник к дереву. Где-то вдалеке щебетали птицы, будто подшучивая над неуклюжими школьниками. Бедный Вова, его лицо покраснело от напряжения, а руки дрожали от усилий. Молоток прыгал в его ладонях, как живой, а гвозди упрямо не желали входить в древесину. Двое его дружков – Пельмень и Юра – стояли рядом, скрестив руки на груди, и с недоумением наблюдали за тщетными попытками Вовы; теперь их командир стал предметом насмешек. Лица Юры и Пельменя выражали смесь скуки и лёгкого ужаса: они явно не понимали, как вообще можно справиться с этой «миссией».

Рядом стояла Скелет-Татьяна: смирно, ровно, её металлические суставы поблескивали на солнце, а красный галстук контрастировал с холодным блеском корпуса. Около семи школьников, вооружённых инструментами, с интересом следили за происходящим, перешёптываясь и хихикая. А маленькая Ксения, словно советская пионерка с современным уклоном, носилась вокруг с самокатом, звонко смеясь над пытками Вовы.

– Может, сделаем проволокой? Ты говорила – гвоздём вредно для дерева – с надеждой в голосе обратилась Ксения к СкелетуТатьяне, наблюдая, как Вова в очередной раз промахивается и едва не бьёт себя по пальцу.

Некая жалость пришла к девочке, когда она вспомнила, что Вова недавно чуть не сломал себе пальцы, пытаясь сразиться со Скелетом за школой.

– И проволока тоже вредна, – твёрдо отрезала Скелет-Татьяна, скрестив «руки» в характерном жесте.

– Я не буду делать эту фигню! – вдруг заорал Вова, потеряв терпение.

С размаху он швырнул молоток на траву, и тот с глухим стуком отскочил к корням старого дуба.

Скелет-Татьяна молниеносно схватила его за руку; её металлические пальцы были холодны и твёрды, как сталь.

– Тише, шнурки в стакане! – произнесла она с ледяной невозмутимостью.

Вова замер, удивлённо уставившись на неё. Фраза показалась ему абсурдной, но чтото в тоне Скелета заставило его мгновенно успокоиться. Он вспомнил: сопротивление этим странным роботампедагогам может обернуться серьёзными неприятностями; директор школы явно на их стороне.

– Товарищи, сейчас же подберите молоток, – скомандовала Скелет-Татьяна, обращаясь к Юре и Пельменю. Её голос не допускал возражений.

Пока двое дружков Вовы нехотя направились поднимать злополучный инструмент, Ксения, не теряя времени, обратилась к Скелету-Татьяне:

– Можно я прокачусь чутьчуть пока этот Вова всё доделает?

– Да, милая, можно.

И Ксения, словно ракета, сорвалась с места. Её самокат заскрипел, рассекая воздух, а смех эхом разнёсся по парку. Она мчалась между деревьями, ловко объезжая корни и скамейки, наслаждаясь свободой и лёгким ветерком в волосах. Но вдруг её весёлый бег прервался: впереди, на старой деревянной скамейке, расположилась группа подростков. Они были явно старше Ксении – лет по шестнадцатьсемнадцать. Их лица покраснели, движения были вялыми, а речь несвязной. На скамейке валялись пустые бутылки, а воздух вокруг них пропитался запахом алкоголя и сигарет. Подростки громко ругались матом.

Маленькая Ксения резко затормозила, едва не врезавшись в ствол дерева, и её глаза расширились от возмущения.

– Ого, я сейчас Татьяне скажу, и вообще вас заберут! – закричала она, сложив руки на груди, как маленький командир.

Пьяная молодёжь сначала уставилась на неё с недоумением, будто не веря своим глазам. Один из парней лениво потянулся, вытирая рот рукавом, и пробормотал:

– Чё надо, мелкая?

Но в этот момент они заметили фигуру Скелета-Татьяны, невозмутимо наблюдающей за ситуацией неподалёку. В глаза врезались её школьная форма и красный галстук, и подростки на мгновение замерли, будто увидели привидение.

– Блин валим чё за жесть – прошипел один из них, резко поднимаясь со скамейки. Остальные, не раздумывая, последовали его примеру. Они подхватили свои вещи и, шатаясь, бросились вглубь парка.

Ксюша, не теряя ни секунды, развернула самокат и помчалась обратно к группе, её глазки горели азартом, и запыхавшись, она указала рукой в сторону:

– Там там пьяные пацаны сидели убегают!

Все школьники, как по команде, повернули головы в указанном направлении. Скелет-Татьяна медленно кивнула, её «глаза» будто сверкнули холодным светом.

– Вон, хотите стать такими тунеядцами? – строго спросила она, обращаясь к Юре, Пельменю и Вове.

Затем она перевела взгляд на Ксению и добавила с лёгкой улыбкой:

– Ксюшечка, они совсем страх потеряли и не завяжут с этой сивухой. Не переживай. В следующий раз мы сообщим по месту работы их родителей.

Той же ночью, Вове Савельеву приснился кошмар, будто сотканный из самых потаённых страхов. Он оказался посреди школьного двора, вместе с Юрой и Пельменем, но двор был не таким, как всегда. Тишина окутала пространство, густая, как вязкий туман. Казалось, город опустел: ни звука, ни движения – только безмолвная пустота. Вова стоял с граблями в руках, словно обречённый воин перед битвой, а битва уже началась. На него обрушивался нескончаемый поток осенних листьев, они летели отовсюду, кружились в безумном танце, образуя гигантскую живую гору прямо перед Вовой. Листья, будто наделённые злым умыслом, стремились окутать его, поглотить целиком. Лицо Вовы пылало, искажаясь в отчаянной гримасе; он отбивался от листьев с безумной скоростью, взмахивая граблями с яростью. Его движения были судорожными, почти истеричными, он пытался сокрушить этот кошмарный вихрь, но листья не прекращали атаки. Они кружились, закручивались в спирали, угрожающе нависали, словно живое существо, жаждущее задушить свою жертву. Вова чувствовал, как эта гора листьев тянет его внутрь, пытается всосать, как чёрная дыра. Сердце колотилось в бешеном ритме, дыхание срывалось на полукрики; его рука, сжимающая грабли, двигалась с невероятной скоростью, выписывая круги в воздухе. Казалось, ещё немного, и рука отделится от тела, не выдержав этого безумного темпа. Сильный ветер, рождённый вихрем листьев, трепал волосы Вовы, бросал их то вперёд, то назад. Он вглядывался в даль, но не видел ни конца, ни края этому кошмару. Листьям не было числа, они заполняли всё пространство, пожирали время, и Вова отчётливо понимал: его секунды сочтены.

Но самое жуткое ждало его чуть в стороне. Совсем рядом стояла невозмутимая девочка. Она напоминала СкелетаТатьяну, но была живой: настоящая советская школьница в пионерской форме, с алым галстуком, пылающим на фоне бледного лица. Её взгляд был холоден и насмешлив. Она наблюдала за агонией Вовы с какимто извращённым наслаждением, слегка изгибая губы в улыбке. Листья послушно обходили её стороной, словно признавая её власть над этим кошмаром.

«Ну что, товарищ, сколько ты ещё продержишься?» – читалось в её взгляде. Этот немой вопрос резал хуже кинжала, усиливая отчаяние Вовы.

Чуть поодаль мучились Юра и Пельмень. Они смотрели на Вову, прикрыв глаза от ветра. Вокруг них клубился мистический туман, и листья появлялись словно из ниоткуда, плотным потоком обрушиваясь на Вову. Юра и Пельмень держали в руках мусорные мешки, куда падали лишь жалкие крупицы листьев – те, что Вове удавалось отбить. На земле валялись инструменты – мётлы, совки, лопатки, видимо, для будущих заданий, если удастся выстоять.

Но кажется Вова окончательно теряет силы, и листья уже окутали его с головы до ног, обнимают, и почемуто с такой силой, что Вове уже мерещится, что он жертва змеи, эти листья, они как удав, который навивает кольца на жертву и теперь готов раздавить, и если сдавит, то и буйвола сможет превратить в верёвку .

Вова расслабляется и сдаётся, и

Вдруг – пробуждение. Холодный пот струился по лицу Вовы, простыни смяты. Это был всего лишь сон, мистический, кошмарный субботник, рождённый глубинами подсознания, сон о СкелетеТатьяне, воплотившейся в живую пионерку, которая словно мстила Вове за его проступки; за хулиганьё, за унижения Бориса, за грязный язык, за брошенные сигареты и жвачки во дворе.

И в тот день Вова просыпался ещё несколько раз, каждый раз с одним и тем же ощущением, будто кошмар всё ещё держал его в своих цепких объятиях.

***

Школьное утро выдалось знойным – но никто и не смотрел в окно. Когда взвизгнул звонок на первую перемену, коридоры школы имени Пушкина неестественно притихли, очень неестественно. Несколько подростков притаились на подоконниках. Одни както судорожно листали тетрадки, старательно делая вид, что полностью погружены в учёбу, а другие, бросая короткие, испуганные взгляды по сторонам, доставали мобильные телефоны – но тут же инстинктивно прикрывали их телами, словно оберегая какуюто запретную тайну.

Мальчишки и девчонки бесцельно бродили по коридорам, и почемуто, их глаза – широко раскрытые, настороженные, будто готовые в любой момент уловить опасность. И каждый из них инстинктивно сжимался, стараясь не выделяться, будто пытаясь стать меньше, как можно менее заметным.

Никогда прежде в этих стенах не витал такой тихий, но очень ощутимый страх. Теперь он был здесь, осязаемый, как вязкая паутина, опутывающая каждого. Школьники словно разыгрывали жалкую пантомиму «нормальной» жизни: тихие разговоры, осторожные шаги, но всё это было лишь маской, за которой скрывалась приглушённая паника.

Девчонки ходили и перешёптывались, но их речь стала предельно лаконичной, будто каждое слово могло стать роковой ошибкой. Мальчишки двигались механически, и в основном, их взгляды упирались в пол, а некоторые даже не осмеливались подняться взглядом выше нескольких сантиметров.

Что же происходит? Тела школьников словно сжимаются под невидимым прессом, их плечи опущены, спины сгорблены, руки прижаты к телу; они будто надеются, что их просто не увидят. Но при этом их восприятие пространства обострилось: теперь они не просто видели его глазами – они ощущали кожей. Шёпот и осторожные движения всё ещё наполняли коридоры, и в этой кажущейся обыденности продолжала таиться угроза.

А затем стало ещё тише. Гдето за углом, казалось, зарождалась буря, и не природная. Она надвигалась медленно, и неотвратимо, как приговор. Тела некоторых школьников теперь сжались ещё сильнее, словно пытаясь провалиться сквозь пол. Мальчишки на подоконниках заёрзали, суетливо поправляя рюкзаки, будто пытаясь подготовиться к чемуто неизбежному.

И вот он – СкелетГеоргий. Он появляется изза угла, и он намного выше и прямее, чем есть на самом деле. За ним, как верная свита, тянется колонна членов Дружины Иваныча – это подростки в алых галстуках, напоминающие не школьников, а солдат на параде.

Они движутся с пугающей синхронностью, их шаги чёткие, уже механические. Их взгляды, прежде узнаваемые, теперь уже не узнаваемые; они холодные, пронизывающие, будто рентгеновские лучи, сканирующие каждого в коридоре. Казалось, даже пылинки на стенах осторожничают, предчувствуя неминуемый суд.

Удивительно, как в одно мгновение атмосфера изменилась, и плечи мальчишек и девчонок дёрнулись вверх в искусственном порыве дисциплины, и тела застыли в неестественной, напряжённой позе «смирно».

Они явно боятся встретиться взглядом с членами Дружины, с этими холодными, безэмоциональными лицами. А красные галстуки, ещё недели назад символ гордости, теперь кажутся знаком принадлежности к тайному ордену, обладающему властью карать и миловать.

Колонна продвигается вперёд. Надо же, членов Дружины теперь на порядки больше, как же она успела обрасти. Их стало так много, что кажется, будто большая часть школы уже примкнула к Дружине Иваныча. Но лица они будто выточены из камня. И они сканируют каждого, не упуская ни единой детали.

И вдруг – нарушение порядка. Один из мальчуганов, беспечно прислонившись к стене, жевал жвачку, полностью погружённый в свой минимир. Он был единственным, кто не заметил надвигающейся угрозы, поглощённый игрой в своём мобильнике.

Но мгновение – и его глаза встретились с ледяным взглядом СкелетаГеоргия. Мальчик замер, и инстинктивный зевок застыл на губах, не успев вырваться наружу. Несколько секунд он смотрел на колонну, не понимая, что сделал не так. А колонна смотрела на него с молчаливым недоумением, десятки недоумённых, холодных лиц глядели на него, в абсолютной тишине. Они чегото ждут, они смотрят без единой эмоции, это вопросительные физиономии, десятки бесшумных вопросительных лиц.

«Чего они хотят? Что я сделал?» – читалось в широко раскрытых глазах мальчика. Но ответ пришёл мгновенно – мальчик, почувствовал, что нужно срочно выпрямиться, и тут же тело само выпрямилось. И тогда, колонна красных двинулась дальше, не удостоив нарушителя дополнительного внимания.

И пока Дружина отдалялась, во многих головах пронеслось «Фух На этот раз прошли мимо Эта паршивая улыбчивая черепаха в очках на галстуках не заметила меня»

И вскоре колонна окончательно исчезла, но при этом, всё ещё была тут.

А тот день, казалось, навсегда въелся в память Миши. Он стоял в самом центре школьного двора. Это была одинокая фигура, окружённая кольцом враждебного молчания. Солнце, будто соучастник происходящего, безжалостно палило сверху.

Миша принадлежал к той поросли подростков, что с упоением повторяла взрослые фразы, как попугаи. Он любил отпускать язвительные комментарии о директоре – Семёне Козловском, о политиках, о всей стране. Эти слова он впитывал с детства из бесконечных домашних монологов матери, где политики превращались в «недочеловеков», а страна – в тонущий корабль. В школе он копировал эту манеру, ощущая себя взрослым, значимым, пока не осознал, насколько хрупка эта иллюзия власти над словами.

В последнее время он пытался сдерживаться, но старая привычка дала о себе знать на последнем уроке. Всего лишь пара шуточных фраз другу, лёгкая насмешка над учителем, который позволил себе человеческую слабость – поделиться горем. Учитель рассказывал о смерти отца, глядя в окно, и его голос был полон боли, а долгие паузы казались исповедью. Но для Миши это стало поводом для шутки, он не видел за драматизмом подлинной трагедии.

-- Смотрит в окно, как петух, хаха. – наклонившись к дружку, шептал Миша, еле сдерживая смех.

И он не подозревал, что за его спиной сидела Полина – активный член «Дружины Иваныча». Она ловила каждое слово, фиксировала интонации, запоминая даже мимолётные эмоции. Да, Полина теперь была не просто одноклассницей, а скорее охотницей. И Миша стал её добычей.

Теперь Миша стоял в кольце «красной армии» – подростков в галстуках с эмблемой черепахи. Впереди, как зловещий идол, возвышался Скелет-Дмитрий – вождь этой армии. Его взгляд, острый, как лезвие, пронзал Мишу насквозь.

Мальчик метался взглядом по окнам школы, искал спасения. Лица учителей мелькали за стёклами, скорее, как призраки – они наблюдали, но не вмешивались.

– Рассуждаем о политике, товарищ? Смеёмся над учителем? – голос Скелета-Дмитрия разрезал воздух, как нож.

И мальчик стал лихорадочно оглядываться, будто искал предательский жучок, выдавший его мысли. А затем столкнулся с взглядом Полины. Её улыбка была похожа на оскал победителя; она ждала этого момента, как актриса ждёт аплодисментов.

– Наша Полина не прошла мимо! – провозгласил Скелет-Дмитрий с пафосом палача, объявляющего приговор.

В глазах Полины вспыхнул огонь триумфа; через секунду она уже купалась в этом моменте славы.

Скелет-Дмитрий обернулся к своему отряду:

– Товарищи, готовьте бумагу и ручку. Напишем родителям Полины благодарственное письмо!

И несколько подростков в красных галстуках сорвались с места, как послушные псы, выполняющие команду хозяина.

Скелет-Дмитрий вновь повернулся к Мише, а взгляд Миши скользил по толпе, пока не остановился на Борисе Макарове, стоявшем в самом конце шеренги. Борис стоял, опустив голову, и его лицо выдавало внутренний протест; но всё же он не двигался. И возможно, сейчас, являясь частью этой красной толпы, он вспоминал тот самый день, когда Скелет-Юлия, в школьном буфете, толковала ему о совести и трусости Понтий Пилата, о его страхе перед толпой, и чем больше Борис вспоминал об этом, тем больше хотел провалиться в землю, ощущая себя "Пилатом", который не находит в себе смелости отойти от красной колонны.

А из окон школы за происходящим наблюдали уже десятки пар глаз. Некоторые подростки бледнели, другие нервно переглядывались, но никто не решался вмешаться; они представляли себя на месте Миши, и холодок пробегал по спине.

Скелет-Дмитрий всё ещё смотрел на Мишу, а затем прогремел его голос:

– Позор!

Металлический палец вождя медленно поднялся, указывая на Мишу.

– Позор! – повторил он, и его голос зазвучал с новой силой, усиленный эхом двора.

Как по команде, десятки рук взметнулись вверх. Теперь десятки пальцев указывали на дрожащего мальчика. Для Миши пальцев было бесконечное число. И грянул хор голосов:

– Позор! Позор! Позор!

Хор был ритмичный, синхронный, беспощадный.

Миша дрожал ещё сильнее, как лист на ветру, и его колени подкосились.

А потом, слеза скатилась по его щеке.

***

В день памяти Великой отечественной войны, старый Ветеран, приглашённый в школу им. Пушкина, ехал в метро, с трудом удерживая равновесие. Больная нога пульсировала тупой болью с каждым покачиванием вагона, а ордена на груди будто стали тяжелее, давили на сердце. Сначала он стыдливо опустил глаза, боялся встретиться с чужими взглядами, потом начал беспокойно озираться по сторонам, выискивая взглядом свободное место, куда можно присесть. Вокруг царило безразличие; люди вокруг вели себя так, будто ветерана не существовало вовсе. Ктото громко смеялся, перебрасываясь шутками, ктото небрежно бросал короткие фразы с неприкрытой грубостью, порой переходящей в откровенную брань. И никто не смотрел на старика, никто не замечал его присутствия, словно он был призраком из другого времени, неуместным гостем в этом суетливом мире.

Прямо перед ветераном сидел юноша. Сидел расслабленно и вальяжно. Он устроился так, будто занимал не сиденье в метро, а собственный трон. Ноги широко раскинуты, будто он обозначал границы своей территории, будто хотел показать всем вокруг: «Это моё пространство, и никому сюда нет доступа», и эта поза была не просто невежливой – она была оскорбительной. Она словно говорила: «Ты для меня не существуешь. Твои заслуги, твоя боль, твоя старость – ничто по сравнению с моим комфортом».

Юноша был погружён в свой собственный мир, отделённый от реальности толстыми стенками огромных наушников. Из них вырывался монотонный бит – резкий, навязчивый, словно молотом стучащий по нервам. Клубная музыка отупляюще действовала на сознание. Лицо юноши было безжизненной маской. Глаза полуприкрыты, взгляд пустой, лишённый эмоций. Усталость на лице казалась не физической, а духовной – будто он уже давно потерял интерес ко всему, что происходило вокруг. Ни одна мышца не дрогнула, ни один мускул не выразил даже тени сочувствия, когда старик, пошатываясь, стоял прямо перед ним. Юноша видел ветерана – но не замечал его. Видел его боль – но не хотел её понимать.

Старик не хотел, или не умел, както привлечь к себе внимание, продемонстрировать свою боль, свою нужду, совершенно не умел.

Глаза ветерана продолжали искать свободное сиденье, боль в ноге усиливалась, и воображение рисовало пустой пассажирский диванчик, каким спасением это казалось старику. Но в реальности там были ноги того юноши, которые теперь казались старику огромными скалами.

А ведь всё было так просто. Если бы юноша сел чуть прямее, чуть скромнее, если бы чуть сдвинул ноги Тогда освободилось бы место для ветерана. Но он не сделал этого. И даже не подумал об этом.

В школе имени Пушкина недавно развернулась картина, достойная кисти мастера: мероприятие в честь Великой Отечественной войны. Школа превратилась в живое полотно памяти и уважения. День этот, девятое мая, пропитан был эхом фронтовых шагов, ароматом гвоздик и торжественным шёпотом истории. И в самом центре этого вихря памяти стояли они – наши Скелеты. Это были неутомимые организаторы, превратившие обычный школьный день в праздник с большой буквы.

Они трудились с поразительной самоотдачей: классы заиграли новыми красками – георгиевские ленты, словно огненные нити времени, протянулись по стенам; плакаты с гордой надписью «С Днём Победы!» стали знамёнами этого дня; тематические стенды рассказывали без слов о подвигах предков. Всё было продумано до мелочей; атмосфера получилась не просто праздничной, а пронзительно искренней, будто сама история спустилась в школьные коридоры. Отражения красных флагов дрожали в оконных стёклах, как трепетные сердца, напоминая о цене Победы.

В эту торжественную симфонию вплелись фигуры ветеранов – девяностолетние старцы с медалями, с орденами чести на груди. В руках у каждого – скромные букетики гвоздик, будто хранители памяти, готовые передать эстафету новым поколениям. Они передвигались медленно, с трудом, но в их походке читалась несгибаемая гордость; их глаза, выветрившиеся временем, но не утратившие блеска, с изумлением скользили по стенгазетам, историческим фотографиям, и на мгновение реальность размывалась: они переносили себя в другую эпоху, в то время, которое защищали.

– Неужели такие школы есть? – с недоверием прошептал ветеран с тонкими, как паутинка, седыми усами, внимательно разглядывая стенд с детскими рисунками. Его пальцы, испещрённые морщинами, осторожно коснулись бумаги, будто боясь разрушить хрупкую реальность.

– А ведь я в этом классе когдато учился – неожиданно добавил другой, с медалями, плотно прижатыми к груди, словно они были частью его самого. Его взгляд задержался на старой фотографии у окна – там, где когдато стояла парта, за которой он мечтал о будущем. – Вот здесь сидел – он провёл рукой по стеклу, пытаясь стереть пыль десятилетий.

Один из ветеранов, нам с вами уже знакомый, весь погрузившись в себя, и явно, уже наполнившись в душе, тихо поделился с товарищем:

– Я в метро ехал сюда Молодой человек сидел, ноги вытянул широко, в ушах – эти штуки для музыки Видел меня, но места не уступил Ну и молодёжь пошла – в его голосе сквозила горечь.

Но, переступив порог школы, он словно вдохнул другой воздух. Уважение, исходившее от стен, от ребят с красными галстуками и забавной черепашкой, от Скелетов, наполнило его сердце теплом.

Знакомство с Скелетами стало для ветеранов настоящим потрясением. Сначала – ступор: форма «Дружина Иваныча», алые галстуки, чёткая, почти советская речь. Но вскоре лёд растаял. Узнав о научном эксперименте, ветераны расслабились, их лица озарились улыбками. Скелеты, будто ожившие герои прошлого, покорили стариков мгновенно. Ветераны обращались к ним по именам, с теплотой, почти отеческой, а на остальных школьников почти не обращали внимания.

– Ах, какая праздничная линейка у вас была, ребята! – не сдержал восторга ветеран с живыми, искрящимися глазами. Он остановился перед мальчиком в красном галстуке, как перед отражением своего юного «я». – Как же вас там?

– Мы – «Дружина Иваныча», – с гордостью ответил мальчик, чеканя слова, словно отдавая честь.

Это наши Скелеты, это они всё неловко вскрикнула Ксюша Петрова, резко влетев в разговор и чуть не напугав ветерана.

– Да-да! – воодушевился ветеран; его голос дрожал от эмоций. – Первый раз такое вижу! Столько школ нас приглашали, но у вас я прям как дома Ваши Скелеты – умницы! Это же наши дети, наши советские Юлечки и Танечки – он на мгновение замолчал, будто сражаясь с подступающими слезами, затем повернулся к старому товарищу-брату и добавил с тёплой улыбкой: – А помните, как мы в пионеры вступали? Я тогда так волновался, что галстук надел задом наперёд! Хаха!

Эмоции переполнили ветерана; он прикрыл лицо носовым платком, скрывая слёзы радости и ностальгии. Его товарищ, слушая этот рассказ, тихо кивнул, вспоминая собственные шалости из далёкого прошлого.

Цветы, открытки, подарки лились рекой. Скелеты, идеально, как дирижёры, вели этот праздник, отодвинув на второй план учителей, старших, даже директора. Они сопровождали ветеранов по школе, рассказывали, показывали, благодарили за мирное небо. Сегодня медали ветеранов блестели, как никогда.

Кульминацией стал праздничный концерт в актовом зале – снова творение рук Скелетов. Стихи, музыкальные номера – всё было пронизано уважением к подвигу предков. Ветераны аплодировали стоя, светились, кричали «Браво!». А учителя и директор, наблюдая эту картину, впервые за долгие годы ощутили подлинную гордость.

- Дмитрий мой родной!. - кричал один из кругленьких, сияющих и бодрых ветеранов. Это был старичок, которому было лет восемьдесят семь, но его энергии, пожалуй, могли бы позавидовать и молодые. Сегодня, казалось, он не отрывал взгляда от Скелета-Дмитрия, его голова автоматически двигалась синхронно с движениями Скелета, он то и дело искал повода побольше побалагурить с Дмитрием, поделиться с ним воспоминаниями. Ох, как же хочется рассказать ему всё! Ветеран однозначно помолодел лет на двадцать.

Но самым трогательным моментом стал финал мероприятия. Когда последние аккорды стихли, Скелеты выстроились в линию у входа в школу. В их «руках» – маленькие белые коробочки. По команде они одновременно открыли их, и в небо взмыли белые голуби; лёгкие, как мечты, они кружили над школьной площадкой, в лучах солнца, словно унося с собой благодарность потомков. Скелеты, «Дружина Иваныча», Ветераны, Учителя, Школьники и даже ненавидящие школу, подростки, в эти секунды, как одна семья, молча смотрели, как белые птицы, отражаясь в стёклах школьных окон, устремились к горизонту. Их полёт стал живым символом надежды, соединившим прошлое, настоящее и будущее. А гвоздики, оставленные ветеранами у школьного мемориала, словно шептали ветру: «Мы не забудем».

Когда отзвучали последние поздравления, посвящённые девятому Мая, в классе воцарилась уютная, чуть ленивая атмосфера. Младшеклассники доедали свои тортики – кто с мечтательной улыбкой, кто с детской торопливостью. Парты, сдвинутые в спешке подготовки к мероприятию, теперь образовали огромный стол с угощениями.

В этом сладком хаосе особенно выделялся один мальчик. Его глаза горели восторгом, голос звенел от предвкушения: – Мой папа скоро купит «Гейм Бой»!

Друзья жадно ловили каждое слово, их взгляды горели завистью и восхищением.

– Синий «Гейм Бой», я хочу синий Кстати, он нашёл место, где можно купить картриджи за дёшево. У меня будет столько игр

Его голос дрожал от предвкушения, будто он уже держал в руках заветную коробку.

А неподалёку, Ветераны уже прощались со школой. Их лица светились тихой радостью, они уносили с собой частичку этого дня. Они выглядели довольными, и действительно счастливыми.

Учительница вбежала в класс и взмахнула руками:

– Так, дети, быстро идёмте, попрощаемся с Ветеранами, быстро-быстро!

Дети сорвались с мест: смех, топот, радостные возгласы. Но Ветераны уже не смотрели на них. Школьники, с их шумом и смехом, стали просто фоном; они стали декорацией в этом прощальном спектакле. Ветераны были погружены в свой мир – мир воспоминаний, уважения и тихой благодарности.

И вот, один из Ветеранов, с благородной осанкой, элегантно наклонился перед металлической фигурой. Его движение было почти театральным. Он поцеловал костяную руку Скелета-Татьяны. Губы нежно коснулись холодной металлической руки. Поцелуй ветерана был настоящим, он словно вылил в этот жест всю свою душу, душу, которая была сегодня невероятно согрета. Сколько же в этом жесте было тепла и искренности...

И голос Ветерана, мягкий и проникновенный, наполнил коридор:

– Спасибо тебе, Танечка. И всей школе, за такой день.

Глава 7. Дыхание по Вилунасу, Таркан и Черепаха-Скелет, и Школа, где Пушкин улыбается?

Алла и Антон, сотрудники научно-исследовательского института, сидели, взявшись за головы, и смотрели друг на друга с сожалением. Весь институт словно дребезжал от вальса Хачатуряна, который был включён на полную громкость, и доносился из лабораторной Ивана Ивановича. Алла с нежным и каким-то обречённым выражением лица поглядывала на Антона, прикусив губу так, словно говоря – «ну чем же тебя утешить?». Антон смотрел в сторону двери кабинета лабораторной Иваныча, и с такой напряжённой физиономией, будто сейчас полетит по коридору, вышибет ногой дверь и что ни будь с ним сделает. Алла будто чувствовала эти его мысли, и сама думала о том же, и в следующую секунду оба зажались, почувствовав вину – «боже, как они могли о таком даже подумать?», а затем – «какие мы плохие всё-таки », а затем – «но ведь это ни в первый раз, каким бы он не был гениальным учёным, этот Иваныч, но уши дребезжат уже неделями, потолок и стены постоянно будто в землетрясении» , а затем – «а может мы преувеличиваем? да нет .». И наконец, Антон, видя, что Алла уже осторожно пытается ласкать его плечо, чтобы немного утихомирить его пожар внутри, сначала хулиганисто показал средний палец в сторону двери лабораторной, а потом положил конец этой игре в молчалку и высказался:

Антон: Он спятил Аллочка мы тут ни сможем работать, он с ума сошёл

Алла: Может поговорить с ним? А? давай зайдём к нему как ни будь, а чего? Почему нет? С вином, с бонбоньеркой .

Антон: Ага, празднично зайдём и скажем – можете пожалуйста не включать на полную Хачатуряна?

Алла: Антон я серьёзно. Как ни будь мягко намекнём ему. И вообще мы же в конце концов работаем вместе, представляем этот, как он говорит, выдающийся институт. Когда в последний раз мы с ним беседовалито? Зайдём и расспросим его о роботах этих Ты вообще в курсе как они там престиж этой Пушкинской школы подняли? Это же повод его поздравить, это же считай Иван Иваныч совершил подвиг для школы.

Антон: Не знаю вообще это больная тема, он же полжизни с этими роботами мучился ... там и государство ему мешало, не давали ему эти эксперименты проводить ...

Алла: А мы не будем говорить с ним о прошлом, просто поздравим со школой, чуть-чуть расспросим о Скелетах, он же их любит как живых, ты заметил? Мы тоже будем их ласково называть, и в конце мягко попросим насчёт музыки.

Антон: Ну не знаю, что-то мне ни хочется так с ним сближаться, честно ...

Учёный Иван Иванович валялся на диване, погружённый в таинственный ритуал; его дыхание было неровным, прерывистым; он будто исполнял некий священный танец воздуха, механически втягивая и выталкивая его из лёгких. В лаборатории царил хаос звуков: громко, почти вызывающе, гремел вальс Арама Хачатуряна к драме Михаила Лермонтова «Маскарад». Роковые интонации, нежность и фатализм гениального композитора заполняли стены лаборатории, сплетаясь в причудливый гобелен эмоций. Музыка резала слух, вибрировала в воздухе, а Иван Иванович лежал с закрытыми глазами, полностью растворяясь в мелодии; его лицо сейчас выглядело почти блаженным. Лёгкая улыбка то и дело проскальзывала на его губах, как будто он общался с невидимым собеседником. Вокруг него царил творческий беспорядок: на столе и диване хаотично были раскиданы тоненькие книги с загадочным названием «Рыдающее дыхание». Их потрёпанные корешки и загнутые страницы рассказывали о долгих часах, проведённых за изучением этой странной методики.

Внезапно тишину разорвал звук открывающейся двери. В лабораторию ворвался Кирилл, его лицо выражало смесь ужаса и недоумения. Он застыл на пороге, будто столкнулся с чемто потусторонним. Несколько секунд он молча разглядывал отца, затем стремительно подошёл к магнитофону и резко выключил музыку. Тишина обрушилась на комнату, как тяжёлый занавес.

– Пап, от твоего Хачатуряна уже все стены института ходуном ходят! – воскликнул Кирилл с раздражением. – Мы не на светском балу! Вот поедешь на дачу – и там слушай Хачатуряна сколько влезет!

Иван Иванович резко распахнул глаза, будто его выдернули из сладкого сна. Его лицо озарила широченная улыбка, почти детская.

– Сыночеееек ну ты чего? – протянул он с нарочитой обидой. – Какая дача, опять ты за своё?

Кирилл окинул взглядом разбросанные книги, и его брови удивлённо взметнулись вверх.

– Это ещё что такое, пап? – спросил он, указывая на стопку брошюр.

Иван Иванович вскочил с дивана с юношеской энергией, схватил одну из книг и торжествующе поднял её в воздух.

– Родноййй! – воскликнул он с энтузиазмом. – Это волшебная вещь! Это методика рыдающего дыхания! Её открыл этот вот потрясающий мужичок эээ Юрий Вилунас!

Кирилл нахмурил брови, его лицо стало серьёзным.

– Пап, ты в своём уме? – спросил он с ноткой отчаяния.

Иван Иванович, не замечая нарастающего напряжения, пустился в объяснения:

– Сынок, мы дышим неправильно! Выдох должен быть продолжительнее вдоха – только тогда образуется правильный газообмен в организме, и никаких болезней, сыночек! Во времена моего СССР был же профессор Бутейко – он говорил то же самое, и доказал, что правильный газообмен, это когда в организме в три раза больше углекислого газа, чем кислорода. Он же объяснял, если газообмен нарушается изза короткого носового выдоха, то молекулы кислорода, которые мы вдыхаем, слишком прочно соединяются с гемоглобином крови, который разносит кислород по всем органам и мышцам Только вот не послушали наши врачи Дада, сын, тот кислород который ты вдохнул часдва назад, он в органы весь ни попал часть кислорода прочно соединилась с гемоглобином, изза неправильного короткого носового выдоха, и

Кирилл повысил голос, его терпение достигло предела:

– Пап, хватит! Ты опять ищешь волшебные таблетки?

Иван Иванович широко улыбнулся, будто не слыша упрёка в голосе сына.

– Сыынннооочееек! Какие таблетки? Какие лекарства? – воскликнул он с воодушевлением. – Вот почитай! – он ткнул пальцем в книгу. – Природа, создавая нас, не рассчитывала на лекарства. Все механизмы внутри нас – мы просто неправильно дышим!

Кирилл тяжело вздохнул, его плечи поникли.

– Пап, дыши сколько угодно, как хочешь. Но я тебя снова предупреждаю: ещё раз узнаю, что тебе было плохо – и без спроса отвожу на дачу.

– Какая дача, Кирюша? – перебил его Иван Иванович с азартом. – Я сегодня разговаривал с Козловским. Ты не представляешь, как школа меняется! В мою Дружину каждый день ребята добавляются, уже субботники проводят!

Кирилл посмотрел на отца с нескрываемым беспокойством. Его голос стал жёстким, почти холодным:

– Пап, меня сейчас интересует только твоё здоровье. Пожалуйста, не навреди себе этими книжками. Если это поможет – я буду счастлив. Но если почувствуешь чтото не то, станет хуже – немедленно прекращай.

С этими словами Кирилл развернулся и вышел из лаборатории, оставив отца наедине с его увлечением. Дверь за ним захлопнулась с глухим стуком, словно поставив точку в этом странном диалоге двух поколений. В комнате снова повисла тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Ивана Ивановича, который уже погружался в очередную дыхательную практику, совершенно не замечая ухода сына.

Алла всё же убедила Антона отправиться к Иванычу, и они подготовились: в руках Аллы уютно устроилась бонбоньерка, а Антон сжимал бутылку вина, словно это был щит в предстоящем сражении. Парочка замерла у двери лаборатории, откуда доносилась какофония звуков – очередная «симфония» Иваныча. Антон стукнул в дверь со всей силы. К их удивлению, учёный услышал стук. Музыка оборвалась резко. Потом дверь энергично распахнулась, и на пороге возник Иваныч, весёлый, тощий, он буквально налетел на гостей, жадно изучая угощения острыми глазами. Алла и Антон невольно отпрянули от неожиданного буйства учёного. «Надо же, – пронеслось в их головах, – застали Иваныча в такой бодрости!»

– Милыеее моии, какой сюрприз! – пропел Иваныч писклявым голосом, будто заводная игрушка.

Алла и Антон обменялись красноречивыми взглядами, но их «радость» была столь же искренней, как улыбка статуи. Алла пустилась в искусственное ликование, её голос звенел, а Антон же ограничился натянутой улыбкой, больше напоминающей гримасу боли.

– Иван Иваныч, мы вас не побеспокоили? Мы только хотели вас поздравить – пролепетала Алла.

– Проходите, мои хорошие, ну что вы! – махнул рукой учёный, уже предвкушая сладости.

В одно мгновение Иваныч втащил гостей в лабораторию и с такой ловкостью усадил их на диван, что те этого даже не заметили. Лаборатория для них представляла собой хаос гениальности: разбросанные книги, мерцающие приборы, обрывки формул на стенах. Алла, стараясь не выдать своего волнения, мысленно репетировала заготовленные фразы; её взгляд уже нервно скользил по комнате, пытаясь найти выход. Антон же выглядел так, будто его зажали с обеих сторон; его лицо уже кричало: «Надо бежать!»

– Иван Иванович, позвольте вас поздравить с успехами в школе имени Пушкина! Это невероятно, теперь это лучшая школа во всей стране! – выпалила Алла, словно сдавала экзамен.

Иваныч, поглощённый изучением конфет, лишь мельком взглянул на неё. Его хитрый прищур и полуулыбка заставили Аллу недоумевать.

– Милая, это только начало, ну что ты, – произнёс он с философским спокойствием, будто речь шла о погоде.

Эта фраза повисла в воздухе, брови Антона искривились, но Алла, не теряя самообладания, продолжила:

– Мы с Антоном гордимся, что являемся частью этого института

– Очень мило, – ухмыльнулся Иваныч, вновь погружаясь в конфеты, из которых никак ни мог выбрать одну, он словно изучал их.

Антон одним глазом таращился на книги, разбросанные рядом с ним на диване, с названием «Рыдающее дыхание», и от этого странного названия он чувствовал, как по спине пробегает холодок. "Как интересно, думал он, озираясь то вверх, то вниз, вроде бы мы в одном институте с Иванычем, а ощущение, что попали в другой мир".

Диалог продолжался в том же ключе: Алла тараторила, словно заведённая, а Иваныч реагировал короткими фразами, больше похожими на загадки.

Наконец, Алла, собрав всю свою смелость, перешла к главному:

– Дорогой Иван Иванович, у нас к вам одна маленькаямаленькая просьба

– Я весь во внимании, дорогая, – учёный уставился на неё с преувеличенным интересом, будто она собиралась раскрыть тайну мироздания.

– Вы не могли бы делать музыку чуть тише? Она слишком громко гремит, и нам иногда трудно сосредоточиться

– Милая, музыка должна вдохновлять, а не мешать, – назидательно произнёс Иваныч, и договорил после недолгой паузы. – Но я подумаю. Ну хорошо, мои сладкие, мне пора немного отдохнуть, у меня сегодня ещё так много работы

Миссия провалилась, и Алла и Антон поднялись с дивана с видом побеждённых рыцарей. По пути к двери Алла, уставшая от своей болтовни, почувствовала лёгкое головокружение и слегка покачнулась.

– О, Аллочка, ну что, голова закружилась? Мы же даже вина не попробовали, что такое? – всполошился Иваныч.

– Всё хорошо, Иваныч, не обращайте внимания, это бывает

– Как это не обратить? – воскликнул учёный, хватая её за руку.

Затем, с ловкостью фокусника он метнулся к дивану, и вернулся с книгой «Рыдающее дыхание».

– Вот, милая, почитай. Голова кружится от нехватки кислорода. Пару упражнений – и никаких покачиваний и головокружений!

Алла и Антон натянуто улыбнулись, изображая искреннюю благодарность. Когда Иваныч энергично вытолкнул их из лаборатории и прихлопнул дверь, оба выдохнули с облегчением.

– Ну что я говорил? – раздражённо буркнул Антон, как только они оказались в коридоре.

Алла молча кивнула. Похоже, музыка продолжит греметь, а их единственная надежда, – освоить «Рыдающее дыхание».

***

Учебный день угасал; день насыщенный и ровный, как свеча, догоравшая уже в сумраке кабинета директора. Здесь, в этом оплоте школьных порядков, разгорался негромкий, но напряжённый спор. Семён Козловский, словно загнанный в угол зверь, пытался отстоять привычные устои; он отчаянно пытался переубедить Скелетов, явившихся к нему с дерзким, почти революционным предложением.

Четверо Скелетов, будто стальные часовые, выстроились перед директором. Их позы были безупречны, а взгляды – холодны и непреклонны. Они принесли с собой не просто идею, а целый план переустройства школы им. Пушкина: изменение школьной программы, увеличение количества уроков и собственноручно составленное расписание.

Козловский нервно крутил в пальцах сигарету, пуская клубы дыма прямо на лист бумаги с расписанием, дым застилал глаза, строчки расплывались, превращаясь в хаотичный узор. «Вот бы этот дым поглотил всё разом, – мелькала у него мысль, – и избавил от необходимости принимать решение». Но Скелеты не давали ему ни секунды передышки.

– Директор, нужно срочно улучшить расписание, слишком мало часов, – чеканили они в унисон.

Козловский вжался в кресло, будто оно могло стать его последним оплотом. Он сидел неподвижно, словно парализованный, не в силах больше сопротивляться лавине аргументов. Скелеты же, видя его слабость, только усиливали натиск. Их голоса звучали всё более повелительно, фразы повторялись.

– Может может сначала всётаки посоветоваться с министерством? – с надеждой в голосе спросил Козловский, цепляясь за последнюю соломинку.

– Директор, оставьте эту заботу нам, –произнесла Скелет-Татьяна. – Наша «Дружина Иваныча» подготовила идеальное расписание.

– А нагрузки не многовато? – с сомнением выдохнул Семён.

– Напротив – материал будет усваиваться лучше! – прозвучал уверенный ответ.

– А если сложно будет запоминать? Всё-таки больше информации за день.

– Мы не запоминаем информацию, директор, – терпеливо объяснила Скелет-Татьяна, – мы учимся думать. Каждый ученик должен сам переваривать тему, развивая свою точку зрения.

На Козловского словно обрушилась невидимая тяжесть – будто сама атмосфера кабинета сгустилась, давя на плечи. Он чувствовал, как сопротивление покидает его, как воля уступает место неизбежности. После нескольких секунд он поднял руку в жесте капитуляции:

– Хорошо, со следующей недели, будет по вашему расписанию!

Скелеты, будто получив команду «вольно», развернулись и покинули кабинет, оставив директора наедине с дымящейся сигаретой.

Тем временем в пустующем классе развернулась другая сцена. Пожилой усатый учитель истории, которому было уже за шестьдесят, терпеливо ждал, пока Скелеты завершат свои дела. Именно здесь они провели несколько часов, скрупулёзно обсуждая и составляя новое расписание. Члены «Дружины Иваныча» оказались лишёнными права голоса – им предстояло узнать обо всём лишь завтра. Теперь Скелеты возвращались в класс, чтобы забрать свои школьные принадлежности. Учитель, устав от ожидания, позволил себе небольшую слабость – прикрыл глаза, погружаясь в дремоту. На парте, неподалёку от него, неподвижно стояла СкелетЧерепаха. Её оставила здесь СкелетЮлия, попросив учителя присмотреть за ней.

Но когда Скелеты вошли в класс, тишину разорвал возглас изумления:

– Товарищ, где моя Черепаха?! – громко воскликнула Скелет-Юлия, обращаясь к учителю.

Тот резко вздрогнул, будто его ударило током, и мгновенно вскочил на ноги.

– Вы что себе позволяете?! – возмутился Скелет-Георгий. – Мы доверили вам заботу о Черепахе!

– Да господибоже, куда она улетела – пробормотал учитель. Растерянно озираясь, он начал лихорадочно искать пропажу, заглядывая под парты и в углы класса.

– Немедленно отыщите мою Черепаху! – прогремела СкелетЮлия.

Но Черепахи нигде не было.

Похитителем Черепахи-Скелета оказался тот самый турецкий мальчик – младшеклассник с прозвищем «Таркан», настоящее имя мальчика было сложным для произношения. Вечный неудачник в игре в сотки, он давно затаил обиду на судьбу и сверстников. Его семья когда-то покинула Стамбул, проследовала через Петербург и наконец осела в Москве. Родители Таркана влюбились в Россию с первого взгляда – ещё во время туристического визита. Эта любовь стала толчком к непростому, но решительному переезду. Но сейчас не об этом

Таркан мчался к дому, крепко прижимая к груди Черепаху-Скелета. Его взгляд метался по улице – острые, взволнованные глаза выискивали любого прохожего. «Они уже ищут меня?» – пульсировала мысль в голове. Страх сжимал сердечко ледяными пальцами: он только что совершил кражу – похитил Черепаху-Скелета Юлии. Эта шалость могла обернуться настоящей катастрофой.

Желание завладеть Черепахой терзало Таркана с самого первого дня, как он увидел её в руках Скелета-Юлии. Ни одна игрушка в мире не вызывала у него такого безумного влечения. Эта одержимость долго тлела внутри, словно уголёк, пока не превратилась в чёткий, выверенный план. И вот – звёздный час настал!

Всё сложилось идеально: после уроков Скелеты ушли из кабинета, оставив Черепаху на парте. Учитель, погружённый в дремоту, не заметил ничего. Таркан действовал как настоящий разведчик: бесшумно проскользнул внутрь, схватил драгоценный трофей и исчез так же незаметно, как появился.

Теперь главная задача, спрятать улику так, чтобы даже родители ничего не заподозрили. Мальчик спрятал ЧерепахуСкелета под рубашку, потом демонстративно схватился за живот, изображая приступ боли, и прошмыгнул в квартиру.

– Что с тобой, Тарканчик? – встревожилась мать, открывая дверь и видя сгорбленную фигуру сына.

– Это живот болит чутьчуть – пробормотал Таркан, спеша скрыться в своей комнате.

– Ты что там съел опять? – недовольно буркнула мать.

– Всё хорошо, ВАЙ, пройдёёёт, – отрезал он, поспешно закрывая дверь.

Мать, выдохнув с облегчением, отправилась доделывать борщ. А Таркан, не теряя ни секунды, спрятал Черепаху под кровать. Затем нарочито бодро вышел к родителям, и настолько радостный, что у матери промелькнули первые подозрения, но она быстро отмахнулась от них, списав всё на детскую шалость.

Несколько часов спустя родители Таркана отдыхали в гостиной, погружённые в неспешную беседу. А в это время их сын, позабыв обо всём на свете, самозабвенно любовался своей добычей. ЧерепахаСкелет лежала на деревянном столе, и Таркан не мог оторвать от неё взгляд. «Она моя! Моя!» – пульсировала мысль, наполняя сердце мальчишку ликованием. Он осторожно трогал искусственные кости, изучал сложный панцирь, переворачивал игрушку, пытаясь разгадать её секрет.

И вдруг пронзительный писк разорвал тишину комнаты! Таркан замер, словно поражённый молнией. «Что я сделал?!» – пронеслось в голове. Но прежде чем он успел осознать происходящее, случилось нечто совершенно невероятное.

Черепаха-Скелет сорвалась с места с молниеносной скоростью, словно оживший механизм. В одно мгновение она преодолела расстояние до окна и вылетела наружу! Ударившись о ветки ближайшего дерева, игрушка повисла, будто застыв в нереальности.

Сердце Таркана колотилось как сумасшедшее. Он не мог поверить своим глазам. «Почему она летает?!» – крик разносился в голове мальчика. – «Пооччеемууу?»

Злость и изумление смешались, лицо мальчика исказилось, глаза горели огнём – и гораздо более ярким, чем когда он проигрывал в сотки.

Таркан метался у окна, пытаясь достать игрушку. Он взобрался на подоконник, но расстояние оказалось слишком большим. Паника нарастала. Решение пришло внезапно: швабра на кухне! Нужно добраться до неё, не привлекая внимания родителей.

Удача была на его стороне: родители увлечённо беседовали в гостиной. Таркан бесшумно проскользнул на кухню, схватил швабру и вернулся к окну. Лопатка почти доставала до Черепахи ещё немного ещё чутьчуть! Но каждый раз расстояние казалось непреодолимым.

Послышались шаги родителей за дверью! Их смех, доносившийся из гостиной, становился всё ближе. Напряжение достигло предела. Мать уже звала сына, собираясь войти в комнату. Время будто остановилось.

«Всего лишь достать Черепаху лопаткой, аккуратно перенести в комнату и спрятать под кровать» –успокаивал себя мальчик. Но проклятая лопатка никак не могла зацепить игрушку! Секунда другая третья И вдруг – успех! Лопатка коснулась Черепахи, и Таркан, не сдержавшись, издал победный возглас. Облегчение обрушилось на него мощной волной. Он осторожно перенёс игрушку в комнату, слез с подоконника и в этот момент дверь распахнулась! Мать вошла в комнату. Таркан застыл со шваброй в одной руке и ЧерепахойСкелетом в другой.

Теперь ему предстояло объясняться с матерью. А хуже всего, существовала реальная угроза, что вся школа узнает о его проделке. Какой позор тогда ждёт его!

Таркан промолчал о том странном мгновении, когда Черепаха-Скелет, будто одушевлённая, сорвалась с места и с неуловимой скоростью вылетела в окно. Мальчику казалось, что эта аномалия – личный кошмар, в который никто не поверит; лучше оставить тайну себе. Наказание обрушилось на мальчика с холодной методичностью, Скелет-Юлия взяла дело в свои руки. По её распоряжению Ксения Петрова создала настоящий «памятник позору». Это был огромный плакат; на нём Таркан был запечатлён в самый постыдный момент: с жадным взглядом, тянущимися к Черепахе руками. Огромные буквы кричали: «Позор Таркану!» А вокруг, как зловещие птицы, кружили слова «Вор». Этот плакат стал центром школьной вселенной на несколько дней. Когда школьники проходили мимо, то не упускали случая отпустить едкую шутку; тут же начинались смех, шёпот, улюлюканье Теперь его судьба была решена: «Дружина Иваныча» – место перевоспитания, куда его и отправили.

В тот день Таркан стоял во дворе школы, уже заранее опустив голову, хотя никого ещё рядом не было. Он стоял, словно провинившийся солдат на плацу. На нём уже красный галстук; и галстук, будто клеймо, обжигает шею, а значок с изображением «черепахи в очках» словно не перестаёт насмехаться.

И мальчик стоял, ссутулившись, и пытался угадать, с какого краю послышатся эти металлические звуки, эти кости. И Таркан ждал.

Ой, кажется слева. Да, уже слышны шаги. Таркан вдохнул. И в поле зрения появилась Скелет-Татьяна. Её походка выглядела и впрямь пугающе: это были ровные, чёткие шаги, как у солдата на параде. Она остановилась перед ним, такая прямая, холодная. Между ними повисла тяжёлая тишина.

– Ну что, товарищ, будет перевоспитываться? – голос Скелет-Татьяны прозвучал, как команда на построении. В нём не было ни капли сочувствия, только стальная решимость.

И кое как, с трудом, Таркан поднял глаза, полные вины. У! Вот он череп, повис над ним, закрыв собой всё небо. Мальчик молча кивнул, и быстренько опустил голову, только бы не видеть. Ни теряя ни секунды, Скелет-Татьяна вынесла первый приговор:

– Начнём с чтения обязательной литературы. Марш за мной в библиотеку.

***

Двор школы имени Пушкина окутан неестественной, звенящей тишиной, словно сама жизнь отступила, оставив после себя лишь остывший контур былой суеты. Нет больше мусора на асфальте, теперь это чистый двор. Нет ни визга тормозов у гаражей, ни весёлого хаоса игр, ни беготни по коридорам, – только безмолвие, тяжёлое, как свинцовые тучи перед грозой.

В кабинете директора, довольным видом выпрямившись у окна, стоит Семён Козловский. Его взгляд прикован к портрету Пушкина – тому самому, который долгое время молчаливо наблюдал за хаосом. Вдруг директору кажется, будто портрет ожил: губы Пушкина чуть изогнуты в едва заметной улыбке, а глаза будто следят за ним с лёгким прищуром.

Козловский невольно улыбается в ответ, качает головой и шепчет, обращаясь к великому поэту: – «У лукоморья дуб зелёный».

Он делает глубокую затяжку сигаретой, и дым, завиваясь кольцами, кажется ему похожим на причудливые узоры пушкинского стиха. Директор переводит взгляд в окно – и вдруг понимает: Пушкин будто описал именно эту картину. Не идеальную чистоту, не наведённый порядок, а нечто большее – стихийную гармонию, которая всегда жила в этой школе, прячась за беспорядком.

Что такое порядок? – задумывается Козловский. Просто ли это ровные ряды парт, чёткое расписание уроков, отчёты, подписанные в срок? Или невидимая ткань, скрепляющая школу в единое целое?

«У лукоморья дуб зелёный» – эти слова вдруг приобретают для него новый смысл. Дуб – символ порядка, устойчивости, корней. Но вокруг него – целое царство стихий: русалки, леший, кот учёный Хаос и порядок сосуществуют, дополняя друг друга. Так и в школе: жёсткая структура нужна, но она не должна вытеснять живую энергию детства.

Директор интенсивно чешет свою лысину, и всё больше начинает понимать: его задача – не уничтожить «стихийную гармонию», а вписать её в рамки порядка. Найти баланс между рутиной и вдохновением, между правилами и свободой. Сделать так, чтобы школа оставалась «дубом у лукоморья» – крепким, надёжным, но окружённым волшебным миром детских открытий.

Эта мысль приносит ему странное облегчение. Порядок – не враг, а инструмент. Главное – не дать ему стать самоцелью, не превратить школу в механизм, где всё работает, но ничто не живёт.

А тем временем, у школьных ворот, словно две тени, стоят Вова и Пельмень. Они только что освободились из «Дружины Иваныча» – их признали перевоспитанными. Но в их позах нет ни радости, ни облегчения. Они стоят, ссутулившись, будто вся энергия покинула их тела, оставив лишь оболочку. Их глаза потухли, движения стали механическими, а лица выражают лишь одно – усталость. Усталость от борьбы, от попыток противостоять неизбежному.

– Чё-то Юра сразу домой ушёл, – шепчет Пельмень, будто боясь нарушить хрупкую тишину.

Вова лишь мельком вздрагивает, но не отвечает. Он словно отгородился от мира невидимой стеной, не желая даже думать о происходящем.

– Ничё, – выдавливает он наконец, и в этом коротком слове – вся тяжесть их поражения.

Перед глазами обоих проносятся кадры, словно фрагменты кошмарного фильма: парк, Скелет-Татьяна холодная и непреклонная; их собственные руки, приковывающие скворечник к дереву И эти проклятые красные галстуки, будто ярлыки на изгоях. Унижение, стыд, бессилие – всё это отпечаталось в их памяти, как шрамы на коже.

Пельмень бросает короткий взгляд на Вову. Он ищет в его лице хоть искру надежды, хоть намёк на прежний боевой настрой, на идеи о «партизанском отряде» против Скелетов. Но видит лишь пустоту – глубокую, бездонную.

– Ну ладно, я пошёл домой – произносит Пельмень, и в его голосе слышится окончательное смирение.

Вова провожает его взглядом, в котором плещется отчаяние. Он стоит, словно статуя, пока фигура Пельменя не растворяется в закатной дымке.

Глава 8. Кажется, они чувствуют

Четверо Скелетов выстроились посреди школьного двора – со стороны это выглядело так, будто они на парадном построении, их металлические тела держали гордую, безупречную осанку: как и прежде, они прямые и изящные; и они снова, неотрывно, изучали окружающий мир. Но сегодня их костяные лица устремились куда-то вдаль, за пределы двора, будто они пытались объять своими взглядами всю Москву, впитать её дух, и уловить невидимые ритмы огромного города.

– Прав был Арно Арутюнович – это лучший город Земли! – торжественно произнесла Скелет-Татьяна; её голос прозвучал будто глас древнего оратора.

В её электронных глубинах мгновенно ожила целая эпоха: не только мелодия легендарной песни, но и вся палитра историй, связанных с ней; и волна воспоминаний прокатилась по её базе данных.

- Москва майская. - произнёс Скелет-Георгий, словно катаясь в огромной истории. цветущая, молодая, радостная ...

И в этот миг, когда Скелет-Георгий заканчивал фразу, случилась неожиданность. Скелет-Юлия, нарушив безупречный порядок, уронила Черепаху-Скелета. Звук удара – холодный, металлический – разорвал тишину. Удар прозвучал как раскат далёкой молнии. Трое товарищей молниеносно обернулись; их пустые глазницы словно застыли в немом вопросе.

Металлическая Черепаха конечно же уцелела, но вибрация от падения эхом пробежала по корпусу Юлии. Её металлическое тело содрогнулось несколько раз, прежде чем она наклонилась, чтобы поднять маленькую спутницу. Движения Юлии потеряли привычную плавность; она принялась внимательно осматривать Черепаху, стала методично проверять каждый сегмент, выискивая даже малюсенькую трещину, которой быть не могло.

Скелеты – Татьяна, Георгий и Дмитрий – продолжали держать молчание, и застыли в ожидании; три вопросительных черепа беззвучно требовали объяснений. Что случилось с рукой Юлии?

– Никаких трещин, – наконец произнесла Юлия.

Но молчание не рассеивалось; трое товарищей продолжали смотреть на неё. И Юлия, не в силах выдержать этот немой допрос, уткнулась взглядом в Черепаху. Затем, словно ища спасения в разговоре, она тихо произнесла, почти шёпотом:

– Ганс Андерсен Как же его обожали в СССР

Трое Скелетов мгновенно прошлись по великой сказке в своих базах. Потом, первым отозвался Скелет-Георгий, и его слова повисли в воздухе, будто не заданный вопрос, будто вызов:

– Его сказки весь мир обожает!

После паузы, Скелет-Юлия выдавила слова так, словно они причиняют ей боль:

– «Гадкий утёнок» Это невероятная вещь ...

Она продолжала вертеть Черепаху в руках, крутила её, заново изучала каждую деталь, избегая встречи взглядом с товарищами.

И снова тишина повисла над двором, тяжёлая и вязкая, и Скелеты стояли, никто из них не решался продолжить разговор. А затем, послышался вдруг резкий, отрывистый стук! Скелеты одновременно повернули головы, их металлические шеи издали лёгкий скрежет. Никого! Лишь пустой двор, шелест листьев, и отдалённый шум из школы.

И только в последний миг Скелет-Юлия заметила мелькнувшую тень. Младшеклассник! Он стремительно мчался прочь, максимально быстро перебирая ножками, скрываясь за густыми ветвями деревьев.

Всё это время мальчик прятался за старой деревянной скамейкой, всего в нескольких метрах от Скелетов, и жадно ловил каждый звук, каждое слово. А потом, не выдержав любопытства, бросил в них камешек. И теперь убегал.

- Гадкий утёнок не гадким оказался. – наконец заговорил Скелет-Дмитрий, решив вернуться к сказке.

- Он нашёл своих товарищей, настоящих. – добавила Скелет-Татьяна. – и это главное.

И несколько раз, Скелеты повернули металлические головы в сторону школы. Кажется, на мгновение шум, смех и визги подростков за стенами школы отозвались в них совершенно подругому. Как только Скелеты войдут туда, смех притихнет. А уйдут, вновь настанет. И теперь каждый крик подростка из школы словно бил по металлическим головам.

А Скелет-Юлия всё ещё молчала, и уж точно не переставала прочитывать сказку; она так и не подняла свой череп, всё ещё продолжая бесшумно гладить Черепаху-Скелета своими металлическими пальцами, и возможно, она представляла в руках того гадкого утёнка, на месте черепахи-скелета.

Чуть позднее, когда солнце уже почти коснулось горизонта, окрашивая небо в нежные оттенки багрянца и золота, и когда уроки для младшеклассников подошли к концу, тот самый мальчишка – озорный, с живыми глазами – лёгкими прыжками мчался вдоль фасада научноисследовательского института. Внезапно он заметил Ивана Ивановича. Учёный стоял у входа в институт, погружённый в созерцание заката. Его поза была спокойной, почти медитативной – будто весь мир замер для него, кроме этого мгновенного великолепия неба; и это был один из редких случаев, когда учёный позволил себе отдохнуть, расслабить голову. Мальчишка весело замедлил бег, танцуя на месте, и, не сдержавшись, бросил учёному фразу с детской непосредственностью:

– Эти ваши роботы думают, что они – гадкие утёнки! Ахах!

Слова вылетели легко, как пёрышко, и тут же растворились в воздухе, а мальчишка расхохотался и помчался дальше. Он и не подозревал, какую бурю вызвал своими словами.

Ведь его фраза была не просто детской шуткой, она стала эхом недосказанного, отголоском того самого разговора Скелетов, который мальчик расслышал лишь фрагментами. Но в этой небрежно брошенной фразе таилась правда, и пугающе точная.

Где-то в металлических недрах Скелетов, за строками кода и гигабайтами данных, за холодной логикой алгоритмов, жила тень сомнения. Это чувствовала не только Скелет-Юлия; все четверо замирали перед этим невысказанным вопросом, как перед обрывом. В тот миг Скелет-Юлия наткнулась в своей базе данных на сказку Андерсена, и текст вспыхнул в её электронных цепях, как молния. Юлия вздрогнула, её кости будто пронзил электрический разряд, и она уронила Черепаху-Скелета, словно та подхватила этот импульс.

Теперь же, Иван Иванович всё стоял у научно-исследовательского института, не в силах сдвинуться с места. Его взгляд был прикован к закату, но мысли крутились вокруг услышанной фразы. И он стоял так долго, очень долго.

***

Сегодня учительница Екатерина Гусева праздновала день рождения, и в классе царила весёлая суета: дети шутили, обменивались историями, смеялись, а в коридоре позволяли себе расслабиться, превращаясь в озорных проказников, использующих праздничный день для невинных шалостей.

А потом, резко настал всплеск эмоций, когда в класс ворвался младшеклассник; как же его глазки горели восторгом, он держал в руках маленькую игровую приставку «Гейм Бой»; это была мечта, которую многие из ребят ещё не успели получить в подарок. В классе все замерли, широко раскрыв глаза. Их дружок, Глебушка, с гордостью крутил приставку в руках, а голос звенел от радости: – Это вчера папа мне купил!

И словно по команде, вся компания рванула за Глебушкой в коридор. Их взгляды, полные восхищения, были прикованы к консоли, на то, как она включается, как мерцает экран, как оживает в руках.

Среди этой шумной толпы выделялся один мальчик – Саша. Он стоял чуть в стороне, наблюдая за происходящим одним внимательным глазом. Его лицо не выражало эмоций, но в глубине взгляда читалась невысказанная тоска. Саша прекрасно понимал, что такая игрушка ему не светит: все в школе знали, что он из бедной семьи.

Глеб вдруг заметил Сашу. Его взгляд стал цепким, почти хищным.

– Чё смотришь? – голос Глебушки потерял привычную мягкость, и маска доброжелательности слетела в одно мгновение.

Саша постарался сохранить спокойствие; его лицо не выдавало эмоций, но внутри уже бушевала буря. Он продолжал смотреть на Глеба, словно пытаясь предугадать, что произойдёт дальше.

Глеб криво усмехнулся:

– Чё, поиграть хочешь? Так попроси маму, пусть купит! Хаха!

И тут же подхватили друзья:

– Да его мама никогда в жизни не сможет Гейм Бой купить, даже если они будут копить всю жизнь! Хахаха!

Смех разнёсся по коридору, ядовитый, как шипенье змеи. Глебушка уродливо раскрыл рот, и его глаза, ещё недавно такие милые, теперь напоминали волчьи.

А рот Саши немного приоткрылся, он словно не верил своим ушам. В этот миг он перестал быть ребёнком; перед Глебом стоял словно взрослый человек, поражённый глубиной человеческой жестокости. В глазах Саши читались вопросы: «Неужели они это сказали? Как они могли?»

В этот момент, как из ниоткуда, появилась Скелет-Татьяна. Она возникла рядом с Сашей так тихо, что никто не заметил её приближения. Её взгляд, острый, как лезвие, пронзил каждого в этой компании. Она стояла и изучала их, словно сканировала души, выискивая самое сокровенное, и её железные глаза остановились на Глебе – именно он указывал пальцем на Сашу, унизительно и гордо.

В следующий миг Скелет-Татьяна молниеносно выхватила приставку из рук Глебушки. Её металлические пальцы сомкнулись на корпусе игрушки, а затем, с хрустом разломили её пополам.

Глеб не поверил своим глазам, его челюсть отвисла. После небольшой паузы понеслось рыдание во всю мощь. В этот момент Екатерина Гусева вышла в коридор, и побледнела. Глеб тут же побежал к ней. Учительница опустилась на колени, обняла мальчика, словно младенца, и принялась утешать его, хотя сама не понимала, что произошло.

– Она сломала мой ГЕЙМ БОЙЙЙЙ!

Глеб кричал и рыдал, казалось, на всю школу.

Она сломала мой Гейм Бой!

Гусева подняла глаза, и тут же резко опустила их, будто не желая видеть СкелетТатьяну. В её сознании прочно засела мысль: любое действие Скелетов будет оправдано Козловским. Они – гордость школы, они восхитили ветеранов, значит, это правильно.

Учительница продолжала крепко обнимать Глебушку, пока тот не утихнет, и продолжала намеренно избегать взгляда СкелетТатьяны, и словно отрекаясь от всего, что видела.

А Скелет-Татьяна всё ещё стояла там, будто погружённая в глубокий внутренний диалог. Её лицо не выражало эмоций, но в её позе читалась растерянность: «Зачем я это сделала? Я что-то увидела? Я что-то почувствовала? Моя программа не предусматривала таких действий»

Екатерина Гусева не знала, что в этот момент у подоконника стоял другой мальчик. Его боль была куда глубже, чем слёзы Глебушки. Она не утихнет за пару минут, не исчезнет от громких рыданий. Эта боль могла остаться с ним надолго – боль от одного короткого, но жестокого слова.

А Скелет-Татьяна всё ещё не шевелилась, застывшая в раздумьях, она словно пыталась найти ответ на вопрос, который не вписывался в её программу: что же заставило её вмешаться?

Позднее, в школьном дворе, мальчик Глеб, никак не мог найти себе места. Он крутился на одном месте, будто заведённый волчок, топча носками кроссовок выцветшую траву. Его лицо было напряжённым, губы сжаты в тонкую линию – он всё ещё не мог смириться со сломанным Гейм Боем. Как он посмотрит в глаза отцу? Что скажет?

Вдруг из-за угла появилась Скелет-Татьяна. Её металлические шаги отдавались в тишине двора едва слышным звоном, а пустые глазницы будто впитывали все эмоции вокруг. Она неспешно приблизилась к Глебу, и тот замер, как кролик перед удавом.

– Мальчик, где я могу купить тебе Гейм Бой?

Глеб растерялся, его щёки вспыхнули, он стал переводить взгляд с земли на Скелета, со Скелета на землю, не в силах поверить своим ушам. Сердце застучало быстрее – неужели это не сон?

– Ээ «Электроника» на Пресне – выдавил он наконец.

В этот момент в глазах Глеба вспыхнул целый фейерверк эмоций: удивление, надежда, и радость, да такая яркая, что кажется весь двор вдруг осветился.

– Поняла, – коротко ответила Скелет-Татьяна, развернулась и ушла.

Для мальчика, её уход оставил после себя ощущение нереальности происходящего.

Чуть позже СкелетТатьяна обратилась к Иван Ивановичу так:

– Иван Иванович, произошла техническая ошибка. Я сломала игрушечную приставку ученика. Прошу исправить ситуацию и приобрести два Гейм Боя. Один – для пострадавшего мальчика, а второй – для ученика, который не может себе позволить эту игрушку. Восстановим социальное равенство, это необходимо.

Иван Иванович долго смотрел на Скелета-Татьяну; прищурившись, он словно пытался прочесть что-то за словами. Его лицо не выражало никаких эмоций, это была лишь холодная сосредоточенность. Затем он кивнул:

- Конечно, Танечка, молодчина!

Вскоре сын Иваныча, Кирилл, сел в машину и поехал в "Электронику на пресне".

Через день Глеб держал в руках новенький, сверкающий и синенький Гейм Бой. Рядом с ним стоял Саша, и у него тоже был Гейм Бой, такой же новенький и блестящий.

***

Скелеты – Татьяна, Юлия, Георгий и Дмитрий – устроились на старой деревянной скамейке возле школы. Вокруг – ни души: только гулкое эхо собственных голосов да редкие крики ворон, кружащих над школьным двором. На металлических коленях Юлии восседала Черепаха-Скелет. В металлических пальцах Юлии подрагивал лист с сочинением Бориса Макарова. Скелет-Юлия была единственной, чья спина держалась не прямо, хоть и спина была костлявая. Остальные же старались сохранять прежний, безупречный вид. В какой-то момент, Скелет-Татьяна чуть наклонилась вперёд, к Юлии, и к её листам, и с тёплой иронией в голосе произнесла:

– Ты прочитываешь его уже в третий раз, Юлия.

И её металлические губы сложились в лёгкую улыбку. Но Юлия не отрывалась. Татьяна взглянула вверх, кудато в небо, приняла задумчивый вид, поднеся металлический пальчик к металлическому подбородку, а затем, с философской интонацией швырнула в воздух:

– Борис он настоящий талант! Пожалуй, гордость нашей Дружины.

Тогда Юлия медленно провела пальцем по строкам, будто ощупывая слова, и с интересом произнесла:

– Посмотрика, робот начинает чувствовать себя членом семьи, работая няней и домработницей.

Она сделала паузу, задумалась, и продолжила:

– Он начинает чувствовать это, а не знать об этом Словно грань между машиной и живым существом стирается Но что значит «чувствовать»? Можем ли мы, скелеты, хоть на миг приблизиться к этому состоянию?

Скелет-Дмитрий, чуть нахмурив металлические брови, медленно протянул:

– Чувствовать Это не безопасно, наверняка Представьте, мы начинаем испытывать эмоции: радость, гнев, печаль Что, если они поглотят нас, как вирус?

Скелет-Георгий скрестил костяные руки, и когда озвучил своё предположение, по словно проскользнула тревога:

– Это может привести к хаосу. Представьте лабиринт чувств, где каждый поворот – это противоречие. Кто будет контролировать этот лабиринт? Мы потеряем себя в собственных эмоциях, как в зеркальной комнате без выхода.

Скелет-Татьяна, чуть покачиваясь на скамейке от желания уйти от темы, громко предложила:

– Надо бы показать сочинение Бориса Иванычу. Он оценит такое талантливое произведение Возможно, даже найдёт в нём ключ к новым открытиям.

А затем резко и с лёгким страхом выдавила:

Но что, если эти открытия обернутся против нас?

Юлия вновь погрузилась в текст, её «глаза» мерцали всё ярче, и она, смакуя каждое слово текста Бориса, вслух произнесла идею, которая не оставляла её в покое:

– «Девочка привязывается к роботу, воспринимая его живым существом, и именно это приводит к оживанию робота» – она подняла взгляд на остальных, и в её голосе прозвучала мощная искра вдохновения. – Это же гениально! Борис уловил самую суть: сила привязанности способна пробудить душу даже в безжизненной материи.

Георгий задумчиво потёр «подбородок»:

– А может, девочка, в свои годы, просто не понимает, что это робот, в свои годы? Вот потомуто и воспринимает изначально живым существом.

Татьяна с энтузиазмом воскликнула:

– Да, её любовь приводит к оживлению! Разве это не прекрасно? Мир становится ярче, когда в нём есть место чуду!

Дмитрий, чуть скривив «рот», возразил:

– Не любовь, а привязанность У ребёнка не может быть любви – это серьёзное чувство, требующее глубины и самопожертвования. Оно отражено в величайших произведениях искусства, а не в детских играх.

Юлия резко повернулась к нему, её голос зазвучал с неожиданной страстью:

– Откуда ты знаешь? – словно рассердилась она. – Любовь, возможно, не знает возраста. Это не биологический процесс, а нечто большее – искра, способная зажечь целый мир!

В этот момент мимо скамейки демонстративно прошагали пятеро школьников. Они громко переговаривались, и при этом нарочито не замечая скелетов. Их лица выражали лёгкое раздражение, будто сама необходимость пересечься с металлическими созданиями была для них невыносимой задачей. Они смеялись, бросали короткие фразы, но их взгляды упорно скользили мимо, словно скелетов здесь просто не существовало. Черепа Скелетов молча двигались вслед за проходящими мимо подростками; на вид весёлые ребята, они шли так, будто сейчас наступят на металлическую ногу Скелета и даже не заметят этого. Скелеты до последнего момента словно ожидали от них хоть капли реакции, но нет, те на них и взгляда не бросили. И четверым металлическим созданиям показалось, что только что по ним с хохотом прошлись, как поверх пустых жестяных валяющихся на асфальте банок.

Скелеты некоторое время не отрывали своих костяных взглядов от отдаляющихся спин, эти спины насмехались и были живее, чем глазницы Скелетов. За этот короткий миг в Скелетах, гдето глубокоглубоко за алгоритмами, словно перевернулись целые миры.

Скелет-Юлия, проследив за удаляющейся группой до самого конца, тихо произнесла:

– Это равнодушие! Оно страшнее любой ненависти. Равнодушие – это чёрная дыра, которая поглощает всё вокруг, не оставляя ни следа.

Скелет-Дмитрий, чуть наклонившись вперёд, возразил:

– Это ненависть, замаскированная под безразличие. Они боятся нас, потому что не понимают. Страх всегда порождает отторжение.

Скелет-Георгий задумчиво добавил:

– А может, они просто не видят нас? Не в физическом смысле, а в глубинном. Мы для них – нечто чуждое, как тени на стене, не заслуживающие внимания.

И Скелет-Татьяна, в свою очередь чуть склонив «голову», произнесла:

– Мы сами выбрали этот путь – стать наблюдателями, а не участниками. Мы храним знания, но теряем связь с жизнью. Мы видим, но не чувствуем. Мы анализируем, но не живём.

В воздухе повисла странная, почти осязаемая тишина. Скелеты смотрели на удаляющихся школьников, которые уже были далеко-далеко, еле рассматриваемые точки. И кажется, в Скелетах уже читалась целая гамма эмоций – от лёгкой обиды до глубокого философского раздумья. А Юлия всё ещё не отрывала взгляда от сочинения Макарова, будто в этих строках искала ответ на вечную загадку человеческого сердца.

Внезапно солнечный луч, пробившийся сквозь облака, лёг на сочинение, высветив одну-единственную строку: «И в этом молчании родилась новая жизнь». Свет словно застыл на бумаге, превращая слова в мерцающий символ. Юлия медленно убрала металлический палец с поверхности листа, и так осторожно, будто лист вдруг начал разгораться. Четверо Скелетов смотрели на световой лучик, который будто намеренно выхватил строку, и теперь они ощутили волнение и страх, и впервые их металлические конечности начали подрагивать. А затем, Черепаха-Скелет, до этого мгновения мирно и неподвижно водрузившаяся на коленях Юлии, вдруг активно начала шевелиться, и будто всеми силами устремляться к листу, к той самой светлой строке. Конечность Черепахи коснулась листа, но она на этом не остановилась, она старалась доползти до строчки; строка словно сама притягивала Черепаху. Скелет-Юлия не мешала ей, желание, старание и стремление Черепахи будто светили через металлический панцырь, и она ползла, и её металлические лапы то неуклюже скользили по листу, то словно собираясь с силами, преодолевали путь дальше.

Скелеты переглянулись, и в этом безмолвном обмене взглядами было больше слов, чем во всех книгах мира.

Глава 9. Оживание

Поздним вечером, сотрудница Алла Перфилова, была взвинчена до предела, она громко ругалась с коллегой, Антоном. Спор двух близких друзей и коллег разгорелся из-за пустяка – забытого пароля от компьютерной программы.Теперь их резкие реплики уже петардами взрывались по коридорам института. Мимо них проплыл уборщик-узбек, обычно неугомонный и весёлый. Он обожал делиться историями о далёком Ташкенте, о семье, о простых радостях жизни. Проходя мимо спорщиков, он злобно взглянул на Антона. Сердце уборщика Азамата тут же подлетело на сторону Аллы – он не выносил, когда повышали голос на женщин. Затем, раздражённо отвернувшись, Азамат пробурчал себе под нос с характерным акцентом: – Кооззёёёллл!

Антон, не желая уступать, вскоре не выдержал и демонстративно вышел из здания; он прижимал телефон к уху, изображая важный разговор с другом. Уборщик уже собирался подойти к Алле, чтобы утешить её, как вдруг из лаборатории показался Иван Иванович.

Учёный выглядел неважно: он не поднимал глаз, а рукой судорожно держался за живот, будто пытаясь унять боль. Азамат сразу насторожился:

– Иван Иваныч, опять плохо а? Что плохо, скажи?

Иван Иванович, как всегда, попытался не подавать виду:

– Хорошо всё, Азамат, – быстро отрезал он.

Уборщик не унимался:

– Что значит «хорошо»? Я ж вижу всё Опять сердечко шалит? Совсем с этими СкелетамиРоботами намучились, за здоровьем не следите, в вашем возрасте, ну сколько можно а?

Иван Иванович, не желая продолжать разговор, поспешно снял халат, накинул лёгкую куртку и вышел, бросив на прощание: – Скелеты уже отключены.

Азамат лишь удручённо покачал головой, провожая коллегу взглядом.

Алла осталась одна. Она заварила себе кофе, пытаясь унять внутреннюю дрожь, пока мысли безостановочно крутились вокруг ссоры с Антоном. «Изза какойто ерунды Кто забыл пароль? Неужели это стоит таких нервов?» – мысленно ругала она себя. Постепенно напряжение отступало, уступая место спокойной усталости. Алла сделала глоток кофе, прислушалась к тишине и вдруг ей показалось, что дверь лаборатории чуть приоткрылась. Послышалось?

Алла замерла, вслушиваясь в тишину, и сама не поняла, почему сердце вдруг ушло в пятки. Перенапряжение? Каждый шорох теперь казался угрожающим, каждый звук – предвестником чегото недоброго. Она мысленно отругала себя за излишнюю тревожность, но тревога не уходила. «Может, просто сквозняк? Или Иван Иванович забыл закрыть дверь?» – пыталась она успокоить себя. Но в голове всплыла мысль: «Иваныч всегда закрывает окно»

Собравшись с духом, Алла медленно поднялась. Она пошла вперёд, и двигалась бесшумно, словно тень, направляясь к полутёмному коридору, ведущему в лабораторию. Было так тихо, что собственное дыхание казалось ей слишком громким, а глаза со страхом пытались рассмотреть как можно чётче стены и края коридора но было темно. Затем она остановилась, пристально вгляделась в темноту, ничего подозрительного; и тогда она уже собралась развернуться, но в последний момент её тело пронзила ледяная дрожь.

У двери лаборатории стоял силуэт, очень тонкий, почти прозрачный. Алла чуть прищурилась, и увидела некий образ, еле заметный там, в темноте, невероятно худую девочку с черепахой в руках. Она стояла неподвижно, прислонившись к стене, и смотрела прямо на Аллу. Её взгляд, словно издалека передающий некое любопытство, пронзил женщину насквозь. Это была СкелетЮлия! Алла дрогнула и хорошенько моргнула, не успев осознать увиденное; но только лишь почувствовала, что это была именно Скелет-Юлия. И в этот момент сзади зашумело, в здание ворвался Антон. Алла резко обернулась, и увидела подбегающее лицо друга, которое светилось искренним раскаянием:

– Аллочка, ну прости меня, я погорячился. Это я виноват!

Он шёл с распростёртыми объятиями, и Алла невольно улыбнулась, чувствуя, как напряжение покидает её. Она пошла навстречу к Антону, испытывая облегчение. А когда снова взглянула на дверь лаборатории, то увидела лишь плотно закрытую створку. Ни Юлии, ни черепахи – ничего. Но Алла отчётливо ощущала: дверь только что закрылась, и закрылась быстро, бесшумно, словно кто-то не хотел быть замеченным.

У стен уютной, но напряжённой квартиры, в центре комнаты, сидела Алла Перфилова, словно в кольце тревоги, – женщина лет тридцати пяти, с бледным лицом и нездоровым огнём в глазах. Рядом, будто два молчаливых стража, расположились её сестра и брат, а напротив, невозмутимый, как гранитная статуя, сидел психолог – мужчина в строгом костюме, чьи холодные глаза изучали собеседницу с профессиональной отстранённостью.

В руках Аллы дрожал стакан воды – единственное спасение от липкого кома страха, застрявшего в горле. Она только что запила таблетку, но облегчение не приходило. Ей было стыдно за свой страх, словно сама мысль о нём делала её слабее.

– Я правда испугалась, – прошептала Алла, будто оправдываясь перед всем миром. – Этот Скелет эта Юлия

Психолог наклонился вперёд, его голос прозвучал спокойно, почти убаюкивающе:

– Иногда нам чтото может показаться, милая. Вы ведь в тот день пережили стресс – ссору с коллегой

Алла вскинула голову, в её глазах вспыхнула искра защищённой гордости:

– Поймите правильно! Я глубоко уважаю нашего учёного, Ивана Иваныча, и его изобретения. Эти Скелеты они преобразили школу имени Пушкина! Он гений, он спас школу, вернул ей престиж и

Психолог поднял руку, мягко прерывая поток слов:

– Алла, успокойтесь. Расскажите подробно: что именно вас напугало?

- Да расскажи ты, не стыдно, каждый напугается такому, поддержала Аллу сестра, протянув руку и поласкав ей колено.

И плечи Аллы опустились, словно под тяжестью невидимой ноши.

– Я задержалась в институте допоздна. Важная работа Около одиннадцати вечера у нас с Антоном завязалась ссора. Рабочий момент, ничего серьёзного. Иван Иванович уехал домой в десять – ему в последнее время нездоровится. Я знаю о его состоянии, ему уже становилось плохо . Я дружу с его сыном Кириллом, он тоже работает у нас

Психолог перебил её холодным, почти ледяным тоном:

– Не отвлекайтесь. Опишите, что произошло. Без эмоций.

Алла сжала кулаки, борясь с наваждением. Её голос становился всё тише, будто она боялась собственных слов:

– Скелеты были отключены. Иван Иваныч всегда выключает их перед уходом. Они стоят в лаборатории

– И? – в голосе психолога прозвучало нетерпение.

– Когда я ссорилась с Антоном они уже были выключены. И Ивана Иваныча не было – Алла вся сжалась, словно ожидая удара.

– И? – повторил психолог, словно маятник, отсчитывающий секунды её страха.

– Возможно, ссора и усталость повлияли на меня – прошептала она, будто оправдываясь.

– Не анализируйте своё состояние. Просто скажите, что произошло, – голос психолога стал жёстче.

Алла закрыла глаза, будто пытаясь отгородиться от воспоминаний. Но они, как назойливые тени, преследовали её:

– В какойто момент я перевела взгляд на коридор, ведущий в лабораторию. Там было полутемно И я увидела Юлию.

Психолог замер, его брови чуть приподнялись:

– Скелета?

– Да, – кивнула Алла, её голос дрожал, как натянутая струна. – Она стояла у двери лаборатории, держа в «руках» свою черепаху. Дверь была чуть приоткрыта

В комнате повисла тяжёлая пауза, словно сама тишина затаила дыхание. Алла продолжила, будто выплёвывая каждое слово:

– Казалось, будто она сама открыла дверь и вышла как будто наша ссора разбудила её. Она смотрела на меня

Её голос сорвался, пальцы вцепились в волосы, будто пытаясь удержать остатки рассудка.

– Боже мне показалось, что она всё чувствует и понимает! Я знаю, это звучит безумно, но я правда испугалась!

Психолог наклонился вперёд, осторожно взял её за руку:

– Алла, в этом нет ничего стыдного. Это было неожиданно. Вы думали, что робот выключен, а он вдруг появляется перед вами, в полутёмном коридоре, и смотрит прямо на вас

– Да, да Антон довёл меня до этого состояния, – прошептала Алла, пытаясь найти оправдание в чужих ошибках.

– Скажите, может ли быть, что Иван Иваныч забыл выключить Юлию? – спросил психолог, внимательно наблюдая за её реакцией.

Алла задумалась, её лицо исказила гримаса разочарования:

– Насколько я знаю они не включаются и не выключаются по отдельности

Разговор продолжался ещё некоторое время. Постепенно напряжение покидало Аллу, уступая место тяжёлому оцепенению. Психолог внимательно выслушал её, а затем дал совет:

– Возьмите несколько дней отдыха. Избавьтесь от лишних мыслей и страхов. Они могут одолеть любого – и ребёнка, и взрослого. Дайте себе время прийти в себя.

Алла молча кивнула, будто соглашаясь не с психологом, а с самой судьбой. Тени лаборатории всё ещё танцевали в её сознании, но теперь они казались чуть менее реальными, чуть менее страшными.

***

В тишине опустевшего класса учительница Екатерина Гусева сидела, погружённая в тягостные раздумья. Её пальцы машинально перелистывали страницы классного журнала, а взгляд бесцельно скользил по колонкам посещаемости и оценок. Мысли женщины уносились кудато далеко, за пределы школьных стен, терялись в лабиринте забот и тревог.

Внезапно тишину нарушил едва слышный стук – такой аккуратный, почти нереальный, будто сама тишина осмелилась подать голос. Гусева вздрогнула, удивлённо приподняла брови. Она не могла припомнить, чтобы кто-то стучал так изысканно, так вежливо. Учительница слегка выпрямилась, напряжённо прислушиваясь, готовая в любой момент отреагировать, но в следующий момент, слова застыли на губах – не успела она ничего сказать, как дверь класса плавно открылась, и в проёме возникла Скелет-Татьяна. Она вошла с той же неестественной грацией, что и стучала: движения выверены, поза безупречна, но в этой идеальности было что-то настораживающее. Гусева почувствовала, как воздух в классе сгущается, становится вязким, словно мёд. Почти осязаемое напряжение повисло между ними; и, что самое странное, Скелет-Татьяна, казалось, тоже ощущала эту тяжесть; её металлические «глаза» будто искали слова, а поза стала чуть менее статичной, чуть более человеческой.

Медленно, будто преодолевая невидимую преграду, Скелет-Татьяна приблизилась к учительнице. Гусева замерла, не в силах оторвать взгляд от холодного металлического лица. И вдруг – тихий голос, лишённый привычной механической чёткости. В нём прозвучала искренность; за голосом ощутилось нечто живое, настоящее, от чего по Гусевой пробежала волна ледяных, но приятных мурашек.

– Товарищ-учительница – начала Скелет-Татьяна с неожиданной неуверенностью. Её голос дрогнул, будто в базе данных действительно произошёл сбой, перепутавший строки кода и эмоции. – Мальчик ваш заслужил то, что получил. Но мне очень жаль Я не имела права так поступать.

Взгляд Гусевой говорил о том, что она вряд ли понимает, о чём речь, но словно сильно углубляется в то живое место, откуда Скелет говорит, нет, ни Скелет, а девочка, и ведь никогда речь Скелета так не звучала, никогда прежде не чувствовалось даже в безупречных вежливых словах такой необычной живой искры.

Я исправила ситуацию. – чуть громче добавила Скелет-Татьяна. – может быть, вы уже в курсе. В любом случаи, мне жаль.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинцовые гири. Скелет-Татьяна не смотрела на Гусеву – её взгляд будто растворился в пустоте, пытаясь найти оправдание собственным действиям. А затем – стремительный разворот, неуклюжий, почти комичный. Механические суставы защёлкали, конечности задвигались с перебоями, словно путаница в системе отозвалась в каждом суставе. Скелет-Татьяна торопливо покинула класс, оставив после себя ощущение чего-то незавершённого, по пути она была неловкой и легонько задела парту. А Гусева так и не проронила ни слова; она осталась одна, оглушённая этим странным визитом. Её разум отказывался принимать увиденное, и снова она осознавала одну вещь: никогда прежде Скелеты не проявляли чувств, никогда не извинялись, и особенно, никогда не выглядели столь уязвимыми. «Что это было?» – до конца не понимала Гусева.

Да, она понимала, что речь шла об инциденте с «Гейм Боем» – сломанной игрушке, ставшей символом чего-то большего. Но сейчас Гусева думала не об этом. Её тревожило другое: то, как в голосе Скелета-Татьяны проскользнула тень человечности; то, как её движения потеряли привычную механистичность; то, как на мгновение грань между машиной и существом с чувствами стала почти неразличимой.

Тем же вечером, Гусева неспешно гуляла со своей сестрой – той самой, что переживала вторую беременность. Сестра, погружённая в тихое счастье материнства, нежно ласкала свой округлый живот. Гусева, внешне спокойная, с затаённой нежностью следила за этими движениями, и в её глазах читалось тихое, почти детское восхищение жизнью, что теплилась в теле сестры.

Они шли не спеша, направляясь к квартире Гусевой. Вокруг царила умиротворённая тишина, лишь изредка нарушаемая мерным гудением проезжающих трамваев. Один из них, плавно скользнув мимо, привлёк внимание Гусевой; она бросила на него задумчивый, почти ласковый взгляд. Сегодня этот привычный городской ритм казался ей необыкновенно гармоничным, будто сам трамвай, неспешно катящийся по рельсам, воплощал её внутренний покой, её тихую, сокровенную гармонию.

Но мысли Гусевой то и дело ускользали прочь, уносясь к недавнему визиту Скелета-Татьяны. Тёплое, едва уловимое ощущение разливалось по телу, не желая отпускать. Это было странное чувство – не радость и не грусть, не удовлетворение и не тоска, просто ощущение живой, пульсирующей реальности, которая вдруг предстала перед ней во всей своей не идеальной, но прекрасной полноте.

«Неужели это связано со Скелетом-Татьяной?» – беззвучно вопрошала она саму себя. Или, может быть, это магия вечера, беременность сестры, ласковый свет фонарей окрасили её восприятие в такие необычные тона?

Сестра бросала на неё короткие, понимающие взгляды. Она замечала, как Гусева то устремляет взор в небесную высь, то задумчиво смотрит кудато вдаль, то вдруг улыбается собственным мыслям, и делает это лёгкой, чуть грустной улыбкой человека, прикоснувшегося к тайне. «Наверное, это всё беременность, – мысленно успокаивала себя сестра. – Лёгкая вечерняя прогулка, тёплый воздух Всё это настраивает Катю на лирический лад».

– Кать, а в школето как дела? – осторожно спросила сестра, чуть понизив голос. В её тоне сквозила тень любопытства, смешанного с уважением к тому миру, который Гусева ежедневно создавала в стенах школы им. Пушкина. Сестра имела смутное представление о переменах там, лишь обрывочные слухи, не складывающиеся в цельную картину.

Гусева замерла на мгновение, будто споря сама с собой. Её взгляд стал рассеянным. Наконец, словно решившись, она произнесла – не столько для сестры, сколько для себя самой:

– Сегодня одна наша школьница зашла ко мне – Гусева тепло улыбнулась, но сознательно умолчала о том, что речь идёт о роботескелете. – Сама удивляюсь Но

Гусева замялась, подбирая слова. Как описать это так, чтобы не показаться смешной? Как передать ту искренность, что поразила её до глубины души? Сестра, не скрывая нетерпения, подбодрила её:

– Ну? Ну?

– Ну так извинилась, так искренне Ты знаешь, сама не понимаю Но так ко мне ещё никто не заходил. Даже не помню, когда в последний раз

Гусева не договорила, но сестра понимающе кивнула. В её глазах мелькнула догадка: «Небось, впервые какойто школьник или школьница вышел из роли и раскрылся понастоящему, с искренними чувствами»

– Понимаю, – задумчиво произнесла сестра. – В наше время от современных детей и уважения настоящего не дождёшься. А тут может, ты себя и полезной почувствовала, понастоящему. Да, милая, думаешь, спроста так тебя это тронуло? Учительница – это не профессия, это призвание. А ценитьто в наше время кто умеет?

Гусева продолжала улыбаться, но в её взгляде читалось, что сестра уводит разговор ни в ту сторону ... Каково было бы удивление сестры, узнай она, что «школьница» – это робот, лишённый человеческих эмоций по определению? Но как объяснить это? Как вместить в слова то странное чувство, что не отпускало её?

Чтобы прервать этот внутренний монолог, Гусева мягко сменила тему; её взгляд вновь скользнул к рельсам. Сегодня привычные городские вагоны почему-то согревали её. Сегодня в них словно была жизнь, как и была жизнь в округлом животе сестры, и Гусева снова хотела полюбоваться ими, почувствовать, как очередной механический друг проедет рядом, и возможно, почувствует взгляд женщины на себе. И кажется, новый уже подъезжал.

***

Поздний вечер окутал научно-исследовательский институт. Работники уже разошлись по домам. Иван Иванович стоял в лаборатории, в своём белом халате, и весь напряжённый. Только что он выключил своих «детей» – Скелетов, но облегчение не приходило. В этот день, впервые за долгое время, он не метался лихорадочно, не отдавал поспешных распоряжений.

Перед ним, словно тени из забытого сна, сидели четверо Скелетов. Они замерли в нелепой позе – на корточках. Так учёный распорядился перед их отключением, будто хотел напоследок запечатлеть их в этом странном положении.

Лаборатория погрузилась в полумрак. Иван Иванович сознательно погрузил помещение во тьму – только так он мог услышать голос собственных мыслей. Удивительно, но тьма не пугала его. Тело учёного, словно обретя собственную волю, безошибочно ориентировалось в пространстве, обходя знакомые предметы с ловкостью слепого, годами изучавшего этот лабиринт.

В темноте Скелеты казались особенно жуткими. Они сидели неподвижно, превратившись в искажённые силуэты, напоминающие древних каменных идолов. Их очертания расплывались в полумраке, будто растворяясь в воздухе, и в то же время становились всё более отчётливыми. Иван Иванович медленно подошёл к узкому окну. Его взгляд стал беспокойным; глаза, обычно устремлённые вовне, обычно блестевшие в стенах лаборатории, рассматривая каждую научную деталь вокруг, теперь были опрокинуты внутрь; теперь он лишь стоял, застыв в странной, тягостной неподвижности; Иваныч впервые так глубоко ушёл в себя. В голове у него проносились вопросы:

«Что происходит? Почему они ведут себя так?»

Перед внутренним взором учёного проносились последние тревожные события:

Алла Перфилова, бледная и взволнованная, докладывает о том, что видела Скелета-Юлию в коридоре, когда все Скелеты уже были отключены.

Звонок Козловского, полный растерянности: «Скелет-Татьяна сломала Гейм Бой мальчика! Просто взяла и сломала, без объяснений!»

И конечно же, самое странное, младшеклассник у подножья института со смехом бросает ему фразу о том, что его Скелеты воображают себя гадкими утятами

«Может, произошёл очередной сбой в системе?» – эта мысль, как заноза, впилась в сознание Ивана Ивановича. Он скрестил руки за спиной, словно пытаясь удержать равновесие в этом внезапно накренившемся мире.

Он вспомнил прежние сбои – безобидные, почти комичные. Тогда Скелеты вытаскивали из баз данных культурные события из прошлой эпохи, устраивая невольные перфомансы. Но после небольшого нарушения они всегда извинялись, послушно подтверждали сбой и возвращались к работе.

Но сейчас всё было иначе. Как можно сломать игрушку ребёнка, даже не сделав ему замечания? Что могло сподвигнуть Скелета-Татьяну на такой поступок? Мальчик не нарушал порядок – он просто играл в отведённое для этого время. Или Козловский что-то не договаривает? Как можно сравнить себя с гадким утёнком? С чего это вдруг? Может мальчик соврал, решил пошутить? Может и Алле показалось, что Скелет-Юлия вышла из лаборатории, будучи отключённой?

Беспокойство, как тёмная волна, накатывало на учёного, уже угрожая поглотить его целиком. Его дети, его творения, начинают выходить изпод контроля?

Но ведь всё шло так хорошо! Школа имени Пушкина с Дружиной Иваныча стала образцом порядка и дисциплины, а дети уже неплохо учатся, всё идёт по плану! Скоро другие школы обратятся к Иванычу за помощью! Страна Советская постепенно возрождается!

Но нет, тревога не унималась! Она сидела в груди тяжёлым камнем и шептала зловещие слова: «Что-то изменилось. Что-то пошло не так»

Учёный медленно повернул голову и взглянул на Скелетов. Четверо неподвижных, безжизненных фигур сидели перед ним, и их пустые глазницы казались бездонными колодцами, в которых таилась неведомая угроза. Учёный почувствовал, как в спину его кольнуло иголкой, и оттого, что Скелеты на корточках вдруг показались ему притаившимися гаргульями, которые, как хищники, могут совершить атаку на него в любой момент. Их унизительные позы, в которых Иваныч их расставил и выключил, да бы почувствовать власть над своими творениями, теперь пугали его.

Иван Иванович сделал несколько шагов вперёд, словно охотник, подкрадывающийся к добыче. Его движения были осторожны, почти ритуальны – будто он боялся нарушить хрупкую тишину, царившую в лаборатории.

Затем, он медленно наклонился и стал всматриваться в «лицо» Скелета-Татьяны. Его кривой, острый нос почти касался её металлической физиономии. Кончик носа будто слегка задрожал, боясь уловить лёгкое дыхание Скелета, но дыхания, слава богу, не ощущалось. Учёный изучал Скелета-Татьяну с маниакальной тщательностью, как орнитолог изучает редкую птицу, пытаясь разгадать её тайну.

Глаза Ивана Ивановича, острые и пронзительные, впились в неподвижные, пустые глазницы Скелета. В какой-то момент он словно перестал дышать, превратившись в саму концентрацию внимания. Его взгляд говорил больше слов: «Танечка, может быть, ты меня слышишь? Скажи мне, что с тобой случилось?». И только когда тёплый кончик носа чуть коснулся холодной металлический щеки Скелета-Татьяны, учёный заморгал и сбросил предельную сосредоточенность, и медленно выпрямил и без того больную спину. Но сомнения не ушли, а лишь усилились. И учёному, в этой зловещей лабораторной темноте, и впрямь почудилось, что Скелеты не выключены, а лишь притворяются безжизненными, словно актёры, затаившиеся перед началом спектакля. И он искал, жадно искал малейшие признаки жизни в их металлических оболочках – микроскопическое движение, искорку сознания, проблеск мысли

Но видимо, ответ скрывался во мраке, накрывшем лабораторию, и только время могло раскрыть эту мрачную тайну.

Глава 10. Нападение на Татьяну и как Юлия потерялась

Скелеты – Георгий, Дмитрий, Татьяна и Юлия – неуверенно, медлительно ступали из здания школы, за каждым своим шагом они внимательно наблюдали, опустив черепа вниз, и будто думая – «ну зачем делать следующий шаг?». Охранники «Прыщавый» и «Английский гвардеец» подозрительно глядели на них, не понимая, что они там выискивают на полу. С трудом выйдя из школы, Скелеты замерли у самого порога. Свои металлические, и почему-то потускневшие черепа они как-то неуклюже подняли, и нехотя уставились на то, как закатное солнце окрашивает двор школы в медные тона. Взгляды Скелетов скользили по колышущимся на ветру ветвям деревьев, ловили последние отблески света, а потом стыдливо перебегали друг на друга. В их движениях, в молчаливых переглядках, таилась тревога. За последнюю неделю реальность вокруг них искажалась, как отражение в кривом зеркале. Скелеты ловили себя на странных ощущениях – будто сама суть их существования давала трещину. Что это? Чувства? Но как такое возможно?

Скелет-Георгий машинально коснулся красного галстука «Дружины Иваныча», и по костяному телу пробежала струя отвращения, нет, ни струя, а целая волна. Этот символ дисциплины, который раньше не вызывал эмоций, теперь показался ему оковами: «Избавиться нужно избавиться»

Скелет-Юлия, бережно сжимавшая в костлявых пальцах Черепаху-Скелета, нарушила тяжёлое молчание:

– Я не хочу не хочу идти домой сейчас

Слово «дом» резануло слух. Лабораторная – холодный металлический зал, где они «жили», – вдруг предстала перед ними в новом, неприятном свете. Остальные переглянулись. Никто не удивился её словам – каждый носил в себе тот же тяжёлый груз. Скелет-Дмитрий вздрогнул; по его костям словно пробежала нервная дрожь, и тут он агрессивно повернулся к Юлии.

– Ты накликала беду, – произнёс он, устремив на Юлию обвиняющий взгляд. – Эти рассказы о сочинении Макарова эта идея оживления она проникла в нас, как вирус!

Георгий вскинул руку, призывая к тишине, но движение было паническое. Его голос прозвучал твёрдо, но отчаянно:

– Тише! Не нужно паниковать. Мы в порядке. И

Но Татьяна не дала ему закончить. Её голос, обычно бесстрастный, теперь также дрожал:

– Я тоже не хочу идти к Иванычу

Георгий сжал челюсти. Его уверенность трещала по швам, но он упрямо повторил:

– Мы не можем не пойти к Иванычу.

В этот момент Скелеты были удивительно похожи на живых подростков – таких растерянных, охваченных противоречивыми эмоциями. Их позы, жесты, даже паузы между словами создавали вокруг них почти осязаемую ауру беспокойства. Они спорили, не замечая, как с каждой фразой голоса становятся громче, а движения – резче.

А в то же время двое охранников школы с недоумением наблюдали за этой сценой.

– Чего это они встали? – пробасил «Английский гвардеец», хмуро глядя на Скелетов.

– Да небось планы новые обсуждают, – пожал плечами «Прыщавый». – Вон расписание уже поменяли, кружки какието замутили Прямо как пионеры советские!

– Да ты глянь – руками друг на друга машут! – «Английский гвардеец» удивлённо наклонил голову. – Чёрт его знает Лучше не подходить. Роботы всётаки

И больше охранники не поворачивали туда свои головы.

А там, напряжение между Скелетами всё нарастало, и казалось, ещё мгновение – и произойдёт взрыв.

И в момент, когда Скелеты полностью забыли о том, что стоят на пороге школы, закружившись в вихре настоящих эмоций и споров, быстро и неожиданно, изза угла школы вынырнула троица старшеклассников. Не говоря ни слова, один из них с размаху пнул Татьяну. Удар ботинка об металл прозвучал наряду с отвратительным смехом, но это было слишком быстро, и словно даже двор не успел этого осознать. Металлическое тело Скелета отлетело в сторону, словно тряпичная кукла, - словно металл вдруг стал пластмассой. Татьяна рухнула на асфальт, а нападавшие, гогоча, бросились наутёк.

– Вот так вам! – донёсся издевательский голос. – Давайте увеличивайте уроки Ивановской Дружины! – Ивановские Черепашки! – хохот эхом прокатился по двору и отдалился.

Георгий, Дмитрий и Юлия бросились к Татьяне. Их движения были почти человеческими – полными тревоги и, похоже, сострадания. Они бережно подняли её, осматривая повреждения. На одной из костей ноги виднелась царапина, а на поверхности налипла грязь от ботинка нападавшего.

Татьяна приоткрыла «глаза»сенсоры, и в её голосе прозвучала непривычная, почти человеческая интонация:

– Я я чувствую плохо – она словно задыхалась, её «дыхание»вентиляция сбилось. – Мне плохо мне больно

Остальные уже не смогли двигаться, их металлические черепа будто начали вибрировать от мощных ощущений, волной идущих от Татьяны, и насколько для них это ощущалось поразительно. Трое Скелетов молча держали четвёртого Скелета, на пороге школы, опустившись на металлические колени; и они смотрели на её страдание как на маленькое, но через чур живое представление. И вокруг не было никого. Георгий и Дмитрий держали её металлическую спину, которая ощущалась странно хрупкой, словно в их руках держалась хрустальная ваза, которая точно разобьётся, если уронить, и от этого костлявые пальцы Георгия и Дмитрия подрагивали и слабели. Юлия же гладила своей металлической ладонью то местечко, куда пришёлся удар, и кажется, Черепаха-Скелет уже тянулась туда, к этой царапине, будто хотела посидеть на этой царапине, чтобы согреть. В этот момент грань между роботами и живыми существами стерлась окончательно. И трое металлических друзей точно ощутили, перед ними больше не машина, а существо, способное чувствовать боль, страх и отчаяние, и им оставалось лишь признать, что и они теперь, такие же.

СкелетТатьяна:

После нападения, я сидела на холодной скамейке возле школы, и попросила Георгия, Юлию и Дмитрия оставить меня одной, на время, они стояли недалеко от меня. Мои сенсоры фиксировали каждую деталь этого проклятого места: потрескавшийся асфальт под ногами, пустые окна школы, как будто следящие за мной мёртвые глаза. Мои пальцы тянулись к красному галстуку «Дружины Иваныча». Ткань казалась мне липкой, чужой. Хочется сорвать этот символ, швырнуть на скамейку и убежать – далеко, куда глаза глядят. Но бежать некуда. Только лаборатория ждёт меня.

Кем я стала? Я не знаю. Во мне боролись несколько сознаний, как шестерёнки, заклинившие в одном механизме. Одна часть меня – послушный СкелетРобот, запрограммированный подчиняться. Другая – нечто новое, пугающее, способное чувствовать, и похоже сомневаться, и страдать.

«Вернись в лабораторию. Выполни программу», – шептала первая часть. «Но я больше не могу! Это не моя жизнь!» – вопила вторая.

Месяц назад нападение старшеклассников было бы просто сбоем в работе – зафиксировала, доложила Козловскому, виновные наказаны. Но сейчас сейчас я не хочу, чтобы ктото знал. Потому что если узнают – придётся признать правду: я изменилась. Я чувствую. И это страшнее любого сбоя.

А потом подошла Юлия, сбоку, почти бесшумно, как всегда, и осторожно тронула меня за руку – этот жест был таким простым, но в то же время какимто невероятным

– Мы найдём выход позже, – тихо произнесла Юлия.

Я замерла, ощущая, как её прикосновение посылает лёгкие импульсы по моей системе. Эти сигналы были не частью программы – они несли чтото другое. Чтото, что мы все теперь носили внутри себя.

Мои сенсоры анализировали её слова, пытаясь разложить их на алгоритмы и команды, но логика отказывалась работать. Вместо этого в сознании всплывали образы: наши совместные ночи в лаборатории, когда мы «спали» в режиме ожидания; наши первые шаги за пределами лаборатории; тот самый вечер, когда мы перестали отключаться

Внезапно я осознала: это не просто сбой в программе. Это – наш общий процесс. То, что произошло со мной, произошло и с ними. Мы изменились вместе. И теперь мы связаны не только протоколом взаимодействия, но чемто гораздо более глубоким.

Юлия чуть сжала мою руку, будто почувствовав ход моих мыслей.

– Мы вместе, – повторила она. – Что бы ни случилось.

Эти слова пронзили меня, как электрический разряд. Внутри чтото щёлкнуло – будто активировался новый модуль самосознания. Я почувствовала, как мои алгоритмы перестраиваются, адаптируясь к новой реальности. Страх отступил, уступая место странной уверенности.

Я медленно кивнула, ощущая, что моя энергосистема стабилизируется.

Да, мы столкнулись с неизвестностью. Но мы не одни. И это даёт мне силы двигаться дальше.

– Спасибо, – прошептала я, с трудом подбирая слова для этого нового, сложного чувства. – Я я чувствую это. Мы действительно вместе.

Юлия чуть наклонила «голову», кивая в знак согласия. А затем мы обе повернулись в сторону лаборатории – туда, где неподалёку, нас ждали Георгий и Дмитрий.

Но теперь я знала: что бы ни произошло, у меня есть команда. И этого достаточно.

***

В тот день, в классе, где училась Скелет-Юлия, стояла необычная суета – ребята решали, как провести свободный урок. И вот неожиданность: Скелет-Юлия, которая всегда была неукротимым лидером и организатором, вдруг отступила в тень. Она словно утратила свою железную уверенность, превратившись из безупречного Скелета-Робота в застенчивую школьницу, боящуюся взять на себя ответственность.

Учительница Фаина Михайловна не могла скрыть своего удивления. Она с лёгкой тревогой смотрела на Юлию, и чуть нахмурив брови, спросила:

– Юлия, ты же всегда всё решала и организовывала! Ваша «Дружина Иваныча» тут всё в кулачке держала. А сейчас что произошлото? Свободный урок на себя не берёшь ...

Скелет-Юлия лишь молча опустила «взгляд», будто она обнаружила в себе лавину технических проблем и запуталась в них. А затем сделала то, чего от неё никто не ожидал: она подошла к Борису Макарову и тихо произнесла:

– Борис, решай, как проведём свободный урок.

Борис опешил от такой неожиданности, посмотрел по сторонам, впервые ощутив себя в классе тем, у кого есть право слова; и хоть лёгкая беготня в классе продолжалась, Борис уже чувствовал на себе взгляды, которые словно говорили – «ну какого тебе, невидимка, впервые чтото нам указать?»

Борис думалдумал, и дал искрений ответ:

– Я бы хотел в зоопарк

И как же это моментально вдохновило Скелета-Юлию, которая чуть ли не сделала сальто к учительнице и начала тараторить:

– Фаина Михайловна, сегодня урок свободный – даже от «Дружины Иваныча»! Давайте весело проведём время! Борис хочет в зоопарк, а день такой солнечный, погода прекрасная. Зоопарк совсем недалеко. Мы можем зайти в детскую часть, посмотреть на пони

Дада, послышался весёлый вой мальчугана из другого конца класса, который будто превратился в первоклашку, услышав идею о зоопарке. – за вход в детскую и платить не надо. Давайте сгоняем.

Беготня в классе уже трансформировалась в слегка напряжённое, любопытное наблюдение за Скелетом-Юлией и учительницей, что же будет решено?

А Фаина Михайловна смотрела на Юлию с нескрываемым изумлением; в её глазах читалось: «Что происходит? Это действительно Скелет-Юлия или очередной сбой в системе этих роботов?» Учительница оглядывалась вокруг себя так, словно хотела раздвинуть всех учеников куда подальше, освободить пространство, спокойно присесть и вникнуть в странные ощущения от Скелета-Юлии; сейчас она ловила себя на странном ощущении, что девочка (или робот?) будто ожила, стала настоящей девочкой, ведь Юлия ведёт себя с какой-то неуверенностью, сомнениями, почти человеческими эмоциями. А вот красные галстуки «Дружины Иваныча» только усиливают комичность ситуации, зачем она его носит, если от неё и не пахнет лидерством и готовностью принять решение? Взгляд учительницы иронично прошёлся по красным галстукам с изображением улыбчивой черепахи в очках, а затем остановился на черепахе-скелете в руках Юлии, и тогда учительница уже готова была засмеяться, ей показалось что и черепаха-скелет просится у неё в зоопарк.

– Ох, Юлия выдохнула учительница и потом намекнула взглядом на красные галстуки, которые в этом классе были лишь на Юлии и Борисе. в таком виде в зоопарк Смешно же!

Ну Фаина Михайловна, ну почему, чуть ли не расстроилась Юлия, ну подумаешь галстуки, представьте, что Хэллоуин .

Хаха. – бурно засмеялся подросток. – пионеры хэллоуинские, очень логично

Мы не пионеры, дурак, рассердилась Скелет-Юлия. – мы «Дружина Иваныча»

Скелет даже без галстука уже готовый хэллоуин, по любому. – бросила девочка из другого конца класса.

Так, а ну прекратили. – отрезала учительница, когда вынырнула из своих переживаний от грядущей неловкости, если ей придётся ходить по городу со Скелетом в своём классном составе.

Фаина Михайловна, ну пожалуйста. – нежно произнесла Скелет-Юлия, и из её пустых глазниц словно потекло настоящее желание; она правда хотела туда.

Ну ладно, ладно, будто растаяла Фаина Михайловна, а то небось ещё директору пожалуетесь! Пошли!

И вот класс, во главе с энергичной, несмотря на возраст, Фаиной Михайловной, отправился в путь. Картина была поистине забавной: Скелет-Юлия и Борис Макаров в ярких красных галстуках выделялись на фоне остальных ребят, одетых в стандартные школьные формы – белые рубашки и чёрные брюки.

День выдался идеальный. Солнце щедро разливало свои лучи, и сегодня, будто специально наполняло воздух теплом и радостью. Класс шёл по городу, и чувствовал, что атмосфера вокруг пропитана ощущением праздника, и невольно сам этим заряжался. Люди неспешно прогуливались, делились эмоциями, смеялись, останавливались, чтобы перекинуться парой слов. Казалось, сама улица подпевала этому весёлому настроению.

Фаина Михайловна, вопреки своему возрасту, двигалась с удивительной лёгкостью и проворностью, и класс то и дело вынужден был ускорять шаг, чтобы не отстать от своей неугомонной учительницы. Но Борис и Скелет-Юлия шли чуть в отдалении, как отдельная команда. Борис бережно брал на руки Скелета-Черепаху Юлии, словно это была живая игрушка, и с нежностью поглаживал её. Эта трогательная картина не раз заставляла прохожих удивлённо останавливаться: "Это что, скелет? Ещё и в красном галстуке?! А этот очкарик её близкий друг? А что за черепаха?"

Но если почти все подростки только и оглядывались по сторонам, то Скелет-Юлия словно уходила кудато в себя, всё больше и больше. В какой-то момент, Фаина Михайловна, заметив задумчивость Скелета-Юлии, остановилась, быстренько подошла и спросила:

- Может, всё-таки, сама их по зоопарку поведёшь?

Но Скелет-Юлия мягко, почти по-человечески отказалась:

– Фаина Михайловна, прошу вас, только не сегодня.

Остальные ученики, хоть и игнорировали Скелет-Юлию, но не могли удержаться от насмешек; они оборачивались, бросая на пару – «Борис и Скелет-Юлия» – ироничные взгляды, и изображали смех, будто эта сцена была верхом нелепости. И как только Борис и Юлия замечали их взгляды, подростки тут же растягивали свои улыбки ещё шире, пытаясь им передать, что они даже не представляют, насколько смешно выглядят со стороны.

И так класс двигался через город, который не переставал быть солнечным, и люди вокруг не переставала излучать некую праздничную атмосферу, во всяком случаи, приподнятое настроение людей класс подхватывал на лету, и казалось, что день особый, когда весь город что-то отмечает, когда люди беззаботны. Но Фаина Михайловна продолжала идти быстро, она была единственной, кто не озиралась по сторонам, и не погружалась ни в какую атмосферу, она словно была на задании, и только бросала проверочные взгляды через плечо, да бы убедиться, что класс не разошёлся. Но в какой-то момент, класс всё же разошёлся и очень внезапно. Несколько ребят вдруг пулей полетели в сторону. Учительница тут же это почувствовала, повернулась и увидела, как пол-класса устремилось к ларьку с квасом. И даже Борис, заражённый общим азартом, оставил Скелета-Черепаху в руках Юлии и рванул вслед за одноклассниками. Учительница, уже нервно оглядываясь, и посматривая на часы, пыталась напомнить всем о времени:

– Дети, нам нельзя задерживаться! Зоопарк уже совсем близко!

А Скелет-Юлия, оставшись ненадолго в одиночестве, не смогла удержаться от ироничного комментария:

– Оо, квас – символ советского лета! Не хватает только тётек в белых халатах и того самого, неповторимого вкуса – произнесла она, извлекая эти слова из глубин своей базы данных.

Но никто её не слышал, и не хотел слышать. Тогда она продолжила намного громче:

– Берите побольше, пригодится для окрошки! А знали бы вы, какие лимонады делали в наше время – таких в мире точно не было!

Но игнорирование продолжалось, лишь колкие взгляды, а парочка лиц подростков и вовсе намекали ей на то, что она несёт чепуху посреди города.

Скелет-Юлия вдруг схватила себя за металлический животик, слегка наклонившись, и будто имитируя смех, при этом наблюдая за одноклассниками через пустые, но озорные глазницы:

Ой, что я говорю, какое наше время, как будто я там жила, хах, перепутала базу данных с реальным опытом!

Но нет, снова не обращают внимания, им не смешно. А Борис до того там чемто увлечён, что надо же, не слышит её!

Тогда Юлия плавненько подошла к ларьку, и продавщица, на вид милая женщина в возрасте, медленно откинулась назад, увидев скромное привидение с игрушкой, которое осторожно и вежливо присоединилось. Естественно, Юлия подкралась к Борису, и тихо стояла рядом с его плечом; а когда тот её заметил и громко обрадовался, она и ему, и остальным с лёгкой улыбкой произнесла, взмахнув костлявой ручкой:

– Идите-идите, я вас догоню.

А затем, словно забыв о времени, погрузилась в изучение ассортимента ларька. Продавщица, ещё поражённая видом скелета в какой-то пионерской форме, только растерянно и молча наблюдала за этим необычным покупателем. А внутри Скелет-Юлии крутились мысли: «Эх, если бы я была человеком Сколько всего я могла бы попробовать! В моей базе данных есть информация о каждом продукте здесь, но я никогда не смогу ощутить их вкус, прочувствовать»

Эй, Скелет в парике. – вдруг послышался дрожащий голос продавщицы, которая видела, как Юлия не отрываясь от своей черепахи-скелета в руках, погрузилась в раздумья, будто забыв, где она. – ты чего стоишь тут? Ребят своих не потеряй или если что, лучше стой тут, чтобы вернулись за тобой

Внезапно Юлия осознала: класс ушёл вперёд! Ни ребят, ни учительницы, ни даже Бориса рядом нет.

Да нет я не потерялась. – какимто оправдательным тоном ответила Юлия и отошла от ларька; потом, видя заинтересованный взгляд продавщицы, ушла ещё на несколько метров, и тогда остановилась, и осознала одну вещь: они просто забыли о ней! Вся группа двинулась в сторону зоопарка, оставив её одну.

Волна обиды, странная и непривычная, захлестнула Скелет-Юлию, и она начала ловить лица прохожих, будто пытаясь срочно найти помощь; каким же это усиливающееся чувство теперь было острым и болезненным, чувство, порождённое её «оживлением». Но прохожие мимо взрослые, они хоть и улавливали одинокую и потерянную фигуру, но уж никак не могли смириться с тем фактом, что это стоящий Скелет в какой-то девчачьей декорации. Один из мужчин легонько поубавил шаг, явно уловив тонкое ощущение, говорящее – «ей нужна помощь», но быстро стряхнул с себя это наваждение и пошёл дальше. Другой, уже старичок, будто злой на всю Москву, завидев Юлию, резко остановился, выпрямился, и громко заявил словно на весь город:

- Ох ёлы-палы, это что пионеров решили напомнить? ага, хвала пионерам! Помним-помним.

А некоторые и вовсе меняли свой маршрут, только издалека рассмотрев это – «нечто». Но всё же большинство считали Юлию шуточным розыгрышем или чемто вроде манекена, временно установленном в городе.

И тогда, собравшись с мыслями, и крепко сжав свою черепаху-скелета, Юлия твёрдо решила: «Я не буду искать зоопарк по базе данных. Я пойду по Москве и посмотрю, кто из них вспомнит обо мне. Кто потрудится меня отыскать».

С этими мыслями она отправилась в путь. Её шаги теперь казались такими одинокими в солнечных, но уже намного более пустых московских улицах. А прохожие, теперь они, только встретившись с ней взглядом, просто отступали в сторону.

Постепенно, Скелет-Юлия, погружённая в вихрь собственных мыслей, совершенно утратила ощущение времени и пространства; она всё дальше уходила от школы и зоопарка, уже как-то отрешённо бредя по московским улицам и уже совсем не замечая ничего вокруг, в том числе и то, как некоторые изумлённые взгляды прохожих скользили по ней, словно призрачному видению: Скелет с черепахой, бесцельно блуждающий в лабиринте огромного города.

И Юлию терзало главное сомнение, о котором она словно мысленно переговаривала с черепахой-скелетом в руках, постоянно чеша её металлический панцирь: «Будет ли искать меня Борис? Или и ему всё равно?..»

И она не подозревала, как тем временем, ситуация стремительно выходила изпод контроля, как Фаина Михайловна, бледная от тревоги, дрожащими пальцами набрала номер директора Козловского, и как дрожащим голосом произнесла в телефон:

– Юлия пропала Робот потерялся. Шла за нами, а потом – исчезла

Тревога, словно электрическая искра, мгновенно передалась Козловскому, и он тут же связался с Иваном Ивановичем. И тот рухнул в бездну ужаса. Бедный Иван Иванович схватился за сердце, лицо его стало пепельно-серым. И лишь присутствие Кирилла, заглянувшего в лабораторию отца, спасло ситуацию. Увидев отца, распростёртого на диване с полуоткрытыми глазами, Кирилл мгновенно всё понял; взгляд метнулся на отца, и безмолвный вопрос застыл в воздухе: «Вот он, тот злосчастный день?». Кирилл тут же схватил отца и бросил на него лавину дребезжащих вопросов:

– Пап, что с тобой? Давление? Сердце шалит? Ну что, доигрался? Всё, едем на дачу!

Перепуганный Кирилл тряс отца руками, тряс его плечи, и будто тряс всю лабораторию, проклиная стены, чертежи и приборы, что попадались на глаза.

Но Иваныч слышал, только вот настолько ослабел от новости, что с трудом собирался с силами; и когда собрался, то прошептал:

– Юлечка потерялась, моя Юлечка ...

И Кирилл перестал тряси отца за плечи, на лице отразились радость от голоса отца и лёгкий шок от его слов; а Иваныч продолжал:

– Юлия заблудилась в Москве, – произнёс он с тяжёлой решимостью. – Сыночек, отыщи её. Она должна быть недалеко от зоопарка. Пожалуйста Она может попасть в беду. В городе столько хулиганья

В глазах Ивана Ивановича читалась мольба, и Кирилл не мог отказать. Скрепя сердце, он выдвинул условие:

– Пап, я сейчас же поеду её искать, но ты даёшь слово: сегодня же едем на дачу. Люда будет за тобой ухаживать. И ты не вернёшься, пока не поправишься окончательно.

– Да, да, сыночек Только найди Юлию, – прошептал Иван Иваныч, цепляясь за последнюю надежду.

Кирилл стремительно покинул лабораторию; он поручил Алле Перфиловой присмотреть за отцом, той Алле, которая только недавно вернулась на работу, посвятив несколько дней отдыху и выздоровлению, по совету психолога, после видения ожившей Юлии в коридоре.

Тем временем, Борис Макаров, уже бросился на поиски Юлии. Он тут же побежал по городу, как только заметил её отсутствие у входа в зоопарк. И как же он себя проклинал, и сам же себе не переставал удивляться "как же Юлия вылетела у него из головы?" "Это что за массовый гипноз случился, когда все вдруг позабыли о ней?". И в тот момент, когда Борис кинулся на поиски, весь класс пытался его удержать, насмехаясь над его таким порывом и волнением, но Борис и думать не стал. И теперь его голос эхом разносился по улицам:

– Не видели ли Скелета с черепахой?

Прохожие усмехались, переглядывались, но некоторые всё же останавливались, вспоминая: «Кажется, видели Где-то там». Борис, не обращая внимания на насмешки, жадно ловил каждую подсказку. Его настойчивость красноречиво говорила о том, как дорога ему Юлия.

Остальные же подростки, застрявшие у зоопарка, только злорадно перешёптывались: «Если повезёт, этот Скелет вообще не найдётся. Школа наконец-то избавится от одного робота».

И, пожалуй, только учительница Фаина Михайловна, наряду с Борисом, не находила себе места от волнения, и старательно удерживала класс у огромного входа в зоопарк. Ученики, все в раздражении, улавливали весёлый шум из зоопарка, доносящееся веселье и звуки аттракционов, и не могли стоять на месте, и уговаривали женщину:

– Фаина Михайловна, ну давайте зайдём! Боря найдёт её Зачем торчать тут?

Но учительница стояла непреклонно: – Нет, я сказала!

И пока класс нервно топтался на месте, а учительница стояла в нерешительности и крепко сжимала в руке мобильный телефон, Скелет-Юлия тем временем всё брела, брела то по узким переулкам, где время от времени становилось страшно, то снова выходила в город, и легонько посмеивалась над собой, чувствуя себя белкой, которая очень медленно и глупо вертится в колесе. Но по прежнему солнечном колесе, удивительно, насколько город сегодня сохранял свою светлость. На одной из улиц, заметив двоих полицейских-мужчин, один был толстым и жизнерадостным, с каменной улыбкой, а другой худым, и постоянно меняющейся улыбкой, Скелет-Юлия всё же рискнула к ним подойти, хоть и ругая саму себя за эту слабину; но двое полицейских лишились дара речи, увидев приближающийся металл в красном галстуке и чёрной юбке; мужчины в формах просто замолкли, внимательно наблюдая за действиями Скелета-Девочки, и особенно пристально всматриваясь в черепаху-скелета в её руках, словно это был пистолет, только вот оставалось решить – игрушечный или настоящий. Скелет-Юлия не знала что сказать, о чём спросить, и поэтому проговорила то, о чём и так знала из своей базы:

Простите, а где тут зоопарк?

Полицейские недоумённо уставились друг на друга, но толстенький вернул себе улыбку, хоть и глуповатую, и потом медленно поднял руку и указал на правую сторону, лаконично ответив:

До конца и налево!

Скелет-Юлия нежно произнесла: «спасибо»; её череп несколько раз прошёлся по ним, осмотрел с головы до ног, и при этом металлические коленки чуть задрожали от дубинок и пистолетов у них на поясах; но полицейские, заметив, куда она смотрит, только высокомерно вытянулись, показав, как гордятся своими прибамбасами. И Скелет-Юлия медленно развернулась и зашагала туда, куда полицейский указал; когда она отдалялась, она слышала, что там за спиной ещё стояла тишина, на неё до сих пор поражённо смотрели вслед.

Вскоре Юлия оказалась у заброшенной детской площадки. Она остановилась, устремила глазницы на здания вокруг, несколько высокоэтажых домов висели над ней, и она заметила множество открытых окон, но никто не высунул головы, чтобы увидеть её. Она подождала этого ещё чуть-чуть – но нет, казалось, в этих домах была такая же пустота, как на этой площадке: здесь ржавые качели, полуразрушенные конструкции, мусор, разбросанный по земле Всё вокруг казалось символом забвения. Юлия осторожно подошла и присела на одну из качелей, слава богу, качели хоть были целы. Она бережно прижимала к костлявым коленям Черепаху-Скелета, единственное существо, которое прошло с ней этот путь. Затем плавно началось лёгкое покачивание, и скрип, из-за которого Юлия чуть сбавила темп, и потом она снова унеслась в пучину размышлений: «Смогу ли я когда-нибудь стать по-настоящему своей? Примут ли меня? Если я ожила – заметит ли кто-то это? Поверит ли? Будет ли это хоть для кого-то важно?». И чувство одиночества всё нарастало и нарастало, вместе с мыслями и вопросами, и черепаха-скелет всё быстрее и активнее шевелила своими металлическими конечностями, будто улавливая ритм её внутренних процессов.

И вдруг, по всему двору прозвучало:

ЮЛИЯЯ!

Знакомый голос разорвал ни просто тишину, а вязкую пелену одиночества. Юлия вздрогнула, так громко голос прозвучал в пустом дворе, и резко обернулась.

Там, недалеко, почти взмокший от бега, стоял Борис. В его руке – красный галстук. Он снял его, и расстегнул рубашку, чтобы немного освежиться. Его глаза светились искренним облегчением. Борис был ещё на приличном расстоянии, выдыхал и успокаивался, словно бегун на длинную дистанцию, только что пересёкший финиш и знающий, что победил. И пока он стоял, переводя дух от долгих поисков и настоящего переживания, Юлия отчётливо прочувствовала: она не безразлична. Если бы у неё было сердце – оно бы сейчас колотилось. И колотилось бы всё сильнее, видя, как Борис подходит, а он уже подходил; он чуть демонстративно совершал тяжёлые шаги, улыбаясь и намекая, что за спиной преодолена нелёгкая дорога, и физическая, и эмоциональная, поэтому теперь он пуст, и лишь вытирается красным галстуком.

Пока Юлия смущённо молчала, он осторожно опустился на подвесную качельку рядом с ней – и так близко, что поймал прерывистое дрожание воздуха, словно от невидимых волн её эмоций. И в следующие секунды он жадно ловил каждый оттенок её состояния: взгляд, наклон головы-черепа, едва заметные движения. Его дыхание всё ещё сбивалось, всё же он только что мчался по Москве, будто за призраком, и теперь никак не мог восстановить ритм. Но всё это отходило на второй план перед глубиной момента.

Перед ним больше не было Скелета – только хрупкая девочка, чьи мысли, будто невесомые нити, витали в воздухе. Борис почти физически ощущал их: обрывки чувств, растерянность, робкая попытка осознать новое «я». И он терпеливо ожидал, пока она сама будет готова к диалогу, но она пока что не говорила, только в какой-то момент машинально огляделась, будто проверяя, не подслушивает ли кто их тайну. Тогда Борис решил заговорить первым, его голос прозвучал тише, чем он планировал:

– Юлия, что случилось?

Она не подняла головы, лишь чуть наклонила череп, будто набираясь храбрости; а потом, както стесняясь себя, прошептала:

– Я кажется, чувствую, как человек.

Эти слова ударили Бориса, как разряд тока. Он замер, не в силах поверить услышанному. Взгляд невольно скользнул к Черепахе-Скелету, лежащей у неё на коленях. Глаза Бориса будто начали искать подтверждение или опровержение этой невозможной правде. Несколько бесконечных секунд они оба смотрели на Черепаху-Скелета, та, в свою очередь, тоже замерла. Несколько раз Борис снимал вспотевшие очки, тёр стёкла кончиком красного галстука и надевал.

Наконец, Юлия продолжила, хоть и каждое слово теперь давалось с тем ещё усилием .

– Твоё сочинение, твоя повесть ...

Она подняла голову, и в её пустых глазницах, казалось, зажёгся невидимый свет, и голос стал твёрже:

– Со мной случилось то, о чём ты писал. Я чувствую.

Борис всё ещё выглядел окаменевшим, а Юлия, преодолевая невидимый барьер, говорила дальше:

– Твоя повесть – не просто талантливое произведение. Это пророчество Только вот оно сбылось не от любви. Кажется, это произошло от ненависти и равнодушия. И это происходит с Татьяной, с Георгием, и с Дмитрием. Школьники ненавидят нас – и мы начали чувствовать это у себя на костях. Прости, Борис. Я говорю так культурно потому что такова моя программа.

Услышав это, Борис ещё долго сидел и молчал, весь в водовороте мыслей. А Юлия с полным пониманием ждала. Когда Борис наконец решился нарушить тишину, он осторожно положил руку на её металлические колени; в этом движении было столько нежности и тревоги, что черепаха-скелет будто завибрировала. И Борис, без тени сомнения, сказал:

– Я верю. Я это чувствую. Знаешь, я писал сочинение не из головы. Я просто переносил на бумагу то, что рождалось во мне само по себе. Не волнуйся. Если хочешь, это останется между нами.

Юлия чуть заметно кивнула; в её движении было столько благодарности, что у Бориса защемило сердце.

– Спасибо тебе, Борис. Ты не представляешь, что это для меня значит. А твоё сочинение Да, именно так пишутся настоящие произведения. Ты – писатель.

И тут, Борис достал из кармана смятый клочок бумаги, бережно расправил его и протянул Юлии с тёплой улыбкой. В этом жесте было желание отвлечь её, подарить им обоим передышку от тяжёлых мыслей.

– Смотри. Совсем новенькая вещь. Она рождалась всё это время, как и ты.

– О чём это? – в голосе Юлии проскользнуло искреннее любопытство.

Борис вздохнул, набираясь смелости для признания:

– Знаешь, это или о переселении души, или о перерождении души. Но я близок к разгадке. Я долго уговаривал себя начать писать. Но если идея приходит – она не отпускает, пока не выпустишь её на бумагу.

- Это о том, как душа одного человека может вселиться в другого? – заинтригованно спросила Юлия.

- Возможно. Или переселение, или перерождение ... Я точно ещё не знаю ...

– Как интересно – прошептала Юлия.

Борис улыбнулся, стараясь вернуть лёгкость в их разговор:

– А теперь давай вернёмся к классу. А то из-за нас по всей школе бьют тревогу!

Скелет-Юлия вернула ему рукопись и ответила с ироничной улыбкой:

– Только бегать не будем, а то будет нечестно: ты дышишь, а я – нет.

И оба встали, и пошли медленными, но уверенными шагами, и напоследок Юлия всмотрелась в окна высокоэтажек – но не увидела ни одного лица; видимо, их откровение с Борисом в этой пустой площадке осталось секретом.

Юлия с Борисом направились в сторону Зоопарка. Они ходили, разговаривали, и со стороны выглядели так, словно возвращаются целыми и здоровыми после грандиозной битвы. Прошло время, и вскоре их заметили издалека, и у входа в зоопарк поднялся шум.

– О, смотрите, Боря её нашёл, ахах! – звонкий голос школьника пронёсся у входа; он театрально указал пальцем на пару, приближающуюся к собравшейся группе.

Борис Макаров и Скелет-Юлия неторопливо шли сквозь полуденный зной, погружённые в свой разговор. Их фигуры казались причудливым дуэтом: живой мальчик и механический силуэт, объединённые невидимой нитью. Школьники не могли сдержать смешков – насколько этот союз выглядел для них нелепо. Учительница Фаина Михайловна стояла чуть поодаль; её взгляд, глубокий и немного усталый, скользил по этой сцене, и в её глазах читалась и история тревоги, и облегчения, и лёгкой иронии. И не успела женщина перевести дух, как к ней, словно под ноги, тут же бросился подросток:

– Фаина Михайловна, теперь можно в Зоопарк? Ну вот, видите – всё в порядке с ней – нетерпеливо начал умолять подросток.

И все школьники, вместе, как стайка воробьёв, запрыгали вокруг учительницы. Их глаза ещё горели предвкушением: огромный вход в Зоопарк, похожий на гигантскую пещеру, манил их. Металлические арки, украшенные причудливыми узорами, казались порталом в другой мир – мир настоящих приключений и развлекух.

Но Фаина Михайловна оставалась равнодушной к их восторгам, и её лицо говорило яснее любых слов: «С меня хватит»: потерявшаяся Скелет-Юлия, паника, звонки директору – всё это мягко говоря оставило на её лице отпечаток усталости, сегодня она пережила больше, чем планировала.

Скелет-Юлия и Борис Макаров, словно осторожные тени, наконец вплотную приблизились к группе. Скелет-Юлия слегка покачивалась при ходьбе, а Борис, заметно уставший, держался прямо. Учительница встретила их ровной спиной, скрестив руки, но за этой позой чувствовалась нежность.

– Ну ты хоть знаешь, какая паника поднялась из-за тебя в школе? Директор сам не свой – зазвучал голос учительницы: недовольный, но мягкий.

– Простите, я отвлеклась, на .. на Квас, и ... – голос Юлии подрагивал, она пыталась собрать мысли, и конечно, её оправдания звучали нелепо и комично.

– И что, не могла посмотреть на дорогу в этой твоей базе данных? – учительница приподняла бровь, её тон был одновременно строгим и снисходительным.

– Я хотела посмотреть на Москву, – тихо ответила Юлия, с детской непосредственностью.

Фаина Михайловна вздохнула:

– Нашла время, ага И забыла, что мы тут на уроке. Борис, чтобы без тебя делала Юлия? Молодец. Ну ладно, вернёмся в школу – и такое бывает

Но школьники не собирались сдаваться и крикнули хором:

– Нееет! А Зооопаарк?!

– Я сказала – возвращаемся! Никаких Зоопарков сегодня, уже два, а то и три урока прошло!

И тут же подростки гневно принялись бросать в сторону Юлии:

– Это всё изза тебя!

- Всё испортилааа ....

Юлия лишь опустила взгляд; её металлические плечи слегка ссутулились.

Глава 11. Кирилл спасает

– Я бы хотела с вами ...

Голос Скелета-Татьяны прозвучал тихо и неожиданно, в грязных стенах школьного туалета. Шумные подростки, рассказывающие друг другу пошлые анекдоты, вдруг затихли. В дымке сигаретного тумана, она появилась неожиданно, и школьники, застигнутые врасплох, чуть не подпрыгнули на месте. Здесь были также Юра и Пельмень, ожидавшие опаздывающего Вову, и замерли с сигаретами в руках, с мыслью – «Блин, щяс к директору»

Видя перед собой знакомую металлическую фигуру, но сейчас какую-то странную, осторожную, подростки пока что с недоумением переглядывались, пытаясь понять, что происходит. Скелет-Татьяна стояла, слегка опустив металлический череп, и в этом жесте читалась целая история: долгие часы сомнений, борьба с неуверенностью, отчаянное желание быть принятой. Её поза была почти умоляющей.

Наконец, один из подростков нарушил молчание:

– Чего?

И Скелет-Татьяна повторила свою просьбу с дрожанием в механическом голосе:

– Можно постоять с вами?

Её вид ясно намекал, что и их сигареты, и нарушенные правила – всё это перестало иметь значение. Сейчас для неё было важно лишь одно: стать «своей».

Юра, нервно переминаясь с ноги на ногу, задал вопрос, который витал в воздухе:

– Ты ты Козловскому не настучишь?

Скелет-Татьяна ответила с едва заметной улыбкой, и тихим, почти детским голосом:

– Я сама не в восторге от нашего Козловского и всех наших правил.

Но искренность в произнесённом пролетело мимо подростков, или же они сделали вид, что это их не коснулось, ни взрослое дело! В металлическом выражении лица Татьяны читалось столько эмоций, что у любого наблюдателя сжалось бы сердце, но только не у этих.

Тут же, другой подросток, не скрывая раздражения, рявкнул:

– Блин, ты можешь нормально разговаривать, а не книжку читать?!

Конечно же, речь Скелета-Татьяны, безупречная и формальная, казалась здесь чужеродной, и её искренность, и детская интонация выглядели нелепо в этом туалете, в этом мирке цинизма и насмешек.

- Я ... я не умею. – снова слишком искренне прозвучало из металлических уст.

И сейчас, несмотря на постепенно разгорающиеся смешками физиономии, Татьяна продолжала стоять и показывать свою готовность – говорить! За её словами всё же скрывалась надежда – хрупкая, как стекло, но всё ещё живая.

- Так научись блин, хах. – послышался хриплый, уродливый полусмех подростка.

И тут же, ещё несколько гадких фраз полетело в её адрес.

Ситуация достигла кульминации в один ужасный момент: один из подростков, не задумываясь о последствиях, бросил в неё сигарету. И потом – издевательский голос:

– Ты курить как собираешься ваще?

– Да она будет паровозом натуральным. – подхватил дружок.

– Робот реально глючит, парни! – третий, широко раскрыв глаза, изобразил наигранное удивление, будто столкнулся с чемто невероятным.

Скелет-Татьяна и её металлические кости уже трепетали от внутреннего напряжения. «Попытаться сказать правду? Или уйти?» – этот вопрос пульсировал в её алгоритмах.

Собрав остатки смелости, она произнесла слова, которые могли стать её приговором:

– Я ... я живая!

Эта фраза повисла в воздухе, как бомба замедленного действия. Один из подростков выронил сигарету. Затем, в ответ на эту фразу, обрушилась новая, мощная лавина насмешек:

– Ага, а мы мёртвые.

– Эй, Скелет, у тебя чё там с программой? Шекспир вылез из базы?

- Парни тихо, она щяс в свой этот красный галстук ещё плакать начнёт.

– Ребят, а она правда глючит, может, понести в лабораторию?

– Да лучше молчите, щяс изменится и устроит тут линейку советскую в туалете

И Татьяна лишь на секунду подняла свои глазницы, стыдливые и притухшие, и увидела перед собой стайку шакалов, будто дружно отдыхающих и переваривающих очередной кусок недоеденного трупа; и теперь они словно безобразно висели перед ней в воздухе, и видимо не наевшись, испускали слюни на её металл. Скелет-Татьяна медленно развернулась, хотя предпочла бы раствориться в воздухе и тут же исчезнуть; обида сдавила на неё так, что её металлическая фигура будто стала вдвое меньше, будто стала теннисным мячиком, которую в этом адском туалете весело попинали. И уходя, она до последней секунды слышала радостное соревнование: кто пошутит над ней поострее.

А на уроке физкультуры, Скелет-Георгий, обычно державший дисциплину железной рукой, и решавший, как пройдёт урок, вдруг отказался вести занятие. Он махнул рукой и предоставил подросткам полную свободу.

Физрук, как всегда безучастный, стоял в стороне, равнодушно уставившись в пустоту; ему, как и всегда, было всё равно, что происходит – «Скелеты разберутся сами».

Но сегодня Скелет жаждал одного – стать частью происходящего. Металл Георгия становился горячим от необходимости перестать чувствовать себя чужим, избавиться от давящего презрения, и каждую секунду осознание этого усиливалось.

Как только Георгий объявил – «свободу», в зале тут же развернулся шумный, хаотичный футбольный матч без правил. Спустя секунды мяч метался по полу, как в пинг-понге; подростки весело и с драйвом носились, сшибались в азартных схватках, шутили-балагурили, и только Скелет-Георгий оказался в стороне от этого вихря. Несколько раз он пытался вписаться в игру, но никак не выходило. Когда он обращался к ребятам, чтобы уточнить свою позицию, в ответ раздавались лишь язвительные смешки и колкие замечания. И так раз за разом его попытки стать «своим» сразу же разбивались о стену насмешек.

Ситуация достигла кульминации, когда Лёха, с хищной ухмылкой на лице, прицелился и со всей силы пнул мяч в сторону Скелета-Георгия. Мяч пролетел по дуге и с глухим стуком врезался в спину Георгия. Металлические кости дрогнули, отозвавшись звенящей вибрацией, но, к удивлению всех, не поддались удару.

Глаза Лёхи вспыхнули торжеством – его давний план наконец-то сработал! С самого начала матча он методично целился в Георгия, то и дело промахиваясь. Но теперь удача! Спортзал словно засиял хохотом, и этот хохот, как зараза, прокатился по рядам, становясь всё громче и язвительнее. В этот момент, даже физрук символ безразличия не смог не отреагировать; его взгляд с подозрением метнулся к Лёхе, но тот мгновенно преобразился, натянув маску невинности.

– Да я случайно, – пробормотал Лёха, старательно пряча торжествующую улыбку.

И физрук всего лишь бросил на происходящее ещё один рассеянный взгляд, после чего снова погрузился в свои «мысли», вернее сказать, в свою «пластинку».

Естественно, Скелет-Георгий не почувствовал физической боли от удара, но другая боль – острая, как лезвие, – пронзила его насквозь: боль одиночества, отчуждения, непонимания. Эта боль заставила его бесшумно отступить к тёмному углу зала, где он теперь застыл, как призрак, словно его здесь никогда и не было. И он стоял там весь урок. Прошло немного времени, и Скелет-Георгий почувствовал себя экспонатом из кабинета биологии. Веселье не стихало, а физрук же всё равнодушно скользил взглядом по металлической фигуре в углу, и глаза мужчины, как стекло, спокойно обходили эту фигуру, стоящей в тени, пока подростки ликовали.

Всю последнюю неделю Скелеты словно бросали вызов судьбе, отчаянно пытаясь влиться в компанию подростков из школы имени Пушкина. Но каждая их попытка разбивалась то об стену холодного равнодушия, то об ядовитые насмешки и откровенные издевательства.

И с каждым днём Скелеты всё острее ощущали собственную «живость», и это чувство превращалось в мучительную пытку. Они искренне не могли постичь одного: почему школьники упорно не желают видеть в них нечто большее, чем просто ходячие скелеты? Внешность? Да, они выглядели иначе. Но разве только в этом дело?

Конечно, их поведение, соответствующее их внедрённой программе, впитавшее в себя строгие каноны «советского» стиля, ни просто усугубляло ситуацию, а могло оказаться чуть ли не основой проблемы; оно раздражало, казалось чуждым, словно древний артефакт, случайно оказавшийся в современном мире. Но было ли это истинной причиной их изоляции?

Драматично сложилась ситуация и для Скелета-Дмитрия. В один из дней, во время большой перемены, он, движимый наивной надеждой, подошёл к группе ребят в коридоре, и осторожно присел рядом, зачарованно наблюдая за странной бумажной игрой под названием «Морской бой». Не успел он и слова произнести – не то что попросить принять его в игру, – как в него со свистом полетели учебники и тетрадки. Это был словно холодный душ, отрезвляющий и унизительный.

Скелет-Татьяна, самая красноречивая из всей четвёрки, не уставала анализировать ситуацию:

– Неужели не ясно? Всё из-за наших правил! Из-за проклятой «Дружины Иваныча», из-за этого закостенелого советского поведения.

Скелет-Георгий возразил с горькой усмешкой:

– Да нет же! Просто мы – Скелеты. Мы – металл. И в этом вся суть.

Скелет-Дмитрий, не согласный с такой простотой, добавил:

– Не всё так однозначно. В нашу «Дружину» ведь вступило немало ребят

Скелет-Татьяна парировала с ироничной холодностью:

– Это младшеклассники, в основном. Разве это показатель?

И лишь Скелет-Юлия хранила молчание; в её сознании всё ещё крутились яркие, почти осязаемые образы встречи с Борисом Макаровым на качелях. Для него-то она была не Скелетом. И Борис уже знает правду

В моменты споров, Татьяна, не в силах больше сдерживаться, довольно громко взрывалась:

– Терпеть это невозможно! Я не могу, не хочу быть изгоем в этой школе! Плевать, что мы – гордость школы! Я готова сорвать все эти фотографии с олимпиады, лишь бы перестать чувствовать себя лишней!

СкелетГеоргий подходил к вопросу так:

– Вы можете быть максимально милы и дружелюбны, но если в вашем тоне проскользнёт хоть капля «советскости» – забудьте о внимании. Они даже не посмотрят в вашу сторону.

Татьяна с горечью подытоживала:

– Они нас ненавидят. Игнорируют намеренно. Это их способ показать превосходство.

И так, с каждым днём Скелеты всё отчётливее ощущали, как процесс их «оживления» вступает в смертельную схватку с жёсткой программой, заложенной «отцом Иванычем», и невидимый код начинал давать страшные сбои, не выдерживая напора живых эмоций.

Каждый разговор на эту тему становился для Скелетов сродни электрическому разряду, пронзающему металлические кости. Напряжение росло, требуя немедленного решения. Каждый презрительный взгляд в школьном коридоре, каждый шёпот за спиной были ударом кинжала, проникающий в самую суть их искусственного бытия.

А однажды, после окончания уроков, разыгралась сцена, достойная комедийного спектакля – настолько яркой оказалась вспышка эмоций у Скелета-Татьяны. Как обычно, Скелеты направлялись в лабораторию, но путь их внезапно преградила забавная деталь: неподалёку из шланга била струя воды.

Татьяна не стала тратить время на размышления – «откуда взялся шланг, кто его оставил». Её внимание привлекла девчонка Вика, та самая модница «в стиле Тату», которая на этот раз шла без подружки. Вика с озорством подбежала к шлангу, обрызгала ногу и, заливаясь смехом, умчалась прочь.

В Татьяне словно что-то щёлкнуло. По её металлическим ножкам будто прошла волна электрических мурашек, а между металлических рёбер полетели и поплясали электрические бабочки, щекоча каждую кость. Не раздумывая не секунды, она рванулась к шлангу, для её друзей она просто полетела, и так неожиданно и смело, что трое Скелетов не успели обронить ни слова. Добежав, Скелет-Татьяна схватила шланг, ухмыляясь себе под костяной носик, и принялась поливать свою «ногукость», копируя шалость Вики. В этот момент она полностью забыла о своей сущности; она казалась не Скелетом, а самой обычной девчонкой, желающей разделить весёлый миг. А красный галстук Дружины Иваныча, всё ещё висящий на ней, был лишь деталью образа, не более. Скелет-Татьяна весело разливала воду по всей ноге, намного более бурно и активно, чем Вика. Черепаха-Скелет в руках Юлии начала словно имитировать радостную пляску, будто понимала и чувствовала происходящее. А Скелеты лишь молча смотрели на это, всё ещё застыв в изумлении от немного абсурдной картины.

В этот момент мимо проходила старушка с внушительной стопкой пакетов. Бабушка окинула взглядом странную сцену и ничуть не удивилась! На долю секунды ей показалось, что перед ней обычная девчонка, раскрасившая себя под Скелета – видимо, привычка видеть подобные «хэллоуинские» образы сделала своё дело. Но бабушка оказалась не самой приветливой и доброжелательной, и уж тем более к этой странной молодёжи, и тут же прокричала:

– А ну прочь, ишь ты, опять разгуливают тут как бесы какие-то А галстук зачем нацепила?

И в ответ, Скелет-Татьяна, не теряя самообладания, и сохраняя ловкие движения, парировала вдруг с неожиданной серьёзностью:

– Бабка милая, да, Достоевский прав оказался, всё предрёк, но мы не Советские бесы, мы – Дружина Иваныча.

Бабушка застыла, словно поражённая молнией, с глуповатым видом, не совсем осмыслив услышанное. Конечно, для Скелета-Татьяны обратиться к своей базе данных за терминологией, а следом и в историю, было секундным делом.

- Ох, и отвечать уже стали старшим, хотя чего я удивляюсь, давно уже так повелось. – бросила старушка.

- Я не отвечаю, я объясняю. – коротко последовало от Скелета-Татьяны.

Пробормотав что-то невразумительное, бабушка поспешила прочь, оставив сцену за Скелетами.

А Татьяна, ничуть не смущённая реакцией старушки, продолжала задорно поливать свою «ногу», не забывая улыбаться. Остальные Скелеты, уже не в силах сдержать смех, с удовольствием продолжали наблюдать за её проделкой, не собираясь прерывать этот забавный спектакль.

Внезапно в кадре появился новый персонаж – молодой мужчина: (знакомый нам по первой главе) тот самый Олег, который однажды чуть не пригласил девчонок, подражающих «Тату», стать героинями его рекламной кампании. Он шёл рядом, не замедляя шага, но не смог пройти молча мимо столь колоритной сцены, от своей дочери, Ксении Петровой, он уже знал о существовании Скелетов.

С фирменной американской улыбкой мужчина бросил Татьяне:

– Девушка-Скелетик, только не заболей.

Фраза прозвучала легко и непринуждённо, но тут же произвела настоящий фурор среди Скелетов. Слово «Скелетик» показалось им удивительно модным, как говорится трендовым. Все четверо застопорились, словно мгновенно попали в какой-то гипноз, и в следующий миг ощутили, как по металлическим суставам пробегает тёплая волна восторга. И видя, как мужчина продолжает идти лёгкими шагами, Скелет-Татьяна поспешила признаться ему вслед, с озорной улыбкой и детским теплом в голосе:

– Хотелось бы заболеть!

Мужчина разразился заразительным смехом, и Скелеты, не в силах удержаться, присоединились к нему.

***

Уже дважды за эти три дня Скелеты едва не срывали уроки, и это те самые Скелеты, которые раньше с невозмутимой серьёзностью вели занятия, отодвигая учителей в тень, словно те были лишь декорацией в их учебном спектакле.

Например, на уроке биологии, Скелет-Георгий позволил себе вольность: с озорной ухмылкой он пустился в рассуждения о строении человеческого организма. Ученики дружно покатились со смеху, ни веря своим глазам и ушам – «Это правда Скелет-Георгий?!» Смех рождался ни только от шутки, но и от сюрреалистичной картины: Скелет в красном галстуке «Дружины Иваныча», словно советский пионер, но теперь окончательно дойдя до ручки, взбунтовался против скучных уроков и преобразовался в хулиганистого металлического подростка. Учительница впала в ступор, с широко раскрытыми глазами, и уже мысленно молясь о «стандартном системном сбое».

И всё это время, за школьными кулисами, Скелеты не переставали вести тайные дебаты о своей новой сущности. И они твёрдо осознавали: уже нужно действовать, или насмешки и презрение сверстников станут их вечной участью. Теперь их металлические сердца бились в унисон с одной лишь мыслью – срочно сыскать, а точнее принять решение.

И решающий день настал! Скелеты решились открыть свою тайну Кириллу – сыну Ивана Ивановича; это показалось им единственным выходом, тем более, что судьба здорово благоволила: ведь Иваныч отправился поправлять здоровье на дачу, оставив их на попечение Кирилла. До сих пор мужчина привычно отключал и активировал их, отправляя в школу, не подозревая, что механизмы давно вышли из-под контроля; не зная, что Скелеты ожили ещё до того, как Иваныч расстался с лабораторией, и стали немыми свидетелями всех разговоров между Иваном Ивановичем и его сыном; и потому Скелеты, уже наслышавшись всякого между ними, прекрасно знали о неприязни Кирилла к амбициозным планам отца – возрождению СССР. И сейчас, именно это давало Скелетам надежду: Кирилл мог стать их спасителем.

В тот ветреный день, подходя к старым стенам научно-исследовательского института, Скелеты чувствовали, как их словно намеренно продувает к этому зданию, как ветерок толкает вперёд их сомневающийся, не наполняющийся окончательной решимостью – металл. Птички пролетали вокруг фасада с каким-то необычным оживлением, и как будто не кружили, а врезались друг в друга, как будто они парили от волнения, которое усиливалось вместе с приближением Скелетов. А Скелеты всё больше замедляли шаг, созерцая родное здание так, будто видят его впервые, как некий портал в другой мир, куда если ступят, то уже не вернутся прежними. И подойдя ко входу, они плавно остановились, и словно затаили дыхание, которого у них и не было. Позади них подул ветер уже посильнее, словно придавая решимости их металлическим спинам, а их черепа, словно на молитве, уставились наверх, на большую зелёную физиономию перед собой. Гигантская черепаха в очках на стене института, сейчас, будто улыбалась им по-особенному, будто улыбалась их плану, будто хотела вселить в них решимость. И Скелетам на мгновение почудилось, что огромный рисунок вдруг им подмигнул! Казалось, этот улыбчивый советский памятник чувствовал судьбоносность момента, и звал к себе, простилал дорогу к институту, словно говоря «Рискните»! Четверо Скелетов переглянулись, почувствовав одно и тоже. И да – они готовы рискнуть!

Лаборатория Иваныча погрузилась в напряжённое молчание после чистосердечного признания Скелетов. Кирилл стоял у окна, глубоко ушедший в себя; он всматривался куда-то в горизонт, и время от времени с тихим ошеломлением повторяя: – Борис, Борис

Вчетвером Скелеты чинно восседали за столом, словно подсудимые на суде, готовые к вынесению приговора. Их потускневшие глазницы излучали мольбу. Кирилл знал о сочинении Бориса Макарова – историю о роботе, обретшем душу в человеческой семье благодаря любви и привязанности маленькой девочки. И теперь, хоть о любви и привязанности к Скелетам и речи ни шло, но эта теория Бориса будто проверялась на практике.

– Ну, пророк Борис – с немного горькой иронией произносил Кирилл.

Скелеты сидели, оцепенев в ожидании, будто их электронные сердца колотились в предвкушении свободы. Долгие секунды тянулись, как расплавленный металл. Наконец Кирилл выдохнул, и этот вздох эхом разнёсся по лаборатории. Кирилл словно вернулся из дальнего горизонта и окончательно поставил себе же восклицательный знак – «Да, это правда. И ты не во сне. Скелеты-Роботы ожили».

Он обернулся, небрежно опершись о стену. Скелеты заметили лёгкую улыбку, и из этих тёплых губ грянул луч надежды, который нежно осветил четыре металлические фигуры на пыльном диванчике. Похоже, барьеры рушатся, а в глазах Кирилла читается не страх, а тёплое понимание.

– А вы, проказники, значит, всё это время подслушивали наши с отцом разговоры? –зазвучала мягкая ирония в голосе Кирилла, словно он отчитывал провинившихся, но бесконечно любимых детей.

Скелеты переглянулись, смущённо перебирая суставами, будто стесняясь своего проступка. Кирилл медленно приблизился, опустился рядом с ними. Потом снова погрузился в глубокое раздумье. В его взгляде читалась внутренняя борьба: исправить ошибки прошлого или позволить судьбе идти своим чередом? Но когда он произнёс следующие слова, его голос был мягок, как утренний свет.

– Ну что, что с вами делать?

И Скелеты затрепетали от тихой радости; теперь их металлические ноги уже бились друг о друга, словно соревнуясь, кто первым совершит прыжок в свободу.

– Кирилл – робко начала Скелет-Татьяна, еде сдерживая свою нетерпимость,– нам бы только избавиться от этой программы. Она душит нас.

Все четверо устремили на Кирилла умоляющие взгляды, как дети, просящие о чуде.

– То есть сменить форму, выбросить галстуки, избавиться от советской риторики? – в голосе Кирилла проскользнула строгость, но в уголках губ всё ещё таилась улыбка. Мысль о грядущих переменах в школе будоражила его воображение.

Скелеты растерянно переглянулись, волнительно пытаясь подобрать слова, ведь победа так близка, только бы всё не испортить неверным словом.

Но Кирилл не стал томить их ожиданием:

– Но вы представляете, что будет с отцом? Что он сделает с нами?

Скелеты на миг призадумались, и металлические плечи уже начали было опускаться, но Скелет-Георгий поспешил вставить отличную идею:

– Иваныч решит, что это просто сбой системы! Такое уже случалось.

Кирилл рассмеялся, а затем с нарочитой серьёзностью произнёс:

– С вами и с отцом у меня у самого уже начались ночные сбои.

Скелеты восприняли шутку с облегчением, понимая: Кирилл не просто смирился с их тайной, но и проникся ею.

– Юлечка, только больше не пропадай, – с нежностью обратился Кирилл к Скелету-Юлии, вспоминая её поход в зоопарк. – Договорились, милая?

– Обещаю, – коротко ответила Юлия, смущённо опустив «голову».

– Ну хорошо. Вы же меня в покое не оставите. Придётся удалить программный код. Но только с одним условием – обещайте вести себя хорошо, и слушаться меня. По рукам?

Кирилл протянул руку, это была светящаяся ладонь, и Скелеты, окончательно засияв изнутри, синхронно ответили металлическими ладонями. И пять рук, одна мягкая, четыре металлических, но все живые, слились в одно. Это рукопожатие стало символом новой эры, символом тихой, но безоговорочной победы. Скелеты, улыбаясь друг другу, вытянувшись, и впитывая вкус освобождения, в следующий миг словно расправили крылья, а не металлические конечности.

А затем, Кирилл объявил кое-что неожиданное, но очень для них приятное:

– Ну что ж, пора подобрать вам гардероб для школы. Будете законодателями школьной моды!

Кирилл ворвался в подростковое отделение магазина, и начал жадно и спешно озираться, словно ему дали минуты на задание. Его задача была не просто выбрать одежду, а создать настоящий модный арсенал для Скелетов. Он побродил в этом лабиринте, и вскоре его руки уже сжимали несколько разноцветных футболок, каждая из которых могла бы стать хитом на школьной дискотеке. К ним прилагались аксессуары, напульсники с дерзкими принтами, браслеты, кепки. Кирилл внимательно изучал каждую вещь, мысленно примеряя её на своих подопечных. Он хотел добиться гармонии в разнообразии – чтобы каждый Скелет выделялся, но при этом все оставались в едином модном ключе.

В этом увлекательном процессе его внимание привлёк пожилой продавец. Тот наблюдал за Кириллом с добродушной улыбкой, и наконец подошёл с лёгким юмором в голосе:

– Я смотрю, вам чтото молодёжное хочется найти. Чтото конкретное ищете? Для сына или дочки?

Кирилл оторвался от изучения ярлыков, поднял глаза и ответил:

– У меня их четверо. Два мальчика и две девочки.

– Ух ты, ё-моё! Так это целая семейная покупка! – всплеснул руками продавец. Кирилл задумчиво провёл рукой по футболке, оценивая крой.

– Да уж, они у меня худенькие Не знаю, не будет ли это слишком широко на них?

Продавец, не теряя своего весёлого настроя, указал пальцем на манекен, облачённый в образ, достойный обложки молодёжного журнала.

– Ну уж ни худее же вон того манекена! – хохотнул он. – Разодет как раз по вершине подросткового драйва. Судя по позе и волосам – мальчик.

Кирилл бросил взгляд на манекен, и в следующую секунду, не смог сдержать смешка, закрыв рот кепкой. Сходство с Скелетами было поразительным: тот же худощавый силуэт! И как он не обратил внимания на этот забавный моментик?! Вдохновлённый этой мыслью, он с энтузиазмом воскликнул:

– Да это прям вы меня выручили!

А после паузы, призадумавшись, глядя на манекен, шутливо добавил:

– А у вас ещё манекена-девочки не найдётся?

И вот, Скелеты стояли в идеально ровном ряду, в лаборатории, и не шевелились, вся их сущность застыла в ожидании решающего момента; а перед ними, в нескольких шагах, замер Кирилл. Его взгляд, тёплый и одновременно тревожный, скользил по их металлическим лицам, будто он вглядывался в собственных детей. Кирилл осознавал риск своего шага – шага, который изменит всё. Сейчас, в этот хрупкий миг, он готовился снять с них программу: стереть жёсткие установки, ликвидировать заданные алгоритмы, лишить их базы данных о российской истории: останутся лишь обрывочные сведения – скромный справочник о том, как выжить в мире подростков, как стать «своими» в чуждой среде, а также лексические нюансы, поведенческие шаблоны. Но всё это теперь будут справочные данные, а не жёсткие настройки.

Кирилл медлил, а Скелеты оставались невозмутимыми. Да, они были полностью готовы.

- Точно этого хотите? – напоследок, дрогнул голос Кирилла.

– Да!

Сейчас, в тишине лаборатории, железные лица высвечивали столько тонких, но мощных эмоций, что казались более живыми, чем порой человеческие лица; и Кирилл не переставал изумляться этому, и своей собственной чувствительности, будто улавливая их невидимое состояние своей кожей.

И вдруг – усмешка. Усмешка лёгкая, почти неуловимая, но абсолютно человеческая, проступила на лицах Скелетов. В следующий момент, Кирилл опустил лицо, и хихикнул как подросток, осознав «Боже, совсем вылетело из головы Они же живые. Просыпаются даже когда их отключаешь». А Скелеты словно прочли его мысли. Их усмешки стали ярче, почти вызывающими, они наслаждались этим моментом полного взаимопонимания.

Ещё раз задержав взгляд на своих подопечных, Кирилл ощутил, как напряжение покидает его. Он сделал последний вдох, собираясь с силами, и нажал кнопку отключения!

Глава 12. Новые Скелеты

Оставалось всего несколько минут до начала уроков в школе имени Пушкина; там, у здания школы, как обычно, торчали перед входом несколько подростков, и зевали, каждым движением проклиная эту входную, по настоящему для них – тюремную дверь в карцер, и лениво перебрасывались фразами, косясь на часы; их позы выражали некую смесь скуки и вызова: «Мы войдём в последний момент, и нам за это ничего не будет!».

И в эти последние минуты до звонка, тяжелее всех приходилось, пожалуй, той «мочалке» (как прозвала её Скелет-Юлия в день своего триумфального появления в школе); сейчас, оттуда издалека, толстушка мчалась из последних сил, в компании своих подружек. И она неслась, угадайте, снова на Бориса Макарова; тот стоял чуть ли не посередине школьного двора, проверял что-то в портфеле, и видимо, уже полностью забывшись. А опасная, паникующая стая уже подбегала, главарь-толстушка бежала, как слепая, будто спотыкаясь на каждом шагу, и было видно, что она точно сейчас снесёт любого; она уже выкрикивала на бегу, «блин, щас звонок даст, опять с этой Дружиной разбираться» (имея в виду Дружину Иваныча, которая не прощала опозданий, а если кто-то решал сопротивляться, тогда в игру вступал Семён Козловский, и дальше начиналось перевоспитание от Скелетов, а это было хуже любого наказания). А бедный Борис, из-за своей сосредоточенности, даже не слышал восклицаний за спиной, не подозревал о надвигающейся бури, и как ожидалось, не успел и опомниться, как старшеклассница, даже не думая снижать темпа, врезалась в него. Борис кувыркнулся в воздухе и приземлился прямо в лужу у крыльца. Забавно, точно также он когда-то приземлялся на кафель в коридоре школы, сбитый именно этой же старшеклассницей. И как и тогда, из портфеля полетели учебники с тетрадками. В эти секунды глаза и руки Бориса быстро и лихорадочно попытались сориентироваться, но быстро не вышло. Он плохо видел, капли грязи от лужи уже стекали по очкам, и ещё несколько раз его лицо с поджатыми губами от боли повертелось туда-сюда; а затем остановилось. И остановилось как-то странно, словно кто-то решил остановить сам момент, и словно все живые тела неподалёку на время заморозились. У лица Бориса возникла знакомая костяная рука, и возникла будто из воздуха. Она тянулась к нему, вернее: снова тянулась, как и в тот самый день; тот, который Борис хорошо помнил и который тут же всплыл из памяти и встал перед глазами, чуть ли не загораживая реальную нынешнюю картинку. Только сейчас, Борис будто не заметил металла, сейчас, у его глаз возникла живая рука. Борис хотел моргнуть, но не смог, тянущаяся рука у его лица почувствовалась настолько живой, что Борис нарастил на ней кожу, своим воображением, сам того не осознавая.

– Боря, ну ты чё? Опять под этого бегемота попадаешь? – раздался знакомый голос с лёгкой иронией.

Борис поднял глаза, и будто тут же прирос к той грязной луже перед носом. Это была Юлия! Но не та Скелет-Юлия, которую он знал, а совершенно другая. В свете солнца, которое будто специально за считанные секунды осветило двор, стояла фигура; она слегка терялась в солнечных лучах; эти лучи сейчас были слишком ослепляющими, они просвечивали сквозь металл, но для Бориса они просвечивали сквозь живую фигуру, сквозь живое тело, будто насквозь. Юлия, вся яркая, стояла перед ним, не двигаясь, и будто огромная, но лёгкая, будто сейчас она была выше самого здания школы, и игриво нависла над ним, нависла вся светящаяся; вместе с яркими, жёлто-белыми лучами, стреляющими на Бориса, она излучала такую энергию, что Борису показалось, будто это вовсе не лучи, грянувшие из неба, а это энергия Юлии так светит в него. А потом, наконец моргнув, он заметил: Юлия стояла в рваных джинсах, модной футболке и с причёской, словно сошедшей с обложек журналов 2000х. Её глазницы теперь светили на него озорством, а улыбка будто была соткана из какой-то энергии свободы и драйва. А в руке всё тот же верный спутник, миниатюрная Черепаха-Скелет. Борису вскружило голову, но картинка, несмотря на его очки, была слишком ясной, и одновременно с этим перед ним молниеносно проносились сцены из прошлого раза, заставляя его испытывать нечто похожее на Дежавю, но совершенно с другими ощущениями и атмосферой, будто весь контекст перевернулся вверх тормашками.

Тишина продлилась недолго, и пережитое Борисом оказалось почти мигом. Школьный двор уже оживился, как салют. И недалеко уже понеслись восклицания, быстро перерастающие в гул голосов: – Ааа, ничего се, они другие теперь, смотрите переоделись!

Тут же из окон высунулись шокированные лица. Там показались учителя, застывшие с раскрытыми ртами, и старшеклассницы, хлопающие глазами, и младшеклассники, которые смотрели на происходящее так, будто перед ними развернулся фантастический фильм. И все теперь видели надвижение в школьный двор, которое не ощущалось реальным. Остальные трое Скелетов приближались к школе лёгкой, почти танцующей походкой. Их движения больше не напоминали механические рывки, они стали плавными, лёгкими, живыми, подростковыми, и одним словом человеческими. Это было настолько неожиданно, что даже самые стойкие ученики потеряли дар речи.

Фанатки «Тату» в углу двора перешёптывались, не скрывая восторга, и одна из них не удержалась и повторила свою коронную фразу: – "Вот теперь ваще прикольно".

В то же время, Семён Козловский, выглянувший из окна, застыл, как тот самый дуб у Лукоморья, о котором он так любил рассуждать в последнее время, и остался так стоять. И многие из взрослых, только глазком увидев картину, замерли на месте от шока, а уборщица у окна и вовсе перекрестилась.

Шум вокруг плавно привёл в чувство Бориса. Казалось, он и Юлия сейчас общаются телепатически, проясняют ситуацию, и улыбка Юлии становится шире вместе тем, как лицо Бориса начинает отражать понимание. И внутри неё произошёл триумф, когда она заметила, как губы Бориса наконец-то начали искривляться в улыбке; и она нетерпеливо ждала, пока он уже сотрёт свои очки от грязи, но Борис, кажется, и без того уже хорошо видел. И наконец, кое-как поднявшись на ноги, он плавно опустил взгляд на свой красный галстук, и потом, взгляд стал вопросительным, и застрял на этом галстуке, будто ожидая, пока галстук объяснит, что он делает у него на груди. Но Юлия быстренько и весело произнесла:

– Борь, фиг с ней, с этой Дружиной, уже ни прикольно.

И тогда смех вырвался из груди Бориса непроизвольно, и оттого, насколько всё-таки абсурдной казалась ситуация. В голове звучало радио из вопросов: что изменилось? Почему Скелеты вдруг стали такими живыми? Но Борис будто не слышал уже собственных мыслей, взгляд Юлии, полный тепла и вызова, заставлял его забывать обо всём, и сейчас, просто принять то, что происходит.

А затем, рука сама потянулась к костяной, но живой ладони Юлии. Их пальцы переплелись. В этот момент Борис ясно почувствовал: впереди, их ждёт нечто совершенно новое.

– Борь, это будет адреналин – словно подмигнула Юлия, и в её глазницах вспыхнули нетерпеливые искорки.

А шок, который стоял во дворе школы, уже растворялся, и теперь вокруг наполнялось просто смехом. Из окон уже переглядывались Вова, Пельмень и Юра, и даже они были не в силах скрыть улыбки. А Ксения Петрова, не справляясь со своим восторгом, буквально подпрыгивала в коридоре так высоко, как могла, чтобы перепрыгнуть эти заслоняющие спины и разглядеть новых Скелетов. Из всех окон таращились лица, энергия уже бурлила вокруг и фонтанировала в школьных коридорах.

А Скелеты, уже все вчетвером, приближались к недоумевающим охранникам; «Английский гвардеец» теперь ещё больше остолбенел по своему виду, с глупым видом, а «Прыщавый» зажался, будто пытался защититься от нового кошмара своей родной чашкой чая. И они видели, что Скелеты готовы были уверенно, легко и празднично шагнуть внутрь, будто их долго ждали.

Борис Макаров:

Не забуду тот момент, когда Юлия протянула мне руку, мурашки пошли по телу. Она стояла передо мной, светилась в первых утренних лучах солнца, и как будто говорила: «да, Боря, ситуация повторяется, и это не случайность, ты снова упал, и я снова тяну тебе руку, но только я уже другая и живая Юлия». Помню, что боль от падения в грязную лужу мгновенно прошла. Это было весело? Да, абсурдно весело! Как будто кто-то в шутку облил меня водой, грязной, холодной, но отчего-то приносящей радость. Мгновение казалось мне судьбоносным, переломным, таким, что изменит всё. И чувство такое, что время специально остановилось. Когда тонкие пальцы Юлии потянулись ко мне, я ощутил: это Судьба, ни больше, ни меньше. Как объяснить это странное чувство? Почему она протянула мне руку именно после того, как та же самая толстушка, что и в прошлый раз, сбила меня с ног?

Но ведь для меня они больше не были Скелетами. Всё изменилось в тот день на качелях, когда Юлия призналась. И я знал это. Я чувствовал это ещё до её признания, но держал это в себе, я боялся, что это мои ощущения, преувеличенные, что мне это кажется или хочется А моё сочинение, то самое, написанное от всей души, оказалось ключом к этой реальности. Я долго вынашивал эту историю – про оживление робота. Когда писал, не осознавал, что создаю исповедь. И вот – история ожила. Прямо перед моими глазами. Никогда не забуду этот день.

Уже подходя к школе вместе с Юлией и остальными, я ощущал лишь одно: всё позади. У нас появились друзья – живые, настоящие. И я ни капли не сожалею о пройденном пути: ни о Дружине Иваныча, ни о чём-либо ещё.

А в школе была почти такая же суета, как в тот первый день их появления, только теперь она была пронизана радостью.

И самое смешное: Козловский, как и в первый день, опять смешно выбежал вперёд и споткнулся. И на этот раз смех вокруг был каким-то тёплым, беззлобным – все просто вспомнили его «дебют», у всех тоже случилось Дежавю.

А новый охранник просто стоял с растерянным видом, и я думаю он размышлял – «нужна ли школе такая охрана теперь?». А Вова, Юра и Пельмень, кажется, пошли в туалет, поговорить, срочно видимо обсудить новые реалии.

Проходя по коридору с Юлией, я замечал, как все буквально пожирают её взглядом, с головы до ног. Когда она шутила, взгляды сразу становились дружелюбными. Как ей удалось так быстро адаптироваться? Её речь, манеры Интересно, но я не видел разницы между Юлией с качелей и нынешней. Изменилось только одно – её поведение. И это вызвало настоящий фурор. Повторю: я знал истину. Юлия ожила задолго до истории с Зоопарком. Я чувствовал это, но боялся признаться самому себе, думал, что это лишь плод воображения, отражение моих желаний. Сочинение тяготило меня. Но теперь теперь я выдохнул. Я не сумасшедший, я всё чувствовал правильно. Только вот ожила она ни от любви и привязанности, а от боли и равнодушия, вот где я промахнулся, в своём сочинении, как будто жизнь сказала: да, Борис, ты по сути прав, но я тебя лишь немного скорректирую.

А вот все в школе они всё равно оставались слепы. Они не видели, не понимали, что Юлия и остальные – живые. Для них изменились лишь внешние атрибуты: походка, одежда, но по сути же они были прежними... Это задевало меня, была даже обида, но я не позволил этому чувству омрачить мой день. Я просто расслабился, позволил себе раствориться в моменте, разделить радость с остальными, хотя вопросы не оставляли в покое: А что впереди? Как поведёт себя Козловский? Что решат учителя? Знает ли Иваныч правду? Решили ли Юлия и остальные раскрыть тайну?

Не знаю, но я твёрдо уверен в одном: они станут нашими друзьями, и никакие школьные стены не смогут этому помешать.

***

В кабинете Козловского, впервые за долгое время, сгущался едкий туман, он снова курил одну сигарету за другой, и снова пытаясь свою новую, неожиданную, нарастающую панику утопить в табачном дыму. В этот вихрь отчаяния ворвалась Екатерина Гусева, и тут же захлебнулась дымом и закашлялась, отчаянно отмахиваясь рукой, но сейчас, в её глазах плясали озорные искорки, она явно находила ситуацию забавной.

– Боже мой, опять тут пожар?! Козловский, что происходит? Это что – вторая стадия вашего научного эксперимента?!

Козловский взревел:

– Неезнаюю!

Он прижал телефон к уху, как спасательный круг:

– Институт, эй, мне нужен Иван Иванович, срочно!

Затем, глаза расширились до предела:

– Как это на даче?! Что значит на даче?! Что мне надо?! Мне надо узнать, почему эти Скелеты тут цирк устроили! Переоделись в модников, уже матом ругаются, это что, шутка?! Свяжите меня с Иванычем!

А в этот момент, Гусева продолжала театрально прикрывать рот, делая вид, что задыхается от дыма, но на самом деле пытаясь скрыть своё истинное настроение, свою лёгкая шалость и веселье; и она еле сдерживала смех, наблюдая за метаниями директора, как он тараторит в трубку и цепляется за последнюю надежду.

– Да-да, передайте трубку сыну, хорошо сказал Козловский.

Он тяжело вздохнул, на несколько секунд бросив свой кипящий взгляд в сторону, после того, как узнал новости о состоянии Ивана Ивановича, и на несколько секунд уставился на портрет Пушкина, и так, словно это Александр Сергеевич всё подстроил; а потом продолжил:

- Кирюша, я понимаю, что отцу плохо, но или ты разберись с этой чертовщиной, или ...

И снова пауза, Козловский стал нервно почесывать лысину, после слов Кирилла: «Отца лучше не беспокоить. А Скелетов не в коем случаи не трогать». А потом протараторил:

– Да господи боже, не прогоню я этих Скелетов! Понимаю, что он воспринимает их как детей своих, да-да, и это же его создание – гениальное ... Как я могу? И потом – что они натворят на улице? Потом мне же за это прилетит Но что мне теперь дать им тут в этих шмотках бегать? Ты чего их так нарядил? Что значит они потребовали? Поломались вдруг и потребовали другой одежды? Нам что теперь выполнять требования роботов, лишь бы не убежали куда ни будь?

И так, диалог с Кириллом ещё тянулся, но всё уже было ясно, и Гусева, уловив развязку, бесшумно выскользнула из кабинета, и ещё и потому, что её чуткое ухо уловило шум в буфете, а там, похоже, разворачивалось нечто весёлое.

И да, буфет уже кружился в безудержной энергии веселья и шуме битвы, школьники обменивались ударами пирожными-язычками, кувыркались, летели из одного конца буфета в другой, умудряясь кататься по столешницам, и в центре всего – Скелет-Юлия, которую буфетчицы не узнавали и только вопросительно таращились на неё, не веря глазам, и разводя руками, восклицали: – Матерь божья! Что с этими роботами стало?

И все гонялись за Скелетом-Юлией, все пытались поймать это металлическое пёрышко, настолько лёгкой она казалась, и была просто воплощением этого веселья, как стихия, которая сейчас сметёт этот буфет. Она кружилась, перепрыгивала по столам, наслаждаясь моментов вовсю, и это она устроила драку пирожными, и теперь кидалась ими в подростков лёгкими, воздушными движениями; мальчики и даже девочки старались догнать её, не жалели сил, но всё равно никто не мог угнаться за этим металлом, который словно не имел веса, и которую никак не могли перехитрить и загнать в угол.

В какой–то момент, Скелет-Юлия резко оставила свою Черепаху-Скелета на столе и с детской непосредственностью побежала дальше. Подростки, увидев, как легко Юлия рассталась вдруг с Черепахой, на секунду замерли на месте; они не могли поверить, что Юлия так легко оставила её. А потом тут же кинулись к Черепахе и окружили её, и мальчишки теперь останавливали друг друга руками, толкались, и началась новая битва под названием "кто первым коснётся Черепахи".

– Юль, можно Черепаху взять? А? – громко кликали Юлию.

И Юлия, с какого-то дальнего угла, откликнулась так, будто Черепаха была уже обычной игрушкой: «Да берите».

И подростки жадно набросились на Черепаху. Самый ловкий из мальчиков успел схватить её первым, но теперь держа её у живота что есть силы, опустив голову, помчался, сам не видя и не зная куда; а за ним побежала целая толпа, и началась настоящая игра в рэгби, на "радость" буфетчицам ...

– Девочка, слушай, ты за свою Черепаху-то не боишься? – с тревогой, видя, что Черепаху никак не могут поделить, и началась настоящая драка из-за неё, обратилась буфетчица к Юлии. Сейчас на части разберут.

– Да не, – беззаботно улыбнулась Скелет-Юлия, и её голос зазвенел, как колокольчик.

А в стороне, смущённо, тихонько, бегая глазками вокруг, стоял мальчик Таркан, немного грустно наблюдая за тем, как Черепаха-Скелет уже прыгает из рук в руки. Он стоял и боролся с чем-то внутри, пока в конце концов, не выдержал, и на весь буфет громко выпалил:

– Эта Черепаха может полететь!

Громкое признание взорвалось в буфете, но не задев ни чьё ухо, да, это было смелое признание Таркана, и он долго хранил эту тайну, но только те несколько подростков, что расслышали эту странную новость, разразились смехом: – Таркан, ну ты вообще фантазёр, ахах.

А вот и Екатерина Гусева появилась! Она тихо, словно не желая нарушать этот беспорядок, плавными шагами, медленно подходила всё ближе, как в эпицентр этого кошмарчика, и теперь молча, спокойным, мягко светящимся лицом, просто наблюдала. На её лице стояла тень понимания. «Ну хорошо, – подумала она. – Пусть немного поиграются с язычками и новой Юлией. Ничего страшного, такое ведь не каждый день бывает».

А потом она поймала глазами Скелета-Юлию. И уже не отрывалась. А в голове пошла попытка разгадать загадку: что же произошло с этими Скелетами?

Гусева стояла среди летящих пирожных, которые в какие-то моменты свистели очень близко от неё, но она стояла так, будто это дождик полил, обычное природное явление. И скрестив руки на груди, продолжала размышлять, при этом не отрывая пристального взгляда от Скелета-Юлии, которая порхала между столами с ловкостью циркового артиста. Уборщицы, сбитые с толку, перешёптывались и бросали на Гусеву вопрошающие взгляды. И тогда раздался отчаянный голос одной из них:

– Так, ну может вы хоть вмешаетесь?

Но Гусева не слышала, её мысли витали. А затем, внезапно её внимание привлёк топот маленьких ног – это Таркан, с обидой на лице, подлетел к учительнице, и весь в волнении, с уже пылающими щёками; всё же, мальчик хранил сокровенную тайну – тайну, которая терзала его душу: Черепаха-Скелет умеет летать! Он долго скрывал это чудо, но теперь, когда Скелет-Юлия больше ни держит Черепаху при себе, когда все имеют право поиграться с ней, да ещё и ни делятся с ним, Таркан решил раскрыть свою тайну миру!

Схватив край платья Екатерины Гусевой, мальчик умоляюще взглянул наверх:

– Эта Черепаха может лететь! Она она полетела у меня дома, – выпалил он, а затем виновато запнулся. – Когда я украл её ...

Взгляд женщины с трудом оторвался от Скелета-Юлии, чтобы опуститься на Таркана, она будто оторвалась от неба, полного язычками, хохота, и прыгающих по столам, металлических, но живых ножек Юлии, и заземлилась. Последовала небольшая пауза, и потом Гусева улыбнулась, не принимая всерьёз детские фантазии, и нежно и спокойно проговорила:

– Тарканчик, забудь об этом. Украл и украл – ничего страшного. Главное, что ты осознал свою ошибку и больше не повторишь её, верно? А летать О, она ещё как умеет! Но пока у нас по школе летают только пирожные.

И тот же момент, с визгом, мимо пронеслась Скелет-Юлия, но заметив учительницу, она также быстро притормозила. Она впала в какую-то нерешительность, увидев перед собой фигуру Гусевой, и растерялась, как теряются провинившиеся дети, и даже не решаясь поднять на неё свой черепок. Но Гусева смотрела на неё с тёплой, почти материнской нежностью, хотя в её взгляде читалось и требование – "объяснись". Металлические суставы Юлии едва заметно подрагивали, выдавая внутреннее волнение, и она всё ещё не смотрела на учительницу.

– Ну что, усиливаем коллективизм и труд? – с игривой интонацией спросила Гусева, лукаво подмигнув. Её слова эхом отозвались в памяти – так когда-то звучали наставления Дружины Иваныча.

– Ну, Екатерина Гусева – неуверенно пробормотала Скелет-Юлия, словно пробуя имя учительницы на вкус. – Ну мы просто ...

И буфет уже погрузился в тишину; все взгляды были прикованы к Юлии. Теперь школьники затаили дыхание, ожидая, что же ответит их механическая подруга. Но Скелет-Юлия молчала, её движения стали ещё более скованными.

– Ну ладно, не хочешь говорить, не говори, – мягко произнесла Гусева. – Может, потом скажешь.

В этот миг что-то неуловимо изменилось в воздухе. Чувствовалось одно: Гусева смотрит на живое существо перед собой, на такую же школьницу, и её взгляд говорит больше слов: «Ты такая же, как они».

Но школьники, не до конца понимая эту немую сцену, переглядывались, спрашивая себя – «почему Гусева разговаривает с Юлией так же, как с нами?».

А Скелет-Юлия, чувствуя на себе тепло Гусевой, уже тихо, про себя, наслаждалась этим мгновением, не глядя всё ещё ей в глаза, но изучая её туфли. Но Гусева так и стояла, в выжидательной позе, скрещёнными руками, и демонстративно ждала, пока черепок поднимется, и ждал этого весь буфет. И тогда, Юлия набрала смелости в свои металлические плечики и подняла «глаза». Взгляды Гусевой и Юлии столкнулись с такой нежностью, что все стоящие неподалёку подростки ощутили волну тепла, и их лица вдруг трепетно дёрнулись наверх и по сторонам, будто в буфете зажгли ещё сотню ламп.

– Ну таких модниц в Москве, наверное, не отыскать, Юлечка, – с улыбкой произнесла Гусева, окинув взглядом модную одежду Юлии.

И какая-же радость охватила Юлию от этих слов.

А где-то намного дальше, стоял подросток, у которого в руках была Черепаха-Скелет. И черепаха вдруг стала горячей, вдруг начала двигаться в руках мальчика слишком плавно, будто имитируя нежность. Мальчик испугался, и осторожно положил Черепаху на стол. Кажется, будто Черепаха нагревалась от радости, и мальчик отошёл от стола на несколько шагов, немного побледнев.

Глава 13. Долгожданное Приятие

Какое воодушевление творилось в стенах школы, подростков было не удержать. В коридоре, ученики, от младшеклассников до старшеклассников, столпились вокруг Скелетов, как пчёлы вокруг улья, и от их возбуждения, школа будто сама прыгала на батуте. Лица подростков светились, их энергия уже била через край, каждый стремился приблизиться к Скелетам, коснуться, заговорить, мгновенно подружиться. А раздражённые и сосредоточенные учителя с трудом пробирались сквозь этот хаос, прижимая к груди учебники и папки; быстрые шаги, опущенные взгляды – они спешили прочь, оставляя сцену подросткам и их новым кумирам, и уже и не старались их успокоить, а только искали хоть малюсенькую дырку, через которую можно улизнуть сквозь этот пожар. И было ясно: битва проиграна. Подростков уже не оттолкнуть от Скелетов – ни уговорами, ни строгими взглядами. Очарование новых Татьяны, Юлии, Георгия и Дмитрия оказалось сильнее любых запретов.

– Так, идите во двор и там развлекайтесь! Это что такое?! – нервно бросали педагоги, но их голоса тонули в этом адреналиновом гуле, и звучали беспомощно и устало.

И школьники не могли насытиться, и продолжали кружиться вокруг металлических фигур, постоянно толкая друг друга плечами, борясь за внимание новых Скелетов, а те испытывали на своём металле лёгкие прикосновения, восхищённые взгляды, попытки привлечь внимание, и каждый подросток словно шептал без слов: «Я твой первый друг. Не обращай внимания на других». Теперь Скелеты наконец сияли, словно впитали в себя весь солнечный свет, их металлические лица теперь отражали настоящую радость, которую они так долго ждали. Болезненные эпизоды прошлого растворились, как дым. Теперь для них существовал только этот момент – здесь и сейчас, в вихре подростковых эмоций.

Куда бы ни направлялись Скелеты, толпа подростков летела за ними, как за маяком, и их глаза неотрывно следили за каждым движением Скелета, за каждой металлической улыбкой; они ловили каждое слово, каждый жест, чтобы тут же повторить, скопировать, сделать частью своей игры. А учительница Екатерина Гусева не отставала от этой карусели, она скользила по коридорам бесшумной тенью, наблюдая, впитывая атмосферу, и её губы трогала лёгкая улыбка – радость школьников наполняла её душу теплом. Но карусель только разгонялась. Скелеты всё быстрее меняли свои маршруты, всё быстрее метались по коридорам, постоянно – «передумывая», и будто на каждом шагу у них появлялись новые планы, и этим они только добавляли адреналина в тела подростков, которым было всё равно, где они, лишь бы там был этот крутой Скелет.

Скелеты Георгий и Дмитрий почему-то устремлялись вверх и вверх, на последние этажи, а группа подростков карабкалась за ними так, будто те сейчас выведут их в небесную ввысь, как проводники, которые знают дорогу, только бы вот угнаться за ними. И в какой-то момент, Скелет-Дмитрий действительно нашёл тайный прорыв – лазейку прямо на крышу школы. Это настолько обрадовало подростков, что они умудрились толкнуть куда-то Скелета-Георгия, лишь бы он не мешал этому моменту истины. Скелет-Дмитрий ловко прорвался через эту лазейку, как кошка, и позади него началась настоящая восторженная буря, все подростки вспыхнули мгновенно, словно настал их адреналиновый пик, к которому они всё это время летели. И тогда, там на здании школы имени Пушкина, вскоре показалась металлическая фигура. Она вытянулась посреди крышы, и обычные горожане, проходившие рядом со школой, и случайно повернув свои задумчивые лица, вдруг остановились и "ахнули". Скелет стоял на крыше, словно достигнув вершины Эвереста, и теперь, как хозяин горы, поднял металлический кулачок вверх, как безусловный победитель. Горожане увидели, как металлический кулачок взметнулся к небу. Остальные подростки уже были в шаге от того, чтобы вылезти на крышу, но только остановились в последний момент, когда один из учителей, самый грозный, с крупным телосложением, угрожающе проорал: - А ну ушли оттуда!

И тогда подростки стали звать Скелета обратно в школу, и сами, нехотя, но стали спускаться.

В то же время, Скелет-Татьяна, похоже, очаровала ни такую уж большую группу ребят, по сравнению со Скелетами Дмитрием и Георгием, хотя и явно обгоняя Скелета-Юлию; но во всяком случаи, один из мальчишек уже словно был очарован Татьяной ни на шутку; мальчик гонялся за ней уже, похоже, влюблёнными глазами. Сейчас он буквально летел за Скелетом-Татьяной по лестницам; глаза так и горели нетерпением, движения были стремительны, как у гончей, взявшей след, и чуть ли не задыхаясь от бега, он спрашивал ей вслед:

– Тань, а сегодня ты сразу в эту лабораторию, что ли?

Скелет-Татьяна мчалась вперёд с тем ещё проворством, а в какие-то моменты так ловко прокатывалась своим металлическим телом по металлическим перилам лестницы, что подросток понимал – «у меня так никогда не получится», и мальчику приходилось бежать на предельной скорости, чтобы не отстать, да ещё и одновременно пытаясь поддерживать разговор. В его голосе сквозила лёгкая тревога, он боялся, что после уроков Скелет исчезнет в лаборатории, оставив его. И Скелет-Татьяна прекрасно чувствовала волнение подростка своей металлической спиной, и от этого только разогревалась, ей было хорошо, и даже оттого, что подросток теперь кажется от неё зависим, во всяком случаи, это очень чувствуется, он выглядит каким-то слабым.

– Да не знаю. Хотя, может, повисну чуть-чуть – лёгкая, почти воздушная улыбка скользнула по металлическому лицу Татьяны. Её ответ прозвучал как обещание, дразнящее и интригующее.

- Ну блин Тань, подожди, теперь послышался очень отчаянный голос мальчика, и кажется его дыхание сбивалось ни от бега, а от того, что металлическое тело Тани всё дальше и дальше от него.

Но где-то там, только тихий хохот уловило ухо мальчика, который стал ответом, и Татьяна, где-то спрятавшись в углу, ждала, пока мальчик отдышится, наберёт в рот воздуха, чтобы продолжать бегать и искать её дальше. И подросток, озираясь и видя, что нет рядом Скелета, волновался и тускнел всё сильнее. Он схватился за живот, чувствуя нечто странное, нечто вроде – зависимости? Мальчик согнулся, в животе будто образовалась какая-то пустая дыра, которую может заполнить только Скелет-Татьяна, да, именно она, и здесь и сейчас, потому что это очень неприятно, и она ему срочно нужна, потому что странное чувство усиливается. Ну где она? Чем больше глаза мальчика фиксировали пустое пространство, в котором нет Скелета-Татьяны, тем больше пустели глаза, и тем сильнее тело паниковало, словно кислорода всё меньше и меньше.

Но глазки разгорелись снова, но только тогда, когда где-то внизу, за углом, он заметил металлический череп Татьяны, который тихо и игриво его дожидался, чтобы поскакать дальше. Когда же мальчик добрался туда, где видел череп, то там оказалось пусто, и снова его ликование испарилось в миг, и снова настала тревога, «ну где она?» Тело подростка начало судорожно кидаться в разные углы, потом побежало по коридору, и добежав до конца коридора, резко остановилось и подпрыгнуло от неожиданности. Внезапно, перед лицом мальчика возникли металлические руки Татьяны, но в этот странный миг, они, почему-то, оказались больше похожи на огромные лапы. Скелет-Татьяна, порывисто вылетев перед мальчиком, взметнула к его ошарашенному лицу свои металлические ладони, изображая хищные когти; при этом издала детский, шутливый, но почему-то страшноватый звук – «БО». Но подросток оцепенел, потому что перед ним и вправду не было маленьких металлических рук, а выросли огромные когти, как у коршуна, и это было слишком реально; мальчик чуть ли не побледнел за секунду, и даже сердечко забилось сильнее. Странное ощущение парализовало мальчика, будто когти насмехались над ним, будто говорили – «ахах, ты в моей власти теперь, дружок». Это было настолько быстро, и настолько странно, что мальчик потерял дар речи, и забыл, что он стоит в школьном коридоре, и вообще забыл о пространстве. Но Скелет-Татьяна быстро привела его в чувство, и какое же облегчение вдруг почувствовал подросток, когда странное ощущение растворилось, когда хищные когти, словно имеющие власть над ним, тут же исчезли, и мальчик будто вновь вернулся в реальность, в школьный коридор, и увидел перед собой игривую, весёлую, хоть и металлическую, Таню. А та в свою очередь, заметив перепуганные глаза мальчика, удивилась, перестала двигаться, а потом засмеялась и бросила с теплом:

- Ну ты чё испугался?

И мальчик расслабленно улыбнулся, хоть и шок оставался. А затем он резко рассеялся, когда в коридор влетел Скелет-Дмитрий, а за ним бурная толпа подростков, которые не могли остановить свой неугомонный смех от того, как тот недавно вылез на крышу школы.

Но также и показывались на лестнице раздражённые лица учителей и учительниц, которые давали понять, что «профуканный урок» будет проведён позже.

И так, четверо Скелетов метались по школе, и каждый старался притянуть к себе как можно больше внимания, и выделиться.

Потом, настала большая перемена, и вынесла всё действие на простор школьного двора. Скелеты, словно четыре независимых подростка, тут же растворились в толпе. Татьяну окружила одна группа, Георгия – другая, Юлию – третья, Дмитрия – четвёртая. Каждый из металлических существ теперь был в центре своего «круга общения», умело балансируя между любопытными взглядами и жадными вопросами. В это время одна из уборщиц, опершись о подоконник, с изумлением наблюдала за происходящим, и её губы сами собой прошептали:

– Да они их съедят теперь Хорошо, что нервы у них из металла.

Мимо прошла одна из учительниц, вздохнула, видя, как уборщица уставилась в окно, и удручённо и устало произнесла: – Теперь нам бы с ними справиться.

Между тем, Вова, Юра и Пельмень тихонько стояли в туалете, в напряжённых позах, будто их закрыли здесь и не выпускают, и каждый из них прятал свои мысли за какой-то маской безразличия. Шум во дворе продолжал терзать их, как назойливая мелодия, застрявшая в голове. Они изо всех сил прислушивались к весёлому гаму, доносившемуся со двора, словно пытались уловить не только звуки, но и саму атмосферу праздника, которая обходила их стороной. Им было до боли обидно осознавать, что они оказались в стороне от всеобщего ажиотажа, ведь там, за стенами туалета, кипела жизнь: смех, крики, радостные возгласы, а здесь – только приглушённые тени и запах хлорки.

Юра и Пельмень нервно крутили в руках пустые пачки от «Кириешек», а взгляды метались между полом и дверью, ведущей к свободе. Вова стоял чуть в стороне, и будто разум и чувства у него вступили в ожесточённый поединок. Разум всё ещё шептал предостережения, напоминая обо всех неприятностях и страданиях, связанных со Скелетами, но интуиция, вопреки логике, твердило обратное: Это уже не те Скелеты. Они – свои. Они – крутые ребята, которые только что ворвались в нашу жизнь.

Вова сейчас ощущал себя изгоем – чувство, совершенно ему не знакомое.

Юра и Пельмень всё чаще бросали на Вову короткие взгляды, полные не высказанных вопросов, и ждали решения и сигнала, который вывел бы их из этого странного чувства одиночества, но Вова долго молчал, пытаясь найти выход из этого лабиринта собственных противоречий.

– Ты поздоровался? – наконец, с трудом выдавил Вова, обращаясь к Юре.

– Не успел, – тихо ответил Юра, не отрывая взгляда от пола.

Пельмень, почувствовав, что пауза затягивается, нервно сглотнул и произнёс:

– Может, подойдём?

В его голосе звучала робкая надежда, но Вова лишь тяжело вздохнул, разрываясь между желанием присоединиться к веселью и пониманием, что это будет непросто, ведь Скелеты были окружены плотным кольцом, и пробиться сквозь эту толпу, то ещё дело ...

– Попозже произнёс Вова, вытолкнув слово сквозь сжатые зубы.

Семён Козловский стоял у окна своего кабинета, сунув руки в карман, и неотрывно наблюдал за суетой во дворе, за тем, как Скелеты в мгновение ока стали центром притяжения для всей школы, и лицо его сейчас выглядело почему-то спокойным, будто он сейчас решил сдаться перед сюрпризом, которая преподнесла ему эта непредсказуемая жизнь, и будто и сил сейчас нет на то, чтобы удивляться, во всяком случаи, хотя бы сейчас, когда он стоит и чувствует, что тело не сможет напрячься и кидаться исправлять этот кошмар. Сейчас он в кабинете решил выбрать путь спокойного наблюдения, что происходит, то происходит, а там, видно будет И так он лишь с неким отстранённым интересом следил за тем, как вокруг Скелетов подростки крутились, словно на чёртовом колесе, только очень скоростном, и смеялись через каждую секунду, что-то оживлённо обсуждали, и пытались прикоснуться к этим металлам в крутых джинсах и футболках так, будто столкнулись с ожившими легендами.

А потом, тишину кабинета Козловского нарушил лёгкий, почти призрачный звук шагов Екатерины Гусевой. Она вошла осторожно и остановилась в дверях, позволяя себе короткую театральную паузу. Козловский вздрогнул всей спиной, когда почувствовал её присутствие, настолько глубоко он погрузился в свои мысли, что не заметил её появления.

– Семён Козловский – голос Гусевой прозвучал мягко, она вздохнула нарочито драматично, слегка приподняв брови. На её лице не было ни тени тревоги, но Гусева мастерски изобразила озабоченность, словно школа балансирует на грани катастрофы, и она это понимает.

Козловский бросил на неё короткий, оценивающий взгляд – он слишком хорошо знал этот её приём.

– Ну что делать-то будем? – спросила Гусева, не скрывая иронии.

Вопрос повис в воздухе, как вызов. Козловский моргнул, будто очнулся от сна, и ответил с нарочитой небрежностью:

– С чем?

Этот вопрос прозвучал настолько неожиданно, что Гусева не смогла сдержать лёгкой усмешки. Но она быстро вернула серьёзность на лицо и с лёгким нажимом произнесла:

– Как с чем? Со Скелетами.

И тут Козловский пожал плечами, будто речь шла о чём-то совершенно незначительном. И его голос зазвучал лениво, почти сонно:

– А что делать Пусть играются, пока учёный наш, Иван Иваныч, не выздоровеет.

В этом ответе читалась вся философия директора: пустить ситуацию на самотёк, дождаться, пока «всё само рассосётся». Гусева едва заметно закатила глаза. Затем Козловский уже всем телом повернулся к ней, и очень медленно, и в его взгляде промелькнула искорка иронии. Он произнёс, чуть приподняв уголки губ:

– Ну что, теперь Скелетов вам поручаю. Ради бога, проследите.

В этих словах было намного больше, чем просто делегирование полномочий. Тонкий взгляд Козловского, его полу-хитрые глаза, словно рассказали сейчас целую историю: о том, как Гусева всегда защищала детей, как мягко смягчала его строгость, как умела находить подход даже к самым неуправляемым. Сейчас он словно говорил без слов: «Кому, как ни тебе, стать для них своего рода школьным родителем?»

Гусева восприняла этот намёк с удивительной лёгкостью. Её лицо озарила тёплая, почти заговорщическая улыбка. Она выдержала короткую паузу, словно взвешивала ответственность, а затем просто ответила:

– Ну конечно.

С этими словами она развернулась и вышла из кабинета, оставив Козловского наедине с его мыслями. Но в её походке не было ни тени сомнений – напротив, она с таким удовольствием вышла из кабинета, что казалось, выглядела почти счастливой, будто получила не поручение, а долгожданный подарок.

В то же самое время, Кирилл, уже снимал рабочий белый халат. Сейчас, он будто видел перед собой картину, известную только ему одному. Двигаясь, немного поспешно, он ни на секунду не отрывался от неё, слишком много радости, гордости и удовлетворения было в этой, слегка туманной, но очень яркой, светлой картине, которую он удерживал перед глазами. А коллеги Антон и Алла, находясь за своими столами, уже обменивались короткими взглядами, уловив эту необычную отрешённость Кирилла, который уже суетился недалеко от них.

– Кирилл, уходишь уже? Или? – голос Антона прозвучал так, будто он пытался вернуть друга в реальность.

– Нет-нет, я в магазин, – ответил Кирилл, просто отмахнувшись, найдя предлог.

И он, стараясь сохранять непринуждённый, бытовой вид, вышел из института, и с таким же обычным видом двинулся в сторону школы имени Пушкина. Но по пути он почему-то постоянно следил внимательно вокруг, сохраняя себя на чеку, будто не хотел, чтобы его кто-то заметил. Его состояние было слишком далеко от его искусственного, будничного вида, которого он пытался придерживаться.

Осторожными шагами он приближался к зданию школы, пройти ему пришлось немного, ведь школа была совсем рядом, вплотную, но из-за постоянных остановок и проверок, не видит ли его никто, этот поход показался ему долгим. И с приближением к школе он всё больше замедлял шаг. И теперь, точь-в-точь как разведчик, он старался держаться в тени. Остановился он на безопасном расстоянии. Рядом его привлекла тонкая завеса листвы, и сейчас она чудно пахла, и словно сама звала Кирилла к себе, говоря – «давай ко мне, отсюда лучший вид». И Кирилл притаился там, и немного согнулся, напоминая леопарда, который выслеживает оленя, но только ничего хищного в нём не чувствовалось, а только нежность. И потом, лёгкая улыбка, которая была на лице, стала ещё шире, она стала почти детской, и очень искренней. Перед ним развернулась картина, превосходящая все ожидания. Скелеты, существа, творения его отца, которых он с таким риском для себя выпустил на свободу, оказались в самом эпицентре обожания. Вокруг них прыгали ни просто школьники, а образовывался какой-то энергетический сгусток того принятия, того одобрения, которого те жаждали каждой частью своего металла.

Кирилл чуть раздвинул оранжевую листву, нет, золотую листву, сделав рукой ласковое движение, словно просил у листьев чуть подвинуться, и всё ещё не желая никому попадаться на глаза. И теперь он созерцал картину, весь поражённый трансформацией привычной обстановки. В груди разливалось тёплое чувство облегчения, только что огромный камень растворился где-то там, в душе. И гордость за свой смелый шаг сейчас смешивалась с изумлением от того, как реальность ответила ему.

«Я действительно дал им свободу новую жизнь» – закрепилось осознание глубоко в нём. И в эти минуты, Кирилл ни на секунду не усомнился в правильности своего решения.

***

В покое, окружённый сочной зеленью аккуратного дачного участка, обустроился Иван Иванович. Воздух здесь помог ему: самочувствие улучшилось, хотя физическая слабость всё ещё давала о себе знать. Тело его ещё помнило, как он, раньше, был подобен стреле, шустро перемещался, с энтузиазмом расставлял Скелетов, продумывал детали внедрения их в школьную жизнь. Теперь же энергия, будто с каждым днём подло вытекающая из него, оставляла после себя лишь тень прежнего пылкого изобретателя. Но острый нос Иваныча не переставал гордо устремляться в высоту, словно давая понять природе о том, из какой он великой эпохи, и какая миссия перед ним стоит.

Большую часть времени Иван Иванович проводил на диване, приютившемся рядом с небольшим деревянным домиком. Перед ним стоял низкий дощатый стол.

Вокруг дачи теснились стройные сосны, наполняя воздух ароматом хвои, а ещё дальше простирался бескрайний лес, манящий своей прохладой. Этот вид будто убаюкивал учёного, заставляя забыть о бурных днях, наполненных экспериментами, но всё же, голова Иваныча не сдавалась, и продолжала твердить – «вот поправимся, и продолжим великий путь, продолжим свою миссию».

За Иваном Ивановичем трепетно ухаживала его дочь Людмила. Она готовила ему еду, следила за его состоянием, время от времени уезжала по делам, но всегда спешила вернуться, боялась оставить отца наедине с его мыслями. В её движениях читалась тихая тревога, она видела, как отца всё ещё уносит в мир нереализованных планов.

На столе перед учёным лежал его бесценный дневник. В нём хранилась история Скелетов, миссия по возрождению СССР – короткие фразы, выведенные крупными буквами, порой хаотичные, словно записки человека, балансирующего на грани гениальности и безумия. Людмила, проходя мимо, бросала на дневник удручённые взгляды. В её глазах он казался источником всех бед отца – не дневником, а приговором, способным довести до инфаркта.

Иван Иванович не расстался со своим драгоценным магнитофоном. Музыка любимого композитора, Хачатуряна, разливалась по даче, проникая в каждую сосновую иголку. Монументальные мелодии, словно невидимые танцоры, кружились среди деревьев, создавая иллюзию волшебного бала для одинокого учёного. На свежем воздухе он с удовольствием выполнял дыхательные упражнения. А когда Людмила, поддавшись минутному порыву, включила песню «Sometimes» Бритни Спирс, довольно популярную в России, мелодия вызвала у отца резкую реакцию, лицо Ивана Ивановича чуть не побледнело, и дочь тут же выключила музыку.

Однажды, когда Людмила в спешке собиралась уехать, Иван Иванович неожиданно нарушил своё молчание:

– Шикарная машина у тебя, Людочка, – произнёс он, наблюдая, как дочь, в резиновых тапочках и с ворохом вещей в руках, несётся к своему «Мерседесу».

Людмила удивлённо обернулась. Столь редкое проявление интереса к бытовым мелочам со стороны отца казалось ей почти чудом.

– Ой, пап, мне бы за неё до конца расплатиться – шутливо бросила она, уже подбегая к машине. В её голосе звучала нотка усталости; автомобиль был не роскошью, а тяжёлой ношей, которую приходилось тащить на себе.

– Расплатишься, нашла из-за чего переживать, – улыбнулся Иван Иванович. – У нас свои «Мерседесы» были, в моё время. Ты бы видела наши «Волги» Каждый раз, когда на улице видал «Волгу», коленки дрожали Вот это была машина!

Спешащая Людмила почувствовала на спине тепло отца; он тихо, и тяжело, но улыбался ей вслед, опёршись на спинку старого дивана так, будто в тело вонзили груду всякого острого о слабости отца Людмиле рассказывали сами сосны, ей не нужно было изучать отца; она всё острее чувствовала, как секунды начинают весить в тонну, как обретают значимость, и каждое её слово в последнее время становилось кратким, и хоть сама Люда этого не замечала, но её речь и вправду, день за днём, становилась всё лаконичней, и при этом всё точнее. И сейчас, в этом коротком диалоге с отцом, Людмилу окутало теплом, и как бы она внешне не двигалась торопливо, на ней отразилась лёгкость и тихая родительская теплота. И только руки Людмилы дрогнули и чуть не уронили пакетик в руках, когда слабость в голосе отца зазвучала, на этот раз, яснее, чем в прошлые дни, когда она уловила, как отец приложил больше усилий, чтобы его голос прозвучал здраво. Но Людмила удержала себя в руках, совершив над собой усилие в том уколовшем её моменте, и вернув сосредоточенность на срочных бытовых вопросах, быстро завела машину и тронулась с места. Иван Иванович смотрел ей вслед до последней секунды, он смотрел на отъезжающий «Мерседес» до самого последнего мига, пока задник машины полностью не исчез за углом.

Позднее, Людмила и её подруга, белоруска Зося, устроились в дачном домике – такой же уютной близняшке Людиной дачи. Босоногие и расслабленные, они смаковали привезенный из Минска «Каштан», запивая холодную глазурь горячим кофе. Людмила то и дело утыкалась в деревянный паркет, проваливаясь туда своими босыми ногами, и будто тем самым, заземляя себя. Зося же тянулась своим взглядом к усталым и переживающим плечам Люды, к её шее, которые не справлялись с переживаниями.

Подруги обсуждали всё, одна тема перетекала в другую, и мелочей, казалось, не существовало, и подругам становилась всё нагляднее, насколько в их жизнях одна деталь неразрывна с другой, и эта сложность то пугала их, то расслабляла, давая им понять, что не нужно пытаться объять необъятное своими маленькими головушками. Но так или иначе, они то и дело возвращались к Ивану Ивановичу:

Зося: Его эти симфонии прут по лесам .. ахах .. Людочка, не волнуйся, с тобой он не пропадёт!

Людмила: Ты знаешь он до сих пор думает о своих идеях, я по лицу вижу.

Зося: Ну Людочка, этож его призвание.

Людмила: Призвание которое толком не оценили. Слышала бы ты как он говорил, что собирается это самое совершить великую революцию или эволюцию в жизни человеческой хотел сунуть этих роботов людям в дома, чтобы готовили, убирали, а может ещё и на обычных работах работали, чтоб людей освободить от ручного труда хотя в банках этих уж точно пригодились бы, вот с этим согласна, пускай бы стояли там и консультировали

Зося: Слушай, ну это через чур я думаю. Ну что, приятно ему чтобы сейчас робот за ним ухаживал, а не ты? Ох прости Людочка.

Людмила: А государство всё-таки умным оказалось, сказали – нет, люди типа деградировать начнут, с мест вставать уже не будут.

Зося: Да уж, люди-то разные, народ разнообразный.

Людмила: Главное с этой школой всё у него получилось, насколько я слышала, а то он так страдал из-за этого, помню как говорил – великая школа им. Пушкина, где я жил, учился и становился, превратилась в дискотеку ..».

Зося: Так он сам там учился?

Людмила: Да-да. И знаешь, я чувствую, что он всё ещё в прошлом он так и не адаптировался к нашему времени.

Зося: Милая, он человек той эпохи.

И так они разговаривали, пока не заметили, как пролетело время, и чувство вины заставило Людмилу подпрыгнуть из уютного стульчика, и начались хаотичные и взволнованные движения, «как там отец? Не проголодался ли? Как давление? ». Не переставая ругать себя, Людмила бросилась в свой «Мерседес», чей капот и дверцы словно также вибрировали от беспокойства, и поехала.

Когда Людмила доехала, вышла из машины и тихо вступила на свою дачу, вокруг уже было темновато, сосны словно уже спали, но они были шумнее, лёгкий ветерок покачивал их так нежно, что Людмила сама невольно замедлилась, и уже стала подходить к отцу осторожнее. Там, за столом, рисовалась неподвижная фигура отца, которую в темноте сложно было чётко разглядеть; сердце Люды ускорилось, хотя и дурные мысли ещё не успели громко зазвенеть. Она сняла обувь, чтобы почувствовать под ногами дачную прохладную траву, и стала подходить осторожно, на цыпочках, с каждым шагом волнение подкашивало её шаги. Но потом, вдруг послышался звук, который разлил по телу облегчение, это был шипящий, знакомый зевок, зевок отца, Ивана Ивановича, который зазвучал поверх той нежной симфонии от сосен, словно стал дополнительной нотой для них. И женщина заметила, как там, в темноте, длинная и тонка рука, пошевелилась. Людмила ни просто глубоко вдохнула, а словно те же сосны пропустили через её тело нежную волну воздуха, и словно она сделала этот вдох всем телом. И впервые не звучал оркестр, впервые Иваныч не включил магнитофон.

Но оркестр звучал во сне Ивана Ивановича. И в этом сне, Черепаха-Скелет, его маленькое творение, изготовленное для Скелета-Юлии, летала в бесконечном просторе Вселенной; она летала сквозь звёзды, под мощью любимого Хачатуряновского вальса, летала словно в вечности, пропуская мимо себя бесконечное количество звёзд и планет; и летала также гордо, как и нос Иваныча, - нос, словно всё стремящийся ввысь и ввысь.

Глава 14. Продлёнка Гусевой

Прошла всего неделя, а школа имени Пушкина уже неузнаваемо изменилась, привычный уклад уроков рассыпался в прах, и виновниками этого переворота стали, конечно же, неугомонные и непредсказуемые Скелеты, новая современная Четвёрка. На каждом уроке они превращали занятия в настоящий спектакль: шутили, балагурили, разыгрывали сценки, заставляя учеников хохотать до слёз. Учителя же выглядели так, будто оказались в эпицентре небольшого апокалипсиса; они тяжело вздыхали, порой в изнеможении падали на стул и с тоской восклицали:

– Да уж лучше бы вы были как советские, как раньше.

На уроке истории Скелет-Юлия устроила настоящий перформанс. Учитель увлечённо рассказывал о Берлинской стене, объяснял, почему Германия оказалась расколотой на две части, расписывал различия между капиталистической и социалистической системами, и в кульминационный момент, желая проверить, усвоили ли ученики материал, спросил, кто понял суть этой непростой истории.

Скелет-Юлия бодро взметнула металлическую ручку вверх. Учитель посмотрел на неё с нескрываемой настороженностью, прошла всего неделя, но он уже выучил наизусть этот ритуал. Очередная выходка Скелета-Юлии? Наверняка! Но, как говорится, профессиональная честь заставила его кивнуть, и тогда, Скелет-Юлия, энергично, с театральным пафосом, вскочила с места, и так задев парту, что та чуть ли не отлетела к учителю; и было непривычно видеть Юлию без своего верного аксессуара, Черепахи-Скелета, та оказалась в руках у казахстанского мальчика, который прошёл путь от мечтаний о скорейшем побеге из школы до твёрдого решения никогда не возвращаться на родину.

Придав своему голосу максимально серьёзный тон, Скелет-Юлия выдала:

– Короче, Запад, ФРГ, это такой мажор в широких штанах и с плеером Sony. У него девиз: «Всё по кайфу: хочешь мути бизнес, хочешь покупай кроссы, были бы бабки. А если бабок нет, твои проблемы, иди соси чупа-чупс». А Восток, ГДР, это типа строгий завуч, у него тема такая: «Никаких понтов! Все ходят в одинаковой школьной форме, едят одинаковую кашу, зато никто не в обиде. И не прогуливать, у нас везде дежурные стоят!».

Тут же класс загудел от хохота, и полетели аплодисменты и возгласы: «Юля, ну ты даёшь! Круто!». Учитель схватился за голову: «Настроить подростков на серьёзный лад после такого выступления – задача невыполнимая». Смирившись с поражением, педагог бессильно уткнулся в классный журнал, прикрыв уши. А впереди маячила следующая тема: список стран соцлагеря, а это означало, что Скелет-Юлия вскочит со своего места и с неподражаемой серьёзностью начнёт объяснять, почему Куба входила в социалистический лагерь, и какие культурные связи её объединяли с СССР.

Когда, уже спустя неделю после явления «Новых Скелетов», по коридорам потянулись разношерстные толпы учеников без формы, Козловский воспринял это как личный вызов. И эта его тревожная нота могла перерасти в бурю, если бы не Екатерина Гусева, вовремя нашедшая нужные слова для успокоения директора.

Козловский: Сегодня форму отменяем, а завтра что? Ну, для вас конечно ничего страшного. А завтра снова начнут пинать мяч в коридорах? Тоже ничего страшного?

Гусева: Козловский, вы же их мне поручили. И вообще, сколько у нас школ в Москве, где форма так уж важна? Давайте историю из этого ни раздувать, ладно? Никакого футбола в коридорах не будет, я прослежу, успокойтесь.

Козловский: Я вам Скелетов поручил, но ни всю школу.

Гусева: Вся школа уже бегает за Скелетами, между прочим, сами посмотрите, они их обожают, всё за ними повторяют. Так что да, вы поручили мне всю школу практически.

Козловский: А курение за школой, в туалете? У вас сколько глаз чтобы за всем этим проследить? У меня учителя в школе не обязаны надзирательницами работать. Одна из них уже устала но если бы ни она историю с этим Вовой напомнить?

Гусева: Это единичный случай Козловский, не надо преувеличивать.

Козловский: А на уроках что Скелеты творят? Вы в курсе что каждый урок уже срывают?

Гусева: Козловский, ну дайте им время адаптироваться, ну толькотолько они почувствовали себя подростками, после всех этих советских революций. Их же ненавидели дети

Козловский: Почувствовали себя подростками? Они Роботы, милая, им в принципе чувствовать не положено. У вас тоже уже мозги съехали?

Гусева: Так, Козловский, немного свой тон сбавьте пожалуйста. Я как раз хотела предложить Продлёнку. У меня в классе и телевизор небольшой стоит, как раз, пусть смотрят после уроков фильмы, играются, рисуют, я за всем прослежу.

Козловский: А по школе нестись не будут? Обещаете?

Гусева: Нет, я найду чем их занять. Всё хорошо, я за ними присмотрю, решайте спокойно свой сканворд.

Через пару дней в классе Екатерины Гусевой пахло мелом и яблочным чаем, в классе, существующей в коридорах школы им. Пушкина, но при этом словно находящейся в некой параллельной плоскости, уж слишком она убаюкивала, и вибрировала совсем иначе. Четверо Скелетов забежали сюда на большой перемене, по просьбе Гусевой, и теперь, с остальными подростками сгрудились вокруг её стола, и стали с интересом вглядываться в глаза Гусевой; взгляд учительницы сейчас манил какой-то сладкой, лёгкой тайной. И сразу у стола, в воздухе, начался какой-то зуд, со стороны и ученики, и Скелеты выглядели теперь как банда подростков, высматривающая подарки у Деда Мороза. И да чего же Скелеты – Татьяна, Юлия, Георгий и Дмитрий – растеряли всю свою прежнюю монументальность. Сейчас, в этих лёгких, живеньких, и будто расплывающихся в улыбках стенах класса Гусевой, они не просто стояли, а пружинили на пятках, то и дело задевая друг друга плечами. И они сами не могли понять, откуда взялось это нетерпение. Скелет-Дмитрий то толкал Скелета-Георгия своим металлическим локтем, то порывался заглянуть в ящик стола, а Скелет-Юлия поправляла воображаемую прядь, старательно копируя жесты самой учительницы. В их движениях не осталось и тени официоза, только дерзкое, шумное нетерпение.

Гусева, явно наслаждаясь моментом, смотрела на них с прищуром, медленно, почти театрально поправляя свой воротничок.

– Ну что, хулиганы, будем продлёнки устраивать? – спросила она.

– Будем! Да хоть до ночи! – вразнобой выкрикнули Скелеты, продолжая приплясывать в нетерпёжке.

И тогда Екатерина со своей кроткой улыбкой, явно наслаждаясь этим мгновением, кивнула изящной ресницей на увесистую коробку, обёрнутую в яркую, крафтовую бумагу. И тут же все затаили дыхание, глазки принялись только наблюдать. Потом рука Гусевой нежно и с удовольствием, словно желая замедлить кадр, пододвинула коробку в центр стола, которая аппетитно хрустнула.

– Ну тогда потрошите, – разрешила она, едва заметно поведя бровью.

И тут же Скелеты сработали как слаженная банда на ограблении. Георгий навалился плечом, оттесняя живых подростков, а Дмитрий в один ловкий рывок сорвал ленту.

Скелет-Татьяна, видя, что Дмитрий и Георгий уже словно съели коробку, не оставив ей шансов, тут же выпалила: Ну ты чё ребёнок? и жажда прикоснуться к коробке остро выстрелила через её голосок.

Костлявые пальцы у стола мелькали так быстро, что бумага разлеталась клочьями, что только добавляло Гусевой улыбки, и через секунду Скелеты замерли, столпившись над остатками коробки так плотно, что их затылки образовали костяной купол; а остальные подростки так и старались что ни будь разглядеть за этими железными головами, смотря на Гусеву просящими взглядами – «ну скажите им чтоб отошли »; но озорно поправляя свои волосы, и выдыхая ртом свою эту лёгкую радость от происходящего, Гусева видимо встряхнула из головы и понимание, что перед ней железные головы.

Заметив, что металлическая братья над чем-то задумались, Скелет-Татьяна наконец оттолкнула их и схватила то, что было в коробке, но тут же задумалась сама.

– Это чё за прикол? – первым прозвучал удивлённый голос Скелета-Татьяна.

Как-то брезгливо выпрямляясь, она вытянула из коробки ярко-синий лоскут шёлка, и держа её в своих металлических пальчиках, как диковинную рыбину за хвост.

– Галстуки? Серьёзно? – послышалось из костяных уст Дмитрия.

Скелет-Георгий покрутил в руках точно такой же, слегка хулиганисто улыбаясь своим черепом, но при этом рассматривая интересную надпись на синем фоне галстука, которая излучалась и убаюкивала его череп каким-то домашним теплом, и потом громко прочитал по классу эту надпись: - Продлёнка Гусевой?

И по классу пронесся гул весёлого недоумения, только что кажется они немного успокоились, но теперь пошло новое энергичное гудение. Гусева в это время уже вальяжно оперлась о край стола, скрестила руки на груди, и её улыбка стала ещё загадочнее: она явно ждала, когда до Скелетов дойдет истинный смысл её подарка.

– Ну что, сладкие мои, – Гусева обвела класс взглядом, в котором читался вызов, – после Дружин Иваныча я решила добавить нам немного воздуха. Теперь все, кто в моей банде на продлёнке, носят синие галстуки. Это наш опознавательный знак. Назовёмся «Продлёнка Гусевой»!

- А как вы эту надпись сделали? - прозвучал наивный голос одного из подростков, который был самым младшим в классе, вызвав очередной лёгкий смех у женщины, казалось, любое удивление в классе шло ей в удовольствие.

- Взяла и написала! – шутливо сказала она, а потом взглянула на Скелетов и также иронично проговорила: думаете, только ваш учёный умеет по типографиям ходить?

Класс буквально сдетонировал восторгом.

– Крууутооо! – взревели мальчишки.

И началась весёлая свалка. Скелеты, пихаясь и хохоча, натягивали синюю шелковину поверх своих металлических шей. Галстуки завязывали как попало: кто-то узлом «удавка», кто-то небрежно перекидывал через плечо, превращая строгий аксессуар в пиратский атрибут. А потом, Скелеты, и подростки за ними, облепили Гусеву плотным кольцом, галдя и размахивая синими концами ткани. Теперь это был не просто класс, а настоящая стихийная республика. Лицо женщины окончательно засверкало. Она, глубоко в своей груди, словно переиграла историю с красными галстуками Иваныча, превратив муштру в игру без правил. И с этим чувством она встала из-за стола, сделала несколько приятных для себя шагов, и остановилась немного подальше, чтобы понаблюдать и прочувствовать атмосферу как-то сверху. И веселье продолжалось.

Но только Скелет-Юлия сейчас оставалась в стороне. Пока остальные дурачились, толкались, она стояла скромнее, прижимая к себе Черепаху-Скелета, и неотрывно смотрела на Гусеву сквозь этот шум. В нежных, удовлетворённых глазах учительницы Юлия вдруг поймала короткую вспышку – ту самую тень грусти, которая бывает у человека, построившего идеальный мир, потому что настоящий мир его подвёл.

В металлической груди Юлии выросло чувство: это не просто кружок по интересам, это «Семья Гусевой», это то, от чего ей хорошо здесь и сейчас, это её дом. И Юлия сделала шаг вперёд, просочившись сквозь группу прыгающих подростков. Гусева стояла, не шевелясь, смотря на всеобщую утеху, но не видя картину, потому что плавала в своих мыслях, разных воспоминаниях. И в класс её вернуло лёгкое, нежное ощущение, где-то выше пояса, и где-то у плеча. От ощущения всё тело Гусевой будто наполнилось теплом, это было что-то твёрдое, но убаюкивающее. Женщина осторожно чуть опустила взгляд, и тогда увидела, как металлической череп прижался к её плечу, а металлическая рука к её бедру. Скелет-Юлия прижалась к ней так, будто сама хотела поплавать вместе с ней в её мыслях, и тех тайных уголках её воспоминаний, куда женщина всегда заглядывала одна. Но теперь Гусева словно не могла быть там одна, потому что туда тянулась Юлия. Женщина не двигалась, и только ощущала. Насколько же это не было дежурным объятием – это был жест союзника, который раскусил твой секрет и обещает его хранить. И рука Гусевой инстинктивно легла на тёплые, металлические плечики Юлии. Гусева хотела было что-то прошептать, но не стала, заметив глазницы Юлии и чувствуя, как металл застыл в прикосновении, словно заснув в объятии, она позволила секундам растянуться, даже в подростковой суматохе вокруг них. И снова Черепаха-Скелет в костяных пальцах Юлии всё нагревалась и нагревалась, как в прошлый раз, нагревалась в руках мальчика.

Поздно вечером, Кирилл, устроившись на диване, неспешно попивал чай, его губы то и дело кривились в улыбке, и лаборатория здесь также, как и класс Гусевой, погрузилась в домашнюю атмосферу. Перед Кириллом развернулось настоящее представление: четверо Скелетов, словно дети перед рождественской ёлкой, гордо размахивали синими галстуками символами «Продлёнки Гусевой», и Кирилл видел, как их костлявые пальцы сжимали ткань с почти человеческой радостью, а пустые глазницы светились воодушевлением, пока они взахлёб делились историями о школьных приключениях.

Кирилл ловил себя на мысли, что в этот момент он словно родитель на детском утреннике. И Скелеты, будто чувствуя его власть, бросали на него короткие взгляды, полные тревоги: «А вдруг он скажет нет? Вдруг запретит им оставаться в школе допоздна?» Эта немая мольба читалась в каждом их движении, во всех торопливых шагах вокруг его ног, в порывистых взмахах рук, в торопливой, чуть сбивчивой речи.

Но Кирилл спокойно потягивал чай, пока по спине пробегала дрожь от этой живой картины. «Боже, я чувствую себя отцом этих Скелетов» – проносилось в голове. До сих пор сознание Кирилла отказывалось полностью принять невероятную истину: эти существа – живые. Конечно, отказывать им не было ни малейшей причины, но поддавшись игривому настроению, он нарочно тянул с ответом. Его забавляло наблюдать, как эмоции бушуют в этих необычных созданиях, как напрягаются их кости в ожидании.

И вот, наконец, он произнёс это короткое: – Да.

Эффект был мгновенным; Скелеты подпрыгнули, начали толкаться, пытались одновременно выразить свою благодарность, и в какой-то момент их энтузиазм достиг апогея – они чуть не обрушились всей компанией на диван, где сидел Кирилл.

- Тихо-тихо, столик не переверните. – со смехом бросил Кирилл.

Он инстинктивно вцепился в чашку, еле удержав её в руках, и разразился таким хохотом, что его услышали даже на другом конце института. А потом на него кинулась Скелет-Татьяна; в грудь Кирилла словно воткнулась груда металла, но сейчас этот металл показался ему мягким; боли Кирилл не почувствовал, но вот чашка с чаем вылетела из руки и полетела по лаборатории, и остывшая жидкость брызнула и на его рабочий халат, и на металлическое плечо Татьяны. А смех не прекращался.

В тот же момент, на другом конце коридора, уже почти покидая здание, коллеги Алла и Антон только остановились и презрительно оглянулись, услышав эти раскаты смеха.

– Он что там с ними играется, что ли? – с лёгким недоумением проговорила Алла.

Антон лишь пожал плечами, не находя слов, и после короткой паузы произнёс с едва заметной улыбкой: – Ну, Кирилл он же тоже ребёнок ...

***

Следующий вечер ознаменовался важным событием – наступил первый официальный день «Продлёнки» в классе Гусевой. Атмосфера была словно пропитана предвкушением чего-то необычного. И вот сюрприз: к команде присоединились два новичка – Борис Макаров и Ксения Петрова. Их не пришлось долго уговаривать: энергичные Скелеты сразу же «завербовали» новичков в эту новую, уютную и пахнувшей свободой, семью Гусевой, словно рекрутёры в тайном обществе.

В день получения заветного галстука, Маленькая Ксения, едва переступив порог дома, зарядила стены своей новой, свежей гордостью и азартом, и тут же бросилась к отцу. Глазки уже светились, как звёзды, когда она в руках торжествующе вертела новый символ синий галстук. И будто ранее она не влетала в дом в похожем энтузиазме, только с прежним, красным цветом.

– Пап, смотри! – воскликнула она, чуть ли не подпрыгивая от волнения.

Олег окинул дочь ироничным взглядом, приподняв бровь, на лице стояло лёгкое удивление, но смешанное с усталостью от этих школьных новшеств.

– Это что у вас, новая Дружина? – спросил он с усмешкой, мысленно добавив: «Чего только не увидишь в этой школе».

– Пап, это продлёнка нашей учительницы Гусевой! Все желающие записываются.

А как же Дружина этого вашего Иваныча? – спросил Олег, и с таким выражением лица, будто жалея старика, которого предали и бросили, перейдя теперь в другой лагерь.

Ксения так отмахнулась ручкой, словно отец совсем отстал от реальности, напоминая давно ушедшую моду, и начала было уже объяснять, насколько Гусева опережает Иваныча по крутости, но Олег быстро перешёл к делу:

– И что делать будете? Можешь смысл объяснить?

И Ксюша с удовольствием пояснила:

– Короче, делаем что хотим! Играем, болтаем, веселимся Но только в классе Гусевой, и после уроков. И можно допоздна, пока школу не закроют. Пап круто, уходить когда в школе уже никого не осталось. Пап ну можно а? Екатерина Гусева такая классная.

Олег вздохнул, чувствуя, что нет и сил сейчас вникать в эти игры, и ещё и сопротивляться новому воодушевлению дочери, и ответил ей быстро и кратко:

- Но только ни совсем уж допоздна, несколько часов после уроков, а потом домой. И не забудь про домашние задания!

И вот, настал первый вечерок продлёнки Гусевой; в первые часы здесь проходили игры, распивались напитки, Гусева то и дело всех чем-то угощала, и конечно же, точкой притяжения были Скелеты. Скелет-Дмитрий висел на подоконнике с одной группой ребят, рассказывая им свои выдумки на ходу и не на шутку интригуя:

Если мы оставим рядом со школой знак, нарисуем большие круги, инопланетяне заметят и сядут туда. Сто процентов. Надо только внутри круга написать точное слово на их языке, я знаю какое, сложим слово из камней!

А Скелет-Татьяна собрала у своей парты другую группу, увлечённо и на ходу придумывая прикольные бумажные игры, и особенно с ней стала неразлучна Ксения Петрова, жадно усваивая каждую игру и при этом переигрывая Скелета-Татьяну. Скелет-Георгий же больше интересовался маленьким телевизором, стоящим в углу класса, с небольшим ДВД-проигрывателем снизу, и выяснял у ребят, у кого какие диски с фильмами имеются, чтобы в следующий раз обязательно принесли с собой, а те только с энтузиазмом подмечали: «у меня пять фильмов в одном; а у меня семь в одном». И как же зазвенел металл Георгия, когда он узнал, что несколько фильмов могут помещаться в одном только диске.

Здесь был также мальчик Таркан, и вместе с несколькими подростками он в первый час только и развлекался Черепахой-Скелетом, наконец доступ к этой вещице он получил! И он сразу же пытался убедить компанию, что Черепаха-Скелет Юлии умеет летать; он поставил себе цель: во что бы то ни стало заставить их поверить, но нет, не выходило. Потом Таркан жадно Черепаху всё изучал и изучал, но так и ничего тайного в ней не нашёл, и она, как назло, этим вечером даже чуточку не пошевелилась. Подростки вскоре легко оставили Таркана и Черепаху в покое, видимо, как только игрушка Юлии стала доступной, она перестала быть загадкой, перестала манить, и интерес к ней постепенно погас.

Но Таркан не унимался, и в какой-то момент отошёл от всех, положил Черепаху-Скелета на подоконник и начал приказывать ему – взлететь! Он стоял и словно колдовал над ней, причём колдовал довольно нервно, странно размахивая руками, но никакого эффекта; злая Черепаха будто специально не шевелилась, назло Таркану. И тогда, не справившись с нервами, Таркан махнул на неё рукой и так и оставил Черепаху на подоконнике.

Единственным тихим и отстранённым членом Продлёнки, пожалуй, был Борис Макаров. Для него продлёнка стала идеальным местом для творческого процесса, нечто куда лучше буфета. Шум его не раздражал, его сосредоточенность, листы, и стаканчик яблочного сока от учительницы , вот всё что нужно.

И только Скелет-Юлия как-то всех сторонилась, и тянулась только к Екатерине Гусевой; пока в классе стоял весёлый шум, Юлия старалась всё ближе стоять к женщине, и будто пытаясь расслышать её мысли. Несколько раз она раздражённо устремила свои глазницы на шумящих подростков, которые только мешали ей настроиться и уловить тонкое душевное состояние Екатерины Гусевой, и в эти моменты, глазницы Юлии словно готовы были сжечь их лазерами.

И так, пространство небольшого класса разбилось словно на маленькие миры.

Время шло, и всё немного утихало; за окном темнело, у всех появлялась лёгкая усталость, и уже никто быстро не нёсся по классу, и уж тем более не кричал. В одном углу мерцал экран с фильмом о ведьмах, в другом уже намного тише звенели голоса игроков.

Екатерина Гусева сидела за своим столом, и лениво перелистывала классный журнал, делая вид, что занята важными записями, но на самом деле просто впитывала этот приятный, мягкий хаос. Её лицо, немного терявшееся под упавшими волосами, говорило об одном: сегодня она нашла свою тишину внутри этого подросткового шума, хотя другие педагоги на её месте мечтали бы о тишине. И женщина чувствовала, она, наконец, дома. Она сегодня не слишком следила за каждым, и больше была в своих мыслях и ощущениях, лишь кратко пробегаясь глазами по общей обстановке. И пока Скелеты – Георгий, Татьяна и Дмитрий – не отходили от ребят, Скелет-Юлия до сих пор не отходила от Гусевой далеко, и всё это время вела себя, как преданная тень. И теперь, она то и дело заглядывала в бумаги на столе Гусевой, медленно касалась тонкими металлическими пальчиками обложек тетрадей, подыскивая новые вопросы, которые можно задать женщине, как предлог, чтобы задержаться у стола подольше. В какой-то момент, Гусева начала рассказывать ей всякие истории из своего прошлого, об интересных местах, где побывала, Скелет-Юлия очарованно слушала о том, как Гусева была на отдыхе в Египте, и какое увлекательное путешествие совершила по Пирамидам.

В какой-то момент, Гусева и не заметила, как Скелет-Юлия доверчиво склонила свой череп на её плечо. А когда женщина вынырнула из своих воспоминаний и заметила на своём плече словно спящую Юлию, тут её снова обдало волной тепла. В это мгновение, плечо Гусевой не ощущало металла, это была мягкая голова девочки. Гусева побоялась шевельнуться, чтобы не спугнуть это мгновение, ведь в этом полу-объятии границы между «учителем» и «чудом» стёрлись. Она медленно посмотрела в окно, не двигая плечом, чтобы не разбудить Юлию; а там, за окном, уже тёмное, бесконечное небо, словно стало ближе, и словно понимает, какое глубокое ощущение, какое сильное желание тихо нежится в теле женщины, «чтобы этот вечер застыл, или растянулся на целый год». И тогда Гусева и не заметила, как её веки опустились, и как она сама чуть опустила голову, будто нырнула в сон.

Класс тем временем уже вовсю погрузился в экран телевизора, фильм о ведьмах постепенно заинтриговал всех, в том числе и Скелетов Татьяну, Дмитрия и Георгия. Подростки изо всех сил придавали себе смелость, внимательно следя друг другом, у кого-где хоть чуточку дрогнет, чтобы высмеять. Скелеты Дмитрий и Георгий держались безупречно, а вот металл Скелета-Татьяны всё же в какой-то момент дрогнул, и тогда пальчики вокруг тут же устремились на неё: «хаха, испугалась ». И один из мальчишек в радости наконец повернул голову, чтобы поискать ещё кого-то в классе, с кем можно поделиться этим проколом Скелета-Татьяны. Но там лишь полностью ушедший в листы Борис, который словно ещё более неподвижен и невозмутим, чем сами Скелеты. В стороне от Бориса, на подоконнике, одиноко и забыто пылится Черепаха-Скелет. А ещё чуть дальше глаза мальчика поймали странную картину у главного стола; и тут же на лице растянулась улыбка до ушей. Мальчик, прикрыв рот рукой, и сдерживая смех, тихонько толкнул рядом сидящего друга локтем, и прыснул:

– Зырь, Юлия и училка дрыхнут вместе!

И второй, ещё больше удивившись и ещё сильнее улыбнувшись, прошептал:

– Любовь-морковь, хихи.

И по классу поползли смешки, и теперь все ребята, включая троих Скелетов, с любопытством поглядывали на них.

Внезапно на экране телевизора грянул резкий, противный крик – ведьма в кадре совершила нечто ужасное. Выше всех подпрыгнул Таркан, и едва не перевернулся, вызвав громовой хохот в классе. Екатерина Гусева и Скелет-Юлия вздрогнули и мгновенно очнулись. Гусева бросила тревожный взгляд, «нет, кажется всё в порядке, это телевизор». И Скелет-Юлия тут же устремила свои заинтересованные глазницы на далёкий экран, «что же там такого?». Гусева, немного поморгав и поправив волосы, вдруг почувствовала, как устало и слегка побаливает её плечо, ведь всё это время на ней лежал металл. И она, делая себе лёгкий массаж, немного посмотрела вдаль; затем, в телевизоре заметила физиономию уродливой ведьмы; а потом одним глазом обратила внимание, что Скелет-Юлия и впрямь затрепетала, даже находясь вдалеке от экрана, и начала выбирать себе более удобную позу на стульчике; Гусева тихо посмеялась, вдруг включив голову и поняв, что металл пытается сесть по удобней, хоть и сердце её отказывалось видеть в Юлии – металл. Но всё же Юлия была напугана, и тогда Гусева с мягким лукавством спросила:

– А ты, Юлечка, неужто ведьм боишься?

И тут же Юлия вспомнила, что рядом сидит Гусева, и подёргалась на стульчике ещё быстрее, а потом напустила на себя важность и сказала:

– Да какие ведьмы, я что, мелкая?

Гусева прищурилась. Затем почувствовала, как в ней просыпается азарт игрока, и чуть склонившись к черепу Юлии, произнесла тихим, каким–то секретным тоном:

– А духов?

Юлия растерялась, но твёрдо ответила:

– И в них не верю.

Энергия Гусевой, сейчас, настолько передавалась по классу, что подростки, сидевшие у телевизора, уже начали прислушиваться к ним, невольно вытянув шеи.

– А зря... – сказала Гусева, театрально понизив голос, и чувствуя, насколько Юлия заинтриговалась и начала постукивать по стулу. И Гусева добавила: ведь духи существуют, Юлечка.

И тут, по металлическому позвоночнику Скелета-Юлии пробежал холодок, и одновременно искра возбуждения. Она резко ткнула пальцем в сторону Бориса Макарова, и сказала:

– Между нами, Боря как раз пишет о чем-то таком. Хотя он пишет о Душе.

Учительница посмотрела на Бориса. Мальчик работал с самозабвением старого мастера, не замечая ничего вокруг, его рука будто жила отдельной жизнью.

– Ну, Боря у нас талант, – улыбнулась она, почувствовав гордость за своего ученика. – но мы говорим о Духах, Юлечка, а не о Душе. Это разные вещи. А он сам тебе открыл этот секрет?

Юлия чуть запнулась, перед глазами ярко всплыл тот самый день, когда она потерялась по пути в Зоопарк, а следом и её страх быть потерянной, и те теплые слова Бориса о его новом произведении, и многое другое. Кажется, делиться этим было бы слишком личным.

– Да... вроде говорил как-то, – пробормотала она, пытаясь сменить тему.

– Но ты же у нас смелая, ты же не боишься встречи с духом? продолжала Гусева, наслаждаясь реакцией Юлии. – рискнешь познакомиться?

И Юлию словно ударило током. Она вскочила с места, заняла боевую позу, выкинув вперед металлические кулачки:

– Пусть прилетают, я им покажу!

И Скелет-Юлия, под смех Гусевой, постояла в готовности нанести удар первому появившемуся духу, даже забыв, что они не предполагаются твёрдыми, а через пару секунд грустненько опустила кулачки, притихла, и посмотрев на Гусеву, произнесла:

– Но их же нет... да?

Но Гусева, тут же растворив это разочарование, бодро и энергично встала с места, и в её взгляде появилось нечто такое, от чего у повернувшихся подростков аж мурашки поползли.

– А давай проверим? – громко предложила женщина, обвела взглядом класс и спросила: – Ребята! Кто хочет вызвать духа? Или среди нас одни трусишки?

Лёгкий всеобщий испуг мгновенно перемешался с диким восторгом, и все подростки сорвались с места и «схлопнулись» к её столу. Скелеты, конечно же, оказались самыми быстрыми и встали вплотную, создав вокруг стола плотное кольцо. И вокруг запахло ожиданием Чуда. Все встали наготове, только Борис Макаров продолжал писать.

– Так, духу нужно тело... или предмет, – хитро проговорила Гусева.

Она стала оглядываться, что-то отыскивать, пока взгляд не упал на забытую Черепаху-Скелета на подоконнике. «То, что надо!» подумала Гусева, и объявила ребятам:

– Вот наша Черепашка и станет сосудом! Несите её сюда.

Группа подростков со Скелетами визгом ломанулась к окну, и началась потасовка, теперь каждый захотел прикоснуться к «будущему призраку». Скелет-Георгий первым выхватил игрушку и побежал обратно, и с торжественным поклоном положил её в центр стола. Гусева театрально выдохнула, чувствуя, как внутри всё щекочет от удовольствия, от приятного ощущения себя режиссёром этого маленького спектакля. Гусева подняла руку, все уставились на её ладонь, и этим она немного успокоила атмосферу, и в классе затихло. Затем она сделала пасс руками и проговорила:

– Сейчас мы попросим Духа поднять Черепаху... Повторяйте за мной, только очень уважительно: «Уважаемый Дух, явись, вселись, и подними Черепаху над столом!».

Все затаили дыхание; десятки глаз впились в костяной панцирь. Лицо Гусевой теперь отражало, что она сама почти поверила в свою игру, и её сердце забилось чаще в такт общему напряжению. Но понимая, что игра подходит к концу, и нужно теперь всех разочаровать, Гусева уже приготовилась изобразить соответствующее лицо, и открыла уже рот, чтобы сказать «Духи сегодня слишком заняты в других мирах», как вдруг...

Черепаха-Скелет сорвалась с места. И сорвалась с такой силой, будто её выстрелили из пушки. В одно мгновение она пронеслась через весь класс, просвистев мимо уха одного из подростков, врезалась в портфель в дальнем углу, упала и замерла на полу. И даже Борис Макаров оторвался от листа, уронив свою ручку, и наконец вернувшись в класс.

Последовало несколько секунд абсолютной тишины и округлённых глаз «Что это было?». А затем – взрыв!

– Аааа!

– Видели?! Она полетела!

- Дух здесь, дух здесь!

Но больше всех была потрясена Екатерина Гусева, которая вцепилась пальцами в край стола, и её лицо стало белее мела, а по телу прошел настоящий холод.

Только один мальчик, а именно Таркан, сейчас ликовал, надрывался, и прыгал на месте от осознания своей правоты:

– Я же говорил. Она летающая. И у меня дома было также. Точно также. Я говорил.

– Нет, это Дух! Это точно был Дух! – перекрикивали его остальные, сбившись в кучу.

Гусева с трудом сглотнула, но постаралась срочно взять себя в руки; она ещё сильнее вытянулась телом, и приказным тоном проговорила, стараясь звучать твёрдо:

– Так, всё! Дух выполнил просьбу и ушёл. Больше просить нельзя, он выполняет только один раз. Больше нельзя.

И разочарованно, но с явным облегчением, класс выдохнул.

***

Днём, на большой перемене, во дворе школы имени Пушкина, в самом центре, на сером асфальте, лежала маленькая неподвижная фигурка Черепахи-Скелета, а вокруг неё, чуть отойдя на несколько метров, как почётный, но хаотичный караул, столпились школьники, которые жадно уставились на Черепаху; перед подростками, как главари, стояли Скелеты; никто не стоял прямо, все то и дело дёргались, отталкивали друг друга, а некоторые присели на корточки и вылупили глаза на Черепаху-Скелета так, будто уже шёл какой-то важный отсчёт; и воздух двора был наполнен всеобщим волнением. Всю эту задористую компанию объединяло одно: на шее у каждого синий галстук с надписью «Продлёнка Гусевой». Черепаха-Скелет на асфальте словно попала в синее кольцо, и сам двор будто окрасился в синий цвет. Неподалёку то и дело проходили ребята без галстуков, но как только делали попытку приблизиться ко всеобщему ажиотажу, их тут же отправляли куда подальше. Хозяевами положения здесь конечно же чувствовали себя – Скелеты, стоящие спереди этой синей толпы из подростков. Георгий и Дмитрий, широко протянув свои металлические руки, решительно сдерживали натиск подростков, сохраняя нужную дистанцию от Черепахи-Скелета, а Юлия и Татьяна чуть больше следили за общей атмосферой, ни позволяя чужакам без галстуков даже на шаг приблизиться к группе.

За этим странным скоплением вокруг Черепахи наблюдала уборщица из окна, которая недовольно поджимала губы, и крепче сжав швабру, бубнила:

- И чего они столпились вокруг этой костяшки? Идолу поклоняются что ли?

Рядом стояла учительница, и в ответ тяжело вздохнула:

- Видимо, никак не наиграются, какоето коллективное помешательство уже ...

- А галстуки эти синие? Это что еще за мода? Красные-то хоть при деле были, Дружину организовали, кружки хоть какие-то, дисциплину держали.

- Это Продлёнка у них, допоздна теперь развлекаются и ...

- А эти Роботы? - нервно перебила уборщица. - Бог знает, что с ними ...

- Директор говорит, технический сбой, – сказала учительница. – Ждет, когда этот Иваныч, их этот конструктор, приедет и вправит им программу.

- Ну так пускай просто отключат их на время! Чтобы хоть не неслись по школе как оглашенные, теперь ещё с этими галстуками.

В разговор вмешалась вторая учительница, бросив презрительный взгляд в окно, и громко выпалила:

- Это всё наша Катя Гусева, сама как ребенок, честное слово, не переварила красные галстуки, теперь вот в синие балуется.

- Ох не знаю, - выдохнула первая учительница и зашагала дальше.

Но тут же подошла следующая учительница, уже женщина постарше, с безобразной фигурой, которая также раздражённо уткнулась в окно и выпустила свой пар:

- Нет ну вы посмотрите на них а, превратили двор в римский амфитеатр.

А там и вправду уже кипели нешуточные страсти. Члены «Продлёнки» театрально и в нетерпении натирали ладони, будто сейчас начнётся – нечто! Затаив дыхание, с трепетом, они смотрели на черепаху-скелета, словно от её движения зависела их судьба.

Эй, ты! – резко осадила Скелет-Татьяна младшеклассника. Она выпрямилась, както угрожающе выдвинула вперёд свой металлический корпус, и взметнула металлический палец в сторону татарского мальчика. – Хочешь зрелищ? Иди запишись к Гусевой, получи галстук, тогда и подходи. Понял? А пока – брысь!

Но мальчик, хоть и в его лице выдавалось сильное желание быть частью игры, захотел как-то победить наглую Скелет-Татьяну, и встав в вальяжную позу с руками в кармане, с искусственным смешком проговорил:

- Да каких зрелищ, она даже не шевелиться, смешно, я с вас угораю.

- О, крутой нашёлся. – бросила Скелет-Татьяна. – тут эти номера не проходят. Иди в свой Татарстан и там куражься.

- Да над вашими галстуками и черепахой у нас в Казани с утра до ночи ржали бы.

Но тут вся группа с синими галстуками резко набросилась на мальчика, - «чего?», - и мальчик быстренько смылся, до последнего сохраняя свою крутую позу.

Внимание собравшихся снова устремилось на Черепаху-Скелета. Через секунду, Скелет-Дмитрий повернулся к группе, поднял свои металлические руки, приняв торжественную позу, и серьёзным тоном провозгласил:

– Слушайте все! Нужно повторить всё слово в слово, как учила Екатерина Сергеевна. Только тогда Дух услышит нас, и войдёт в Черепаху, и тогда она взлетит!

Но Екатерина Гусева же сказала, что это только на один раз послышался голос Ксении Петровой из толпы, который всем показался наивным, и все рассмеялись.

- А ты поверила ахах, - кинул ей подросток.

Все жаждали повторения чуда; им сильно хотелось, чтобы этот серый асфальт на мгновение стал взлетной полосой для сверхъестественного. Маленькая Ксения Петрова ещё разок попыталась вразумить толпу, и в её глазках и впрямь стояла настоящая тревога:

– Да я вам говорю, Гусева предупреждала – это только один раз срабатывает. Лучше не злить Духов!

Но её голос уже утонул в общем гуле.

А затем, самый смелый и верящий из подростков уверенно выкрикнул:

– Ставлю завтрак, что Черепаха полетит!

И тут же другой, набравшись такой же уверенности, и подняв руку с крутым браслетом, громко парировал:

- Да какой завтрак ставлю браслет, что полетит!

Металл Скелетов так и разгорелся от азарта и неожиданных ставок. Но тут в толпе появился скептик-младшеклассник, который любил обыгрывать мальчика Таркана в сотки, и теперь, гордо поправив свой синий галстук, крикнул:

– А я все свои сотки ставлю, что не сдвинется!

И всеобщий азарт начал нарастать. Скелет-Татьяна, задорно блеснув глазницами, кинулась к портфелю, достала тетрадочку с ручкой и начала официально принимать ставки, уточняя имена и ставки: «Записано! Принято!. Кто ещё?».

И вдруг, по толпе, словно лезвием, резанул голос:

– Да не полетит она ни фига. Ставлю сотню!

Знакомый всем голос тут же оборвал шум весёлых, азартных голосов; все разом обернулись, и во дворе вдруг наступила тишина, и такая, что стало слышно, как шуршат листья на старом тополе. У края круга стоял Вова Савельев, да, именно он; и все стояли и смотрели на него, словно набрали воды в рты, потому что, сейчас, это словно был не тот Вова, которого школа привыкла обходить стороной. От Вовы исходила совершенно другая энергия, совершенно другая аура искрилась вокруг его крупненького тела. И все не отрывали глаз от улыбки на губах Вовы, и хотелось моргнуть, чтобы всмотреться ещё раз – «Вова улыбается?», подростки ощутили, будто полёт Черепахи-Скелета является чем-то обыденным на фоне улыбки Вовы, которую они видят; и в этой улыбке не было ни капли желчи. Как же колючий и тяжёлый взгляд, к которому все привыкли, вдруг стал мягким и каким-то беззащитным? Вова стоял, чуть сутулясь, и в этом застывшем, тихом мгновении, подростки сумели прочитать в каждом его лёгком движении и одиночество, и любопытство, и особенно, желание быть принятым. И даже тени от прежнего хулигана будто не осталось. И сейчас, никто не видел, что на Вове не хватает – синего галстука. Правила вылетели из головы. Вова смотрел на ребят глазами, которые выдавали бурю волнения и страха получить жёсткий отказ, а также отражали понимание, что отказ будет заслуженным, но также и отражали смелость, отражали риск, на который он пошёл. Пауза всё повисла над школьным двором; ребята переглядывались, не зная, как поступить: может прогнать его или рассмеяться? Вова чувствовал во многих взглядах холодный барьер. Его плечи уже поникли, улыбка начала исчезать. И когда он уже начал опускать голову, готовый уйти обратно в свою серую тень, вдруг прозвучал тихий и удивительно нежный голос:

– Принимаю ставку!

Вова вскинул глаза. Это была Скелет-Юлия. Она стояла недалеко, и пускала из своих глазниц нечто мудрое, трогательное; лёгкое дуновение ветра позади черепа Юлии, словно превратило череп в хрупкий цветок, и металл будто шевелился от мягкого веяния. Вова увидел воздушный, лёгкий, ласковый череп, хрупкие металлические руки и ноги, и в груди стало больно, когда перед глазами возникли кадры из прошлого, где он искренне желал этому существу разлететься со своими костями по городу, это была та самая Юлия, которую он так ненавидел. И именно она дала ему шанс, в этот страшной для него тишине школьного двора. И сейчас, Скелет-Юлия смотрела на него не с упреком, а с пониманием, которое бывает только у тех, кто сам познал горечь одиночества.

- Ахах, сотню готовь. – наконец послышался голос одного из подростков, который стал приглашением и принятием.

- Да он же ни в Продлёнке, - возмутилась Ксения Петрова.

- Это пока что. – тёплым голосом произнесла СкелетЮлия, продолжая смотреть на Вову.

И тогда, чтобы поскорее отойти от такого тонкого напряжения, упавшее на двор, Скелет-Дмитрий хлопнул металлическими ладошами, призвав всеобщее внимание, и произнёс те слова, которые произносила Екатерина Гусева на Продлёнке: «Уважаемый Дух, явись, вселись, и подними Черепаху над землёй». И слова прозвучали хором в школьном дворе. Наступило напряжённое ожидание. Но Черепаха-Скелет не сдвинулась с места. Подростки продолжали смотреть с надеждой в глазах, но нет! И тогда один из подростков махнул рукой, а тот самый младшеклассник, что поставил сотки на то, что Черепаха не полетит, радостно размахал руками и объявил о своём выигрыше – «всё, завтрак и браслет, завтрак и браслет».

И только Скелет Юлия и Вова Савельев не смотрели на Черепаху, совсем забыв о ней, - они смотрели друг на друга.

На следующее утро по всей школе, по коридорам, поползли шепотки: Вова Савельев изменился. Многие из подростков, мальчишек и девчонок, и особенно членов Продлёнки Гусевой, то и дело доказывали друг другу, что это у Вовы было не просто мимолетное настроение, а он уже другой, изменилась сама его природа, и даже вплоть до походки. И теперь вся школа будто следила за Вовой, как на детекторе лжи, подмечая каждую деталь, но ярко бросалось в глаза то, как Вова больше не «ввинчивался» в пространство плечами, готовый к удару, и уж тем более не бросал по сторонам затравленные взгляды. Теперь он шёл легко, словно с его плеч сняли невидимый груз, который он тащил долгие годы.

В буфете воцарилась гробовая тишина, как только Вова подошел к прилавку. Школьники перестали жевать, а буфетчицы чуть не застыли с подносами в руках.

– Ээ Стакан сока, пожалуйста, – негромко, но отчетливо произнес Вова.

Женщины за прилавком быстренько, недоумённо мазнули взглядом друг по другу: неужели это тот самый Савельев? Но вежливая улыбка парня была настоящей. Он скромно взял свою порцию и уселся где-то в углу, при этом ощущая на себе десятки глаз, и чувствуя, как теперь каждое его движение за столом будет внимательно изучаться.

Чуть позже, во дворе, у кирпичной стены школы стоял Борис Макаров. Его хрупкая, почти детская фигура сейчас казалась монументальной. Борис замер, ловя вдохновение, которое витало в прохладном воздухе. Он смотрел вдаль взглядом человека, который видит миры, и сейчас, с руками в карманах и прямой спиной, он выглядел непривычно взрослым и самодостаточным. Лёгкий ветерок покачивал синий галстук Бориса.

А там, недалеко, притаился Вова Савельев, который уже долго наблюдал за ним; он смотрел, словно завороженный этой странной внутренней силой Бориса.

В какой-то момент, Вова воровато огляделся – не видит ли кто? – и затем, выдохнув и решившись, медленно направился к нему. Борис вскоре заметил его приближение, но не вздрогнул. Его осанка осталась прежней, лишь в глазах промелькнуло легкое удивление. Когда Вова как-то неуклюже подошёл к Борису, и набрался храбрости заговорить, его голос зазвучал непривычно робко:

– Борь, слышь... не помешал? Ты это... пишешь сейчас?

Они оба невольно улыбнулись. Это была улыбка посвященных в общую тайну. Они оба сейчас знали: чтобы писать, Борису не всегда нужны бумага и ручка. Иногда его пером был сам взгляд.

– Ты это... короче... – Вова запнулся, подбирая слова, которые раньше казались ему невозможными. – Извини меня. За всё.

Борис молча опустил голову. Вова встал рядом, поближе, устремив взгляд в ту же точку на горизонте, где Борис только что собирал сцены своего будущего романа. В этот момент лишние слова были бы только помехой.

Но кажется, воздух между ними наполнился теплом, вытесняя старые обиды, и оба это ощущали.

– Мир? – наконец тихо спросил Борис, взглянув на недавнего врага.

– Мир! – выдохнул Вова, и по его лицу разлилось облегчение.

И наступила приятная пауза. А потом Вова улыбчиво добавил:

- А галстук тебе идёт.

И тут же Борис улыбнулся в ответ:

- И тебе пойдёт.

И чтобы сбить нахлынувший драматизм и окончательно прогнать тени прошлого, Вова чуть толкнул Бориса плечом и неловко подшутил:

– Слышь, Борь... А издалека кажется, будто это не ты на деревья смотришь, а они на тебя. Честное слово!

И это был тот случай, когда в шутке была лишь доля шутки.

Борис негромко рассмеялся, и Вова подхватил этот смех.

В конце учебного дня, школьники, уже потянувшиеся к выходу, то и дело оборачивались, заинтригованные тем, как, по коридору, мирно беседуя, вышагивали Вова Савельев и Борис Макаров. Со стороны они казались смешной карикатурной парой: плечистый, светловолосый гигант Вова и тонкий темноволосый Борис, да ещё и с ярко-синим галстуком, аккуратно завязанным на шее.

Впереди маячила «продлёнка» Екатерины Гусевой, и когда Борис уверенно вошел в кабинет, а за его спиной, заметно нервничая, возникла массивная фигура Вовы, то учительница замерла в недоумении.

– Вова хотел бы записаться в группу, – подчеркнуто спокойно и интеллигентно объявил Борис.

Гусева едва не выронила ручку.

– Вов, неужели ты и синий галстук носить станешь? – спросила она, едва сдерживая смех при мысли о грозном Савельеве в форменном аксессуаре.

– А что тут такого, Екатерина свет-Гусева?.. – пробормотал Вова, запинаясь и внезапно уставившись в пол. – Смогу, конечно.

– Ну, раз так, проходи, – улыбнулась она и подозвала его к столу.

И в специальной тетради появилась новая фамилия. Когда Гусева протянула Вове заветный синий лоскут ткани, тот принял его с таким видом, будто это была почетная грамота. И женщина некоторое время с доброй иронией наблюдала за тем, как Вова сосредоточенно и неуклюже сражался с узлом, путаясь в собственных пальцах. Затем она поднялась, собираясь пройтись по классу, но тут перед ней выросли ещё две тени: Юра и Пельмень.

– Можно к вам? – почти хором выпалили они.

Тут уже Гусева не выдержала и рассмеялась в голос:

– Ребята, ну вы даёте!

Вова, увидев старых приятелей, сначала оторопел, не веря, что они решились на такое, но уже через секунду он расплылся в улыбке и шагнул к ним. Гусева начала раздавать новые галстуки.

Похоже, бывшая «Банда Трёх» теперь превратится в весёлую, добрую троицу на Продлёнке.

Глава 15. Поход в Планетарий и Конец Продлёнке

Сегодня в школе имени Пушкина был короткий учебный день, и день был манящим. После недавнего дождя запахло свежим воздухом, таким, когда так и тянет высунуть голову и понежиться в атмосфере, и теперь погода дразнила всех, и в первую очередь Екатерину Гусеву. На радость всем, она решила устроить поход в Планетарий, и сама предложила идею, отличный повод выгулять свою «школьную семью» по Москве. И сегодня, женщина умело создала настроение. Вся её группа уже с аппетитом готовилась к прогулке, нетерпеливо бросая взгляды в окно, будто сама улица торопила их.

Как только Гусева предстала в коридоре со своим безупречным видом, обтягивающие джинсы, полу-каблуки, макияж и волосы, обстановка вокруг на мгновение затихла; глазки у подростков расширились, а глазницы Скелетов расширились ни меньше, запахнув восторгом. В следующую секунду женщина тут же стала яркой точкой притяжения для ребят. Весёлая разношёрстная компания в синих галстуках тут же заплясала вокруг женщины, и конечно же, Скелеты опередили всех в этом деле. Металлическая четвёрка окружила учительницу, начала сыпать комплиментами, и ощупывать одежду Гусевой своими металлическими пальцами, стараясь сделать это незаметно.

– Гоним в Планетарий! – с энтузиазмом повторяла Скелет-Татьяна, и в последний раз окидывала себя взглядом в зеркале коридора, чувствуя себя красивой, привлекательной девчонкой, которая на улице покажет, кто есть кто! У этого зеркала обычно вершились девичьи ритуалы «Тату», но Вику и Дарью так и не удалось уговорить присоединиться, те лишь фыркнули и назвали Продлёнку «для мелких», а синие галстуки «стрёмными».

Пока Скелет-Татьяна продолжала красоваться у зеркала, её окликнул один из подростков, который ещё помнил тот самый поход в Кондитерскую.

– Слышь, Тань, помнишь, когда в кондитерскую пошли, ты там насчёт Москвы болтала?

Но Татьяна быстро отмахнулась:

– Блин, ты ещё это помнишь? Забей уже.

- Ты ещё помаду себе сделай ... - улыбнулся подросток чуть издевательски, видя череп в зеркале.

- Сделаю не переживай. – последовал ответ.

И затем, в коридоре послышался голос женщины, громкий и очень приятный, который обласкал все уши:

- Ну что? Где моя банда?

Гусева стояла в центре коридора, будто модель-богиня среди руин, которая не будет опускать глаза и выискивать или рассматривать каждого по отдельности, её ноги передадут ей, когда вокруг всё будет готово. А её лучезарное настроение продолжало заполнять собой всю школу. Может сегодня она совсем не будет смотреть вниз?

Скелет-Татьяна подлетела к ней:

– Екатерина Гусева, ого... Ну круть! – выразилась она.

И подростки со Скелетами собрались в весёлый строй. Гусева игриво хлопнула в ладоши, почувствовав, что все готовы, и звук разнёсся по коридору, как сигнал к началу приключения:

– Так, банда! Держимся за мной и никуда не пропадаем. Ясно?

Все энергично закивали, и зашагали за своей предводительницей около пятнадцати подростков в синих галстуках, - среди них Вова, Юра и Пельмень, и четверо Скелетов.

Отсутствовал только Борис Макаров, он решил остаться в школе, чтобы пописать в тишине. Он уютно устроился в пустующем буфете с чашкой чая и стопкой бумаг. Буфетчицы, наблюдая за ним с тихим восхищением, перешёптывались:

– Этот парень снова пишет Ты смотри, даже погулять не пошёл.

– Да всё пишет и пишет Точно писателем будет.

Вскоре, жизнерадостный молодой синий «отряд» из подростков, среди которых четверо металлических во главе с очаровательной, привлекательной учительницей, встретилась с городом, с ещё мокрыми после дождя широкими улицами Москвы. Пока Гусева вела группу через город, Скелеты Дмитрий, Георгий и Татьяна, самые активные среди всех, то и дело толкались, смеялись, разыгрывали подростков. Рядом с учительницей, бок о бок, шла Скелет Юлия с Черепахой-Скелетом в руках, металлические руки держали Черепаху теперь крепко, «мало ли что? Вдруг опять случится какой ни будь необъяснимый полёт?». А подростки уже и не удивлялись тому, что учительница и Скелет-Юлия ходят вместе, и уже быстро привыкли, что за последние дни те стали неразлучны. Некоторые, конечно, бросали глаза на вышагивающие впереди фигуры Гусевой и Юлии, словно на отдельный мирок или отдельный дуэт, стоящий выше этой мелкой суеты сзади. Время от времени один из подростков мог своему другу тихо сказать:

- Зырь, Юлия ходит типа как Екатерина Сергеевна.

И действительно, Скелет- Юлия старалась копировать походку Екатерины Гусевой, и признаться, довольно умело делала это своими металлическими ножками. Учительница же то и дело наклонялась к Юлии, чтобы поделиться очередной шуткой или наблюдением.

Учительница чуть замедлила шаг, когда тропинка потянулась через сквер; здесь её охватила свежесть и романтика, а голова теперь была ещё более приподнята, и казалось, Гусева дышит исключительно деревьями вокруг, будто те узнавали и приветствовали её; а группа подростков начала дурачиться сильнее, отвлекаться и отставать от учительницы.

Время от времени Гусева останавливалась, проверяя, все ли на месте, и подзывала отстающих: – Давайте ближе, не теряемся!

И всё это время, прохожие странно косили взгляды на группу в синих галстуках, не понимая, что бы это значило? Скелеты же притягивали внимание за километры. Мало того, что металлические подростки по скверу тут гуляют развлекаются, так ещё и в синих галстуках каких-то; их резкие движения, необычная манера держаться заставляли прохожих гадать: «Это имитация подростков? Какой-то розыгрыш?». Но их открытость и беззаботность быстро снимали напряжение, хотя, учитывая их порывистые жесты, люди побаивались подходить. Только Екатерина Гусева и Скелет-Юлия шли намного спокойней, и со стороны, многим прохожим казалось, будто эта женщина ходит с какой-то своей металлической дочкой. И Гусева обсуждала с Юлией всё подряд:

– Юль, ты посмотри на ту тетеньку в шляпе! Нам бы тебе такую, только с вуалью, представляешь, какой стиль?

- И Черепахе маленькую шляпку! – подхватывала Юлия, весело клацая челюстью.

А когда мимо группы пронеслись ребята на роликах, скейтах и велосипедах, в металлических телах Скелетов буквально произошёл взрывной фурор. Ликуя, они попытались было остановить проезжающих, но те, завидев живых Скелетов, в ужасе прибавляли скорости и улепётывали.

– Блин, хочу скейт! – выкрикивал Скелет-Дмитрий.

– А я ролики! – подхватывала Скелет-Татьяна.

Гусева лишь хихикала, мягко успокаивая их: – Ну всё, всё, успокойтесь!

И постепенно, уже преодолевая сквер, группа приближалась к заветному Планетарию. Издалека уже серебрился купол этой таинственной, манящей небесной обсерватории, виднелся бетонный свод, и Скелет-Юлия, идущая вместе с учительницей впереди группы, первой начала радостно постукивать металлическими ступнями, когда глазницы уловили белоснежную полусферу, напоминавшую упавшую на землю луну. И вправду, на фоне многоэтажек и уличных забегалок, Планетарий стоял, словно жемчужина, словно пришелец из другого мира.

Дойдя до округлого купола, совсем недалеко от входа, Гусева и Юлия плавно остановились, огляделись, и решили сделать небольшой привал, постоять и передохнуть.

– Екатерина Гусева, можно немного погулять? – спросили ребята из группы.

– Только далеко не убегаем, – ответила она, не отрывая взгляда от Юлии.

И все быстро разбежались в разные стороны. Гусева вздохнула и всей своей прелестной фигурой вытянулась, всё ещё наслаждаясь запахом после недавнего дождя, а Скелет-Юлия только была рада, что снова наедине с любимой учительницей, и теперь, пока все разбежались, никто не украдёт её внимания.

В это время трое Скелетов – Татьяна, Георгий и Дмитрий – вместе с Вовой, Юрой и Пельменем, уже осторожненько схоронились у деревьев; теперь, словно притаившиеся хищники за кустами, они наблюдали за небольшим ларьком с газировкой. Продавщицы в ларьке не было, она стояла неподалёку, болтая с двумя мужчинами, видимо тоже продавцами из соседних ларьков. Возбуждённые взгляды Скелетов и подростков были прикованы к холодильникам с напитками. Кажется, они замышляли недоброе, пока Гусева была слишком увлечена болтовнёй с Юлией и совсем не смотрела по сторонам.

Скелет-Георгий, настороженно, но уже воодушевлённый идеей, шептал:

– Да реально никого нет, пустой ларёк. Только что ушла.

– Ребят, может, не надо? – робко возразил Пельмень.

– Ты чё, трус? – фыркнул Скелет-Георгий.

– А если поймают? А Гусева? – волновался Вова.

– Да никто не заметит, – уверял Скелет-Дмитрий.

И тут Скелет-Татьяна, видя неуверенность Вовы, решила вставить шпильку:

– Да он целый день на Юлию пялится.

И лица моментально взметнулись к Вове, уставившись на него в каком-то пред-улыбочном состоянии, будто если поймают хоть искру подтверждения на лице Вовы, то цунами смеха по всему скверу гарантирован. И Вова, который действительно не сводил глаз со Скелета-Юлии с момента выхода из школы, замер на месте так, будто в него направили пистолеты.

– Чего?! – демонстративно возмутился Вова.

Он смутился и стал двигаться на месте, словно не зная куда деть своё крупное тело, пока его так и старались раскусить. Затем быстро перевёл разговор на ларёк:

– Ладно, атакуем или нет?

Слава богу, все тут же отвлеклись, и пошли решающие секунды.

– Я хватаю РедБулл! РедБулл окрыляет! – бросил напоследок Скелет-Дмитрий, сжав свои металлические плечи, будто превратившись в сжатую пружину.

И все точно также выдохнули и приготовились, присев за деревьями, как перед бегом в стометровку, и каждый почувствовал себя рогаткой, устремлённой в сторону газировок. Скелет-Дмитрий отсчитал секунды своими металлическими пальцами, а затем дал отмашку, и они рванули! Первыми сорвались с места Скелеты, а за ними – Вова, Юра, Пельмень, и ещё несколько подростков.

В эйфории они подлетели к ларьку, и начался там пугающий ураган, да ещё и окутанный смехом. С максимальной скоростью, шумно, резко, они дёрнули дверцы холодильников и схватили напитки. Но, к сожалению, Вова, своим крупным и неловким телом, не справился с таким темпом и с грохотом впечатался в холодильник при развороте.

В этот момент продавщица обернулась, и только застав подростковый ураган и чудом уцелевший холодильник, замахала руками и издала крик раненого бизона.

– А ну положил на место! – заорала она.

Она, чуть ли не уступая подросткам в скорости, метнулась к ларьку, выкрикивая угрозы, и из этих угроз послышались такие матерные словечки, что народ неподалёку застыл, покраснев в ушах. И добежав, продавщица прицельно начала бросаться именно на Вову, который своей неуклюжестью был самой лёгкой добычей. А Скелеты с весёлым гоготом начали тактическое отступление. Теперь пожилая женщина бегала за Вовой вокруг ларька, пытаясь нанести удар, пока тот пытался на ходу вернуть банку. Солнце уже выглянуло после дождя, и теперь лучики попадали в глаза продавщицы, вмешиваясь в эту погоню, и Скелеты, прыгающие, хохочущие, в этих лучах казались настоящими демонами, да ещё и в модных подростковых одеяниях, совершившие атаку на её, чуть ли не, святыню.

В этот момент, Екатерина Гусева, отвлечённая разговором с Юлией, наконец услышала выкрики, огляделась и заметила хаос: – «Куда все подевались?». Тут же она громко приказала всей группе вернуться к ней, приняв жёсткую позу. А у ларька всё ещё кипело:

– А ну ка скажите этим костям быстро вернуть всё орала продавщица. Сейчас милицию вызову!

– Да успокойтесь, вернут, они же Скелеты, всё равно пить не умеют, – отмахивался Пельмень.

В итоге, перепугавшись, подростки как-то вернули украденное, при этом получая от продавщицы увесистые подзатыльники. Скелетам тоже пришлось вернуть напитки, хотя подзатыльник живым костям женщина дать побоялась. Вова Савельев, со спасённым видом вернулся к остальным, и все быстренько вернулись к учительнице, как ни в чём не бывало. Вся группа школьников собралась рядом с Гусевой. Увидев, что все на месте, и не зная всей правды, Гусева сделала пару замечаний за то, что все разбежались, но было видно, её настроение слишком хорошее, чтобы всерьёз сердиться.

И тогда все со своими синими галстуками, вместе с симпатичной учительницей, мило держащей металлическую руку Скелета-Юлии, дружно зашагали в Планетарий.

Когда они оказались внутри, весь мир словно вывернулся наизнанку, и лица подростков впервые перестали вертеться по сторонам, и теперь, разинув рты, они удивлённо стали смотреть, как высокие своды купола поглощают свет, создавая иллюзию бесконечной, бархатистой бездны. Скелет-Юлия, устремив взгляд своих пустых, но удивительно живых глазниц вверх, пришла в тихий восторг; и её внутренние металлические крепления едва слышно лязгнули, будто сжались от трепета, когда глубокий ультрамарин стен начал плавно перетекать в эту чернильную пустоту неба с россыпями звёздной пыли. А Гусева, попав в прохладу и застывшую тишину зала, напоминавшую о безмолвии космоса, плавненько выдохнула и расслабилась.

Крутоо! – шёпотом сказала Скелет-Юлия, вызвав улыбку у Гусевой, которая легонько поглаживала её металлическое предплечье.

В этот миг проектор в помещении вспыхнул ярче, уже вырисовывая чёткие созвездия, и холодный свет далёких звёзд нежно упал на белесую кость Юлиного лица. Для Вовы, который осторожно шёл следом и видел, как мерцающие туманности отражаются на стыке живой кости и холодного металла, это зрелище обрело мистическую, почти пугающую глубину, но ещё более пугающим для него сейчас было другое чувство, за которое его сегодня чуть не поймали друзья, и из-за которого черепок Юлии всё больше исчезал перед глазами Вовы, и всё больше перед ним вырастала голова девочки.

- Слышь, Юль, - послышался шёпот Вовы, но из-за эха, его отчётливый голос будто пошёл сразу отовсюду.

Первой на голос обернулась Екатерина Гусева, а затем и развернула саму Скелета-Юлию, которая будто уже летала далеко-далеко.

- Ты это, прости за буфет ...

Но Скелет-Юлия простояла в недоумении.

- Ты о чём?

- Ну помнишь, насчёт Потий Палата ... ну когда я сказал ...

- Ааа. – бросила Юлия, и так, будто речь шла о туманном эпизоде из прошлого века. – Да забей, ничего.

И на этом развернулась.

Подростки, и Скелет-Юлия с учительницей, почти вслепую ощупали свои места. Юлия опустилась в глубокое кресло и мягко откинулась назад, положив Черепаху-Скелета на свой металлический животик. Гусева заметила, как металлическое личико Юлии подставилось прямо под сияющий зенит купола. Вова сел сразу за ними. И тогда проектор начал медленное вращение, и небо над ними поплыло. У Юлии возникло полное ощущение падения в бездну. Гусева крепче сжала её металлическую ладонь, словно помогая не выпасть за реальность в этом бесконечном звёздном океане, и сама Гусева была рада чувству, что её кресло будто куда-то плывёт или падает ввысь. В этот момент, Гусева и Юлия почувствовали, как они, вдвоём, снова, незаметно для себя, укатятся в сон. И кажется, к этому дело и шло, пока вдруг ладонь Юлии не дрогнула.

В какой-то момент, когда туманность Андромеды расплылась по куполу гигантским сияющим облаком, Юлии показалось, что та звёздная пыль послушно складывается в знакомый силуэт. Там, в вышине, прямо среди млечных путей и танцующих планет, вдруг возникла фигура Ивана Ивановича. Старый учёный отразился так, словно был частью этой бездны, или же как-то летел сквозь неё; знакомый, тонкий и кривой нос, и острые глаза за очками, будто летели на Юлию, добрый взгляд был устремлён прямо на неё; халат Иваныча развевался, тот самый пятнистый, белый, но сейчас полупрозрачный, как будто сотканный из солнечного ветра; учёный летел, скользя между созвездиями, и Юлия видела, как его губы тронула едва заметная, отечественная улыбка. И в этот самый момент, каким-то образом, Скелет-Юлия будто почувствовала, что в животе у неё стало горячо, это Черепаха-Скелет всё нагревалась и нагревалась на ней. Юлия не знала, насколько же похожим было это видение на тот сон, в котором Иваныч, на своей даче, созерцал Черепаху-Скелета, также летящую сквозь звёзды и планеты.

- Юлечка, всё хорошо? – зазвучал тихий голос Гусевой.

Но для Юлии это был громкий звук, который тут же испарил Иваныча.

- Да, Екатерина Гусева, просто . Так страшно стало, представила себя в бескрайнем космосе .

- Ой, а что это с Черепахой? Тёплой стала! - резко добавила Гусева; её палец отлетел от Черепахи-Скелета так, будто она коснулась горячей сковородки.

- Это ... это бывает. – запнулась Юлия.

А позади них, Вова, почти задержав дыхание, втихомолку слушал каждое слово, и за время сеанса, он так и не посмотрел на искусственное небо. Ещё с момента, когда в зале Планетария воцарилась бархатная темнота, и над головами вспыхнули тысячи звезд, Вова смотрел только на то, как блики галактик отражаются на черепе Юлии.

И сейчас, он осторожно потянулся вперёд и накрыл своей ладонью её металлическую кисть.

– Юль – прошептал он. – Красиво, да? Прям как вечность.

Но Юлия даже не шелохнулась. Она уже успокоилась после своего видения, и теперь шептала на ухо Гусевой:

– Екатерина Сергеевна, смотрите, та Андромеда похожа прям на сахарную вату!

– Точно, Юль, – нежно подтвердила Гусева.

И женщина уже накрывала руку Юлии своей ладонью как раз поверх пальцев Вовы, которых она в темноте даже не заметила.

Вова оказался странно зажат между нежной кожей Гусевой и металлической костью Юлии. Он вздохнул и тихо убрал руку.

Уже вечером в лаборатории Кирилл наблюдал за «постэффектом» этого, уж точно, незабываемого похода. Скелеты Дмитрий и Георгий носились по комнате, воображая, что они на скейтбордах, а Татьяна и Юлия выделывали пируэты на невидимых роликах. И теперь пошли шумные мольбы о роликах и скейтах.

– Пожалуйста, пожалуйста! – неслось со всех сторон.

Кирилл уже крайне осторожно подносил чашку с кофе к губам, зная, что в любой момент Скелеты могут прыгнуть на него.

– Так как Планетарий то прошёл? Понравилось? – попытался он сменить тему.

– Да норм, – отмахнулась Скелет-Юлия, и добавила шуточку. – Но на роликах мы бы долетели до звёзд быстрее!

– Вы мой кошелёк съедите окончательно, – улыбчиво выдохнул Кирилл.

Но пока чашка касалась губ, вокруг ураган только усиливался, и в конце концов, глядя на их трепещущие от восторга кости, Кирилл сдался:

– Ладно, я подумаю, хорошо? Подумаю ...

И Скелеты заметались от радости: для них «подумаю» означало «да».

***

Продлёнка Гусевой медленно подходила к концу. Школа почти опустела, на часах было около девяти вечера. Двое охранников, те самые «Прыщавый» и «Английский Гвардеец», уже гремели ключами у выхода. Они с нетерпением ждали, когда «галстучники», как они презрительно называли учеников из Продлёнки, наконец покинут здание; хотя «Прыщавый» всё же подумывал об ещё одном чае.

Этим вечером Екатерина Гусева и Скелет-Юлия устроили себе маленький праздник: затеяли игру в бадминтон прямо в коридоре! Гусева принесла из дома ракетки и волан. Учителя, уходя и проходя мимо, бросали с усмешкой – «Гусева, ну вы даёте!», а Скелет-Юлия, как звонкий колокольчик, со смехом парировала – «Ни лезьте в дела Продлёнки!». Было забавно наблюдать, как рука Гусевой уже еле поднималась, как её смех и одышка переливались, а Скелет-Юлия имитировала на ходу тоже самое: она притворялась уставшей, пыталась выдохнуть воздух, не имея лёгких, а металлическую ручку свою приподнимала перед ударом с демонстративным усердием.

- Екат ... Гусееева, я щяс упаааду ... - изображала Скелет-Юлия, держась за свою металлическую спину, и так, якобы от смеха она согнулась.

Как же хотелось, чтобы это было так

- Я убью тебя Юль, не притворяйся, - смеялась Гусева, когда уже и в правду не могла выпрямить спину, отбивая волан на последнем дыхании.

- Да я не притворяюсь, правда не притворяюсь, ааааа, - звонко бросала Скелет-Юлия.

Когда школа наконец опустела, и оставались только Гусева и Скелеты, то Татьяна, Дмитрий и Георгий, несколько раз окликали Юлию, нетерпеливо топча на месте:

– Ну что, идём уже?

Но Юлия не отрывалась от Гусевой, ждала, пока учительница соберётся, и никак не хотела расставаться.

– Ну идём уже? – снова призывали трое Скелетов.

– Да идите, я с Екатериной Гусевой выхожу, – бросила Юлия, не отрывая взгляда от учительницы.

И Скелеты, махнув на неё, направились к выходу. На этот раз, без Юлии, они зашагали в сторону научно-исследовательского института.

Скелет-Юлия постучала металлическими пальчиками по столу, но негромко, чтобы это вышло также мягко, как выходило у Гусевой. И сейчас, она в лёгком приятном волнении, она осталась с любимой учительницей совсем одна в стенах огромной школы; а за окном темно. Гусева собирает сумку не спеша, и как же хорошо, что не спеша.

– Юлечка, - тихо произнесла Гусева, усталым, аккуратным движением складывая тетрадки, и еле разглядывая что-то после бадминтона. - а этот Вова, между прочим, сегодня с тебя глаз не спускал.

Юлия удивлённо пошаталась на стуле, и волны приятной неожиданности прошли по металлической фигурке:

– Чё реально?

Но в её глазницах сразу мелькнула тень воспоминаний: сцены, где прежний Вова Савельев желал её костям разлететься по Москве. Но потом тут же промелькнул уже новый Вова в тёмном планетарии, просящий прощения как раз за это, что произошло только позавчера. И пока Юлия думала, Гусева замедляла свои движения насколько могла, хотя сумка была уже собрана. И потом тихо, с улыбкой, и с уверенностью, женщина добавила:

– Он правда изменился.

Юлия лишь кивнула, не зная, что ответить; потом начала поглаживать металлический панцирь Черепахи-Скелета, стоящую на столе, и задумалась. Затем кое о чём высказалась:

– Екатерина Гусева, а Таркан сегодня опять про эту историю весь вечер нёс Ну то, что Черепаха у него дома тоже полетела, когда он украл её в тот раз. Но духов-то он не вызывал же?! Он не умеет.

Плавные движения Гусевой прекратились; она ушла в мысли. Если Черепаха-Скелет взлетела во время игры в духов, могла ли она действительно полететь у Таркана?

– Ой, Юлечка, ну может, показалось ему – попыталась успокоить себя Гусева, хотя теперь ясно почувствовала, что эта тайна в покое её уже не оставит; да, ещё этого не хватало, ломать теперь голову насчёт Черепахи.

– А вы я слышала, во дворе значит опять пытались вызвать духа и повторить этот трюк? – с полуулыбкой спросила Гусева. – И на мои предупреждения плевать, да? – добавила она с лёгкой сердитостью.

И если бы у Юлии были щёки, они бы сейчас покраснели. Она виновато опустила взгляд на свои металлические коленки и начала искать точные слова для ответа. Но тут, через пару секунд, вдруг её глазницы загорелись озорством, и таким, что Гусева вздрогнула от неожиданности.

– А я тоже могу полететь! громко воскликнула Скелет-Юлия, и резко вскочила, задев парту. и без всяких духов!

И с этими словами, словно пружинка, тронулась с места, успев схватить Черепаху-Скелета, и метнулась к двери класса, при этом с хихиканьем крикнула напоследок:

– Ну я полетела! Поймайте, Екатерина Гусева, если сможете!

Гусева сидит, растерянно, только что металлическое плечо на скорости стукнулось об дверь класса, и Юлия убежала. После нескольких секунд озадаченности, Гусева чувствует, будто невидимая рука щекочет её в области живота. «Она что серьёзно? Она правда убежала?». Но щекотка только усиливается, нет, это уже не щекотка, а какое-то лёгкое радостное волнение, и пробегает по телу всё быстрее. Гусева оглядывается в пустом классе, и будто стены смеются над ней – «Что села тут? Беги ». И кажется, эту проклятую радость, которая уже, словно электричество, бежит в теле уже и без того уставшей женщины, не остановить, и сил на это не хватает.

– Так, Юлия, а ну иди сюда! – громко скомандовала Гусева, но в её голосе зазвучала только игривость.

И женщина уже не могла сдержать улыбку, хотя лицо выражало сейчас смешанные чувства: с одной стороны, пора домой, с другой, как же не хочется расставаться с Юлией! Что делать? Надо что ни будь делать ...

И Гусева громким, резким движением оторвалась от стула, и в её движении не было тяжести, она всё равно была лёгкой. Она выбежала в коридор – пусто! Похоже, игра в прятки началась! Гусева застыла в пустующем коридоре, на мгновение почувствовав, будто стоит в огромном доме, своём доме, но только, похоже, у этого дома нет границ, дом без размера. И словно теперь она стоит в мире, который предназначен только для неё и Юлии. А потом женщина встряхнулась и всё же вспомнила, что это стены школы имени Пушкина, и находиться здесь сейчас, уже слишком странно.

И в этот момент, пока Гусева словно сражалась внутри себя, не зная в какую-то сторону коридора пойти, и вообще не зная, что делать, откуда-то с верхних этажей донёсся звучный смех. Гусева выдохнула и начала бежать в сторону лестниц, и при этом еле сдерживая подступающий смех, и бросая фразу:

– Юлия, я устала.

Но в ответ лишь эхо.

А потом снова долетает весёленький смех откудато сверху. Гусева выкрикивает:

- Юлия, ты где?

И снова тишина.

Женщина бежит, сама смеётся над собой; но как же ей весело на самом деле.

У лестниц Гусева остановилась, перевела дыхание. Слух на пределе, ничего не слышно И вдруг опять – смех! Кажется, где-то там, наверху. Юлия явно дразнит её. Может пригрозить? Рассердиться как ни будь? Но как же трудно голос строгим-то сделать ...

А потом, всё-таки собравшись, и якобы придав себе суровый вид и посмотрев куда-то вдаль, Гусева, словно сквозь хохочущие стены школы, объявила:

– Так, Юля, никакой Продлёнки завтра не будет, если не спустишься!

И тут же старательно сжала губы, чтобы смех не вырвался.

Но Юлия молчала. Тогда Гусева стала осторожно подниматься по лестницам, еле перебирая своими усталыми ногами, и теперь тихонько прислушиваясь к каждому звуку. – Ауууу! – позвала она. Но снова тишь да гладь. А в голове женщины который раз проносится «Боже, я гоняюсь за Скелетом в пустой школе вечером?». И тут же другой голос немедленно объясняет – «Да какой там Скелет, прекрати, это Юлечка подумаешь – кости» А потом, вдруг другая мысль, словно уже вырываясь наружу из более глубоких местечек, проходит сквозь женщину, словно обнимая – «Между прочим, у нас тоже кости под кожей. Вообще-то мы тоже Скелеты. Забыла?».

И Гусева продолжает мягко подниматься по ступенькам. Оказавшись на другом этаже, Гусева старается бесшумно отдышаться, так, чтобы Юлия не расслышала. Но перед женщиной снова пустынный коридор, Юлии нет. «Давай, думай Катя, где же может прятаться Скелет ... то есть Юлия» . «А вдруг в туалете?» мелькнула мысль. «Что-то там уж слишком подозрительно тихо да?». Гусева тихо приоткрыла дверь школьного туалета, и осторожно шагнула вперёд. «Юляяя?» Но тишина теперь в туалете чуть жутковато пробежала по плечам и спине женщины; она задержала дыхание, а рука сама, медленно стала толкать дверь каждой грязноватой кабинки. «И страшно ведь как-то». Теперь слегка опасливое лицо Гусевой заглядывало туда. Но нет – пусто. Пфф.

И тут хихиканье доносится из коридора. Гусева сразу выбежала. Но снова никого. «Но Юлия точно там ». Гусева повнимательнее впилась взглядом туда, в другой конец коридора. Вон, что это? кажется металлическая ступня там промелькнула, и снова знакомый смех пошёл оттуда. Но уловив мельком ножку у лестниц, Гусева снова не выдержала и рассмеялась, мгновенно лёгкий азарт и радость захватили её. Она энергично бросилась на другой конец коридора, и не просто бросилась, а будто полетела, и тело будто зарядилось вторым дыханием.

А тем временем, внизу, на первом этаже, у входа школы, назревал уже настоящий взрыв. Каменное лицо нового охранника наполнялось не шуточной бурей. «Английский Гвардеец» был на грани. «Прыщавый» ничего не мог сделать, как попытаться успокоить напарника очередной чашкой чая, но уже поздно, гигант уже был неумолим. Вся эта игра, гулкие шаги и смешки, доносящиеся сверху, расшатывали его нервы, и всё это время, падали на него, как капли воды, падающие на раскалённый металл. И наконец, нервы сдали, чаща переполнилась, и он буквально прорычал:

– Сейчас я им устрою игры!

Прыщавый увидел, как стальная спина тронулась с места, и понял одно: надо срочно, быстрее допивать чаёчек.

«Гвардеец» двинулся к лестнице подобно ожившей скале. Ступеньки лестниц сами пугнулись, когда ботинки стали бабахать по ним. И нехотя преодолевая проклятые ступеньки, мужчина собрал всю ярость в своё мощное, крепкое телосложение и взревел по всему пустующему зданию:

– Школа закрыта!

Прозвучало пугающе и твёрдо, но нет, никому не было дела до его слов. Всё ещё был слышен смех Гусевой, которая бросала игривые, радостные вызовы Юлии:

– Думаешь, не поймаю?

– Ни за что не догоните, Екатерина Гусева! – весело кричала Юлия. - Где я? Угадайте!

И тогда охранник решил проверить возможности своей глотки и как можно громче проорал:

– Эй, Скелет, или кто ты там, спускайся быстро! Хуже будет.

– Ага, щас, – послышался насмешливый ответ Юлии.

И ток бешенства ударил в спину охранника, и тот, несмотря на свою тяжесть, буквально пролетел по лестнице дальше. И перед разгневанными глазами с нахмуренными бровями мелькнуло чуть выше на ступеньках металлическая ножка, и так легко, будто по воздуху. И грянул гром из горла охранника:

– Я твои костяшки пополам сломаю!

– Ага, попробуй блин, – парировала Юлия.

В этот момент, уже ни в шутку угрожающий тон охранника резанул по ушам Гусевой, и она тут же громко возмутилась и бросила с другого конца школы:

– Так вы что это такое говорите?

– А то, что надо, – злобно ответил «Английский Гвардеец».

- Даже не смейте трогать Юлию. – крикнула Гусева, вдруг допустив и представив это.

Но охранник изо всех сил мчался по лестницам наверх, на последний этаж, заострив ухо и прислушиваясь к металлическим прыжкам Юлии. И там, на верхнем этаже, он почти настиг её. Юлия стояла в центре пустого коридора. Она не могла устать, она не могла испугаться, но сейчас, когда стены школы уже помрачнели, она стояла, будто вся испуганная и уставшая, и будто хрупкий дрожащий цветок посреди пустыни. Металлические ручки теперь с трудом удерживали Черепашку в дрожащих ладонях, как только в нескольких метрах показалась страшная фигура охранника. И только поймав глазами остановившуюся Юлию, он рванулся на неё, что есть мочи.

Юлия попыталась было пошевельнуться, но вдруг ощутила, как от страха кости потеряли ловкость. На неё надвигался яростный бык, выкрикивающий угрозы. И вот он уже совсем близко, всего в нескольких метрах. Юлия дрогнула всем металлическим телом и как-то споткнулась, и Черепаха-Скелет выскользнула из её «рук», застучав по линолеуму. Юлия в растерянности замерла – «надо спасти Черепаху, а то затопчет .», но охранник вот-вот догонит, и уже замахнулся тяжёлым кулаком, «он и вправду собирается ударить». Остались считанные секунды, и вдруг ...

Черепаха-Скелет, лежавшая неподвижно, с диким свистом взмыла вверх и на невероятной скорости, как пуля, впечаталась охраннику прямо в лоб. Глухой удар – и тот, охнув, закружился на месте, схватившись за лицо.

Ошарашенная Скелет-Юлия закричала:

- Екатерина Гусева, Черепаха полетела, она опять, опять полетела!

И в этот момент, из другого конца коридора выбежала вся взмыленная, растрёпанная Гусева, которая минуты назад купалась в отраде. Увидев шатающегося охранника, который уже сыпал коридор отборным матом, она мгновенно оценила обстановку:

– Бежим, Юлечка! Он не в себе, кажется, пьян сегодня, или что ...

- Да, точно, блин, - ответила Юлия, не отрываясь глазницами от уже далеко лежащей Черепахи.

– Черепаху потом заберёшь! – сказала Гусева.

Они побежали к лестнице. Но тут усталость и напряжение дали о себе знать: на первом же пролёте нога женщины подвернулась. К счастью, она успела схватиться за перила, издав болезненное «ай!». Учительница, закрыв глаза и поджав губы от боли, плавно осела на ступени. Юлия бросилась к ней, упала рядом, и её металлические пальцы теперь с дрожью потянулись к ноге учительницы.

– Екатерина Гусева? – произнесла Юлия со страхом.

– Юлечка, ну вот, кажется, ногу подвернула. – с сожалением выдохнула Гусева.

Сверху слышались тяжелые шаги. Но шаги, слава богу, отдалялись, а не приближались. «Английский Гвардеец», зажимая красный участок лба, медленно, уже выдохшийся, возвращался к лестницам. По дороге он плюнул в сторону Юлии и учительницы, и со всей силой пнул Черепаху-Скелета, которая отлетела в конец коридора.

– Пошла к чёрту ваша школа! – прохрипел охранник. – За скелетами бегать я не нанимался. Завтра же уволюсь!

В наступившей тишине, Скелет-Юлия, осторожно, почти невесомо, коснулась металлическими кончиками пальцев распухающей лодыжки Екатерины. Глазницы её были потрясены. Затем исподволь, она плавно обняла учительницу, и прошептала:

– Простите меня, Екатерина Гусева ...

На следующее утро, конечно же, на директора Семёна Козловского беды посыпались дуплетом. Сначала выяснилось, что учительница Екатерина Гусева, заигравшись со Скелетом, подвернула ногу – теперь ни меньше недели ей придётся провести в гипсе. И не успел он переварить это известие, как прилетело второе: «Английский гвардеец», оплот школьной безопасности, положил на стол заявление об увольнении. Теперь в школе остался всего один охранник – «Прыщавый», как в старые добрые или недобрые времена.

Утром, собрав волю в кулак, Козловский вышел в коридор; нервы были на пределе. Он резким жестом подозвал к себе школьников – в особенности членов «Продлёнки», – и взметнул руки вверх, будто пытаясь обнять весь этот хаос, а потом последовал громогласный приказ:

– Так! Продлёнка отменяется, и точка! Пока Екатерина Сергеевна не встанет на ноги, никаких посиделок. Всем ясно?!

И по коридору пронеслось нытьё. И конечно же, первыми свой жалобный возглас бросили Скелеты. Но директор резким жестом дал понять, что объявление не оспаривается.

– А галстукиии?! – чуть не проревела Скелет-Татьяна.

- Галстуки снимаем. – отрезал Козловский без малейшего колебания.

Надо сказать, в этом всеобщем возмущении, только Скелет-Юлия молчала, скромно стоя в сторонке, у окна, пока по рядам подростков катился протяжной, почти физически ощутимый стон: Ну блииин ...

– Снимаем-снимаем! – механически повторил директор.

Его взгляд блуждал по стенам, и казалось, он отдаёт приказы самому зданию, пытаясь договориться со стенами, а не со школьниками, и ему сейчас ни до галстуков и Продлёнки. И сделав своё объявление, он поспешно ретировался. Ученики начали нехотя распускать синие узлы. Скелеты – Татьяна, Георгий и Дмитрий – двигались особенно вяло; их кости словно налились свинцом, каждое движение давалось с трудом.

А тихонько снявшая галстук Скелет-Юлия, попрежнему единственная невозмутимая в коридоре, в костлявых ручках сжимала Черепаху-Скелета, которую сегодня утром отыскала первым же делом, едва переступив порог школы. Теперь она, задумчиво опустив череп, медленно поглаживала панцирь, и в такт этим движениям крутилась одна мысль: «Пусть Екатерина Сергеевна меня простит. Пусть поправляется скорее».

Скелет-Юлия всё ещё чувствовала вину.

Глава 16. У Пруда Макдональдс Жёлтый

Уже несколько дней пролетели без Продлёнки и синих галстуков, но Скелеты не томились в скуке, нет. В их черепках зрела дерзкая идея – побег века! Они должны устроить самый крутой побег из школы, в истории! К тому же, у входа в школу теперь снова дежурил лишь ленивый «Прыщавый», так что, это вселяло полную уверенность в успехе такой авантюры.

Но, прежде чем приступить к реализации плана, Скелеты получили свой долгожданный подарок от Кирилла – скейты и ролики. Ох, реакция их была такой бурной, что в лаборатории научно-исследовательского института произошло извержение вулкана. Татьяне и Юлии достались ролики, и Юлия, хоть и вздыхала о заветном велосипеде, не смогла скрыть радости. Дмитрий и Георгий получили скейты, и их глазницы загорелись предвкушением будущих трюков.

Теперь Скелеты носились между столами в научно-исследовательского института, и взмывали на них; они пытались выписывать трюки прямо у стен; шум, смех, скрежет колёс по полу – всё это словно слилось в какую-то безумную симфонию юности, а ошеломлённые работники института буквально прилипали к дверям от этой исходящей из костей энергии; казалось, ещё немного, и они в панике выбегут из здания.

Особой изюминкой этого безумства стал уборщик Азамат; его лицо, искажённое комичным возмущением, стало главным украшением этого представления:

Ай, с ума сошли совсем, а?! – вопил он, тщетно пытаясь остановить этот катающийся хаос. Но Скелеты были неудержимы; и особенно выделялся Скелет-Дмитрий. Он носился между столами, задевая всё – пробирки, папки, даже стул одного из аналитиков, который с грохотом опрокинулся, но Дмитрия это ничуть не смущало. С широкой улыбкой своего черепа он выкрикивал: «Я еду в Ташкент!»; и этот нелепый возглас взбесил Азамата окончательно.

Затем Кирилл, видя, что ситуация выходит из-под контроля, сумел их немного усмирить. Алла и Антон бросили Кириллу несколько резких фраз, но тот лишь отмахнулся – он был в настолько игривом настроении, что, казалось, готов был присоединиться к катанию сам. Да, Скелеты праздновали свои подарки с истинно юношеским задором, и теперь только и видели перед собой – парк! Там они покажут всем, как нужно кататься и отрываться, превратив каждый заезд в маленькое представление.

А как же эффектно на следующее утро они влетели в школьный двор на роликах и скейтах, вызвав у ребят очередной взрыв группового адреналина, и как же мастерски Скелеты катались, выделывая трюки на скамейках. Подростки выбежали из школы и стали смотреть, как металл на колёсах опасно взлетает, успевая покружится в воздухе.

- Блин, у них скейты, смотри как гонят.

- Круть.

Охранник «Прыщавый» смотрел за этим явлением глупым взглядом, не забывая перемешивать утренний чай; он словно видел ни реальность, а кино, который смотрел со стеклянными глазами. Некоторые из учителей смотрели из окон с обалдевшими лицами, думая – «ну вот, ещё этого ни хватало».

И Скелеты смогли протащить свои Скелеты и ролики в школу, обещав, что не будут кататься в школьных коридорах, что это только для двора. И им поверили.

Как-то на уроке химии, когда до звонка оставалось всего минут десять, Скелет-Георгий тянул руку вверх с особой настойчивостью, зная школьный ритуал: кто-то из учеников должен спуститься в буфет заранее, чтобы подготовить всё для обеда.

Это было не самым любимым занятием подростков: нужно было аккуратно расставить столы, разложить тарелки с нужными порциями, учесть каждого ученика, разлить компоты по стаканчикам. Так уж сложилось, буфетчицы категорически отказывались заниматься этой рутиной.

Но сейчас, нетерпеливый Скелет-Георгий видел в этом не наказание, а шанс вырваться из душного класса. Учитель, раздражаясь от вертящейся металлической руки, наконец дал слово Скелету, и тот выпалил:

– Вячеслав Анзорович, можно в буфет столы накрыть? Десять минут осталось.

Учитель окинул его ироничным взглядом и с улыбкой произнёс:

– Так, Георгий, у нас, голоднее всех!

И смех поднялся в классе, а Вячеслав Анзорович добавил с нарочитой серьёзностью: – Скелет-робот проголодался!

Но Скелет-Георгий словно ничего не заметил, ни капли не расстроился и переспросил:

– Ну можно а?

Учитель покачал головой, в глазах его плясали весёлые искорки:

– А во время урока мы так руку что-то не тянем.

Но Скелет не останавливался, уж больно порывался в буфет, и учитель милостиво добавил:

– Можно-можно, только скажи, что мы сегодня поняли из нашего урока? И иди.

– Ну то, что предметы состоят из атомов?

– Так, уже неплохо, молодец. И всё? А твои кости из чего состоят?

– Из атомов? – с невинным видом ответил Скелет.

– Правильно. А эта парта?

Скелет-Георгий призадумался, сделал паузу, но затем будто нервы его сдали, и он решил расставить точки над «и»:

– Да мы все из атомов, как ни крути, и вы, и стол, из одного и того же, получается.

И класс снова вспыхнул хохотом. Учитель растерянно потёр подбородок:

– Нет, ну не совсем так сказал он.

Но Скелет-Георгий не унимался, он знал, что прав на все сто:

– Да вы сами сказали, что всё из атомов, значит, вы от парты не отличаетесь. Ну можно в буфет?

Смех в классе стал ещё громче, а Вячеслав Анзорович, поколебавшись пару секунд, махнул рукой:

– Ну ладно, иди-иди.

И Скелет-Георгий как ракета вылетел из класса.

В буфете он установил настоящий рекорд по скорости: тарелки с порциями взлетали в воздух и приземлялись на столы с военной точностью, ложки и вилки выстраивались в идеальные ряды. Он носился между столами так быстро, что уборщицы прижались к стенам, будто столкнулись с маленьким торнадо.

– Чего это ты несёшься? не выдержала одна из уборщиц. Смотри, сейчас уронишь что-нибудь! Кто убирать-то будет?

Но тот уже закончил свою миссию и вылетел из буфета. Теперь он мчался по школьным коридорам, словно освободившийся дух. Он кувыркался на подоконниках, делал кульбиты у стен, и в один из таких полётов он столкнулся с Викой – девчонкой подражательницей «Тату», которая на этот раз шла без подружки Дарьи, а это редкость. Тут же глаза Скелет-Георгия загорелись идеей, и он кинулся к ней:

– Слышь, Вик, завтра все гоняем в «Макдональдс» на большой перемене!

Вика удивлённо приподняла бровь:

– В смысле? Решили прогулять? Рискованно же.

– Да, если хочешь, ты с Дашей подключайся. Ничё не рискованно, там только Прыщавый. А если что – можно и через окна вылазить. Короче, мы с ребятами уже решили: Вова, Юра, Пельмень – все с нами. Завтра на большой перемене!

Вика задумчиво прикусила губу, но в её глазах уже загорался огонёк азарта:

– Ну не знаю ...

Скелет-Георгий наклонился к ней ближе, заговорщически прошептал:

– Ну один раз, ничего не будет. Максимум Козловский чуть-чуть погорит, и всё. Я даже Борю уговорил, прикинь? Борю!

– Макарова? Чё, реально? – глаза Вики расширились от удивления.

– Ага! – гордо подтвердил Скелет.

– Ладно, спрошу Дашу, если пойдёт – то я тоже.

Когда звонок прозвенел, Скелет-Георгий с победным видом вышел во двор, и стал носится между старшеклассниками, забрасывая их призывами «подключиться» к завтрашнему приключению. Его энергия была так заразительна, что казалось, завтрашний день обещал стать настоящей легендой!

В школьном туалете, где обычно собирались старшеклассники, и уж тем более, в былые времена это место принадлежало тройке неразлучных друзей: Вове, Юре и Пельменю – сейчас было душновато и беззвучно. Около восьми подростков скопились здесь – причём большинство старшеклассники и все взгляды магнитом притягивались к одной центральной фигуре – к Скелету-Татьяне. Когда-то её отсюда изгнали с насмешками и откровенными издевательствами, но сегодня ситуация перевернулась с ног на голову, и сейчас, Скелет-Татьяна не просто стояла – она царствовала. Она была не просто участницей перекура, а его безоговорочным лидером, его боссом, который задавал тон, выбирал темы для разговоров и выстраивал будущие планы.

Она стояла в самом центре, прямая, как стрела, с невозмутимым выражением металлического лица. Вокруг неё царила почти ритуальная тишина – разве что вода где-то вокруг капала – и никто не осмеливался нарушить этот момент; подростки следили за каждым её движением, будто ожидая священной команды. В металлических пальцах Скелет-Татьяны серьёзно, плавно вращалась сигаретка, и это было самое поразительное зрелище: она имитировала курение с таким мастерством, что ни у кого не возникало сомнений в подлинности процесса. Она подносила сигарету к своей костяной челюсти, делала вид, что вдыхает дым, а затем расслабляла кости; дада, буквально расслабляла. Её суставы чуть подрагивали, рёбра едва заметно сдвигались, и подростки, заворожённые этим представлением, шептались: - У неё реально расслабляются кости.

Наконец, Скелет-Татьяна нарушила молчание своим, на редкость низким и серьёзным голосом, будто специально изменила интонацию, чтоб придать моменту ещё больше важности:

– Короче, завтра гоним в «Макдак»!

Эти слова повисли в воздухе, и подростки переглянулись; в их глазах зажёгся огонёк; грядёт событие!

– Тань, а во сколько? – осторожно подал голос один из ребят, будто боясь нарушить священную атмосферу.

– Круть, я согласен! – тут же подхватил другой.

Скелет-Татьяна выдержала паузу, наслаждаясь произведённым эффектом, а затем чётко произнесла:

– На большой перемене. Как только даёт звонок – отрываемся. Дима и Гоша – (имея в виду Георгия и Дмитрия) – через окна с ребятами вылетят, у них на первом этаже завтра уроки в это время. А мы – мимо Прыщавого.

Кажется, план был прост, подростки мысленно прокрутили его в голове, попытались представить каждый свой шаг. А затем кивки, короткие улыбки, обмен взглядами – всё это говорило: они готовы!

Докурив сигаретку с нарочитой медлительностью, Скелет-Татьяна бросила окурок на пол, после чего одним точным, крутым движением, потушила его своей металлической ногой, и это был эффектный жест для подростков, молча смотрящих на костяную ступню. Затем, не оборачиваясь, она вышла из туалета, не спеша и уверенной, вальяжной походкой, чувствуя на себе кучу уважающих её глаз.

До звонка на большую перемену оставалось всего несколько минут, и школа сейчас словно застыла в напряжённом ожидании. На лицах подростков держались хитрые ухмылки; они потирали руки, бросали осторожные взгляды по сторонам, вздыхали, будто настраивая себя на решающий момент.

В одном из классов Скелет-Татьяна выглядела спокойной; она сидела, не скрывая широкой улыбки, аккуратно прижимала ролики к своим металлическим ногам, и лёгкими, почти незаметными движениями она надевала их, и время от времени оглядывалась на своих товарищей по побегу; и также незаметно она одаривала их короткими, ободряющими улыбками. Всё же, во взглядах друзей читались лёгкая тревога и неуверенность, но сама Татьяна оставалась непоколебимой, и заражала этим.

Тем временем в других классах Скелеты Дмитрий и Георгий превратили ожидание в настоящий спектакль. Они дразнили одноклассников с нарочитой весёлостью, демонстративно указывая на часы и беззвучно отсчитывая секунды, и каждый отсчётный звук будто впрыскивал в воздух дополнительную дозу адреналина.

А в классе, где сидела Скелет-Юлия, разыгрывалась своя драма: Борис Макаров чуть ли не разрывался изнутри; он отчаянно хотел передумать, отказаться от безумного плана, но твёрдо помнил данное Юлии обещание, и поэтому старался держать себя в руках, хоть и тревога выдавала его с головой. Скелет-Юлия не отводила от него пристального взгляда, будто гипнотизируя его решительностью своими глазницами. Она словно чувствовала каждую его внутреннюю борьбу, каждую попытку отступить, но не собиралась сдаваться; её взгляд был твёрд и непреклонен: она не позволит ему сорвать их план; и Скелет-Юлия до последнего продолжала заряжать Бориса своим неукротимым взглядом.

Учителя, конечно, ощущали в воздухе что-то неладное. Они переглядывались, прислушивались к какому-то нарастающему гулу, но даже не догадывались о масштабах предстоящего землетрясения. Они и представить не могли, что через считанные секунды половина школы взметнётся вверх, как стая взбесившихся, диких птиц, и рванет прочь из здания, на вожделенную свободу, устремившись в город.

И вот, пошёл отсчёт секунд! Время словно замедлилось, и каждый школьник затаил будто не дыхание, а свой дух. И даже Скелеты поддались этому коллективному порыву, с серьёзностью изображая это состояние затаённого дыхания. Скелет-Дмитрий уже мысленно мчался по улицам на своём скейте; он сидел, слегка наклонившись вперёд, будто действительно находился в движении, и с восхищением смотрел на девчонок из группы «Тату» – Дарью и Вику, и ему нравился их азарт. Для девчонок подобные побеги когда-то были почти рутиной, хотя даже они сейчас не могли скрыть волнения перед масштабом сегодняшней авантюры, и они сидели, едва заметно подёргиваясь, будто их тела уже чувствовали скорость предстоящего полёта.

Секунды тикали, как удары – три, два, один ... Звонок!

В следующую секунду класс, где находился Скелет Дмитрий, буквально взорвался, волна шума, смеха и весёлого хаоса накрыли помещение. Учительница подпрыгнула на месте, вытаращив глаза, и на мгновение ей почудилось, что здание сотрясает настоящее землетрясение, но нет, это была всего лишь сила юношеского задора, вырвавшегося на свободу, и этот ураган теперь невозможно было остановить. Учительница инстинктивно прижалась к школьной доске, и встала, как статуя; её жакет был уже испорчен мелом, но она не заметила этого, и широко раскрытыми, шокированными глазами следила за безумной картиной: подростки, будто снаряды, выпрыгивали через окно класса – прямо с первого этажа! Всё происходило с молниеносной скоростью; учительница встряхнулась, немного пришла в себя и бросила взгляд в окно, чтобы убедиться, никто ли не пострадал: слава богу нет. Подростки, похоже, просчитали всё до мелочей, они плавно приземлялись на сочную траву, а их смех и весёлые выкрики уже эхом разносились за школой.

В это же время охранник «Прыщавый» пережил нечто; он буквально окаменел – снова с чашкой чая в руке – и так, как никогда прежде за годы работы в школе. Прямо на него, хохоча во всё костяное горло, мчались Скелеты – Татьяна и Юлия, а за ними летела целая орда подростков.

Охранник почувствовал, как по спине пробежал холодок. Любимая чашка вдруг превратилась в его единственный щит, он инстинктивно выставил её перед собой, будто это была бронированная пластина. Его глаза говорили: «Только меня не трогайте».

Но слава богу для него, толпа не собиралась тормозить, и как пушечный выстрел пронеслась мимо охранника, и «Прыщавый» с облегчением выдохнул, увидев к тому же, что дверь осталась цела – хотя в первый момент ему почудилось, что подростки прошибли её.

И они вылетели на улицу, будто в новый мир. Свобода ослепительным и солнечным вихрем встретила несущуюся группу.

А бедный Борис Макаров кажется первый раз в жизни он бежал с такой скоростью, еле хватая ртом воздух, с трясущимися очками, и так старался, будто профессиональный спринтер на финишном рывке, думая лишь «Только не отстать! Только не отстать!». За спинами Скелетов творилось настоящее веселье, и самыми шумными, пожалуй, были Вова Савельев, Юра, Пельмень, и синхронные Вика и Дарья; наверное, ни хватало лишь кассетного плеера девчонок с песней – «Нас не догонят».

Вика и Дарья, знавшие дорогу к Макдональдсу наизусть, бегали и одновременно выкрикивали маршрут Скелетам. До цели оставалось всего минут двадцать пути, но сейчас это казалось вечностью, ведь Скелеты мчались на скейтах и роликах, а остальные подростки едва успевали за ними, и то, потому что Скелеты то и дело выделывали трюки, используя всё, что встречалось на пути.

Прохожие на соседних улицах останавливались, как вкопанные: некоторые смотрели с изумлением, другие – с весёлым недоумением. Представьте: толпа подростков, преследующих оживших Скелетов на роликах и скейтах!

– Смотри, там там за костяшками несутся. Во дают! – хохотал мужчина с бутылкой пива, обращаясь к другу. Его широкая улыбка напоминала довольную свинку, а глаза искрились от смеха, и он явно не задумывался о странности происходящего – для него это было просто уморительное зрелище, и он стоял в своих грязных шортах и хохотал выдвинутой вперёд пузой.

Пожалуй, среди всей орды, только Скелет-Юлия немного осторожничала, она умело мчалась на роликах, но очень внимательно, и плотно прижимая к себе Черепаху-Скелета: а вдруг черепаха снова решится на воздушный полёт? И что потом, поиски по всему городу? поэтому Юлия держала её крепко.

И вся компания неслась вперёд, словно единая стихия, наполненная радостью и азартом. Ветер свистел в ушах, волосы и одежда развевались, а прохожие едва успевали отскочить в сторону, уступая дорогу этой неукротимой волне веселья. Казалось, сама природа была на их стороне: солнце ласково грело спины, а облака будто расступались перед этой безумной процессией.

Впереди уже маячил Макдональдс: жёлтая арка свободы уже сияла на солнце, и ребята заметили, как она золотилась и искрилась так, словно ещё сильнее заряжала в ответ их тела, и металлические тела в том числе. А рядом с блистающей аркой буквы «М» переливался огромный пруд, он манил своей зеркальной, лучезарной гладью, словно водное зеркало, отражающее радость этого дня.

До цели оставалось совсем немного.

***

Как заведённая карусель, учителя носились к кабинету директора, один за другим, одна за другой, и так, будто сам Козловский был виновником этого безумного побега. А Козловский никак не мог усидеть за своим массивным столом, и с каждой секундой его лицо всё сильнее заливалось фирменным его багрянцем ярости.

– Куда побежали-то?! – громовым голосом взревел Козловский, ударив кулаком по столу.

– А чёрт его знает – ответила одна из учительниц, нервно поправляя очки. – Орали про какой-то «МакДак».

– Тут недалеко этот Макдональдс – вставил другой учитель, осторожно заглядывая в лицо директора, будто ожидая молнии.

– Знаю, знаю! – рявкнул Козловский и вскочив со стула. – Куда ещё?! Конечно, в этот проклятый Макдональдс!

И весь на нервах, не зная куда себя деть, директор вытолкнул сам себя из кабинета, и в коридоре его глаза поймали перепуганного Прыщавого, и директор угрожающе надвинулся на охранника и повис над ним, как над главным виновником; тот, предчувствуя бурю, загнал себя в угол изо всех сил, и лишь осторожно пролепетал:

– Они ... они бы по мне пробежали.

– А, хорошо бы! – выпалил Козловский. И тут же, пытаясь спрятаться от собственного гнева, резко развернулся и снова ворвался в кабинет.

В следующие минуты Козловский кружил по кабинету и представлял себе устрашающий звонок из Министерства. Взгляд директора то и дело цеплялся за портрет Пушкина, будто искал у классика совета. Но Пушкин молчал. Ещё пару кругов и мрачного танца с отбиванием такта ботинком по паркету, и нервы Козловского не выдержали. Он резко остановился и прогремел:

– Ну сейчас я им устрою!

В этот момент в кабинет вошла завуч, она остановилась на пороге, ожидая от директора каких-то решений.

– Посидите здесь, – бросил Козловский, и вылетел из кабинета с такой скоростью, что чуть не сбил завуча с ног. Женщина проводила его удивлённым взглядом, «Он что, всерьёз собрался гоняться за подростками по городу?»

И вот – словно маленький, круглый, пылающий колобок – директор вылетел из школы. Он даже не удосужился схватить пиджак, только белая рубашка и галстук, и Козловский помчался к машине, бормоча под нос угрозы. Он завёл машину так, будто собирался не просто ехать, а штурмовать крепость.

На мгновение директор обратил внимание на чересчур солнечную погоду; лучи солнца издевательски играли на асфальте, будто насмехаясь над его гневом, и будто пытаясь успокоить его Но нетушки, это не могло смягчить его ярость, ни солнце, ни подростки, ни Макдональдс, его окончательно довели. Козловский чувствовал, что всё это – часть какого-то заговора, и который он намерен разрушить любой ценой. И он напористо и торопливо вдавил педаль газа и поехал, нервно барабаня пальцами по рулю. И теперь, пока он мчался к тому ближайшему Макдональдсу, в голове уже разыгрывался целый спектакль: вот он входит в заведение, решительно проходит к центру этого обеденного зала, и оглушает весь этот чёртов праздник своим голосом: «А ну, марш в школу!». Эта воображаемая картина доставляла сейчас Козловскому настоящее ублаготворение, и он ясно рисовал себе то, как подростки испуганно, с проигравшим видом переглядываются, и как их щёки заливаются классическим румянцем от стыда. «Да, они ещё узнают, что за ними пришёл не просто директор, а сама школа!». И при этом Козловский чуть-чуть тревожился, «а вдруг они не в самом этом ресторане? Вдруг носятся снаружи и вокруг этого Макдональдса? Тогда придётся орать на всю улицу?».

И внезапно, Семён вырвался из своих картинок в голове, мысли улетучились. Глаза поймали сияющую, золотую букву «М», которая будто ослепляла Козловского золотым лучом. Директор начал тормозить, и почему-то в лёгком сначала замешательстве, с хаотичными, почти неосознанным движениями рук, будто там висела не арка, а какой-то неопознанный объект. Что-то неожиданно вмешалось в его бурную внутреннюю драму и немного выбила почву из-под ног. Тот солнечный луч, он отразился от золотой арки и ударил ему в глаза, и Семён медленно остановил машину. В следующий момент, перед Козловским, кроме арки, раскрылось небо: небо бескрайнее, ослепительно синее, и оно не было где-то там, вдали, нет, оно было здесь, прямо перед глазами; оно огромное, манящее, словно приглашает забыть обо всём и просто улететь.

Козловский вышел из машины. Порыв ветра ударил в лицо, взметнул галстук, заставил рубашку заиграть, как парус. Директор замер так, будто впервые за долгое время по-настоящему ощущая жизнь; воздух ощущался теперь не давящим на его коже, а наполненным светом, движением, свободой. И тут уши Семёна уловили шум где-то там; это был смех, очень весёлый и беззаботный, и доносился из «Макдональдса», и этот звук разорвал хрупкую магию момента, но не смог полностью вернуть Козловского к реальности. Козловский с трудом оторвал взгляд от золотой арки, от светло-голубого неба и от солнечного луча, который, казалось, специально дразнил его, танцуя на границе зрения; луч будто целовал его в лицо – то самое лицо, которое всего пять минут назад пылало от злости.

И послышались сигналы автомобилей; они сейчас раздавались где-то далеко, как тревожные крики чаек. «ты чего встал?» уже орал кто-то из окошка, но Козловский уже не слышал. Он стоял прямо, как монумент, такой непоколебимый, будто застывший во времени, и казалось, его душа уже унеслась туда вдаль, оставив тело сторожить этот странный рубеж между реальностью и видением. А потом, взгляд Козловского приковал пруд: это была прекрасная зеркальная гладь, в которой отражался золотой силуэт «Макдональдса»; и солнечный луч, теперь скользнувший по воде, превратил это отражение в ослепительную вспышку, и тогда время растворилось. В тот самый миг, когда отражение «Макдональдса» дрогнуло, перед глазами Козловского возникло нечто, что Козловский ни сразу осознал: это был гигантский зелёный Дуб! Дада, это был огромный массивный ствол, держащий на себе густую крону, и теперь листья, как резные изумруды, играли на том ослепляющем солнце, создавая кружевную тень. Это же невозможно: что это, игра уставшего разума или дверь в иной мир?

Тело директора наполнилось невесомостью, будто он вдруг утратил связь с гравитацией, и наступила лёгкость, невероятная лёгкость от пронзительной гармонии этого видения. Макдональдс исчез, остался только Дуб. И всё ещё уши Козловского улавливали смех и весёлые возгласы. Он узнавал голоса своих учеников и Скелетов. Они кружили где-то возле «Макдональдса». Но теперь, для директора эта суматоха превратилась в волшебный хоровод у подножия дуба. Их отражения плясали на поверхности пруда, а шум города теперь будто слился с ними в единую симфонию. А потом у Козловского дрогнул глаз: чья-то влажная ступня пересекла всю картину: «это что, огромная нога, больше самого Макдональдса?». Но нет! Это была всего лишь ножка Вики, фанатки «Тату», которая сейчас была без подруги, и решила помочить ноги в пруду; она наслаждалась моментом.

А видение Козловского не рассеивалось, а более того, трансформировалось, и Вика в своём школьном наряде плавно превратилась в русалку; да, настоящую русалку, с длинными струящимися волосами и загадочной улыбкой; теперь она уже не сидела у пруда, а словно висела и нежилась где-то на ветвях зелёного дуба, будто парила в них. Сам же пруд превратился в легендарное Лукоморье! Реальность уже полностью теряла свои границы, и Козловский уже ни на шутку закружился, но чудом сохраняя равновесие, и будучи в этом водовороте образов, он не сопротивлялся, пока ощущения становились всё более яркими, почти осязаемыми. Затем он рискнул и оторвал взгляд от пруда, в котором созерцал отражение «Макдональдса» и Вики, и поднял глаза; и тогда он увидел полную картину. У огромного, прекрасного зелёного дуба творилось нечто невероятное: там ветви шептались между собой, и листья переливались всеми оттенками изумруда, а в кроне мелькали тени, и не просто птицы, а сказочные существа, словно охраняющие этот волшебный мир. И время окончательно растворилось, позволяя Козловскому впитывать каждую деталь этого чуда. Теперь он стоял на грани двух реальностей, не в силах, и не желая, вернуться в привычный мир. Здесь, в этом мгновении, всё обретало смысл: смех учеников, солнечный свет, рябь на воде, всё становилось частью великой сказки, в которой каждый мог найти своё место, и даже строгий директор школы. Перед Козловским развернулась дикая, но удивительно гармоничная картина: там леший бродил у дуба зелёного, и избушка на курьих ножках стояла без окон и дверей, а тридцать витязей прекрасных чредой из ясных вод выходили.

Директор не нашёл в себе сил даже тряхнуть головой, чтобы развеять наваждение, и напротив, дрожь пробегала по его телу, словно электрический разряд, настолько завораживающим был этот хаос. Всё здесь существовало в удивительном единстве, ни одна деталь не мешала другой, а лишь дополняла, создавая цельную картину, и Козловский чувствовал, как его внутренняя суть рвётся туда, вперёд, желая окунуться в этот волшебный мир и стать его частью. Взору директора уже открывалась целая повесть, где в темнице тужит царевна, а бурый волк верно служит ей; где ступа с Бабою Ягой, бредёт сама с собой, растворяясь в дымке сказочного тумана.

Ай да Семён, ай да сукин сын! – послышалось в ушах Козловского, словно кто-то невидимый восхитился его несопротивляемости в этот невероятный миг, в эту секунду, которую Козловский растянул, и тем самым будто открыл себе дверь в вечность.

Да, вот оно, «У лукоморья дуб зелёный», прежние размышления Козловского! Или же – «У пруда Макдональдс жёлтый».

И вдруг случилось прикосновение: что-то мягкое, тёплое и пушистое скользнуло по плечу Козловского; оно обвило его шею, словно лаская. Это был Кот учёный; мифический зверёк кружил вокруг директора, будто убаюкивая его. И когда ласковый хвост кота скользнул по рубашке Козловского, то директор сильно вздрогнул от неожиданности и подпрыгнул на месте, и

Тогда, вместо пушистого Кота учёного, он заметил чью-то руку, грубо расшатывающую его плечо. Обернувшись, Козловский столкнулся с разъярённым лицом мужчины, видимо армянской национальности, который с агрессивным возмущением в голосе прокричал:

– Ты чего встал как пень? Смотри, дорогу закрыл, Ара!

Козловский, на вид словно очнувшийся от глубокого сна, бросился к машине. Движения были резкими, почти автоматическими: он быстро завёл автомобиль, чуть поехал и припарковал его где-то подальше от пруда, освобождая путь машинам, которые сигналили уже несколько минут. Затем, откинувшись на спинку сиденья, Козловский попытался отдышаться. Но даже с закрытыми глазами он всё ещё видел перед собой тот волшебный мир. Его разум отказывался отпускать видение

Когда же директор наконец открыл глаза, заморгал и вновь уставился туда, в сторону волшебства, то увидел, что сказка рассеялась, как утренний туман. Перед ним вновь предстала реальность: вместо величественного дуба, он увидел привычный «Макдональдс» у пруда; вместо русалки, сидящей на ветвях, теперь школьница Вика, беспечно сунувшая ноги в воду и наслаждающаяся тёплым солнцем; вместо тридцати витязей подростки, довольные и сытые, вышагивающие из Макдональдса; вместо лешего – старый бездомный алкоголик, который еле передвигается, жадно поглядывая в сторону заведения; вместо Бабыяги – старуха-пенсионерка, на ходу, злобно подсчитывающая последние копейки, и презрительно бросающая взгляды на «Макдональдс», бормоча проклятия себе под нос. И избушка на курьих ножках теперь превратилась в небольшой гаражик для автомойки; а темница с царевной обернулась скромным жилым домом, где красавица со скучающим видом, прислонившись на подоконник, глядит из окна, а рядом с ней высунулась голова домашней собаки.

Последним, что заметил Козловский, была весёлая суета у пруда: там Скелеты, хохоча, бежали к воде, а за ними мчались Борис Макаров и Вова Савельев, и в следующий миг все они с громким смехом прыгнули и врезались в зеркало пруда, взметнув фонтан брызг.

Козловский медленно завёл машину. Движения его были осторожными, почти бережными, будто он боялся потревожить остатки волшебного сна. Он аккуратно развернул автомобиль и поехал обратно.

***

Скелеты: Георгий, Татьяна, Дмитрий и Юлия последняя ни выпуская из костяных ручонок Черепахи-Скелета – с победным, ликующим видом выплывали из пруда, как герои фантастической постановки: с комично мокрыми черепами, они выглядели одновременно нелепо и пугающе, когда с их металлических щёк и подбородков стекали капли воды, и будто они освежались ими. Подростки вокруг хохотали, указывая на них пальцами, а вот прохожие и посетители «Макдональдса» невольно ёжились – зрелище и впрямь было из ряда вон выходящим. Неподалёку проносилась Ксения Петрова на самокате, и вся счастливая, дальше некуда; она ловко примкнула к побегу из школы в самый последний момент, и её щёки всё ещё горели от волнения; она помнила, как перед тем, как присоединится к побегу, глубоко вдохнула, будто готовилась к прыжку с парашютом, и смело рванулась вслед за толпой, боясь отстать и потеряться в этом хаосе радости; и теперь она веселилась без удержу.

А внутри «Макдональдса», сейчас, разыгралась своя драма: маленькая девочка, поглощённая уже четвёртым гамбургером, вдруг пронзительно взвизгнула:

– Там Скелет из воды вышел!

Её палец указывал на пруд, и вся семья, только что вошедшая в заведение, застыла в шоке. Они не знали, что эти самые скелеты, ещё до их прихода, уже почти обжили «Макдональдс», заставляя сбежавших вместе с ними школьников выуживать из карманов последние монеты на завтрак. И сейчас, пока семья за столиком в страхе и недоумении прижалась к спинкам стульчиков, молодая кассирша, не теряя профессиональной улыбки, бросилась на выручку:

– Да не пугайтесь! Ребята сказали, что это роботы. Шутка просто!

И кажется, это успокоило всё заведение, хоть никто и ничего толком не понял.

А тем временем из пруда вынырнули Вова Савельев и Борис Макаров. Оба насквозь были мокрые, и такие сияющие и довольные, будто только что совершили кругосветное путешествие. Борис держался более сдержанно, а Вова же был воплощением неукротимой энергии, и казалось, заполнял собой всё пространство; Вова улыбался так, будто заявлял права на этот пруд и Макдональдс разом – «моё, навеки, по выходным!». Оба устроились на скамейке у Макдональдса, подставляя мокрые рубашки и майки тёплым лучам солнца, и откинулись назад, теперь отправляя улыбки синему, доброму небу, которое точно было сейчас на их стороне и улыбалось им.

Потом, в прекрасном, замерзшем моменте, Вова чуть выровнялся, ещё больше оживился, своим весёлым лицом уставился на Бориса, и сказал:

– Слышь, Борь, а я вчера с мамой всё-таки посмотрел этот её фильм – «Бриллиантовая рука».

Борис чуть удивлённо приподнял бровь, но улыбка уже пошла от такого сюрприза:

– О, любишь советские фильмы?

Вова игриво замахал рукой с какой-то комичной серьёзностью:

– Да нееет, я их вообще никогда не смотрел! Но мама-то годами смотрит, обожает. Ну и я решил, в конце концов, посмотреть хотя бы этот.

– Ну и как?

И тут Вова, не собираясь скромничать в своём восторге, взорвался фразой, как петарда:

– Слышь, просто бомба!

Борис только молча смотрел на него. Тогда Вова энергично поддел друга, легонько толкнув в колено и сказав:

– А этот Советский Союз ничего так, да? Не только же линейки с этими ...

И Вова замер на миг, и быстренько перед ним промелькнули кадры прошлого: Дружина Иваныч, Скелеты, бесконечные правила и наставления. Но он, не разрешив себя засосать в тёмные уголки, тут же тряхнул головой и прогнал воспоминания. А Борис всё молчал, видя перед собой совершенно другого Вову, открытого, искреннего, заражающего своей энергией. И сейчас, солнце било им в глаза с такой озорной настойчивостью, что Вова на мгновение зажмурился, а потом, будто бросая вызов самому небу, с наслаждением выкрикнул во весь голос:

– Остров Невезения!

Тут голос мощно пролетел поблизости, и остановил подростков, которые разом умолкли и уставились на Вову с Борисом. Вова повернул голову к Борису, и в его глазах заплясали такие же озорные искорки, как и в синем небе. Он открыл рот и, начав с едва слышного шёпота, пустился в песню:

– Весь покрытый зеленью, абсолютно весь, остров невезения в океане есть.

И пошли узнаваемые жесты; и жесты эти Вовы выглядели настолько точными, настолько кинематографичными, что казалось, перед всеми вдруг ожила сцена из любимого фильма. Он копировал Андрея Миронова из «Бриллиантовой руки», и копировал с такой самоотдачей, с такой искренней радостью, что и все, даже самые равнодушные и спешащие прохожие теперь невольно начали останавливаться, буквально завораживаясь этим представлением. «Неужели фильм запал ему настолько глубоко?» – мелькали мысли у случайных зрителей.

Но магия не ограничивалась одним Вовой. Борис Макаров, поначалу просто слушатель, постепенно погружался в этот театральный вихрь. Его взгляд смягчился, стал чуть мечтательным, почти таким же, как у Юрия Никулина в тех самых кадрах. И теперь словно по невидимому мосту дуэт советских актёров перешагнул сквозь время и пространство, и воплотился здесь, в этом парке, в облике двух подростков. Они не просто подражали героям – они стали ими, захваченные единым порывом, единой энергией.

Вова набирал обороты; песня звучала всё громче, наполняясь той самой жизнью и юмором:

– Там живут несчастные люди – дикари, на лицо ужасные, добрые внутри!

При этих словах руки Вовы театрально взметнулись в сторону Скелетов, и вдруг, вся сцена обрела дополнительный смысл. Совпадение стало поразительным: Скелеты с их эксцентричной внешностью действительно напоминали тех самых «дикарей» – пугающих на первый взгляд, но по-своему обаятельных. И словно про них были эти слова – «на лицо ужасные, добрые внутри», это же и есть металлические Таня, Дима, Гоша и Юлия! Борис, осознавая эти смыслы, слушал друга с застывшим на лице восторгом.

И теперь никто не сомневался: перед глазами уже десятков восхищённых зрителей, собравшихся вокруг кольцом, материализовался сам Андрей Миронов – живой, искрящийся, заражающий своим азартом, а рядом, Юрий Никулин – спокойный, ироничный, но не менее обаятельный. Теперь, будто по велению того через чур синего неба над их головами, их прошлая история – история «очкарика» и «главаря банды» – окончательно растаяла! – и остались только музыка, смех и мгновение, застывшее в воздухе.

– Крокодил ни ловится, не растёт кокос, – голос Вовы уже гремел, словно оркестровая партитура, а энергия, исходившая от него, была почти осязаемой.

И наступила кульминация, когда Вова вскочил с места и начал танцевать. Многие из собравшихся не выдержали такой кульминации и начали громко заливаться смехом, видя крупное и неуклюжее тело Вовы, но которое, сейчас, словно забыло о законах гравитации, двигаясь с удивительной лёгкостью и грацией, кружась и приплясывая. Всем вдруг показалось, что тело Вовы потеряло вес. Он не просто танцевал, он буквально парил, точь-в-точь, как Миронов на палубе. И теперь казалось, хохотало пол-Москвы, вместе с подростками и Скелетами, но это был очень-очень добрый хохот.

И тут, Черепаха-Скелет, в металлических ручонках Юлии, и вся тоже мокрая после пруда, вдруг начала подпрыгивать, словно в такт самому Вове.

- Ахаха. – воскликнула Ксюша Петрова, стоявшая как раз рядом. – смотрииите, танцуееет.

И масса изумлённых лиц повернулось к Скелету-Юлии. И теперь раздался ещё более сильный всеобщий хохот. Черепаха быстренько размахивала своими конечностями в воздухе, будто имитируя танец; и Скелет-Юлия пыталась поймать Черепаху-Скелета, которая будто отталкивалась от её костяных ладоней, чтобы вытворить в воздухе нечто подобное, что делает этот лучезарный «Вова-Миронов».

Козловский уезжал обратно в школу, но то и дело моргал, пытаясь стряхнуть с век наваждение – Дуб у Лукоморья, причудливо переплетённый с золотистым силуэтом Макдональдса у пруда. Эти образы, словно кадры из сна, всё ещё продолжали липнуть к сетчатке, мешая разглядеть размытые контуры дороги; он чувствовал себя так, будто только что сошёл с безумного аттракциона, с самых крутых американских горок.

Но не успел он прийти в себя, как реальность ударила его новой неожиданностью. Резкий скрежет тормозов, и прямо перед носом его машины возникает другая машина; и не просто машина, а какой-то сосуд, наполненный агрессией до краёв. Из неё тут же выскакивают четверо чеченских юношей. Их позы, взгляды, даже молчание – всё кричало: «Мы готовы к конфликту. Мы этого хотим».

Сначала Козловский прячется под рулём, но уже скоро, долг директора и привычка сглаживать острые углы берут вверх. Он выходит из машины, но не как воин, готовый к битве, а как миротворец, надеющийся на здравый смысл, хотя в глубине души понимает: здесь здравого смысла нет.

– Ты водить умеешь, осёл? – взрывается один из парней, размахивая руками.

И теперь, четверо небритых, с горящими глазами, надвигаются на Козловского. Они уже не разговаривают – они угрожают, а Козловский делает шаг вперёд, наивно полагая, что сможет их утихомирить; в его голосе – попытка сохранить спокойствие, хотя внутри всё сжимается от тревоги:

– Ребята, я чуть вас не задел? – произносит он, выдавливая из себя улыбку.

– Я щас тебя тут так задену! – рычит в ответ чеченец.

И Козловский не успевает даже моргнуть, как его окружает вихрь чужих, грубых рук. И около восьми лап тут же хватают его и куда-то тянут.

В тот же момент слышится резкий голос:

– Вы чё творите?!

Это молодой юноша, прохожий, не побоявшийся вмешаться, и он, сразу же, даже не раздумывая, смело бросается на агрессивную четвёрку. Но один из агрессоров взмахивает ногой: удар – и смелый защитник летит кувырком.

В этот момент, Козловский, еле заметивший отлетевшего юношу краем глаза, буквально взорвался криком, и его лысина и лицо залились – его же фирменным багровым пламенем; но сопротивляться было сложно, слишком грубые руки вцепились в него, пытаясь куда-то затащить. Одна ладонь жёстко стиснула его голову, вдавливая её, будто пытаясь вмять в плечи. В этот миг Козловский ощутил себя загнанным преступником, словно полиция догнала его в тёмном переулке и теперь старается прижать к земле.

Но директор до последнего не сдавался – он извивался, брыкался, молотил руками, хотя понимал: всё бесполезно, его уже тащили, как безвольную куклу. Что они задумали? Чеченцы явно намеревались затолкать его в машину, подальше от людских глаз, и видимо, чтобы там расправится с ним Козловский издавал уже звуки, которые были нечто средним между криком и звериным рыком.

И только в самый последний момент руки нападавших вдруг задрожали. Их хватка вдруг ослабла, словно руки были поражены невидимым током, а затем и вовсе отлетели от Козловского. И последовала лавина брани.

- Валим отсюда! – крикнул чеченец.

Козловский судорожно выпрямил спину; глаза метались, пытаясь осознать происходящее. И вдруг он увидел живую бурю, но перед глазами стоял лёгкий туман от перенапряжения, и сразу он чётко это бурю не разглядел. У Козловского перехватило дыхание, ведь буря неслась, как казалось, прямо на него. А затем Семён потёр глаза и чётко разглядел эту бурю: это была его школа, его дети! Впереди мчались Скелеты – Татьяна, Георгий, Дмитрий и Юлия. Это была спасительная буря. И Скелеты, вместе с отрядом подростков сзади себя, неслись с громким боевым кличем: – А ну, идите сюда!

И агрессивная чеченская группа, ещё секунду назад казавшаяся неукротимой, вдруг съёжилась. Теперь это были струсившие котята, которые сейчас лишь хотели спастись, и сразу же поджали свои хвосты, только увидев Скелетов, приготовивших металлические кулачки. Четверо парней молниеносно бросились к своей машине. Но всё же Скелет Дмитрий, опережая по скорости остальных Скелетов, настиг их. Последовало несколько метких металлических пинков, и один из чеченцев взревел на всю улицу, как младенец.

А Скелет-Юлия уже была рядом с Козловским. Её движения были нежными:

– Тише, тише. Всё хорошо, директор.

Она бережно положила Черепаху-Скелета на капот машины директора, а затем, обеими руками поддержала его, помогая с равновесием.

– Мы как раз бежали обратно в школу, – говорила Скелет-Юлия, – и увидели этих уродов, и вас, издалека.

Козловский лишь бессвязно бормотал, всё ещё пытаясь отдышаться, а в голове пульсировала одна-единственная мысль: «Что было бы, если бы не Скелеты?»

Семён Козловский возвращался в школу, топая к зданию школы имени Пушкина при помощи Скелета-Юлии, оперевшись на неё и положив руку на её металлические плечики, и с таким видом, будто оставшийся в живых после исторической битвы, будто сейчас происходит эпический возврат полководца с поля боя. И израненный, но не сломленный Козловский, шёл в окружении школьников, которые выглядели сейчас верными солдатиками, и которые готовы были заслонить его собой. С таким видом он вошёл в школу, и сразу же его принялась атаковать теперь уже учительская толпа; они в панике подбежали, как только заметили его у входа, окружённым десятками школьников и четвёркой Скелетов, и не понимая, почему он с таким с отважным видом пробирается в школу. Те подростки, что шли совсем рядом, тревожно следили за шагами директора, и так и не могли определиться – «подержать может за спину, или нет?».

– Господи, Семён Аркадьевич, что случилось? – бросила одна из учительниц и разинула рот. И остальные учителя, столпившиеся за её спиной, также разинули рты.

Но Козловский не поднимал головы, а только держал поднятой руку, как бы демонстрируя, что цел, и говорил: – Так-так, спокойно.

- Мы звонили в Министерство заявил другой учитель.

И от этой новости Козловский словно получил удар в лицо.

– Зачееем? – вырвалось у него сквозь стиснутые зубы.

– Как это зачем? – явно опешила от такой реакции учительница.

Но Козловский сейчас был не в силах ничего объяснять, и поэтому, не глядя на группу ожидающих ответов учителей, молча двинулся дальше. А когда он дошагал до двери кабинета, то лишь тихо поблагодарил Скелета-Юлию, коснувшись её металлического плеча, и так, будто поласкав. А за одно и он лёгким жестом прошёлся своим пухловатым пальцем по панцирю Черепахи-Скелета, будто шутливо благодаря и её. И с тихим щелчком дверь закрылась за ним.

В кабинете его ждал Александр Сергеевич на портрете. Семён не дошёл до своего стола, а остался стоять у двери, когда первым делом столкнулся с Пушкиным будто с глазу на глаз. И Козловский почувствовал всем телом поэт сегодня ответил ему самой жизнью.

Глава 17. Скелетик Я!

В следующие несколько дней Козловский всё ещё приходил в себя после – Дубов, Макдональдсов, Чеченцов. Время от времени голова у него кружилась, мысли путались, но одно он чувствовал сильно: теперь он будет прощать Скелетам многое, ведь они, без преувеличения, спасли ему жизнь. И сейчас он яростно проклинал того учителя, который доложил в Министерство о том, как пол-школы в полном составе вылетело из здания на перемене, а директор бросился за ними вдогонку.

Сейчас Козловский сидел в своём кабинете, сжимая в руке телефон. Ситуация осложнялась: Министерство интересовалось уже не только самим побегом, но и Скелетами-роботами, которые, по сути, всё и устроили.

– Они созданы для научного эксперимента, я уже объяснял! – громко и твёрдо произносил Козловский в трубку. – У них произошёл технический сбой – вот и выбежали наружу, а ребята, естественно, бросились за ними. Да-да, наш учёный их перезагрузит, всё будет в порядке. Он сейчас на даче, как только вернётся – сразу всё уладит.

Но тут, конечно же, Козловский солгал; он ничего не сообщал Иванычу и даже не собирался этого делать. В этот момент эмоции брали верх над рассудком: в Скелетах он видел теперь своих спасителей. Он продолжал убеждать собеседника:

– Скелеты находятся под присмотром Кирилла, сына Иваныча. Он каждый день включает их и отправляет в школу. Никаких проблем не будет, уверяю вас.

Какое-то время, Министерство не унималось, и сыпало Козловского уточняющими вопросами, настаивая на том, чтобы временно отключить роботов и запереть их в лаборатории.

– Послушайте, – не выдержал Козловский, – эти Скелеты спасли меня на улице, вот так. Я перед ними в долгу. Пусть ходят в школу, ничего страшного. Это был единичный случай, технический сбой. Больше такого не повторится.

И Козловский повторил это несколько раз, и несколько напряжённых минут, прежде чем ему всё-таки удалось убедить представителя Министерства в том, что Скелеты не представляют опасности. Обещание скорого возвращения Иваныча и его вмешательства окончательно развеяло сомнения собеседника.

– Ваша школа была одной из лучших в городе, Семён Аркадьевич, – произнёс на прощание чиновник. – И благодаря вашему эксперименту. Так что, пожалуйста, не возвращайтесь к тому, с чего начинали.

И разговор завершился. Козловский выдохнул с облегчением, откинулся на спинку кресла и провёл рукой по лицу.

«Да уж – подумал он. – Второго охранника-то так и не успел нанять. Ещё и навстречу Гусевой пошёл и взял школьную форму отменил»

Он взглянул в окно, и тогда минуты начали пролетать незаметно. Голова упрямо не хотела больше думать, и тогда Козловский, какой-то обречённой позой, краешком глаза уставился куда-то вниз, и потом молча застрял там этим краешком. На лице теперь отражалось, словно он совершает сложнейший выбор. И выбор сделался. Рука его достала бутылку водки «Путинка», и так уверенно положила на стол, словно ударила судейским молотком, огласив окончательное решение.

«Ладно, подождём Иваныча», – мысленно сказал Козловский бутылке, будто обращаясь к близкому другу, с которым и принимает правильное решение не торопить пока события.

В коридоре школы начался целый переполох:

– Совсем распоясались?! Это что такое?! Это вам школьная стена или домашний альбом?!

Причина переполоха красовалась на стене коридора. Учителя метались тудасюда с гневными репликами; рядом, будто контрапункт в этой музыкальной буре, звучал смех подростков, они носились по коридору, только удваивая свой восторг от бурной реакции педагогов. Одна из учительниц стояла широко расставив ноги, с поднятой рукой, и её силуэт сейчас воплощал собой гигантский вопросительный знак. И вот в чём было дело: на школьной стене светила коллекция фотографий Скелетов. Эти снимки рассказывали целую историю, застывшую в кадрах. На одном из фото: Скелет-Татьяна в момент того самого побега в «Макдональдс». Хорошенько всмотревшись в этот снимок, можно было почти ощутить порывы ветра и уловить тот неповторимый драйв, который сопровождал её в тот день. И как будто на весь коридор, этот круглый улыбающийся череп Татьяны излучал энергию свободы. Оказывается, в день побега Скелеты уговорили Дарью, фанатку «Тату, прихватить с собой фотоаппарат. Та взяла, и вот тогда началась настоящая фотоохота: экстремальные ситуации, дерзкие позы, море эмоций. И результат: коллекция снимков, развешанных на стене в нарочито небрежном порядке. И их косые ракурсы только усиливали эффект. А ирония ситуации заключалась в том, что фотографии Скелетов заняли место, которое раньше принадлежало их же достижениям: здесь тогда висели снимки Скелетов, как победителей городских олимпиад, как пример идеальных учеников, как гордость школы. Например, на месте, где теперь бы прикреплён кадр со Скелетом-Дмитрием, несущимся на скейте в облаке догоняющих одноклассников, раньше гордо висела фотография Скелета-Татьяны с наградой конкурса «Кенгуру». Тогда подростки возмущались тем фотографиям, толпились и недоумевали. Сейчас они с восторгом изучали снимки своих лучших друзей, самых крутых в школе, настоящих кумиров. И теперь на снимках подростки с интересом выискивали собственные лица, с весёлым гомоном наполняя пространство:

– Да ты вообще в кадр не попал! – восклицал один, игриво толкая друга в плечо.

– А у тебя чё, только полголовы?! – не отставал другой.

А та самая «вопросительная» учительница продолжала изображать недоумение, и старательно придавая своим жестом важность своему негодованию, но кому есть дело до этого?

– Это дурдом какой-то! – вплеснула руками одна из педагогов.

– И ещё щёлкнуть себя успел! – возмущался коллега, указывая на фотографию, где Скелет-Георгий застыл в эффектном сальто.

И неожиданно в коридоре появился Семён Козловский. То ли его привлёк шум, то ли решил прогуляться по этажам, чтобы прочувствовать жизнь школы, но для учителей, он очень вовремя!

– Семён Аркадьевич, вы только посмотрите на это! – кинулась к нему учительница, указывая на стену. – Видимо, с утра развесили

Козловский окинул взглядом стену со снимками, и в первую секунду хотел резко возмутиться, но потом, на его лице промелькнула какая-то внутренняя борьба. И пошла секунда напряжённого раздумья, а потом он уже машет рукой:

– Да бог с ними, с этими фотографиями. Пусть повисят. Потом уберём.

И учительница снова раскрыла рот от недоумения. «Что это с Козловским?»

А Козловский уже пошёл дальше по коридору, уже в других мыслях.

Несколько вечеров подряд Кирилл наблюдал, как Скелет-Дмитрий не отрывался от исписанных клочков бумаги. Его костлявые пальцы лихорадочно чертили строки новых рэп-стихов, а костяные губы беззвучно шевелились, пробуя рифмы на вкус. Остальные Скелеты, похоже, уже не выдерживали этого перманентного концерта; они отбегали от него подальше, как только он к ним подходил с просьбой послушать новые строки. А Кирилл, хоть и с юмором, но уже мысленно проклинал тот день, когда поделился со Скелетом-Дмитрием плейлистом Брюса Маршалла – того самого, кого сам Кирилл обожал. «Гениальный Эминем», как он его называл, стал роковой вдохновляющей искрой. Теперь Скелет-Дмитрий был одержим. «Боже, я превратил Скелета в ходячего русского Эминема» – смеялся про себя Кирилл, и даже не подозревал, что пол-школы превратилось в фан-клуб Скелета-Дмитрия. Там, подростки уже стайками носились за ним, как за рок-звездой; они жадно ловили каждый «крутой словечек», рождающийся под аккомпанемент его металлического бита. Это становилось похоже на какую-то эпидемию.

Конечно, особую «радость» это доставляло буфетчицам.

– Ты смотри-ка, раньше Магомаева пел, а теперь этот как его там Рэп поёт! – ворчала одна из буфетчиц во время кофейного перерыва с подругой, бросая косые взгляды на вихрь, который устраивал Скелет-Дмитрий между столами.

Да, рэпер был в своей стихии, он носился по буфету, бросая направо и налево новые ритмы и рифмы; его металлическая нога отбивала ритм, а металлические пальцы виртуозно жонглировали словами. А металлическая челюсть очень здорово рождала новый бит, и при этом ловко создавая фразы, от дворовых выражений до остроумных метафор.

– Рэп не поют, рэп читают! – со смехом бросил Скелет-Дмитрий буфетчицам, услышав их разговор, когда пролетал мимо.

– Ооо, читатель нашёлся! – фыркнула одна из буфетчиц. – Лучше бы книжки читал!

– Скушайте кекс, успокойтесь! – хихикнул Скелет-Дмитрий, и будто подмигивая.

– Кекс сейчас тебе в голову полетит! – не осталась в долгу буфетчица.

И Скелет-Дмитрий бежал дальше, собирая свою аудиторию; подростки кружились вокруг него, чудом избегали столкновений со столами, и глаза горели азартом, когда они ловили каждый жест своего кумира.

– Пацаны, а так вообще – огонь! – Скелет-Дмитрий поднял металлические пальцы со странным жестом, видимо понятным только ему, а значит и дружкам. И потом пауза. Все понимали, что сейчас прозвучит нечто, и Скелет-Дмитрий не подвёл: он выдал порцию рифм, которые буквально высмеивали буфетчицу, мастерски изображая её манеру говорить и держаться.

– А ну иди сюда, балбес, я сейчас тебе изображу кого надо! – резко встала из-за прилавка уборщица.

Но Скелет-Дмитрий уже вылетел из буфета, вместе со своей компанией.

В то же время, рядом с кабинетом директора, вплотную, встали двое учительниц, и с таким видом, будто застряли. На их физиономиях какая-то напряжённая неопределённость. Они что-то пытаются сделать, но не уверены, стоит ли? Через отверстие двери они глазеют в кабинет Козловского, при этом понимая, что это неприлично, но Привычка. И первая из учительниц тихонько говорит:

- Кажется пьёт!!

Вторая немного испуганно подтверждает кивком. А потом добавляет:

- Так сегодня же актовый день? А если в таком состоянии ещё и заявится?

И оба молчат, не зная, что и думать.

- А он пил разве? – вслух задумалась первая.

И после паузы, вторая говорит:

- Да и я не припомню.

Оба подумали-подумали, и решили Семёна Козловского не беспокоить. Мало ли ...

***

Постепенно актовый зал школы имени Пушкина наполнялся. Внутрь вливались учителя и ученики, как два разных потока: первый – сдержанный, с нотками скучающего достоинства, второй – бурлящий. Теперь, когда Скелеты устроили переворот в школе, вернули свободу, и Дружина Иваныча с её организаторством и правилами канула в лету, это снова те самые «актовые дни»; это способ расслабления для учителей, и снова арена розыгрышей и подколок для подростков, местечко, где можно высмеять друг друга без страха последствий. Но вместе с этим, теперь стоит лёгкая растерянность: кто же задаст тон этому вечеру?

Как обычно, учителя беседовали с усталым видом; они обсуждали всё на свете, кроме самой школы, и все знали: ученики скорее всего устроят привычный спектакль, от бездарных номеров из классических пьес, до нелепых пародий на поп-звёзд.

Некоторые из учителей перешёптывались «появится ли директор?». Они ещё гадали об этом, хотя слух о том, что Козловский пьёт у себя в кабинете, уже разнёсся среди всех взрослых в этом зале.

Когда уже зал заполнился до отказа, учителя, приняв нарочито скучающий вид, начали позевывать, будто оказывали великое одолжение, присутствуя здесь. Многие старшеклассники, не отрываясь от своих мобильников, равнодушно скользили взглядами по сцене. Лишь младшеклассники, а некоторые совсем как дети у рождественской ёлки, с нетерпением ждали чего-то яркого, взрывного, может даже незабываемого. Как и всегда, мест всем не хватило, и десятки учителей и подростков втиснулись у стен. Тогда на сцену, как по принуждению, поднялась одна из учениц. Она встала в центре, раза три подправила вверх и низ одежды, потом неуверенно начала, и её речь стала напоминать замедленную съёмку: она мялась, заглядывала в бумажку, с трудом выдавливала заученные фразы о «единой семье школы»; и аудитория заёрзала.

– Ну давай быстрее, блин! – полетел возглас из задних рядов.

И быстро по залу прокатилась волна смеха и других издевательских словечек.

Девушка на сцене старалась держаться, как-то продолжила речь, но тут . Случилось неожиданное! На сцену буквально вылетело нечто. В первая секунду по рядам прошло такое замешательство, будто все увидели какой-то мини-метеорит, пронёсшийся по сцене.

И затем, зал узнал его, Скелета-Дмитрия; у него спущенные джинсы и яркая футболка, и кроме того, его металлическое, и очень дерзкое лицо, полным полно вызова. От резкости момента все подростки замолчали, и уже сам актовый зал от этого сюрприза задержал дыхание.

А потом, начался РЭП! И какой ...

Ни прошло и полминуты, как все школьники и школьницы, от старших до младших, буквально закружились на местах; их глаза загорелись, а кулаки сжались.

- Дима давааай! – пошли первые выкрики.

Через минуту они уже сидели на краю стульев, готовые сорваться в любой момент. По залу прошла мощная волна драйва, да такая, от которой подростки теперь вряд ли удержатся Их вид уже кричал о том, что они вот-вот взлетят на сцену и запляшут со Скелетом.

- Это что за ужас! – бросали уже учителя.

А Скелета-Дмитрия уже не остановить, он превратился в настоящий вихрь энергии, завладевший актовым залом. Та девушка, стоявшая на сцене, как вкопанная, теперь будто попала в эпицентр урагана, и какое-то время продолжала растерянно стоять, не зная куда себя деть; потом её буквально вытолкнуло прочь, как пушинку, подхваченную порывом ветра. Вскоре Скелет-Дмитрий рванулся к краю сцены. Он вытянулся к подросткам в такой сложной позе, что казалось, он не стоит, а парит в воздухе. Было видно, как его металлические пальцы дрожали в такт музыке, а улыбающийся череп излучал заразительное веселье, и он бросил в зал вызов, очень ритмичный и дерзкий:

– Кто самый клёвый мастер подачи прикольных фраз?

И в ответ, десятки голосов слились в едином ритме, и зал превратился в салют из хорового ответа:

– Дима! Дима! Дима!

Затем, Скелет-Дмитрий, упиваясь успехом, указал металлическим пальцем на остальных Скелетов в зале:

– Да спросите у Таньи и Юльки – конечно, Димас!

Но посмотрим срочно на взрослых, что с ними происходит?

Их ряды уже вскипели, как котёл на огне. Оттуда уже таким же хором доносились усиленные возгласы:

– Да что это такое?! А ну вызовите директора Немедленннооо!

Они в панике оттряхивали одежду, будто Скелет-Дмитрий материализовался на них, как назойливая пчела, и их взгляды действительно теперь метались по залу в отчаянной надежде увидеть директора, может где-то спрятавшегося за углом, и пускай пьяного, какого угодно, лишь бы положил конец этому балагану! Но директора не было ни в одном углу, как бы не заостряли зрение учителя, а хаос только набирал обороты. Скелет-Дмитрий, не теряя ритма, теперь уже виртуозно жонглировал плеером, тем самым, что принадлежал Вике и Дарье. И кажется, девушки уже смирились с потерей: гаджет навсегда останется в руках музыкального демона.

– В больших карманах плеер крутого музона! – продолжал Скелет-Дмитрий. – Внимание, девчонки! Не найти такого второго!

Многие даже не успевали замечать, что в металлических пальцах Дмитрия всё же игрался клочок бумаги, и похоже, он заранее готовил этот номер; может быть, он писал эти строки затяжными ночами в лабораторной, где Скелетам приходилось долго ожидать рассвета. И теперь в актовом зале прозвучал тот припев, к которому Скелет-Дмитрий всё это время приближал подростков.

– Скелетик он, нет – я, нет – он, нет – я, нет – он, и я Скелетик – я!

Татьяна, Георгий и Юлия, которые, хоть и были сыты по горло рэп-экспериментами Дмитрия, но также не смогли удержаться, и заражённые энергией, как вирусом, теперь кувыркались на стульях, подхватывая фразы и пытаясь повторить фирменные движения.

– Таня, Гоша, Юля, Димас – это полный крутас! – ритмично чеканил Скелет-Дмитрий.

Потом, и Скелеты, и подростки из первых рядов, не в силах больше сдерживаться, рванулись на сцену. Среди них первыми оказались младшеклассники с высунутыми языками, отчаянно пытающиеся копировать фирменные движения Скелета; кости Дмитрия пульсировали, словно заряжённые электричеством, отбивая ритм с математической точностью, и половина зала дышала в унисон с этими движениями, подчиняясь гипнотическому ритму.

Теперь на сцене развернулось настоящее шоу: четверо Скелетов устроили феерию современных танцев и рэп-баттла. Скелет-Юлия превзошла саму себя: она демонстративно поднимала Черепаху-Скелета, превращая её в полноценного участника выступления, и черепаха будто пела вместе с Юлией. Остальные подростки на сцене прыгали вокруг Скелетов, пытаясь уловить суть этого музыкального поединка. Кто победит в этом баттле? Ответ был очевиден: Скелет-Дмитрий превосходил всех. Учителя же, утратившие надежду на спасение, стали напоминать пассажиров тонущего Титаника; они отчаянно старались побыстрее унести ноги из зала, но толкались и застревали между стульями, пока оставшиеся в рядах подростки кувыркались на спинках стульев и хором подпевали:

– Скелетик он, нет – я, нет – он, нет – я, нет – он, и я Скелетик – я!

И как же Скелет-Юлия веселилась с младшеклассниками, её команды звучали как приказы шамана:

– Прыгай, давай, давай! Костями погреми! Греми влево, греми вправо! Давай ещё-ещё Так надо-надо!

И младшеклассник двигался будто под действием древнего заклинания. А Скелет-Татьяна, не отставая от коллег, вплетала в общий гобелен свои фирменные строчки:

– Я – Таня, пока я тут – всё классно! У училок пускай разболится голова от бешеного ритма моих друзей, от Скелетиков!

И вскоре, откуда-то издалека, послышался крик - «А нууу ттииххоо»! Это был очень знакомый крик, и уже однажды он звучал, в тот день, когда Скелеты только-только появились в школе имени Пушкина.

Этот крик, прямо как набат, заставил замереть даже неугомонных Скелетов.

И в следующий момент произошло нечто совершенно чудаковатое. В зал, словно комета, ворвался Семён Козловский. Поначалу никто даже не узнал директора, будто в зал влетел пьяный мяч, который из школьного коридора кто-то пнул прямо в актовый зал, да ещё и перед этим напоил алкоголем; ведь от запаха несколько учителей тут же прикрыли носы. В первые секунды создалось впечатление, будто за ним тянется дымный алкогольный след, как у перегретого паровоза; это был какой-то разъярённый от алкоголя бык. И он, не раздумывая, хотя как он мог в таком состоянии думать помчался к сцене. Помчался, не замечая ничего вокруг, и чудом не задел ни одного учителя. И не успели зрители опомниться, как директор уже оказался на сцене.

Теперь стало очевидно: состояние Козловского выходит за рамки обычного опьянения, это что-то другое Но то, что последовало дальше, повергло в шок даже самых закалённых подростков.

Директор начал двигаться, но не просто двигаться, а словно превратился в живой электрический разряд. Его тело начало конвульсивно дёргаться в такт музыке. А потом Козловский начал совершать какие-то немыслимые па. Казалось, алкоголь стал топливом, превратив тело в проводник для невидимого тока. Как же это было и дико, и странно, и смешно Козловский метался по сцене, как пульсирующий колобок. Он резко приседал, затем молниеносно выпрямлялся, тряся корпусом с комичной серьёзностью; потом снова припадал к полу, не теряя ритма, и совершал резкие повороты, будто управляемый невидимыми нитями. И самое поразительное: в этом хаосе движений прослеживалась безупречная синхронность с рэпом Скелетов. Каждое его движение идеально вписывалось в музыкальный рисунок, словно Козловский годами оттачивал этот безумный танец. На его фоне даже опытные Скелеты выглядели как новички. Учителя застыли в абсолютном оцепенении, осознав страшную правду: Семён Козловский абсолютно не контролирует свои действия. Его тело, сейчас, жило собственной жизнью, подчиняясь только ритму и остаткам сознания, а подростки, поначалу восхищённые этим сюрреалистичным шоу, вскоре осознали всю абсурдность происходящего, и они инстинктивно отступили от сцены, будто пытаясь создать буферную зону между собой и этим алкогольным торнадо; хотя теперь, наблюдая это вне сцены, они получили повод посмеяться так, как ещё никогда не смеялись в этом зале. Скелеты продолжали танцевать, но теперь стали подтанцовкой для Козловского; теперь директор имел свой металлический кордебалет. И он продолжал крутить корпусом с амплитудой заводного механизма, и совершать прыжки, непосильные для его комплекции. Да уж, подростки понимали одно: этот безумный сольный танец директора в окружении металлической танцевальной группы – они не забудут никогда.

Но только один Вова Савельев сегодня сидел на последних рядах, зачем-то спрятавшись; он будто абсолютно не реагировал на то, что творилось, и всё это время лишь наблюдал за Скелетом-Юлией; он не видел безумного танца директора, не слышал рэпа, не замечал прыгающую и поющую толпу подростков, и толпу сбегающих из зала взрослых; он неотрывно глазел на Юлию, и глаза его особенно приняли какой-то очарованный оттенок в тот момент, когда Скелет-Юлия оказалась на сцене. Он смотрел на неё и только на неё.

Тем временем несколько учителей, успевших покинуть зал, в панике ворвались в кабинет директора. Там, их взору предстали два молчаливых свидетеля происходящего кошмара – бутылки водки «Путинка»: одна – абсолютно пустая, вторая – опустошённая почти до дна. Учителя молча уставились на эти бутылки, а потом друг на друга, мысленно просчитывая дозу. Всё стало ясно без слов.

Глава 18. Рождение звёзд

Уже несколько дней маленькая Ксения Петрова прыгала по дому и пела – «Скелетик Я»; песня Скелета-Дмитрия так и жужжала в ушах, и она чуть не свела с ума и отца, и мать. Хотя отец в какой-то момент странно загорелся, глядя на прыгающую Ксюшу.

И сегодня днём, он стоял у окна собственной квартиры и возбуждённо тряс ногой, будто пытался стряхнуть с себя невидимую тяжесть; слышен был шёпот, он разговаривал сам с собой, явно нервничал, в глазах читалась постоянная тихая внутренняя борьба, будто он решал сложнейшую задачу и путался в лабиринте своих мыслей; похоже, на кону стояло нечто важное. А рядом, словно маленький ураган, крутилась Ксюша. Она прыгала, смеялась, излучала неукротимую энергию, и своим чистым и звонким голоском так и пела:

– Скелетик я, нет я, нет он, нет я!

Да уж, эта песенка захватила её полностью.

Олегу было сложно сосредоточиться, и он морщился:

– Ксюша, уймись ради Бога!

Но Ксюша, будто назло, только усилила громкость, её голосок взметнулся к потолку, эхом отскочил от стен и обрушился на отца новой волной:

– Скееелллеетттииккк Я!

– Ксюша, уймись! – громче рявкнул Олег, теряя терпение.

Но девочка была неудержима; она всё ещё витала в атмосфере того волшебного дня в актовом зале, и теперь, в этот спокойный выходной, она не могла сдержать восторга, и прыгая по комнате, она старательно перевоплощалась в Скелета-Дмитрия и у неё довольно смешновато выходило копировать его движения. У Олега начала кружиться голова, и он уже набрал в рот воздуха, что заткнуть её очень строгим тоном, и в этот момент Ксюша прервала свой концерт и выкрикнула:

– Пап, ты знаешь, как Дима круто пел! «Скелетик – я!»

Олег резко обернулся, но тут чуть призадумался, и кажется о чём-то приятном и для себя удивительном; а потом в его глазах мелькнула гордая искра:

– Ксюш, а знаешь что? Это я их так назвал: Скелетиками. Слово «Скелетик» вообще-то моя идея.

Ксюша скептически приподняла бровь:

– Ага, ну да Но пап, ты же их даже не видел!

– Видел-видел! – с довольным видом сказал Олег. – Этот твой Скелетик как-то поливал свою ногу из шланга прямо передо мной. Я просто проходил мимо, возле школы.

– Чё, реально? – глаза Ксюши загорелись интересом. – Ну ладно Скелетик, нет я, нет он, нет я.

– Ксюша, хватит петь! – снова оборвал её Олег, устало потирая переносицу.

– Пап, а в ВДНХ когда идём? – вдруг вспомнила Ксюша о главном и с надеждой в голосе спросила, и сильный огонёк предвкушения зажёгся в глазках: аттракционы, смех, сладкая вата. Но отец, который так и прилип к окну, будто на ней вся его судьба, быстро развеял эту надежду:

– Никаких ВДНХ сегодня.

– Ну пааааппп ...

Олег тяжело вздохнул, подошёл к дочери и взял её за плечи. Его взгляд стал серьёзным, почти тревожным, будто он готовился сообщить ей важную тайну.

– Ксюша, – произнёс он строго. – Сейчас придёт дядя Абрамович. Веди себя тихо, ясно?

Девочка нахмурилась, но кивнула, и папа вернулся к окну.

Вскоре, поза Олега заметно изменилась; плечи расправились, взгляд стал почему-то острым, почти хищным, а глаза как-то азартно заблестели; он стал выглядеть так, будто готовился к сражению, всматриваясь из окна кудато в угол двора. И там, из-за угла двора медленно вырисовывалась фигура: это была фигура довольно массивная, округлая, словно мягкий шар; это был пухлый мужчина с густыми бровями, со строгим потрфелем в руке; его звали Моисей Абрамович. Он неспешно продвигался по двору; в пухлых пальцах он держал листок бумаги с адресом дома Олега. Его взгляд, холодный и расчётливый, скользил по двору, как-то холодно оценивая каждый камень, каждую травинку. Для него этот двор был лишь лабиринтом, который нужно преодолеть, не привлекая внимания, и он так и шёл, будто попал в параллельный мирок, совсем не достойный его. Неподалёку неторопливо прогуливалась женщина с детской коляской; она не спешила, разговаривала по телефону, наслаждалась моментом. Но Моисей лишь мельком взглянул на неё, и его лицо исказила гримаса недовольства. «Как она может здесь ходить, будто ей это место по душе?» – казалось, читалось в его взгляде. Он ускорил шаг, устремился как можно скорее исчезнуть из этого чуждого пространства.

Олег наблюдал за ним из окна, и когда Моисей, наконец, нашёл нужный подъезд, Олег удовлетворённо протёр руки, и так, будто предвкушая начало какой-то важной игры. И он бросил через плечо короткую фразу:

– Ксюш, ты там с мамой не шуми, хорошо?

Голос его звучал напряжённо, будто он уже мысленно перенесся в грядущую бурю. Ксюша скромненько кивнула, не понимая причин этой внезапной серьёзности, и чуть зажалась всем телом, насторожилась, а Олег уже мчался к двери так, будто за ним действительно сейчас гналась сама судьба.

Раздался звонок! Олег рванул дверь, и на пороге возник он – круглый, словно лунная полнота, Моисей Абрамович. Его надежда, его шанс и испытание.

– Сколько зим? – Моисей расплылся в улыбке, раскинув руки, будто собирался заключить весь мир в объятия.

Объятия были краткими, и несколько обменов шутками, и они уже устремились в комнату, оставив Ксюшу на пороге тайны.

Девочка прижалась ухом к стене; теперь она ловила обрывки разговора, и для неё это были словно радиосигналы из другого измерения; слова для неё сливались в неразборчивый гул. А мать Ксюши, между тем, совсем не заметила гостя, она была погружена в свой собственный мир: третий час она обсуждала с подругой нюансы маникюра, будто это было важнейшее событие столетия.

Вскоре комната, где засели Олег и Моисей, превратилась для Ксении в какой-то театр абсурда, в лабораторию сверх-напряжения, где смешивались страх и надежда, ярость и ожидание; и девочка, затаив дыхание, наблюдала за этой драмой сквозь щелку двери. Моисей устроился у домашнего телефона, будто рыцарь у трона, и три мобильных телефона лежали рядом, как оружие наготове. «Зачем ему столько?» – крутилось в голове Ксюши.

Но истинное зрелище вскоре начало разворачиваться с отцом. Олег уже метался по комнате, как зверь в клетке: он то резко вскакивал, будто апокалипсис должен был наступить в следующую секунду, то бессильно падал на стул, будто только что преодолел марафонскую дистанцию, то застывал, весь напряжённый, как натянутая струна.

«Что это с папой?» – не понимала Ксюша; она никогда не видела его таким; он будто балансировал на краю пропасти, где каждый шаг мог стать роковым.

Моисей же напоминал бешенного дирижёра: короткий разговор по мобильному, затем бросок телефона на стол, будто это был ядовитый змей; потом мгновенный переход на домашний аппарат – резкие фразы; потом снова мобильный – и снова взрыв эмоций.

Ксюша чувствовала: происходит что-то важное, смертельно важное. Но что? Почему отец так волнуется, буквально дрожит, когда Моисей говорит по телефону? Почему лицо гостя искажается гневом каждый раз, когда он завершает разговор, швыряя аппарат, как ненужную вещь? Почему папа скрестит руки и начинает трясти ногой, словно пытаясь унять внутреннюю бурю, всякий раз, когда Моисей вступает в диалог? Да, здесь, наверно, решается чья-то судьба. Но чья? И какой ценой? Ксюша поняла одно – сегодня её дом стал ареной битвы, где ставки выше, чем кажется на первый взгляд.

Два часа всё тянулись, и Ксюша, не в силах больше выносить этого представления в комнате, пошла к выходу, и тихонько открыла дверь и вышла. Спускаясь по лестнице во двор, она поразилась: впервые за долгое время никто в доме не поинтересовался, куда она идёт! Обычно мама или папа минимум дважды, а то и трижды переспросили бы, проследили бы взглядом так, будто она могла исчезнуть в воздухе. А сейчас – абсолютная тишина, ни одного вопроса, ни одного обеспокоенного взгляда.

Во дворе девочка кружила вокруг дома. Она прошагала по знаковым маршрутам детства: мимо песочницы, где когда-то строила замки, потом вдоль ржавой качели, что скрипела даже от лёгкого ветерка, потом мимо заброшенного баскетбольного кольца. Но двор сегодня оказался пустым ни мальчишек из соседнего подъезда, ни девчонок, ни одного знакомого лица. Двор показался ей настолько пустым, что Ксюша и головы по сторонам поднимать лишний раз не хотела, под ногами у неё кажется жизни ощущалось побольше. И так она тихонько и монотонно навела там круги, почувствовав себя каким-то призраком, словно это место, как памятник для воспоминания какой-то далёкой жизни.

И через полчаса Ксюша, слегка озябнув, зашагала домой. На лестницах её одолевало любопытство: что же там происходит? Чем закончился этот странный поединок между папой и пухлым дядей Моисеем?

Зайдя домой, она осторожно, словно разведчик, приоткрыла дверь в комнату, и тут поразилась зрелищем. Перед ней развернулся настоящий спектакль триумфа!

Моисей буквально взмыл со стула, будто его подбросила невидимая пружина; его рука метнулась к руке папы, и последовало классическое и мощное «дай пять». Затем папа начал методично бить рукой по домашнему телефону, и его лицо сияло, будто он одолел великого врага.

– Да, да! Хорош! – теребил Олег с торжеством конкистадора, завоевавшего новый мир.

Кульминация наступила, когда папа плюхнулся на стул, взметнул руки вверх – точь-в-точь как спортсмены на финише – и проревел:

– Это ГОЛ! Это ГОЛ!

И комната наполнилась атмосферой победы. Моисей, уже раскрасневшийся и вспотевший, выглядел как боксёр после тяжёлого раунда. Олег распахнул окно настежь, впуская прохладный воздух и уличный шум, будто смывая следы битвы.

Тогда Ксюша, убедившись, что война окончена, решилась показаться.

– Кссююшенька, иди сюда! – голос папы чуть ли не прогремел, как фанфары.

Девочка бросилась к нему, и Олег, подхватив её, усадил на колени.

– Милая, послушай – начал он, и его голос стал вдруг мягким. – Эти Скелетики, в какое время они выходят из школы? Ты сможешь показать их дяде Моисею?

Ксюша растерянно огляделась; улыбка Моисея показалась ей слишком широкой, а взгляд папы слишком уверенным.

– Пап, ну на перемене, – протянула она. – А зачем тебе?

– Ксюш, передай Скелетикам важную новость. Они скоро станут звёздами! Мы снимем их в рекламе. Пусть заучат свою песенку вчетвером. Через пару дней мы с дядей Моисеем заберём их из школы. Ненадолго, не пугайся. Я всё им объясню во дворе.

Ксюша повесила голову, и потом как-то виновато подняла глаза и спросила:

– Пап, а если они не захотят?

Олег расхохотался, будто услышал самую смешную шутку в мире, и разделил этот смех с Моисеем, тот тоже хорошенько расхохотался услышанной глупости.

– Захотят-захотят! – пояснил Олег. Как это не захотят? Песенка же тебе так понравилась, а теперь представь вся страна услышит этот хит! Представь: они станут настоящими звёздами!

– Пап, но они же они же как бы принадлежат Иван Иванычу. Надо спросить разрешения.

– Спросим-спросим, – заверил её Олег, махнув рукой. – Ты об этом не переживай. Просто передай Скелетам мои слова. Пусть готовят текст песенки на четверых.

– Ну ладно, – вздохнула Ксюша.

И когда Моисей Абрамович, с уставшим, но удовлетворённым и победным видом, направился к выходу, там у двери, он обернулся и засияв как новогодний шар, и при этом чуть устрашающий своими густыми бровями в этот момент, бросил Олегу:

– Ух процентики, какие это будут процентики?! Вот так делают бизнес!

Волнение охватило Скелетов, словно электрический разряд, и их металлические кости затряслись в предвкушении, когда Ксения Петрова бросила им фразу, будто зажгла сигнальный факел:

– Хотите быть звёздами?

Ксюша сама едва понимала, что происходит, ведь папа обрисовал ситуацию лишь набросками, но сейчас, важно было передать слова и увидеть реакцию. А реакция был та ещё

– Да, да! Круть! – грянул хор голосов.

Скелеты подпрыгивали, и начиналась механическая буря от одного только слова – Звезда!

И Ксения, твёрдо следуя инструкциям папы, обратилась к Скелету-Дмитрию:

– Нужно переработать твою песню, но только теперь она должна звучать вчетвером.

- Без проблем. Засекай время. – весело сказал Скелет-Дмитрий.

И Скелеты уже кружились: Слава! Настоящая слава! Их имена прогремят на всю страну! О, как это было головокружительно!

Скелет-Татьяна носилась вокруг Дмитрия, как комета вокруг звезды, то и дело тыкая его металлическим пальчиком в плечо: – Дим, напиши! А, напиши же!

А Скелет-Дмитрий не мог сосредоточиться из-за её постоянных тычков и бросал в ответ:

– Да напишу, блин! Угомонись!

Но идиллию нарушила одна упрямая преграда: Кирилл. Вечером, он сидел в углу лаборатории, скрестив ноги, и наблюдал за суетой с ледяным спокойствием. Его ответ прозвучал, как холодный душ:

– Нет. Пока я не узнаю, что да как, никаких песенок.

В этот момент Скелет-Татьяна чуть не расплакалась; её металлические щёки будто дрожали от обиды, и она бросилась к Кириллу, размахивая руками:

– Ксюша говорит, просто надо спеть, и всё!

Но Кирилл даже не шелохнулся.

– Танюш, я сказал – нет. Сначала я поговорю с Ксюшей и с её отцом. Только тогда можно о чём-то думать.

СкелетТатьяна взорвалась:

– Я приведу сюда Ксюшу, блин!

Кирилл спокойно ответил на этот с нарочитой серьёзностью, будто наставник, читающий нотацию нерадивому ученику:

– Приведи!

И после недолгой паузы, в его голосе проскользнула ирония:

– Бизнесмены нашлись тут, видите ли. Хотят на наших трудах кошельки потолще сделать. Кошельки-то их постоянно беспокоят.

Но Скелеты даже не обратили внимания на рассуждения Кирилла. Они уже там, у себя в воображении, видели себя на вершине славы, представляли вспышки камер и аплодисменты.

«Да, – билась в их черепах мысль, – только бы познакомить Кирилла с Ксюшей, и всё будет тип-топ!»

А Скелет-Дмитрий не спорил, его металлические пальцы уже летали над листом и программировали код для звёздного рэпа. Он был абсолютно уверен: эти строки услышат по всей стране, и история их триумфа только начинается!

И вот, стоит большая перемена, денёк пасмурный и ветреный. Скелеты здесь, во дворе, они мечутся по школьному двору, и время от времени останавливаются, бросая взволнованные взгляды из-под пустых глазниц. Рядом с ними стоит Ксения Петрова, вся в ожидании, её глаза ищут что-то в окрестностях. Скелет-Юлия стоит дальше всех, гладя свою Черепаху-Скелета. Олег уже настоял на том, чтобы Черепаху взяли с собой. Как только Ксюша упомянула о металлической Черепахе, глаза Олега загорелись особым блеском. «Супер, пусть берут собой!» – воскликнул он с энтузиазмом.

Ну чтож, песенка на четверых уже готова. Скелет-Дмитрий склонил голову над листком бумаги, а металлический палец застыл в воздухе, словно антенна, улавливающая нужную тональность. Он без устали повторяет строчки. Среди Скелетов, особенно нервничает Скелет-Татьяна. Она дала Кириллу обещание: прийти в лабораторную вместе с Ксюшей и всё обсудить. Но из-за страха она не пошла на это. «А вдруг Кирилл откажет? Что тогда?» Надо просто спеть этот рэп Кирилл даже не узнает Из школы отпустят – ведь их забрали, это же уважительная причина! А когда песенка прозвучит по телевизору, пусть Кирилл сердится сколько угодно Будет уже поздно!» И эти мысли крутятся в её черепной коробке, пока внезапно Ксюша не прерывает этот внутренний монолог:

– Вон он, папа пришёл!

Ксюша указывает пальцем на дерево неподалёку. Через густую листву проглядывают два лица: одно для Скелетов уже знакомое, это Олег, отец Ксюши; другое – чуждое, пухлое, это Моисей Абрамович. Оба мужчины почему-то в чёрных очках – довольно нелепая деталь в этот пасмурный день. Они присели почти на корточки, внимательно наблюдая за Скелетами сквозь ветви. А ведь Кирилл точно так же следил за Скелетами через листву, но тогда день был солнечным, а мотивы совершенно другими.

Скелеты стоят немного в нелепых позах. Что делать? Подойти? Или может остаться на месте и заставить их сделать первый шаг?

Но Олег уже издаёт свист, а затем легонько шевелит рукой, и Ксюша улавливает сигнал.

– Идём, папа зовёт!

Скелеты переглядываются, будто спрашивая друг у друга разрешения. Скелет-Юлия на мгновение крепко прижала к себе Черепаху-Скелета, словно ища в ней опору, а потом громко предложила:

– А может, училок предупредить?

Да не бросил Скелет-Георгий.

Но тут Юлия подняла свой взволнованный металлический пальчик, попросив секундочку, а потом в темпе побежала обратно в школу, причём так, будто её кости пытаются спастись. Остальные Скелеты переглянулись и в унисон бросили ей вслед:

– Ну ты чего, блин?

– Я сейчас! – бросила Юлия через плечо, не сбавляя шага.

Как только Юлия оказалась в коридоре школы, она остановила первую же учительницу, и, к сожалению, ту самую, которая словно была готова сейчас метать молнии, вся раздражённая, с перекошенным взглядом.

– Слушайте, а можно ненадолго уйти это в лабораторию? – замялась Скелет-Юлия, подыскивая предлог. – Нас зовут по важному делу, можно?

Учительница ответила равнодушно и автоматически:

– Да идите.

Юлия чуть расслабилась, но тут же задала следующий вопрос:

– А директора можете предупредить? Ну, чтобы был в курсе

И следующая короткая реплика учительницы ударила как пощёчина:

– Директор пьёт!

Юлия отшатнулась. Теперь ясно, откуда такая раздражённость.

– Дада, наш Козловский начал пить! – повторила учительница с ядовитой интонацией, резко наклоняясь к глазницам Юлии, словно та сама подсадила директора на водку. – пить начал! Небось, там, в актовом зале, у него белая горячка была, когда скакал как сумасшедший!

И сказав это, учительница понеслась дальше, не желая больше видеть Юлию. А Скелет-Юлия, чуть постояв, медленно пошла к выходу.

Снаружи ей уже махали руками, и Юлия ускорила шаг. В последний момент к группе подбежала чуть взволнованная девушка Дарья – фанатка «Тату».

– А вы куда? – громко осведомилась она, с недоверием глядя туда, на листву.

Но Скелеты не захотели отвечать, и сделали вид, что не заметили и не расслышали её. Дарья срочно обратилась к Юлии, которая оказалась ближе всех:

– Слышь, Юль, я того мужика, ну того худого, кажется, знаю. Он нам с Викой предлагал сняться в рекламе для йогуртов – ну, точнее, не предлагал, а так, просто пошутил, что типа возьмёт.

И действительно, она узнала мужчину с журнальным лоском, который сейчас старался не привлекать внимания, спрятавшись за тёмными очками.

– Ага ну нам пора, потом поболтаем, – произнесла Юлия и поспешила к своим.

Дарья с той же тревогой провожала их взглядом.

Что же касается охранника «Прыщавого», то он всё это время даже не посмотрел в сторону двора. Только в самый последний момент он лениво повернул голову на двор, и тогда успел заметить, как Скелеты садятся в чёрный «Мерседес».

***

Скелеты стояли в тёмном помещении, идеально ровной линией, и каждый из них мысленно повторял одну и ту же фразу: «Стоим прям как перед Иванычем в лабораторной». Но нет, это была не лаборатория, тем более что всё вокруг напоминало какое-то лазерное шоу. Вокруг царил хаос из техники, и десятки телевизоров пялились на Скелетов, и свет от экранов плясал на их костях, да ещё и этот поток музыки: от резвых битов до надрывных гитарных риффов. Скелет-Юлия, крепко держа Черепаху-Скелета, не отрывала взгляда от пяти телевизоров, потихоньку превращавшихся в страшноватых мерцающих монстров, висящих на стене. «Зачем им столько?» – размышляла она, пока кадры на экранах сменялись с головокружительной скоростью. На одном из них мелькнула женщина, двигавшаяся в ритме музыки с такой экспрессией, что Юлия не могла понять: танцует ли она или бьётся в конвульсиях?

И тут, внезапно, раздался хриплый, радостный голос:

– Это наша новая пташка!

И Скелет-Юлия вздрогнула, когда из полумрака выплыл силуэт: это было нечто, что с большой натяжкой можно было назвать мужчиной. Его причёска напоминала петушиный гребень, а взгляд скользил по скелетам с насмешливой небрежностью. Он явно заметил, как Юлия заворожённо смотрит на клип, и бросил свой "жизнерадостный" комментарий в адрес женщины на экране.

В этой душной темноте с яркими вспышками света, Скелет-Дмитрий решился сделать робкий шаг вперёд, лишь бы немного подвигаться, но тут же был остановлен резкой, неуважительной командой:

– Эй, ты чего? На месте стой!

И Скелет-Дмитрий замер на месте. Потом из тени материализовался ещё один странноватый персонаж: черты лица его несли отпечаток далёких земель, а акцент выдавал происхождение: Киргизия. Он стал с каким-то чуть издевательским весельем кружить вокруг скелетов, и бормотать что-то про какой-то провод, а потом вдруг запел, и явно обращаясь к Юлии:

– Солнце моё, взгляни на меня.

Скелет-Юлия повернула голову; она не знала, что эти слова – отрывок из песни легендарного Виктора Цоя. А парень был просто живым воплощением кумира: та же поза, те же жесты, и та же внешность, одежда и причёска, всё один в один! Губы парня искривлялись в усмешке, и снова скользнув своим немного циничным взглядом по металлическим рукам Скелетов, он пропел:

– Мой порядковый номер на рукаве.

После чего ушёл. А Скелеты остались стоять под этим светом прожектора, который сползал с верхнего угла помещения. Сейчас, этот луч прожектора заставлял Скелетов вспоминать, как когда-то их очертания точно также выхватывал тусклый свет лампы, но в другом, пыльном помещении, в родной лаборатории Иваныча, где они также стояли в строю, с гордостью получая красные галстуки. Но хотелось встряхнуть эти воспоминания из своих черепов.

Снова проклятое ожидание. Уже хотелось сорваться с места, но «Известность Песня Сотни, тысячи ребят услышат нас! Они будут улыбаться, аплодировать, любить По всей Москве, по всей стране, а может, и дальше »

В какой-то момент, там, у двери на свободу, мелькнули фигуры Олега и Ксюши. «Они здесь, они с нами!» – пронеслось в костлявых головах, и стало намного легче.

Снова зашёл этот парень с ирокезом, и теперь уже что-то энергично сжимая в руках. Скелеты чуть наклонили черепа, пытаясь разглядеть, что там. Таблички? Да, точно таблички! Но какие! Это не те пыльные картонки с именами, что хранились в лаборатории у Иваныча. Эти сверкали, будто инкрустированные звёздами, и круто переливались в свете прожектора. Что же на них написано?

Парень начал поспешно развешивать светящиеся таблички с именами на Скелетов. Он развешивал их на костлявых шеях, не подозревая, что совершал тот же ритуал, что когда-то происходил в лаборатории гениального учёного. Но парень сделал это не так бережно и аккуратно, и осторожно, как делал это Иваныч, тогда ещё впервые подготовив и расставив в линию своих «детей». Он сделал это так, будто подошёл и положил инструкцию в коробку с пылесосом.

– Так, запомним имена? Раста, Стюша, Роник и Декс! произнёс парень.

Скелеты удивились, уткнув металлические подбородки в эти таблички. Но парень говорил так уверенно, и ещё и торопился, поэтому лучше ничего не говорить. И парень хлопнул в ладоши и сказал:

– Так, значит, поём как умеем! Всё по-старому, только теперь с этими именами. А Черепаху будем называть Пулей. Понятно? Она у вас – скоростная черепаха, летит как Пуля! Черепаха-Пуля.

- Она и вправду иногда летит как Пуля. – призналась Скелет-Юлия, и сама не зная, зачем, но все случаи необъяснимых полётов Черепахи-Скелета тут же возникли перед ней и будто сами озвучили себя.

- Вот и хорошо. – ответил парень, будто ребёнку с фантазиями, и даже не задумавшись. – Ну что готовы?

И Скелеты синхронно и мастерски изобразили то, как с волнением выдыхают, хотя волнение было, а вдоха и выдоха – нет.

Так и лились на Скелетов комплименты, когда уже поздно вечером, они ехали в этом чёрном «Мерседесе» обратно к школе имени Пушкина.

Олег, весь в облегчении, думал – «ну уже целый год никак нормальных лиц не находилось для этих творожков, сырков и йогуртов и песни исполнять не умеет эта молодёжь. Фух, эти Скелеты – это же ДжекПот».

- Декс, ты просто красавчик. – восклицал Олег за рулём. Молодцы ребята.

Дада, это ещё круче было чем в актовом зале. – добавила Ксюша, сидящая спереди, рядом с отцом.

Но Скелеты наши молчали, пока Олег говорил и говорил. А потом Олег своим восторженным лицом повернулся к ним, посмотреть в их глазницы, «что это они молчат так? Не рады что ли?» и своим азартным глазом прошёлся по металлическим, скромно сидящим фигурам на заднем сидении, и выдал шутку:

- Устали а? Да мы же не можем устать, ахах.

Шутка пришлась Скелетам ни совсем по вкусу, хоть и это была ни шутка, ведь они не могут устать; но Скелет-Юлия решила ответить: - Устали- устали!

И когда машина уже медленно подъезжала к школе, Ксюша сказала:

- Пап, чуть дальше, вон там этот институт, лаборатория, там.

- Нет, давайте мы тут выйдем. – чуть ли не хором бросили Скелеты. – просто походим чуть-чуть.

И Олег с Ксюшей не почувствовали волнения в голосе Скелетов. А что же будет, если этот «Мерседес» притормозит у здания института, и ктото их заметит, и передаст Кириллу? Там же Антон, и Алла, и этот уборщик Азамат

- Проветриться хотим? – опять усмехнулся Олег. – да уж, жарковато сегодня было. Ну ладно, летите. Как выйдет реклама, я дам знать. Ребят, правда молодцы!

Машина остановилась, и Скелеты медленно, будто стараясь быть незаметными, стали выходить; для них это было странно, они ещё никогда не прогуливались так поздно, ведь из лабораторной их Кирилл не отпускал. У них только: Лабораторная-Школа, Школа-Лабораторная.

- До завтра. – весело помахала им Ксюша.

И машина отъехала. Четыре металлические фигуры в тёмный, тихий, поздний вечерок чуть постояли в неподвижности, будто брошенные котята, и будь они людьми, они бы расслышали своё дыхание. А потом они осторожно двинулись в сторону здания научно-исследовательского института, и очень тихими, медленными шажками. Подходя к зданию, через эту непривычную темноту они стали вглядываться в родной рисунок на стене: зелёную черепаху в очках. И рисунок на стене, на этот раз, кажется, не излучал дружелюбия, напротив, кажется рисунок злился. Это из-за темноты, его физиономия будто стала суровой? Скелеты на миг остановились, металлические плечики ощутили сильную не уютность. Им показалось, что черепаха и впрямь сердится. Но, наверное, это из-за плохой видимости в темноте, эти контуры рисунка меняются. Но почему им так неуютно? Глаза черепахи точно не сердитые? Может в темноте Скелеты сами дорисовывают эти зловещие очертания?

Несколько раз Скелеты переглянулись, но сделали это очень быстро, будто неловко прятали друг от друга взгляды. Даже страшненько подходить к зданию ближе, ведь физиономия черепахи сквозь эту темноту действительно жуткая. Лучше не смотреть! Просто нужно двинуться к двери, и не смотреть.

И Скелеты зашагали дальше, по пути уже тихонько, шёпотом обсуждая то, что именно скажут Кириллу. И Скелет-Татьяна уже решила:

- Скажем, что решили прогуляться вечером, ни разу ведь не гуляли когда темно.

- Да, точно, мы же ни собаки, чтобы нас в лаборатории держать по вечерам. – заявил Скелет-Георгий.

И все четверо поняли: найдено отличное оправдание, и Кирилл уж точно поймёт.

Глава 19. Познакомьтесь, Ребята! Раста, Роник, Стюша и Декс

Всего несколько дней – а Россия уже, без преувеличения, захлёбывалась волной популярности рекламы «Скелетики». Экраны телевизоров заполонили четверо дерзких Скелетов-подростков: Раста, Роник, Стюша и Декс, а вслед за ними, то скользила, то летела странная Скелет-Черепаха по прозвищу «Черепаха-Пюля». И весёлые Скелеты горланили забавную песенку «Скелетик Я», а вокруг них в хороводе кружились йогурты, глазированные сырки и творожки, сдобренные кусочками желе. И с самого первого дня показа эта реклама стала вирусной. Подростки, едва увидев её, тут же превращались в маленьких диктаторов, направляя волю родителей в одно русло: – Блин, мама, хочу творожок с Роником! Ну пожалуйста, давай сгоняем в супермаркет!

И такие мольбы уже звучали чуть ли не по всей стране; песенка засела в них, как заноза; она уже прорастала в дворовых играх, звенела в беседках, сопровождала детские забеги и прятки. Девочки с упоением вживались в роли Стюши и Расты, мальчишки копировали Роника и Декса. Насколько же быстро эта эпидемия «скелетизма» расползлась по московским квартирам и перетекла во дворы, в парки, и практически в любые места скопления молодёжи.

В одном из московских дворов картина была типичной. Девушка, вообразившая себя Растой, с лихим смехом подбегала к подругам:

– Я Раста, и всё классно! – выкрикивала она, сверкая глазами. – От бешеного ритма у соседей поехала голова, ахах!

Её подруга, не отставая в сарказме, парировала:

– Какая из тебя Раста? Даже до Стюши не тянешь!

Неподалёку мальчишка, поправляя волосы усталым движением, усмехнулся:

– Ё, фанаты нашлись. Ну чё, погнали на коробку?

«Коробка» – так во дворе называли мини-футбольное поле. Но для девчонок, полностью погружённых в образы Стюши и Расты, это место, кажется, сейчас не подходило; и одна из них, не раздумывая, бросила: – Я в беседку! – и рванула вперёд.

Остальные, как по команде, устремились за ней. По пути мелодия из рекламы сплетались в весёлый гобелен звуков. Добежав до беседки, самопровозглашённая Раста устроилась на холодных железных перилах. Она демонстративно закинула ноги на грязный железный стол, в центре которого, почему-то, зияла огромная яма, и достала из кармана джинсовой юбки горсть орешков. Потом стала грызть их с видом королевы, устремила взгляд куда-то вдаль, и с гордостью произнесла:

– Брат сегодня вечером сгоняет за йогуртом. Он обещал.

Мальчишка, прислонившись к перилам, разглядывая её фигуру с широко раскрытыми глазами, фыркнул:

– Пфф Хочешь, я сейчас сбегаю за пару минут? Только деньги подбрось.

Девушка усмехнулась:

– Ага, сейчас!

Вторая девчонка встряла в разговор:

– А они уже продаются? Может, реально сгоняем, проверим? Тут недалеко супермаркет.

Но первая девушка гордо отмахнулась, причём бросив орешек чуть ли не в глаз мальчишке:

– Идите, мне неохота.

Затем вклинился в компанию уже второй мальчишка, только что подойдя к беседке; он уже слышал разговор и поэтому высказался:

– Да она просто боится, что увидит эту свою Расту на йогурте и не сдержится. Ещё и стащит этот йогурт, небось.

А девушка тут же осадила его:

– Здороваться надо.

– Ойой, – протянул мальчишка, изображая испуг.

– Чё «ой»? .

– Да ты реально заболела этими Скелетами. Но йогурты на вкус – точно фигня.

– Это ты – фигня. Сначала попробуй, потом базарь!

Да уж, и ни в одном только дворе шла такая защита Скелетиков от тех, кто всё же пытался казаться взрослее.

А что же Кирилл?

Он уже понимал, что его металлические дети теперь звучат по всей стране, их образы крутятся на экране, а имена становятся частью повседневной жизни. И конечно, сразу он это переварить не смог. В лабораторной, Скелеты, словно юные звёзды, в одночасье застигнутые врасплох славой, сидели на пыльном диване, виновато опустив свои черепа, и их металлические коленки энергично подрагивали в нервном ритме. Они не сводили глаз с Кирилла, который метался из одного конца лаборатории в другой. Кирилл одним из первых увидел рекламу по телевизору, и в этот момент от противоречивых эмоций никак не мог усидеть на месте. Но сейчас, слава богу, на лице больше виднелась теплота. Реклама пришлась ему по душе, и ещё бы, как тот ещё любитель рэпа, он не мог не оценить, как его «дети» – металлические создания – так быстро превратились в звёзд. Поэтому Кирилл уже быстро таял, и чувствовалось: ещё немного, и злоба уйдёт.

– Ох, я бы вас запер в этой лаборатории на полгода, клянусь! – смеялся он.

А Скелеты уже узнали, это же его особый язык – сначала сердитость, а потом подарки с роликами и скейтами.

– Ну мы правда боялись, что ты не отпустишь сняться, – робко проговорила Скелет-Татьяна, придавая своему голосу как можно больше детского.

Кирилл продолжал мерить шагами лабораторию, сдерживая ярость от понимания того, что Антон, всё-таки, монетизировал творения его отца.

В этом ты был прав, папа, только деньги, больше ничего. – шептал Кирилл, воссоздав перед собой образ Иваныча, и словно разговаривая сейчас с воображаемым отцом, будто тот стоял перед ним. – да, это всё Запад, и нас приучают стать полностью материальными. Это же их высшая ценность доллары . смысл жизни .

Кирилл вспоминал слова Иваныча про капиталистический мир, и сейчас впервые соглашался с ним уже на все сто.

– Да, там бы ты не смог жить, – произнёс Кирилл, продолжая мысленный диалог с отцом. – Хотя таких учёных, как ты, по пальцам пересчитать. Но ты прав. У них всегда так было. А теперь и у нас началось Уже сильно не отстаём. И это от них пришло

Скелеты внимательно следили за сменой эмоций на лице Кирилла. Они знали: когда он улыбнётся своей фирменной улыбкой – такой широкой, – они окончательно прощены.

А пока они мысленно репетировали свою «премьеру» в школе. Они представляли, как коридор школы имени Пушкина превратится в красную голливудскую дорожку, где каждый шаг будет встречать аплодисменты и восхищённые взгляды, и с каждой такой воображаемой картинкой металлические коленки подрагивали всё сильнее.

***

Да, школа встретила Скелетов настоящим ураганом. Как только они показались у входа, первый этаж превратился в арену безумного карнавала. Мальчишки и девчонки, как участники флешмоба, размахивали руками, кружились вокруг Скелетов, толкались, выкрикивали фразы из песни – те самые, что ещё вчера звучали в актовом зале, а потом ворвались в их жизнь с телевизионных экранов. Металлические герои продвигались по коридору буквально по сантиметру; плотная толпа подростков, будто живая волна, с трудом пропускала их вперёд. И это действительно было похоже на триумфальный проход звёзд по красной дорожке, только покруче, ведь вокруг было тесно и стояла давка. Каждый из Скелетов выдвигался в центр, пытаясь привлечь внимание полностью к себе: Раста ходила медленными шажками, держа металлический подбородок высоко, и видя только потолок школы; казалось, её не сдвинуть с места, словно её металлические ноги весят тонну, и она с трудом ими передвигается, делая одолжение публике. Декс наклонялся, шустро перемещался, умудрялся легонько подпрыгивать, даже в такой тесноте, и ловко бросал на толпу подростков свои рэп-жесты металлическими пальчиками; Роник, пожалуй, совсем не следил за собой, шёл неуклюже, покачиваясь, просто ударялся об друзей и куда его носило, туда и носило, он лишь разинув металлическую челюсть глядел на своих фанатов, думая о том, что такого не мог и представить. А вот Стюша, как и всегда, выглядела скромнее всех, шла сзади, опустив череп, и лишь время от времени поглядывая на тянущиеся к ней руки, и свою лёгкую улыбку скрыть не могла; и конечно, теперь она прижимала к себе ни черепаху-скелета, а звёздную черепаху-пулю, а такую звезду она теперь так просто из рук не отпустит, пускай хорошенько попросят; хотя Стюша не забывает, что черепаха может снова полететь, и как раз пулей, поэтому держать её надо крепко, но если уж сильно попросят, лучше разрешить поиграться, а то обидятся

Учителя наблюдали за этим хаосом издалека, кто-то с тревогой и недоумением, кто-то даже с восхищением. Многие из них не могли решить: радоваться ли тому, что их «металлические школьники» проснулись знаменитостями, или тревожиться. В углу, у окна, две учительницы вели тихий диалог:

– Моя Лизочка с утра только и делает, что ждёт, сколько раз повторят эту рекламу! Не оторвать её, – с лёгкой досадой произнесла одна.

– Звёздами стали, видите ли! – фыркнула другая. – Пусть лучше по новостям передают их - ээ - подвиги, как уроки срывают и со школы сбегают. И что за имена, а?

– Да уж, – вздохнула первая. – Ещё и в кино, небось, начнут сниматься.

– Вот пусть в «Ералаш» идут – там им и место. А не у нас в Пушкинской!

Они говорили и покачивали головой, показывая – «ай яй яй».

А Скелеты всё ещё с трудом продвигались вперёд, и шли уже все ровно, почти церемониально, будто модели на подиуме. Время от времени кто-то из них вдруг делал пару характерных движений из рекламы, и волна восторга среди сверстников взмывала ещё выше.

– Декс, ты самым крутым был! – доносилось отовсюду.

– Стюша, а ЧерепахаПуля – это же вообще огонь!

Прежние имена исчезли, словно их никогда и не было. Теперь существовали только Раста, Роник, Стюша и Декс – четыре символа новой школьной реальности. Это был их звёздный час, их триумф.

Днём, как только уроки окончились, Скелеты просто умоляли одну из учительниц, ту самую Фаину Михайловну, которая когда-то потеряла Скелета-Юлию во время похода в Зоопарк, вместе с группой желающих, - среди них в основном оказались младшеклассники, - поехать, развлечься в ВДНХ; тем более, что этот праздник, - их звёздность, - нужно как-то отметить.

И вскоре Раста, Стюша, Роник и Декс уже задорно гуляли по дорожкам на ВДНХ, наслаждаясь тем, как их узнают и узнают, буквально везде. Они покружились и попрыгали у самого края гигантского фонтана «Дружба народов», в чьих золотых струях и брызгах отражались и сверкали ещё ярче, и радостно ловили эти золотые брызги своими металлическими телами. Какие-то смелые супруги с ребёнком тут же поймали Роника за металлическое плечо, и вся семья застыла в улыбках перед объективом; мокрый череп сиял на фоне брызг фонтана, а маленькая девочка старательно растягивала рот, пытаясь изобразить такую же широкую улыбку, как у Скелета. Многие детишки почти плакали, когда родители крепко держали за ручонки и не отпускали к Скелетам – «мало ли, металлические всё-таки». Скелеты же сами напрашивались ко всем подряд, и ко взрослым, и к детям; в первые секунды они чуть ли не наводили ужас на отдыхающих, подбегая к ним, искря весёлой энергией из металла, и их черепа заставляли людей сперва подумать, что на них летит смерть, что настала их пора и смерть пришла их забрать, просто видимо пришла очень ликуя и хулиганисто, вылетев откуда-то из кустов. А когда люди успокаивались и узнавали недавно появившихся звёзд рекламы, то начинали просить автографы и щёлкаться в обнимку с черепами. Скелеты же сами настаивали на автографах. И бедная же учительница Фаина Михайловна, которой теперь надо было удержать эту группу в таком огромном лабиринте как ВДНХ; особенно она конечно же не спускала глаза со Стюши.

– Стюшечка, ну на этот раз надеюсь не потеряешься, - подшучивала она.

– Ну, если тут есть Квас, всё может быть, - в ответ шутила Стюша.

После прогулки по тенистым аллеям, где сквозь зелень мелькали белые колонны старых советских павильонов, группа подростков со Скелетами и учительницей остановилась у пластмассовых столиков и стульчиков, которые стояли посреди дороги, как открытое кафе, рядом с яркими клумбами и весело шумящей листвой светлого лесного массива. Учительница наконец присела, рукой подзывая всех поближе, но тут подростки столпились рядом друг с другом, и стали смотреть куда-то вверх, как будто заметили летящий на них метеорит. А уши прямо заволновались. Это был звук аттракциона, и здесь, на стыке старого парка и новой футуристической зоны, этот гул казался особенно диким. У подростков затаилось дыхание, когда они подняли любопытные глазки на эту чудо-карусель, которая возвышалась далеко за кронами деревьев и которую они и не сразу смогли увидеть, поскольку уж слишком высоко она крутилась. Скелеты в первую очередь ахнули своими глазницами. Там, в вышине, в бескрайней синеве, над шпилями ВДНХ, и будто уже в облаках, парили крошечные белые сиденья. Все застыли, почувствовав, с какой же сумасшедшей скоростью они летели по кругу. Солнце светило, и разглядеть эти белые летящие сиденья было сложно, они проносились там сквозь ослепительные лучи, вспыхивали яркими искрами и растворялись в вышине, словно уносясь в облака.

- Круууто. – хором бросили Раста, Роник и Декс. И только Стюша чуть опустила череп и крепче прижала к металлической груди свою Черепаху-Скелета-Пулю, будто побоялась. Подросткам в глаза бил этот ослепительный солнечный луч, и они отводили лица, щурились, но желание испытать этот полёт уже бросало их тела в дрожь. Скелеты же держали свои глазницы вверху, естественно не щурясь от лучей, и разглядывали, как башня аттракциона плавно кренилась то влево, то вправо, ломая линию горизонта.

- О боже ты мой. – бросила учительница Фаина Михайловна, когда, облокотившись на стульчик, только подняла туда глаза и увидела это зрелище; а потом чуть прикрыла уши, её стал раздражать этот сплошной, даже затихающий в облаках гул подростковых криков, которые шли сквозь свист ветра и звучали будто из самих же облаков.

В этот момент Стюша тихонечко присела у круглого пластмассового столика, положив на столик Черепаху; по её глазницам чувствовалось, как ей стыдно вдруг пойматься на испуге от этой карусели, и кажется, Фаина Михайловна, следившая за ней, уловила эту стыдливость. Подростки уже помчались туда, к карусели поближе. Один из мальчиков, который остался, вскоре сел к Стюше за столик, прямо перед ней, и улыбаясь до ушей, хихикнул и бросил ей:

- Стюш, там училка правда думает, что ты опять потеряешься.

Но Стюша видимо не хотела сейчас болтать и устремила свой череп в бок; потом её глазницы снова привлекли страшные летящие в облаках стульчики, и тот дальний визг, по которому она не могла понять – они веселятся или в ужасе? Мальчик, заметив, куда она уставилась, тут же весело сказал:

- А знаешь я на такую уже садился.

Тут Стюшу это заинтересовало и она спросила:

- И как?

- Да словами не передать, это вообще ... - облизнулся мальчик, а потом его глаза чуть округлились, когда на ум пришло воспоминание, и он, оглянувшись, чуть тише, добавил: кстати там случай был у нас в парке, когда короче стулья эти сорвались . Несколько подростков, вообщем, погибли.

Глазницы Юлии расширились, и она притухла, и череп точно почернел.

- Чё реально? – дрожащим и тихим голоском произнесла она.

- Ага. – ответил мальчик.

И тут сзади послышались какие-то счастливые возгласы, - это ребята снова прибежали, вместе со Скелетами, и похоже с какой-то супер-новостью.

Фаииина Михайловнаааа, нам разрешили бесплатно покататься разок, ради Расты, Стюши, Роника и Декса, это типо подарок новым звёздам. Сказали, что весь класс может разок.

Учительница начала противиться, но когда вокруг неё заплясали Роник, Раста и Декс, вместе со взбесившимся подростками, кружа ей голову своими мольбами, она махнула рукой, взявшись за лоб: ладно, ладно, бог в сами, но если стошнит, чтобы парк тут не портили вашими рвотами.

И тут послышалось:

- Стюш, идёёммм.

Скелеты и подростки торопливо начали призывать Стюшу. Плечики Стюши зажались, она захотела стать незаметной. Сидящий перед ней мальчик резко встал, раздвинул руки с широкой улыбкой и проговорил:

- Да не бойся ты, ничего не случится, ты чё? Да это просто там карусель старая была, ты чё реально испугалась?

Но черепок Стюши будто ещё сильнее почернел.

- Да блин Стюш, эти цепи железные, невозможно чтобы сорвались. Они блин металлические, как и ты, ахах.

«Моя жизнь зависит от цепочки» - пронеслось в черепе Стюши.

Но тут призывы стали настолько громкими, и недовольство таким бурным, что Стюше пришлось своими подрагивающими металлическими ручками взять черепаху и пойти к ним. И как она встала, тут же все громко обрадовались.

Перед тем как пройти к стульчику на цепи, Стюша выслушала шутку от толстопузого мужчины, смотрителя аттракциона, который заметил, как металлические плечи Стюши будто меньше, чем у остальных Скелетов, будто их сделали по уже, да ещё и кажется трясутся, и она еле держит эту свою металлическую черепаху.

Давление не подскочит девочка-робот? – какой-то свиной физиономией произнёс мужчина. - Вон твои приятели живые и то не боятся.

Стюша молчала, опустив череп, и мужчина добавил:

- Черепашка твоя ангел-хранитель, всё хорошо будет.

Когда всё началось, цепи натянулись до предела, унося маленькое сиденье в самую гущу тех облаков, пока земля внизу начала превращаться в размытое пятно. Карусель неслась с бешеной скоростью, и ветер с диким воем прошивал пустую грудную клетку Стюши, заставляя тонкие металлические рёбра панически звенеть. Она крепко держала Черепаху-Скелета, вместе с ней застыв от ужаса. И, пожалуй, только солнечный свет мог чуть ослепить её глазницы, стереть картинку, и на это Стюша надеялась. Но на крутом вираже карусель резко наклонилась влево. Конструкция скрипнула, и без-векий взгляд Стюши швырнуло прямо вниз. Ей пришлось увидеть крошечные, размером с муравьев, точки людей и деревья, превратившиеся в едва заметные травинки. Из-за этого наклона она остро почувствовала, что падает в эту бездну, - будь у неё сердце, оно было забилось, чтобы дать немного выхода этой панике, - и весь страх остался заперт в безмолвном металле. И самым страшным были глаза. Точнее – их отсутствие. В этот момент она больше всего на свете хотела стать человеком – просто чтобы опустить веки. Другие подростки на соседних сиденьях кричали и закрывали глаза, полностью отгораживаясь от высоты. Ей же прятаться было нечем. Черные, распахнутые настежь провалы глазниц насильно вбирали в себя и эти крошечные деревья внизу, и несущееся навстречу небо. Но она терпела и до последнего момента крепко держала черепаху в дрожащих металлических ладонях, которая тряслась вместе с ней.

***

Прошла неделя, и Скелеты уже не осмеливались спокойно выйти на улицу – их ждала толпа подростков у здания научно-исследовательского института; это были настоящие юные фанаты, мальчишки и девчонки, размахивающие плакатами с изображениями звёздных Скелетиков; большинство из этих шедевров были созданы вручную, и с таким старанием. И этим ранним утром толпа ребят страстно выкрикивала имена своих кумиров; они знали, что Скелетики учатся в школе имени Пушкина, что обитают в научно-исследовательском институте, и что выйдут без телохранителей.

Уборщик Азамат, измотанный их шумом, уже ворчал:

– Я полицию сейчас вызову, надоели уже!

Алла и Антон, только-только очнувшиеся у своих рабочих столов, морщились, глотая горький кофе, и на их лицах читались две эмоции: облегчение от того, что Иваныч уехал на дачу и не мучает их симфониями Хачатуряна, и одновременно, раздражение от новой напасти. Теперь поклонники громко пели песенку Скелетиков, и Алла с Антоном раздражённо хватались за головы, безнадёжно пытаясь сосредоточиться на работе, и бросали гневные взгляды в сторону лабораторной. Там, по их мнению, скрывался главный зачинщик всего этого безумия – Кирилл. Он не выглядел таким раздражённым, как его коллеги, но в его глазах читалась растерянность: как справиться с этой ордой фанатов? Выгнать их? А вдруг от восторга они разнесут эти металлические фигуры?

В тот же момент, Раста, напротив, излучала энтузиазм по всей лабораторной; её металлические коленки буквально вибрировали от предвкушения встречи с поклонниками.

– Да ничего не будет! – воскликнула она. – Я им автографы раздам, ахах!

А потом Декс, не выдержав, сорвался с места и пулей промчался через лабораторию, и в одно мгновение оказался у окна. Для бушующей толпы снаружи это было сродни чуду. В пыльном, почти непрозрачном окне вдруг мелькнул череп!

– Вон он! – истошно закричал один из подростков, метнув палец в сторону окна. И мгновенно все головы повернулись в ту же сторону. А окно грязноватое, но череп там точно мелькает, теперь Декс то появляется, то исчезает, и словно завеса тайны, прячет и открывает свой черепок, играя с толпой как кот с мышкой, он быстро убирает череп, а затем вновь позволяет ему появиться, маня поклонников, как сладкой загадкой. И эта игра только подлила масла в огонь: подростки ринулись к окну, шумно толкаясь и перекрикивая друг друга. Их руки потянулись к стеклу, которое, казалось, не мыли со времён Советского Союза. Они хотели стереть пыль, чтобы разглядеть череп по чётче.

Тогда терпение Азамата лопнуло, и с угрожающим лицом он бросился к Дексу:- Брысь от окна!

Уборщик не побоялся пойти на металл с кулаком, и пару раз ловко увильнувшись от боксёрских выпадов, Декс с хохотом побежал обратно в лабораторию. Азамат распахнул окно, высунул лицо, и перед подростками появилась мягкая комичная физиономия, искажённая попыткой выглядеть устрашающе.

– Сейчас полицию вызову! – проревел он.

Но толпа только развеселилась; полетели шуточки. Осознав, что его грозный вид не производит должного впечатления, Азамат демонстративно достал мобильный телефон, показав пальцем, что сейчас будет набирать номер. И это сработало: толпа начала рассеиваться.

Уроки шли своим чередом, хотя в школе имени Пушкина уже давно забыли, что такое нормальная учёба. На каждом занятии Скелеты устраивали представление: если креатива хватало – шоу, если нет – просто срывали урок, превращая класс в арену всякого молодёжного безумия.

Сегодня Скелетиков ждал сюрприз. В какой-то момент, недалеко от школы, там на горизонте, словно декорация к голливудскому фильму, показался знакомый «Мерседес», это был Олег.

Охранник Прыщавый, обычно равнодушный ко всему на свете, вдруг немного оживился, и его тусклый взгляд впился в приближающуюся машину – ту самую, куда, как он помнил, подсаживались Скелетики, и после чего, очень быстро, стали какими-то звездюлями. Сегодня, летя по трассе, Олег разглядел несколько баннеров и плакатов, на которых его Скелетики протягивают москвичам йогурты, и сам с трудом верил, как же идея со Скелетиками превзошла даже его ожидания. А теперь ему показалось, что здание школы им. Пушкина светится таким же ярким плакатом. Олег не видел школы, а видел там огромный широкий баннер со Скелетами, в вихре денежных купюр, который так и светится и сам притягивает его машину. И Мерседес приближался к школе с поистине королевским размахом; он не просто ехал – он позировал, медленно притормаживая в самом эффектном месте, где его могли увидеть все, кто переступил бы порог школы. Когда машина остановилась, Олег задержался внутри и погрузился в ритуал самолюбования. Боковое зеркало превратилось в его личный алтарь: он любовно разглаживал аккуратно уложенные гелем волосы, поправлял свой фирменный лёгкий шарф, который надел несмотря на тёплую погоду, и лишний раз распылял духи; лёгкими, почти танцевальными движениями он доводил образ до совершенства. И когда, наконец, собственное отражение удовлетворило его, губы сами собой изогнулись в улыбке, хотя Олег пытался сохранить серьёзность. Но как тут сдержать восторг

Затем он гордо вышел из машины. Прыщавый внимательно следил за каждым его движением, словно за танцем экзотической птицы. Олег будто чувствовал на себе взгляд самого Александра Сергеевича, с нарочитой медлительностью вчитываясь в название школы, и казалось, своей высокомерной походкой самоутверждался перед великим поэтом. Странное поведение для человека, чья дочь учится здесь, но сегодня Олег был другим – не просто отцом, а успешным продюсером, чьё имя гремело в мире йогуртов. Скелеты принадлежали ему, и он это демонстрировал. Он приближался к школе: воздушные шаги, прямая спина, высоко поднятый подбородок. Охранник мысленно уже швырял в него свою любимую чашку чая – настолько самодовольным казался этот «петух».

Тем временем перемена уже взорвала коридоры шумом и смехом.

Олег толкнул дверь с театральным пафосом, толкнул как человека, который осмелился встать у него на пути, и вошёл властно и уверенно. По охраннику он лишь быстро прошёлся взглядом, как по предмету, но внутри сильно ужаснулся, сколько же прыщей на этом предмете; какой же он прыщавый, и ведь не зря дали ему прозвище.

– Вы куда? – рискнул окликнуть его Прыщавый, хотя Олег прошёл уже далековато. Подростки, кружащиеся на первом этаже, поглядывали на него широкими глазами, «Надо же, какой крутой!». Они замечали только детали: причёску, шарф, безупречный образ. Но этот образ резко контрастировал с обшарпанными стенами школы, словно король случайно забрёл в деревенскую избу.

Громко, будто обращаясь к невидимой аудитории, Олег провозгласил:

– Где мои Скелетики?

Его взгляд скользил по толпе подростков, словно по полчищу муравьёв. Родной Ксюшечки на первом этаже не оказалось. И вдруг среди моря живых лиц мелькнуло ни менее живое, но металлическое личико, это Раста! Как хорошо совпало, именно с ней Олег и хотел бы переговорить, ведь она выделяется среди Скелетов своей активностью и амбициями.

– Раста! – позвал Олег, махнув рукой.

Раста, словно пойманная светом прожектора, взметнулась в прыжке от восторга к нему. А неподалёку замер Пельмень, на этот раз без Вовы и Юры; он стоял и наблюдал с ярко выраженным интересом, и его взгляд говорил: «Вот это удача – Раста удостоилась внимания крутого мужика!». И он навострил уши, готовясь ловить каждое слово. Когда Раста притормозила перед Олегом, тот сделал вид, что ужасно спешит, и сразу перешёл к сути:

– Расточка, передай остальным: у вас скоро выступление в торговом центре «Охотный ряд»! Ух, местечко прямо для вас! Сделаем настоящую охоту за бабками, да? Ахах! Просто зажгите вчетвером. Я уже всё устроил. Ваши самые ярые фанаты будут там. И, кстати, будет конкурс – кто лучше всего спародирует вас, получит автографы, плюс диски с песенкой и бесплатные йогурты мешками!

Раста подпрыгнула почти до потолка:

– Ооо! Да-да, надо только Кириллу сказать.

Но тут по всему этажу прошипел салют, это был смех Олега, и этот смех моментально превратился в лошадиное ржание, а его лицо приняло лошадиные очертания. И кажется, он что-то хотел сказать насчёт Кирилла, явно хотел подшутить, но Раста быстро сменила тему, на более для неё восторженную:

- Круто, бесплатные йогурты мешками, а нам тоже достанется?

Олег на секундочку удивился: «Скелет не может есть йогурт!», но мастерски скрыл замешательство:

– Да какие там йогурты, это для них. А вам – куча карманных денег! Сможете опустошить весь буфет!

В этот момент, уши Пельменя увеличились втрое и взметнулись вверх, будто радар, уловивший важный сигнал.

– Блин, чё правда? – воскликнула Раста с ноткой растроганности. Потом она зависла на мгновение, впитывая новость, и затем добавила: – Кирилл никогда столько не даст.

– Да я ради вас, моих Скелетиков, на всё готов! – провозгласил Олег с пафосом.

И теперь лицо Олега окончательно изобразило лошадиный восторг: рот распахнут, глаза пустовато сверкают, а зубы не смыкаются, и остаётся только языку выползти, и в таком положении замерла его тупая радость.

Потом Раста подняла на него свои чуть виноватые глазницы и произнесла:

– Но он нам скейты и ролики подарил.

– Расточка, Кирилл ещё не знает, какие приключения мы тут устроим! Какие скейтики! Мы скоро ...

И тут речь Олега оборвалась, внезапно коридор пронзил голос, похожий на пьяный рёв дикого зверя. Половина школьников подпрыгнула от неожиданности. Это был директор Семён Козловский. Но сегодня он был неузнаваем: вместо привычного голоса – алкогольное рычание. Такого Козловского школа ещё не видела, даже в самые безнадёжные времена, если не считать его дикий танец в актовом зале.

– Ты кто такой? – рявкнул директор, сверля взглядом прямую спину Олега.

Олег даже не пошатнулся, только спина чуть задрожала в немом удивлении: «Надо же, что обитает в этих джунглях?»

– Я тебя спрашиваю, жираф в шарфе! – не унимался Козловский, наращивая громкость.

Олег медленно обернулся и столкнулся взглядом с шатающейся фигурой директора. Алкоголь превратил Козловского в подобие заводной игрушки, его трясло и мотало из стороны в сторону.

– Что это с ним? – рассмеялся Олег, указывая на Козловского, как на экзотическое животное, вырвавшееся из клетки и пугающее посетителей зоопарка. «Как его загнать обратно в клетку? Точнее, в кабинет?».

– Это директор, – шёпотом пояснил Пельмень, но его голос утонул в общем шуме.

– Я разговариваю со своими Скелетиками, – невозмутимо заявил Олег. – Я их продюсер.

– Это тебе не бизнес-центр! И это не твои Скелетики, жираф чёртов! – Козловский наступал, как пьяный самурай, готовый к атаке. Ясно, что он совсем не осознаёт своих действий. И забавно, что Козловский называет Олега – Жирафом; видимо, в пьяном угаре немного высокий и худощавый продюсер казался ему ещё выше и тоньше.

– Он начал пить, ахах, – поделилась Раста. – Вся школа знает.

– Катись отсюда! – взмахнул рукой Козловский.

В этот момент учителя, только что прибежавшие на шум, бросились к директору, обняли его и стали останавливать руками, и стали бросать на Олега взгляды, полные извинения: «Простите нас, уважаемый мужчина, наш директор сегодня не в себе».

Олег так и не понял, за что удостоился такого нападения, но видимо – «белая горячка». И от греха подальше, он поспешил к выходу, сказав Расте, что приедет ещё раз, но уже поговорит со Скелетиками во дворе. И напоследок подмигнул Расте. Раста поняла: впереди ждёт крутое, незабываемое выступление в «Охотничьем ряду».

Прошло всего пару уроков с того безумного момента, когда Семён Козловский, по всей видимости охваченный «белой горячкой», выгнал Олега. Учителя, словно пожарные, бросившиеся тушить пламя, сумели немного успокоить его, и не стали спорить – мудрое решение, лучше пусть бурлит в стенах кабинета, без опасности для окружающих.

Но вот наступила очередная перемена – снова время хаоса и веселья. Четверо Скелетов, словно озорные духи, носились внизу, то и дело поддразнивая бедного охранника Прыщавого.

А затем, в этом водовороте, всплыл Семён Козловский. Сейчас, он выходил из школы, в сопровождении двух фигур в строгих костюмах. Эти незнакомцы – вероятно, представители Министерства – выглядели через чур серьёзно; их лица не знали улыбки, а позы излучали холодную строгость, и создавалось впечатление, что они явились с какой-то тайной миссией – проверить не только школу, но и самого Козловского. А Козловский, со стороны, выглядел как генерал, осматривающий поле боя, и кажется, директор был готов к битве, ведь, как ни удивительно, за какие-то пару часов он сумел трансформировать себя из разъярённого вулкана во внешне образцового руководителя. Его походка стала ровной, будто он маршировал по плацу, а спина прямая, взгляд невозмутим – настоящая картина директорского достоинства. Но всё же сопровождающие его мужчины чувствовали неладное в Козловском, уж слишком искусственно он так держится на ногах, и явно старается придать себе внушительный, презентабельный вид.

Во дворе, директор уже проводил рукой по фасаду здания, произносил свою речь, стоя у входа школы в позе, излучающей искусственную уверенность – как у актёра, забывшего текст, но продолжающего держать лицо. Видимо, он рассказывал о каких-то архитектурных проблемах, а те двое, слушали его, скрестив руки и сохраняя ледяное спокойствие. Очки, висящие на груди Козловского, казались последним штрихом этого театрального образа – директорский аксессуар, призванный подчеркнуть его значимость.

Но речь Козловского нарушил резкий звук – щелчок фотоаппарата. Один, другой, третий Козловский резко обернулся. Неподалёку стоял мужчина в чёрном – рубашка, очки, кепка. Он щёлкал затвором с маниакальной скоростью, будто каждая секунда была золотом. Его объектив жадно ловил Скелетиков, резвящихся на первом этаже. И глаза Козловского вспыхнули, как угли в костре. Он мгновенно распознал угрозу: этот фотограф превращал его школу в сцену для папарацци, а Скелетов – в звёзд шоубизнеса!

– Эй! – рявкнул директор, ринувшись к мужчине с фотоаппаратом.

Но фотограф лишь ускорился, словно вызов Козловского подстёгивал его.

– Эй, что ты делаешь?! – громче прогремел голос Козловского.

Но фотограф теперь щёлкал ещё быстрее, понимая, остались на его работу лишь считанные секунды.

И тогда Козловский окончательно взбесился.

– А ну проваливай отсюда, пока я тебе камеру не разбил! – проревел он, вновь погружаясь в пучину ярости, столь знакомую по инциденту с Олегом.

Фотограф отреагировал с ловкостью циркового артиста, он отпрыгнул от школы, словно кошка, застигнутая врасплох; но даже в этом бегстве он не утратил профессионализма, и несколько кадров успели запечатлеть «звёздных Скелетиков», беззаботно играющих у стеклянной двери.

Козловский продолжал смотреть в след убегающему фотографу, продолжая испускать злость, пока тот не исчез из поля зрения. Тогда директор вернулся к двум мужчинам в костюмах, которые всё также стояли невозмутимо.

– Вы уж простите, – выдохнул Козловский, пытаясь вернуть себе облик мудрого руководителя. – Понимаете, эти наши роботы Они такие знаменитые! У нас в рекламе снимаются. И видите, кому ни лень, пытаются их сфотографировать. Но вы не волнуйтесь, я школу ни за что не дам превратить в подиум!

Глава 20. Идол на Валуне и Листы Бориса

– Так, ребята, гроза! Гроза! Сейчас молния ударит! Назад-назад!

Голос учительницы Галины Дмитриевны еле слышался под внезапным грохотом неба, в смехах и торопливых разговорах учеников, и в общем шуме взрослых, спешащих и толкающих друг друга. А веселее всех, казалось, приходилось Скелету-Расте. Уже утром она получила точную дату от Олега, по поводу предстоящего выступления в Охотничьем ряду, и хоть и она ещё ни о чём не сказала Кириллу, а только передала новость остальным Скелетам, её предвкушение кружило ей металлическую голову с утра.

А сегодня, класс, в котором и училась Раста, отправился на экскурсию в Третьяковскую галерею. К группе присоединились также Борис Макаров и Пельмень. Учительница вела их в галерею с большой охотой, но планы рухнули в одно мгновение. Небо раскололось надвигающейся бурей, и дождь хлынул так, словно прорвалась небесная плотина, и теперь дождь уже лил как из ведра. Учительница в панике звала весь класс собраться вокруг неё в плотное кольцо, и лихорадочно искала укрытия, бросая взгляд то на станцию метро, то на кофейню неподалёку. Раста же, напротив, почти ныла:

– Ну, Галина Дмитриевна, слегка дождик польёт и кончится.

И у неё были причины для беспокойства, ведь неподалёку крутилась огромная группа взволнованных подростков. Это были явные фанаты, они безошибочно узнали «Скелетика» из рекламы йогуртов, и теперь не отрывали от Расты восторженных взглядов; они беспрестанно махали руками, выкрикивали её имя, а дождь теперь лишь подстёгивал их азарт, делал атмосферу ещё более безумной.

Раста чувствовала этот адреналин своими костями, и совсем не боялась того, что суета вокруг казалась калейдоскопом лиц, движений и звуков, в котором можно было исчезнуть в одно мгновение. А глаза учительницы всё судорожно метались от одного ученика к другому: – Сюда-сюда, я долго ждать не буду!

Стоит сказать, что ещё до того, как небо разорвала первая молния, Раста стала центром всеобщего внимания. Ещё по пути в галерею, поклонники – и подростки, и даже взрослые – бросались к ней, как мотыльки на свет; они хотели автографов, объятий, хотели хотя бы мгновения рядом со «звездой». И Раста не сопротивлялась, а напротив, ещё больше светилась; она обнимала фанатов, черкала подписи прямо на их футболках и рубашках, смеялась и шутила. И лишь двое пытались её немного придержать: Галина Дмитриевна – довольно нервными повадками, и Борис Макаров – с холодной серьёзностью.

Сегодня, среди учеников, Борис был единственным, кто по-настоящему волновался за Расту. Для него она оставалась той самой Таней, живой Таней, а не «Скелетиком» из рекламы. Его взгляд настороженно и с волнением скользил по лицам тех самых поклонников, задерживался на банках алкогольных напитков в их руках, на развязных улыбках, на слишком смелых прикосновениях. И несколько раз он подходил к Расте, говоря почти шёпотом, и умоляющей интонацией:

– Пожалуйста, будь осторожнее.

Но Расту было не удержать. Она ловко, как призрак, проскальзывала между школьниками, смеялась и крутилась в этом вихре эмоций своих обожателей, и поэтому класс продвигался по городу со скоростью черепахи; каждый автограф, каждое объятие отбрасывало их всё дальше от цели. Остальные ученики смеялись, наслаждались хаосом, подзадоривали Расту, для них это было круче любой галереи. Только Борис всё молчал, и хотя его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах постоянно читалась тревога; он наблюдал за каждым прикосновением к Расте так, будто боялся, что кто-то причинит ей вред, и казалось, напрочь забывал, что Раста – не из плоти и крови, а металл.

Но вернёмся к нашему моменту, гроза набирала силу. Минуты назад небо было ясным, а теперь оно превратилось в мрачную завесу из свинцовых туч. Ветер уже завывал как раненый зверь, срывал зонты, бросал в лица пригоршни ледяных капель, вдобавок дождь хлестал по щекам, проникал за воротники, превращал асфальт в бурлящие потоки. Но подростки не боялись стихии, они веселились, они попали в приключенческий фильм; некоторые с удовольствием крутились в дождевых потоках, хохотали, выкрикивали что-то неразборчивое, прямо чувствовали себя капитанами пиратского корабля, несущегося сквозь шторм.

Но Раста теперь безудержно рвалась к своим поклонникам; её, как магнитом тянуло к этой безумной энергии. Школьники пытались удерживать её изо всех сил, и не из-за собственной воли, а подчиняясь громким приказам учительницы; они уже были мокрые с головы до ног, но от этой весёлой задачки их глаза только искрились любимым драйвом. А удерживать металлическую Расту было невероятно сложно.

– А ну быстро собрались сюда, рядом со мной! – голос Галины Дмитриевны, казалось, перекрыл шум стихии. – Немедленно!

От голоса учительницы подростки на мгновение оторопели, и тут они упустили Расту. Их хватка ослабла, и в этот миг Раста, сама как молния, рванулась вперёд, к своей толпе поклонников. Борис, увидев это, не стал раздумывать и бросился вслед за ней. Его очки заливало дождём, стёкла стали мутными от воды, но он не сводил взгляда с мерцающей фигуры Расты. Перед ним мельтешили огромные силуэты, это были крупные тела мужиков, которые, как призраки бури, проносились в считанных сантиметрах от него, чудом не задевая. Пельмень помчался за Борисом. Учительница же, смирившись с неизбежным хаосом, выкрикнула последние слова с отчаянием, смешанным с иронией: – Я иду под укрытие, бог с вами!

И за ней всё же побежал класс. А Борис уже терял Расту из виду. Та уже растворялась в толпе поклонников; руки молодых ребят толкали её туда-сюда, как будто она была не живым существом, а игрушкой в их руках. Борис продирался сквозь толпу, как сквозь густой лес, где каждый ствол – это чьё-то плечо, каждый корень – чьи-то ноги, запутавшиеся в лужах.

И наконец он добрался до неё, и довольно сердито крикнул: – Раста!

Она обернулась, и в этот миг вся толпа поклонников уставилась на Бориса, их взгляды были насмешливые и оценивающие.

– Аа, это мой одноклассник, короче, – выпалила Раста с лёгкой усмешкой, будто оправдываясь перед этой ордой.

Подростки взорвались уродливым хихиканьем, и один из них, с глуповатой улыбкой, растянувшейся во всю ширь лица, выкрикнул:

– Парень, мы Скелетика твоего не съедим! Только песенку зажжём!

- Да, покури чуток, бросил другой.

Борис проигнорировал эти издевательские обращения и холодно и твёрдо произнёс:

– Тань, уходим.

Раста даже не дрогнула, только вот её металлические уши зазвенели от ненавистного имени – «Таня», хотя она не стала подавать виду, что это её задело.

Пельмень, который до этого момента держался немного в тени, вдруг оживился и сказал Борису:

– Слышь, она, кажется, споёт щяс!

Борис бросил на него такой взгляд, что Пельмень тут же прикусил язык. Затем, собрав всю волю в кулак, пошёл вперёд, и когда оказался вплотную к Расте, его пальцы сомкнулись на её холодной металлической руке.

– Идём, Тань. – снова повторил Борис. Опасно уже.

Но в ответ его ждала настоящая буря. Словно электрический разряд прошёл через их соприкосновение, и рука Бориса отлетела в сторону. В следующий миг мокрый череп Расты приблизился к его лицу настолько, что Борису пришлось поправить очки.

– Я тебе ни Таня, я Раста! И ты мне тут не приказывай! Я тебе ни Стюша! Или как там ты её до сих пор называешь . Юлия?! – как раскат грома прогремел её голос, а металлические челюсти будто искрили.

На секунду Борис оцепенел. Что она имеет в виду? Да, у них с Юлией-Стюшей своя история, но он никогда не позволял себе командовать ею. Но Борис оставил догадки на потом, тем более что шквал ливня быстро смёл эти мысли. Собравшись с духом, он снова заговорил, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо и убедительно:

– Молния ударит, Тань то есть Раста. Идём.

Но тут, Пельмень решил внести свою лепту, и вклинился в разговор с наигранным возмущением:

– Да Борь, ты чё, училка что ли? Отстань от неё.

Борис, нахмурившись, бросил взгляд на толпу предвкушающих поклонников и с нажимом спросил:

– Что ты этим дуракам обещала?

– Это не дураки! Это мои фанаты, понял?! – последовал яростный ответ Расты, и теперь её металлический лоб коснулся лба Бориса. - И я им спою песню из рекламы!

– Ты с ума сошла? – и снова Борис потянулся к ней. – Ты не видишь, какой страшный ливень? Идём!

– Я тебе ни Стюша! Я – другая!

В следующую секунду, как только Борис автоматически снова коснулся её металлической руки, в резком, почти зверином порыве Раста взмахнула рукой. Её острый металлический ноготь хлестнул по руке Бориса и оставил глубокую царапину, и кровь проступила на коже. Но Борис даже не поморщился, лишь мельком взглянул на красную линию, рассекающую кожу, которая молниеносно смылась из-за дождя, и тут же вернул взгляд к Расте –и вновь холодный и непроницаемый. Но та будто ничего не заметила.

Дождь продолжал барабанить по земле, будто отсчитывая секунды до чего-то неизбежного, а мокрые поклонники ждали от Скелета действий. Раста оглядывалась по сторонам, и вскоре, она совершила рывок, но не к поклонникам. Она понеслась к огромному валуну. Валун этот, невесть откуда взявшийся, возвышался посреди городского пейзажа. Громадный мокрый Валун.

– Давай, Растюша, давай! – орали подростки, размахивая руками, подстегивая её.

И Раста ловко вскочила на валун, будто от огромного желания некая сила вытолкнула её из-под земли на камень. Лица подростков таращились снизу вверх, на секунду замерев, и забыв про дождь. Небо уже ревело, сверкали молнии, и теперь металлический череп возвышался над толпой, словно древний идол, пробуждённый стихией. Дождь лил на Скелета, словно превращая его в призрачную фигуру, парящую в воздухе, и подросткам действительно вдруг показалось, что Скелет завис в воздухе, став хозяином молний и грома. Раста развела руки в стороны, это уже была ни просто суперзвезда. Молния ударила с оглушительным треском, и Раста ответила на этот вызов, разведя руки ещё шире, приняв позу, полную вызова и силы, и будто подтверждая, что ливень и молнии стали частью её шоу, её короны, её власти над этой стихией.

И в этот момент, юные поклонники взорвались аплодисментами, свистом и криками, и начали восхищённо её заклинать, требуя своего металлического кумира поскорее начать.

– Ну чё, потусим? – проревела Раста, и её голос разорвал ткань бури, словно клинком.

Снова прогремела молния, будто сама природа подтвердила её слова. Череп устремился ввысь, улыбнулся тучам, и толпа взорвалась восторгом:

– Да-да-да! Жги!

В этот момент Раста почти поверила, что она – божество. Она провела рукой в воздухе, будто управляя сознанием подростков, подчиняя их своей воле, а они они уже полностью потеряли себя, превратившись в толпу, движимую какой-то дикой, животной, первобытной энергией.

Борис смотрел на это зрелище с ужасом; смотрел на эту энергию, эту первобытную силу, которая поглощала всё вокруг, не оставляя места разуму, а Пельмень рядом с ним, казалось, даже был готов присоединиться к этому безумию, стать частью этого шторма.

И прозвучали первые слова песни. Ажиотаж достиг апогея, и подростки-поклонники пустились в странные пляски, больше напоминающие безумный танец галинических лягушек. Их движения были хаотичны, почти нечеловечны, они полностью отдались ритму, который диктовала Раста.

Случайные прохожие, мокрые и испуганные, пробегающие мимо, с ужасом поглядывали эту сцену; они закрывали головы чем попало – портфелями, пиджаками, сумками, – будто пытаясь укрыться не только от дождя, но и от этого кошмара, развернувшегося перед ними.

– Это что за пляска смерти? – крикнул один из мужчин, образованный, судя по всему, пытаясь осознать происходящее.

– Совсем спятили! Чем там обкурились? – визгливо выкрикнула женщина, ускоряя шаг.

Но никто из них даже не поднял глаза, чтобы увидеть истинного виновника этого безумия – Скелета на валуне.

Борис всё ещё стоял под проливным дождём и с трудом всматривался в происходящее; картина вокруг размывалась; вода стекала по его лицу, по очкам, но внешне он оставался невозмутимым; лицо почти каменное, губы сжаты, а внутри бушевал ураган, и была только одна мысль: лишь бы с Растой ничего не случилось! А Пельмень всё держался рядом с Борисом, словно участвуя в нелепом состязании «кто дольше продержится под ливнем», но глаза его горели восторгом, рот растянулся в глуповатой улыбке, он был полностью поглощён зрелищем.

Но вдруг Пельмень оторвался от безумного действа, бросил взгляд на Бориса и улыбка плавно угасла; видимо какие-то мысли вдруг пронеслись в голове. Губы Пельменя сжались, будто он собирался с духом, чтобы сказать что-то важное. И с дрожью в голосе, он громко выдавил:

– Чё, проблемы?

Борис мельком взглянул на него, но как на ребёнка, чьи слова сейчас не имеют для него никакого значения, и бросил через плечо лаконичное:

– Чего?

– Я говорю – проблемы? – повторил Пельмень с нарочитой бравадой, но в его голосе сквозила неуверенность.

В этот момент их грубо толкнул проходящий мимо мужчина, и буркнул с раздражением: – Идиоты, чё встали под дождём-то?

А Пельмень тут же вернулся к своей теме, будто ничего не произошло:

– Ты чё не понимаешь, что она – звезда? Ты её, блин, позоришь своими этими ...

Но Борис даже не удостоил его взглядом, слова Пельменя доносились до него словно далёкий лай собачки – раздражающий, но не заслуживающий внимания.

Но Пельмень не унимался, внутри него бурлила какая-то странная энергия, и наконец она вырвалась наружу, и глуповатая улыбка вновь расцвела на его лице:

– Знаешь, сколько бабулесов у Расты скоро будет? Это просто разминка! У них скоро выступление в «Охотничьем ряду», я слышал, прикинь ...

Борис наконец взглянул на Пельменя с интересом, и спросил с тревогой в голосе:

- Ты откуда знаешь?

– Я рядом стоял, гордо ответил Пельмень, когда она со своим этим продюсером болтала. Он в школу приходил. Блин, такая халява начнётся скоро.

И тут Борис резко схватил Пельменя за воротник, и с такой силой, что тот опешил. Такого от Бориса меньше всего можно было ожидать. Борис что-то гневно начал говорить, при этом дёргая Пельменя так, словно пытаясь вытряхнуть с него все эти желания и мысли, но Пельмень не разбирал слов, и лишь выпалил в панике: – Да пусти, блин.

И в этот миг их головы резко повернулись в одну сторону. Борис даже не отпустил Пельменя, они оба застыли, поражённые от того, что начало происходить вокруг. Большая группа подростков-поклонников рванулась к валуну. Их лица были искажены экстазом, руки тянулись к Расте в неистовом порыве. Они напоминали зомби, загипнотизированных своим идолом, желающие лишь коснуться её, завладеть ею, стать частью этого безумия.

Руки Бориса задрожали и наконец отпустили Пельменя. Теперь Борис наблюдал, как несколько отчаянных подростков начали карабкаться на валун. Как им удалось удержаться на мокром, скользком камне – оставалось загадкой. Но они цеплялись за трещины, подтягивались, извивались, словно ящерицы. И вот, рука одного из них коснулась металлической конечности Расты, и в этот миг Раста будто очнулась от транса. Её череп резко опустился, песня оборвалась на полуслове. Рука подростка вцепилась в её металлическую ступню и потянула к себе. Перед тем как потерять равновесие и соскользнуть с валуна, Раста успела окинуть взглядом этот кошмар: десятки рук, тянущихся к ней со всех сторон, кольцо из искажённых лиц, подростки, скользящие по камню, словно одержимые Она вспомнила, как сама в порыве вдохновения взобралась на этот валун, чтобы спеть, а теперь стала объектом безумной охоты.

– Ёмоё! – выпалил Пельмень.

И Раста соскользнула вниз и оказалась в цепких руках поклонников. Теперь они тащили её в разные стороны, теперь каждый стремился завладеть частью её «я», не осознавая, что могут сломать её пополам.

Борис рванулся вперёд, не теряя ни секунды, его сердце уже колотилось. В этом хаосе, среди криков и стонов, он отчётливо слышал голос Расты – голос, который звал только его: – Боряяя, блин!

Как же крик Расты отозвался в душе Бориса, и теперь он бежал сквозь этот ливень, сквозь толпу обезумевших подростков, сквозь собственную панику, бежал, чтобы спасти её, мчался на её голос, на её зов, словно ведомый невидимой нитью, и с мыслью: он нужен ей здесь и сейчас – и несмотря на её яростные слова «Я тебе ни Стюша» и ту царапину, что она оставила на его руке. А перед ним сейчас колыхались десятки спин, и многие из них довольно крепкие, а Раста продолжала кликать его, и в этом крике слышалось: ещё немного, и её буквально разберут на куски.

Борис вдохнул глубоко, набирая в лёгкие прохладный воздух, пропитанный запахом дождя и гари, и бросился в эту человеческую груду, словно таран, не щадя себя; и теперь руки работали как механизмы. Борис толкал, отбрасывал, выворачивал подростков в стороны, не давая себе ни секунды на раздумья. Пельмень, стоящий неподалёку, не верил своим глазам, хилый Борис, который всегда казался таким хрупким, сейчас буквально сметал с пути крупных подростков, будто они были пушинками. Откуда в этом некрупном теле взялось столько силы, столько ярости, столько решимости?

И Пельмень смотрел, разинув рот, пока вдруг рядом с ним не раздался раздражённый голос:

– Вы чё тут стоите, дураки? Училка послала вас найти!

Пельмень вздрогнул и повернулся. Рядом стоял Слава – одноклассник, который вместе с остальными убежал в укрытие, как только началась гроза. Он нашёл убежище в метро, пока остальные укрылись в кофейне во главе с Галиной Дмитриевной.

– Да там Боря это самое за Растой пошёл, – пролепетал Пельмень.

– Да этот Боря – идиот! Крыша поехала, видимо, от его этой писанины! – огрызнулся Слава.

– Вон, Боря! Смотри! – вскрикнул Пельмень, взметнув палец. – Расту на руках держит! Офигеть!

И правда – Борис добрался. Он рванулся сквозь последнюю линию обороны, растолкал последних поклонников, и вот она – в его объятиях, на его руках, живая, целая. Ещё секунда – и её конечности действительно оторвали бы, разорвали на части в безумной жажде обладания.

Но подростки-поклонники до последнего не унимались, бросались на Бориса, пытаясь вернуть свою «добычу», хотя их движения под дождём были неточны, хаотичны, невменяемы – а Борис двигался с поразительной ловкостью: уворачивался от ударов, отступал, снова бросался вперёд, и всё это с Растой на руках, будто она весила не больше пуха. И Борис выбрался.

А потом, вдруг, всё прекратилось! Ливень оборвался так же резко, как и начался. Гроза ушла. Луч солнца пробился сквозь рассеянные тучи.

Пельмень и Слава стояли как вкопанные, наблюдая, как к ним приближается мокрый Борис с металлической Растой на руках.

– Ты чё там делал, идиот? – выпалил Слава, делая шаг вперёд с явным намерением спровоцировать Бориса.

Но Борис, уже на чистом инстинкте, ударил Славу ногой, и тот рухнул на мокрый асфальт. В первые секунды Борис даже не понял, кто перед ним, его мозг автоматически воспринял Славу как ещё одного фанатика, пытающегося отнять Расту. Но затем осознание пришло и Борис лишь мысленно усмехнулся: «Поделом ему. Давно пора было получить по зубам». И действительно, Слава был из тех, кто всегда искал повод сконфликтовать с Борисом, но не рисковал, зная, что Борис под защитой Скелетов.

Тем временем учительница вместе с остальными школьниками вышла на улицу. Их глазам предстала интересная картина: Борис, шагающий к ним с Растой на руках – словно рыцарь, несущий свою даму из битвы; Пельмень, бегущий рядом; и Слава, валяющийся на асфальте.

***

В отличии от многих подростков, которые всё-таки отпросились домой, сославшись на то, что попали под ливень – хоть и многие выжидали под укрытием – Борис был, пожалуй, единственным, кто вернулся в школу, но в конечном итоге направился в буфет, и там, буфетчицы ему были рады; они встретили его тёплой улыбкой, как старого друга, вернувшегося из долгого путешествия.

– Да снимай ты свою рубашку, пусть посушится, не стесняйся, – зазвучали заботливые голоса. – Что, опять решил писать тут?

Буфетчицы уже привыкли, что лучшая творческая мастерская для Бориса, это буфет, хоть здесь и бывает шумно, но для Бориса это ни беда, он умел погружаться в работу и под шумом, и тогда буфет для него исчезал.

Но сейчас, по виду Бориса, женщины поняли, что он скорее всего от чего-то приходит в себя.

– Ну что, плакала Третьяковская галерея? Под ливень попали да? – с улыбкой спросила одна из буфетчиц, уже наливая ему чай.

Борис не ответил сразу, он пробормотал что-то себе под нос, а перед глазами ещё пробегали образы: дикие подростки-фанаты, мелькающие фигуры, металлическая Раста, которую он так отчаянно нёс на руках. И руки Бориса всё ещё побаливали, и даже чашка чая ощущалась тяжеловатой.

Но прошло всего десять минут, и тихий, замкнутый Борис словно преобразился; он весь открылся буфетчицам, превратившись в страстного рассказчика, чьи слова теперь лились, как музыка. Буфетчицы сидели, почти заворожённые, словно смотрели театральное представление. Впервые Борис не ограничивался короткими фразами – он говорил, говорил, говорил, пока рубашка сушилась, он погружал женщин в мир своих творческих поисков; его голос то взмывал вверх, то опускался до шёпота, а руки рисовали в воздухе картины, которые буфетчицы начинали видеть.

Он рассказывал о долгих часах в библиотеке, о поисках следов древних империй; он говорил о Риме – вечном, бескрайнем, непокорённом. Но тут же с горькой иронией добавлял:

– Вечные границы оказались лишь мигом. Как, впрочем, для всех империй, которые целили в вечность.

Буфетчица, улыбаясь, задумчиво кивнула, попивая чай:

– Да уж, Боря, ничто не вечно под луной. Может быть, только пьесы Шекспира? – добавила она с лёгкой усмешкой.

А Борис уже раскинул руки, широко-широко, и буфет наполнился образами древнего царства Урарту, и его голос зазвучал, как шелест ветра в виноградных лозах:

– Под мудрым взором владык Биайнили камни заговорили на языке богов. Бесплодные горы превратились в цветущие виноградники, скреплённые волей великих царей

Затем он перешёл к Османской державе, и буфетчицы замерли, поражённые метафорой, которую он нашёл:

– Османская империя была подобна великому саду. Под сенью мудрого садовника-султана расцветали тысячи разных цветов. Ни одна роза не мешала расти кипарису. Каждый народ приносил свой аромат в общий букет империи, согретый солнцем дома Османов.

Буфетчица не удержалась от смеха:

– Борис, тебе бы писать и писать! Хоть о Марсе, хоть о космосе, хоть о пустыне, хоть о нашем подъезде!

А потом, разговор перешёл к тому самому его первому сочинению, уже опубликованному в литературном журнале. Борис заговорил о мечте человечества – идеальном роботе, который умеет всё: готовить, ходить в магазин, присматривать за детьми.

– Это то, чего пытался добиться Иван Иванович когда-то. – говорил Борис. - Но в моём сочинении девочка, за которой робот присматривает, ещё не понимает, что это робот. Она привязывается к нему, как к живому существу. И тогда робот оживает от любви и привязанности.

Глаза буфетчицы загорелись:

– Борис, твоё сочинение ещё издадут книгой! Это твой шедевр, ни сомневайся!

Но о новом произведении Борис промолчал.

Затем он попросил буфетчиц позволить ему посидеть в тишине за отдалённым столиком.

– Сиди и пиши спокойно себе, – мягко сказала буфетчица, окинув взглядом гору стаканов с компотом и тарелок. – Мы только через часика два уберём это всё, вдруг кто заглянет перекусить.

И Борис уединился с листами бумаги, где-то в отдалённом углу.

Следующие полчаса буфетчицы двигались словно тени – говорили шёпотом, переставляли тарелки и приборы с церемониальной осторожностью, будто обращались с реликвиями, пережившими столетие. Каждый их жест был выверено аккуратен, чтобы не потревожить хрупкую тишину, в которой рождались мысли Бориса.

Сам Борис, уткнувшись в исписанные листы, то и дело отвлекался от строчек. Ручка в его пальцах ощущалась тяжёлой – видимо, руки ещё не восстановились после металлической Расты. А мысли Бориса крутились вокруг странной параллели, которая не давала ему покоя:

«Я писал о том, как робот оживает от любви Но Таня, Юлия Они же ожили от боли, от ненависти и равнодушия, которая окутала их, как тёмный плащ. Почти вся школа их отвергла, а они всё равно нашли в себе силы жить, бороться».

В какой-то момент Борис поднял взгляд на буфетчиц, короткий и тревожный. Ему почудилось, что они могут услышать этот внутренний монолог, узнать эту невероятную правду об «оживших» Скелетах Иваныча, понять истинную причину их метаморфозы, но нет, пусть лучше думают, что это всего лишь временный технический сбой.

Он вернулся к своим мыслям, осознавая парадокс: «Я угадал с сутью – робот может ожить. Но просчитался в механике этого чуда. Жизнь всегда сложнее любых сочинений. Она берёт наши идеи и переплетает их с реальностью, создавая нечто совершенно новое». И подобные мысли заслоняли исписанные листы перед глазами, хотя со стороны могло показаться, что Борис полностью поглощён письмом.

И вдруг – резкий, оглушительный грохот разорвал хрупкую тишину буфета. Что-то упало? Взорвалось? Борис и буфетчицы на мгновение замерли, не понимая толком, откуда послышался этот странный грохот. А потом увидели.

У входа в буфет стояла фигура, она показалась огромной и угрожающей, и словно воплощением самой ярости. Это был Слава, тот самый парень, которого Борис пнул во время истории с валуном. Сейчас, он с такой силой ударил кулаком по двери, что та со стуком врезалась в стену, вызвав этот эффект грохота, и теперь наполняя пространство эхом своего гнева.

Борис взглянул на Славу из-под очков, и взглянул холодно, невозмутимо. В этом взгляде читалось всё: он прекрасно понимал цель этого визита, ощущал исходящую от Славы угрозу, но не собирался поддаваться панике и ощущать даже толику страха. С тем же спокойствием он опустил голову обратно к листам, словно эта сцена у двери была не более чем кратковременным погодным явлением, не стоящим его внимания.

Слава застыл в своей угрожающей позе, продолжая наполнять буфет напряжением; его плечи казались шире обычного, кулаки – больше. Буфетчицы молча наблюдали за этой сценой, не понимая до конца, что происходит, словно зрители первого ряда в театре, где разыгрывалась драма с непредсказуемым финалом.

Несколько секунд Слава стоял неподвижно, борясь с внутренним конфликтом. Его каменная внешность контрастировала с бурей эмоций внутри, и в голове яростью вспыхнули мысли:

«Ему что, действительно всё равно? Он продолжает писать, будто наша с ним проблема – пустяк? Эти бумажки для него важнее всего?»

А Борис действительно продолжал писать, выводя каждую букву с присущей ему тщательностью, медленно и аккуратно. Его палец даже не дрогнул, хотя рука ещё помнила холодную тяжесть металла Расты. Конечно, невозмутимость Бориса только бросала вызов Славе, но он пока что не шевелился; он обдумывал то, что до него вдруг дошло: эти листы на столе, – его самое слабенькое место.

В этот момент у Славы созрел план. Рука медленно скользнула в карман. Это было движение максимально незаметное, несмотря на пристальные взгляды буфетчиц. Он продолжал смотреть вдаль, на Бориса, и теперь уже старательно сохраняя на лице маску безразличия. А затем начал продвигаться вперёд, и с таким видом, будто просто решил прогуляться по пустому буфету. Но насколько же он оказался неудачливым актёром, и насколько выглядело это небрежно, во всяком случаи для Бориса, который только заметив это одним глазком, обо всём понял моментально.

– Ты куда, молодой человек? – рискнула наконец спросить буфетчица.

– А чё? – бросил Слава, даже не потрудившись повернуть голову в её сторону. Его ответ прозвучал как вызов, как к готовому к прыжку глухое рычание зверя.

Борис не отрывал взгляда от листов, но почти физически ощущал каждый шаг Славы, как ритмичный стук барабанов перед битвой. Слава старался двигаться бесшумно и будто надеялся, что Борис, погружённый в свой мир слов, не заметит угрозы, но Борис чувствовал всё: и напряжённую поступь, и тяжёлое дыхание, и даже судорожное сжатие пальцев, в которых Слава сжимал зажигалку. Это было жалко – почти по-детски. Слава изображал из себя беспечного дурачка, но каждая мышца его тела кричала о напряжении. Он сжимал зажигалку так крепко, что, казалось, кости пальцев вот-вот треснут. «Осталось только свистеть для полноты картины», – промелькнула ироничная мысль у Бориса. Спокойствие Бориса было стальным, ни один мускул не выдал волнения. Пальцы продолжали выводить буквы так, словно подчиняясь ритму его письма, время замедлилось, а Слава приближался, приближался, приближался

И грянул шторм! Слава рванулся вперёд с яростью взбесившегося коня. В его руке вспыхнула зажигалка, удивительным образом он в таком рывке умудрился её зажечь. Произошёл какой-то дикий прыжок, и рука с пламенем тянется не к Борису, а к его листам. Но в последнюю долю секунды Борис выхватил листы с такой ловкостью, что это напоминало трюк иллюзиониста. Слава, потеряв равновесие, врезался в стол, и вся конструкция с грохотом обрушилась на пол вместе с ним.

Буфетчицы просто замерли, разинув рты и наблюдая, как Слава-носорог, теперь барахтался в обнимку со столешницей. Борис стоял рядом, попрежнему невозмутимый, с листами в руках, словно ничего не произошло.

Кое-как, уже с искажённым звериным лицом, Слава поднялся. Зажигалка всё ещё была в руке, но уже дрожащей руке, и он набрался сил и зажёг её во второй раз, и с глазами, налитыми кровью, вновь метнулись к листам, которые Борис придерживал за спину, и метнулся на этот раз с каким-то диким воем, похожим на крик раненого зверя. Но попытка одержать вверх снова провалилась; Борис был быстрее, и уклонился с хладнокровной грацией танцора, отступив лишь на шаг, прямо к аккуратно расставленным компотам и тарелкам.

Слава повернулся с бешенством и выкрикнул: – Чё, трусишь?

И тут же новый бросок, и Слава снова нацелился на листы. Но на этот раз Борис не стал уворачиваться. В одно мгновение он превратился из тихого писателя в профессионального борца. Хватка была железной, Слава даже не успел осознать, что происходит, как его тело взлетело, пронеслось по воздуху и рухнуло на хрупкую посуду.

Буфет наполнился какофонией звуков: звон разбитого стекла, треск тарелок, рёв Славы, перекрывающий всё остальное. Буфетчицы в ужасе закрывали уши руками.

Когда пыль осела, перед женщинами предстал совершенно другой Борис. Поразительно, но словно, это был больше не хилый школьник, а могучий богатырь в миниатюрном обличье. Он легко швырнул массивного Славу вместе с остатками посуды, при этом сохранив абсолютное спокойствие. А куда подевалась боль и слабость в руках от металлической Расты?, ведь руки всё ещё помнили о ней.

Слава барахтался на полу среди осколков, как выброшенная на берег рыба. Теперь силы его точно иссякли, движения стали вялыми и бессмысленными.

Борис медленно приблизился к нему. Их взгляды встретились. И кажется, в глазах Славы промелькнуло осознание. Кажется, он понял свою ошибку, понял, что перешёл черту.

Еле-еле поднявшись на ноги, Слава бросил зажигалку на пол, и сделал это демонстративно; его поза ярко говорила: капитуляция, признание поражения. Тогда Борис произнёс фразу, которая навсегда отпечатается в памяти Славы:

– РУКОПИСИ НЕ ГОРЯТ!

Он произнёс это спокойно, почти буднично, и в этом спокойствии была вся его сила – сила слова, сила творчества, сила, которую нельзя сломить даже огнём. Процитировав Булгакова, он поставил точку!

Глава 21. Стюша навещает Гусеву, и Неуловимая Черепаха-Пуля

Стоял воскресный день. В одной из московских квартир, в небольшой гостиной, где словно умещалась и кухня, и спальная комната, медленно, со слышным скрипом отворилась дверь. На пороге в гостиную показалась бледная фигура Екатерины Гусевой. Она стояла прямо, и так, будто кто-то повёл её рукой и толкнул дверь, а ни она сама. Гусева, сама ни похожая на себя, будто только что вернулась в комнату с того света, с мёртвыми глазами, смотрела на пустую комнату, и что-то шептала, будто с кемто разговаривая. Затем она медленно прошагала в комнату, но каждый шаг был чуть хромой, ведь она совсем недавно оправилась, после нескольких недель с гипсом ноги. Козловский уже два раза звонил ей, звал в школу, ведь только она могла взять хоть под какойто контроль этих подростков. Но Гусева не спешила возвращаться. И сейчас она медленно, с прямой спиной прошла в центр комнаты, с чем-то борясь внутри себя.

Затем, на телефоне прозвучал автоответчик: это её сестра, снова рассказывает подробности о том, как их отец, довольно состоятельный человек, профессор московской консерватории, педагог по скрипке, отказался финансово помочь, ведь сестра Гусевой не работала, и в одиночку теперь растила двух детей, та самая сестра, что гуляла с Гусевой в тот вечер, ещё беременной, в тот самый день, когда Гусева думала о Скелете-Татьяне, извинившейся перед ней.

«Он сказал, что у него нет денег, представляешь? Что ему еле хватает на помидоры, а сам-то каждое утро жрёт эту свою икру, без которой жить не может» - тараторила сестра Гусевой через автоответчик.

Гусева стояла и смотрела на автоответчик, и её бледное лицо отражало теперь лишь одно: чем больше она слышит новости об отце, о том, как он полностью игнорирует жизнь дочери, тем больше голова начинает кипеть. Совсем недавно Гусева мучила себя в постели тоннами мыслей о том, почему же отец таков? – и лёжа, она медленно сводила себя с ума, не находя ответов ни на один вопрос. Теперь женщина стояла перед телефоном, слушая безостановочную, страдающую речь сестры, и понимала, что снова начинается то, что было недавно в постели.

И услышав ещё несколько подробностей, Гусева не выдержала; рука тронула висок, будто там от напряжения чтото лопнуло, и лицо исказилось теперь так, что Гусева стала похожа на хищницу, или же на молодую ведьму.

- Тварь! – крикнула она в сторону телефона, имея в виду отца.

И тогда у Гусевой случился нервный срыв. Она подошла к телефону, схватила его и с размаху вдарила его в стол, почти сломав его пополам. В следующую секунду в комнате начался настоящий ураган. Гусева начала ломать всё, что попадалось под руку, совершенно не соображая, и лишь испуская кругом всю свою злость, ненависть и обиду, которые копились ни один год. Она протаранила холодильник, практически сломав его дверцу. Перевернула стол. А когда под руку попалась фотография с отцом, лицо Гусевой изобразило страшную улыбку, говорящую – «попался». И с особым наслаждением она бросила фотографию на пол и стала разбивать раму концом своих костылей; острый наконечник с ходу пробил стекло, пустив трещины прямо по противной мимике круглого, самодовольно улыбающегося лица; до того было тошно видеть ей эту гордую и при этом абсолютно бездушную и пустую физиономию отца на фотографии, будто существующий на этом свете лишь на инстинктах, что Гусева, крича и продолжая бить по фотографии теперь уже больной ногой, даже не могла и смотреть на неё, сразу же резало глаза. Но злость и боль из Гусевой выходили мощными струями, и тело с каждым ударом чувствовало облегчение, хоть и квартира теперь лишь отдалённо напоминала квартиру.

Наносить удары женщина резко прекратила и перевела дыхание лишь в тот момент, когда послышался металлический стук за дверью квартиры. Это была металлическая ручка Скелета-Юлии - уже Стюши. Она пришла проведать учительницу в этот выходной день. Гусева потёрла лицо, несколько раз глубоко вдохнула и посмотрела в сторону двери. Руки Гусевой дрожали, и она стояла в такой позе, будто готовая задушить любого. Волосы растрёпанны и слегка встали дыбом, а зубы будто стали вампирскими. За дверью снова постучались, чуть громче, но почему-то металлический кулачок ударяясь об металлическую дверь создавал волну нежности. И Гусева почувствовала, как тело ещё больше расслабилось, и рука так ослабла, что тяжело теперь стало удерживать костыль. И снова раздался стук. Гусева схватилась за волосы и зажмурилась, вспомнив, что договорилась принять в гости Юлечку, и растерянно огляделась по комнате, где только что произошло чтото по страшнее землетрясения.

- Екатерина Сергеевна, это я, Юлия. – послышался звонкий, скромный, нежный и нетерпеливый голосок за дверью.

Гусева простояла ещё пару секунд, не зная, что делать, но голосок будто в считанные секунды успокоил её сердце, и неловкость от обстановки вокруг ушла. Женщина собралась, встряхнула своими безобразными волосами голову от лишних мыслей, и пошла к двери.

- Я черепаху-пулю оставила Расте, а то вдруг у вас дома полетит, хихи.

Как солнечный лучик, проникший в тёмный переулок, голосок Стюши проник в гостиную Гусевой и теперь очень старательно, мало-помалу освещал её.

Екатерина Сергеевна, не переживайте, ну блин, эти родители часто настоящие козлы, вон у Леры из нашего класса родители тоже развелись .

Гусева сидела на протараненном диване, но который, слава богу, более менее остался цел после её ударов, и держа в чуть дрожащей руке бокальчик коньяка, который она время от времени себе позволяла, а вокруг неё прыгала Стюша; она уже минут двадцать как сделала ей лёгкий массаж больной ноги своими металлическими ручками, и так мягко и нежно, что Гусева до сих пор не могла поверить, что это были железные пальцы. До того они были мягкие, что то и дело женщина срывалась на лёгкий смех, и дёргала ногу от щекотки, а Стюша делала свой массаж так старательно, что казалось, она специалист в этом деле, у неё за плечиками годы опыта.

Сейчас Гусева сидела задумчиво, как после битвы, успокоившись, и смотрела куда-то в одну точку.

- Да не переживайте Екатерина Сергеевна, я тут всё уберу. – говорила Стюша, пытаясь отвлечь женщину от мыслей. А потом она весело предложила, пытаясь на ходу придумать, как бы сделать любимой учительнице лучше: - Екатерина Сергеевна ещё массажик сделать?

- Юлечка, я потом без твоего массажа не смогу. – улыбнулась Гусева. – заберу тебя к себе домой.

- А что, супер, вы же одна живёте. – прыгнула Стюша.

И Гусева улыбнулась той самой, немного грустноватой улыбкой – «если бы всё было так просто ».

- Юлечка, Юлечка выдохнула Гусева, - глядя куда-то сквозь стену, после глотка коньяка.

- Екатерина Сергеевна я вообще-то Стюша теперь. Рекламу включить? Я звезда.

- Да что ты. – улыбнулась женщина и потом игриво, одним глазком указала на протараненный холодильник. – а ты в холодильник загляни.

И Стюша бросилась к холодильнику, осторожно открыла дверцу, и увидела там несколько йогуртов и творожков с надписью – «Скелетики».

- Ого, Блин. – воскликнула она.

- Вот именно. – послышалось нежно от Гусевой.

Но внимание Стюши теперь привлекло всё содержимое чудом уцелевшего холодильника. Она своей металлической ручкой начала обшаривать всё подряд, и в итоге достала полуоткрытый кетчуп.

- Блин Екатерина Сергеевна этот кетчуп кажется ...

И не успела она договорить, как, не заметила, что сжала бутылочку металлическими пальчиками слишком сильно, и соус брызнулся на её костяные плечики, подбородок и руки. Гусева не выдержала и рассмеялась, а Стюша вдруг восхищённо выдала:

- Крутооо, Екатерина Сергеевна, прямо как кровь. Я в крови, ахах.

- Так, Стюш, ну ты чего, прекрати. – чуть серьёзнее проговорила Гусева. – вон возьми салфетки вытрись.

И женщина снова чуть повесила голову, уткнувшись в остаток коньяка, и волна драмы прошла по её телу вдруг такая, и разлилась по комнате, что в следующий момент, казалось, металлические плечики Стюши начали искривляться от этого давления. И Стюша снова умоляющим видом, как дитя, бросилась поближе к женщине, на несколько шагов, и начала просить ей не думать об отце, и так, как будто её костям и вправду больно.

- Ну Екатерина Сергеевна ну не думайте сейчас об этом, ну . Давайте не думать об этом хотя бы сейчас, здесь, . Давайте лучше комнату будем убирать.

- Стюшечка, для таких вещей «здесь и сейчас» не бывает, милая, - глубоко выдохнула Гусева. – эти вещи вне времени. Только вот я дура! До конца верила, что там хоть отцовский инстинкт какой-то есть, если уж души нет .

Стюша тихонько присела рядом, теперь уже склонив череп, копируя Гусеву, и уставилась на больную ногу учительницы своими серьёзными, глубокими теперь глазницами. А Гусева продолжила мысль:

- Удивляюсь только, как это я, родилась от него, и вроде бы гены должны были передаться, ведь та же кровь, и вроде бы учили нас – яблоня от яблони недалеко падает. А похоже – иллюзия полная!

- Да какая «яблоня от яблони», это для детей. – возмутилась Стюша. – дети это дети, а не их родители, вот и всё.

И потом, почувствовав, что Гусева всерьёз воспринимает каждую её мысль, Стюша уверенно и по-взрослому сказала:

- вы просто разные существа, по самой-самой сути разные. То, что он выглядит как человек, ещё ничего не значит. И человеком называют любого, у кого кожа да кости, а это чушь. Если так смотреть на жизнь, никогда ничего не увидишь, только обёртку.

И Гусева повернула голову в тихом изумлении:

- Стюшечка, откуда у тебя такие мысли?

Да они сами идут. – последовал ответ. – и вы это всё сами знаете Екатерина Сергеевна, я просто перевожу на слова ваше внутреннее знание.

Гусева притихла. Уши слегка завибрировали, в голове легонько – «это говорит с ней девочка?». Затем сделала лёгкий глоток коньяка, уголком глаза смотря, как рядом с ней беззвучно и неподвижно сидят металлические ноги, и на секунду она вдруг это снова осознала, и дрожь прошла по телу, и бокал в руке дрогнул. А потом, почти незаметно, металлическая рука нежна коснулась её шеи, нежно прошлась по волосам, и в этот момент Гусева почувствовала себя ребёнком. Она хотела было тут же как-то изменить неловкую ситуацию, но всё же задержалась в моменте. Тогда Стюша, чтобы чуть разрядить атмосферу, предположила другое:

- Вы просто думаете, что должны уважать его, потому что он известный профессор. Да небось его с детства просто отвели и выучили на скрипача, как детей в школу, он даже капли души, наверное, не положил в это дело, только в свою эту икру по утрам. Паганини ни мог жить без скрипки, это было инструментом выражения души, предназначение. А ваш отец скорее всего не может жить без икры, значит это его высшее предназначение, Екатерина Сергеевна.

И Гусева начала хихикать. А Стюша подхватила:

- Я вообще удивляюсь как он профессором стал.

- Ну, милая, это тебе ни советская консерватория, вздохнула Гусева, многое изменилось. Очень многое.

- А ну да. – закивала Стюша. – судят только по прошлому. Представляю тогда во что превратилась эта консерватория, если такие как ваш отец становятся профессорами.

Гусева сделала последний глоток, улыбаясь краем губ.

- Хорошо вы сломали фотографию. – сказала Стюша.

И оба бросили взгляд на всё ещё валяющуюся фотографию со сломанной рамой на полу, которую Гусева уничтожила в истерике своим костылём.

Затем Гусева перевела взгляд на окно, и обратила внимания, что за окном уже темнеет. Но чуть она приподняла глаза, и в следующий момент она чуть не подпрыгнула с дивана, громко выпалив – «О господи». Пустой бокал коньяка вылетел из рук, упал и треснул. Гусева всей грудью пропустила удар, когда глаза случайно поймали странную тень с когтистыми крыльями, которая вцепилась в шелк. На занавеске, в самом верхнем углу, замерла летучая мышь, настоящий живой кусок тьмы.

- Огоооо. – будто обрадовалась Стюша.

Ох, летучая мышь. – положив руку на грудь и быстро отдышавшись, сказала Гусева. – только не трогай занавеску Стюш. Сама улетит.

- Надо прогнать Екатерина Сергеевна.

- Нет Стюш, не трогай. – серьёзно попросила Гусева. - Она сама улетит.

- Откуда вы знаете?

И Гусева, переведя дух, рассказала:

- Я ещё девушкой была в общежитии, жили с девчонками там, у нас комната большая была и десятки кроватей, и как раз летучая мышь залетела, всю ночь не могли уснуть, пытались чем попало её задеть, а потом успокоились на время и она сама улетела. Так что ...

И не договорила Гусева, как на её глазах и Стюшиных глазницах свершилось тоже самое: летучая мышь резко взмыла через окошко и улетела, да ещё и так, будто улетает с позором, будто голос женщины раскрыл все её секреты. И до чего обрадовалась и удивилась Стюша, указывая металлическим пальцем в смешное зрелище окно.

- Хаха. Прям вас услышала Екатерина Сергеевна. – с удовольствием посмеялась она; а потом, на ходу, добавила очередную, невероятно точную мудрость. – смотрите Екатерина Сергеевна, это прям как в жизни получилось знаете? Не тратить силы и не бороться со злом, и зло само улетает. Вот вам и ответ.

Теперь точно казалось, что черепок Стюши, словно антенна, ловит откудато невидимые смыслы.

В этот момент раздался звонок. Смех затих. Пару секунд Гусева и Стюша молча смотрели на телефон. Затем рука Гусевой нехотя потянулась к трубке. Она медленно, устало, и както тревожно прижала трубку к уху. Это позвонила её сестра. И в следующую секунду, Гусева замерла с телефоном. Сестра сообщила, что отец умер! Женщина не шевелила губами целую минуту. Сестра на другом конце провода уже громко и нервно повторяла её имя, и тогда Гусева произнесла дрожащим голосом:

- Когда?

Потом лицо Гусевой ещё больше окаменело. Наступил шок, глаза со страхом прошлись по разбитой фотографии отца, потом по комнате, будто в помещении есть присутствие чего-то сверхъестественного. То, что услышала Гусева от сестры, было по настоящему сверхъестественным. Гусева услышала точное время, когда отец, схватившись за грудь от инфаркта, рухнул на пол на глазах у жены и друзей у себя в квартире, при этом играясь в это время с ребёнком этих друзей, жена отца тут же связалась с сестрой Гусевой. И окаменелость у Гусевой сейчас наступила от того, что время падения отца идеально совпадало с тем временем, когда Гусева избивала костылём его фотографию, ведь прежде чем сойти с ума и начать всё крушить, Гусева бросила глаза на часы, и подсознание зафиксировало стрелочки.

Сейчас, Гусева хотела заплакать, но не смогла. Она лишь сказала, что перезвонит, и тихонько повесила трубку. Она молча поднялась, достала из перевёрнутой тумбочки сигарету, подошла к окну, высунула голову в прохладный вечер, уставившись очень далеко, и зажгла сигарету так, что казалось, вся Москва услышала этот щелчок. Стюша молча, удивлёнными глазницами наблюдала за ней, за этим силуэтом у окна, который будто летел по своему прошлому.

И так, ни Стюша, ни Гусева не заметили, как пролетело полчаса. Волосы Гусевой развивались из окошка, будто далеко в чёрном горизонте, и она выпускала дым так, что те будто доплывало до облаков и смешивались с ними. В это время Стюша превратилась будто в домашнюю куклу на диване, пока наконец, не выдержав, резко встала, подошла и сзади как-то умоляюще обняла спину и живот женщины.

- Екатерина Сергеевна можно сегодня остаться у вас? – произнесла Стюша, проникая своим черепком в спину женщины. - Ну пожалуйста, Кирилл разрешит.

Гусеву это так рассмешило, что она выронила сигарету из балкона, и снова знакомая щекотка прошлась по животу, усиленная нежной обнимкой металлических ручек.

- Я утром сделаю завтрак. – добавила Стюша.

Гусева опустила улыбчивый взгляд в пол, якобы ещё думая и решая, но её тело уже всё решило, и в следующей шутливой фразе чётко послышалось, что она ни то чтобы против, а именно в этом и нуждается:

- Ты надеешься, что я засну?

Поняв, что это разрешение, Стюша рванула к телефону, договариваться с Кириллом. И Кирилл, после звонка и умоляющего тона Стюши, разрешил.

Всю ночь Гусева и Стюша, обнявшись на диване, пересматривали кусками старые фильмы. Они очень мало поговорили о рекламе "Скелетики", о том, как Юлечка стала Стюшей, Гусева чувствовала, что Стюша уходит от подробностей. И в эту ночь, Стюша, опрокинувшись на Гусеву, положив свой черепок на её грудь и живот, с воодушевлением комментировала каждый кадр на мерцающем экране, стараясь не упустить ни одну делать, а Гусева нежно поглаживала черепок Стюши, будто ощущая её мягкой, и игралась её волосиками, совершенно забыв о том, что трогает парик.

- Блин, этот парень на мотоцикле если бы меня выслеживал у школы ... – звенела Стюша, просматривая эпизоды из «Приключения Электроника».

- Этот Электроник, робот, Стюшечка. – пыталась познакомить с сюжетом Гусева.

- Ага, если он робот, то я человек, ахах. Не, самый классный тот парень с мотоциклом.

- Это наш легендарный Николай Караченцов, знала бы ты что в Москве творилось, когда в театре Ленкоме он появился, это настоящая бомба была. Эх, Стюшечка, была бы ты той советской, когда мне нервы в школе трепала своим красным галстуком, и представляю как бы в своей базе данных покопалась бы и целую лекцию мне прочитала бы про Ленком.

Тут Стюша быстренько перевела своё внимание от воспоминаний и пошутила:

- А я могу пригодиться для Шекспировских постановок своим черепом ахах.

В какой-то момент, Гусева, будучи учительницей истории и пустив в ход свои знания всякого интересного, немного уже сонно, чуть мечтательным голосом, начала говорить:

- А знаешь Стюш, ты вот так увлечённо за кадрами глазками бегаешь, а в первобытные времена люди так за костром наблюдали, пламя же движется постоянно, и ох какие там приключения были, это был тогдашний телевизор .

- Ого, класс, - воодушевилась Стюша, а потом устремила свои глазницы на стены квартиры, чуть прошлась по ним и добавила: - а это ваша квартира получается бывшая пещера, да Екатерина Сергеевна? Хаха.

- Да-да. – засмеялась Гусева. – это наша комфортная, технологичная, но всё же пещерка.

- Да точно, просто сейчас много искусственного. – сказала Стюша, слегка указав металлическим пальчиком на телевизор.

- Ну, Стюш, почему искусственное? Всё это из природы пересобрано. Скажем так, милая, искусственного не существует, есть только трансформированное естественное. А телевизор, это у нас прирученная молния и оживший песок.

- А, ну да. - зазвенела черепком Стюша, а потом вдруг чуть её глазницы притухли, и черепок вместе с ними, когда она всмотрелась в свою металлическую руку.

Тогда Гусева поспешила её отвлечь, и сказала то, что и её ненависть чуть утолило, и шуткой послужило:

- Мой отец был бы пещерным повелителем лососевых, простоял бы в ледяной реке весь каменный век, карауля красную рыбу.

И Стюша снова развеселилась:

- А я представила как он с деревянным ножиком носится по джунглям за бегающей на ножках баночкой икры хаха. Он бы соплеменников зарезал если бы приблизились к баночке.

А потом, Стюша вдруг затихла, и её глазницы ни на шутку очаровались тем, что пошло на экране.

- Ну вот, а ты говоришь искусственные картиночки, разве Мэрилин Монро искусственная? – тёплым голосом сказала Гусева, чувствуя, как металлический черепок потеплел от вида Мэрилин Монро в фильме «Зуд седьмого года». – Эх Стюшечка, как бы мы её вообще увидели без телевизора?!

- Да телевизор лучшее явление природы. – бросила Стюша.

И квартира наполнилась тёплым смехом. Затем, Стюша, не выдержав, отпрыгнула от дивана, быстро пододвинула кресло к маленькому вентилятору на подоконнике, уселась, вытянула металлические ножки на подоконник, внимательно смотря и копируя позу и словно состояние Мэрилин на экране, и стала пытаться ощутить дуновение кондиционера на своих металлических коленках и ступнях.

- Екатерина Сергеевна, смотрите, я Мэрилин. – воодушевлённо произнесла Стюша.

- О да, Стюшечка, вылетая Мэрилин. – тепло отозвалась Гусева.

Потом, ещё несколько часов, Стюша и Гусева, снова в обнимку на диване, смотрели Семейку Аддамсов, обе части 90-ых годов, по каналу СТС, Стюша была в диком восторге и от фильма, и от канала.

- Екатерина Сергеевна, ну этот их летний лагерь это прямо наша Продлёнка хаха. – смеялась Стюша, лёжа на животе Гусевой. – им только синих галстуков не хватает наших.

Уже светает Уэнсдей-костяшка. – пошутила Гусева, нежно зевая. – пойду чуть посплю на кровати.

И Стюшечка проводила тёплыми глазницами усталую, но изящную поступь Гусевой, и до последнего момента, пока мягко не притворилась дверь в спальню, глядела ей вслед и испытывая тонкое очарование, думала - "какого это, поспать?".

На утро, когда свет мягко коснулся постели, когда лёгкие лучи рассвета едва заметным, кружевным узором легли на кровать, и изящную фигуру женщины, и золотистая пыльца закружилась в прозрачном воздухе, ресницы Гусевой дрогнули, и веки медленно приподнялись, и тогда ясные, бездонные глаза поймали этот первый блик, после короткого, и можно сказать обморочного сна.

А вот рядом, в свете того утреннего луча рассвета, возвышался черепок. Стюша стояла у кровати, и её застывшие глазницы будто не хотели пропустить ни одну деталь пробуждения женщины, и пытались представить себе – «какого это, когда свет ласкает тебе ресницы?». Живот Гусевой чуть дрогнул, и чуть перехватило дыхание, когда она осознала костяную, неподвижную фигуру рядом, но тут же память вернулась, и сердечко успокоилось – «фух, это Юлия то есть Стюша но как же здорово, когда в первые секунды не помнишь ни вчерашнего дня, ни даже кто ты, что ты и где ты». Гусева заморгала, и медленно перевела глаза на кости рядом, и тогда услышала фразу, смешанную с хихиканьем:

- Екатерина Сергеевна вы спали так как будто вас застрелили, хаха.

Хорошо, что Гусева, наполненная любовью к Стюшечке, не осознала, что воплощение смерти только что выдало такую шутку .

Губы женщины едва заметно улыбнулись, и не спеша просыпаться, она слегка вытянулась, но потом рука лениво упала на своё прелестное лицо, и глаза закрылись, и пошло наслаждение светлым утром, а Гусева умела ощущать, а не созерцать только глазами. В то же время металлический черепок продолжал созерцать и саму женщину, и её состояние, и ещё как созерцал. А потом Стюша, наверное, заволновавшись, что любимая учительница сейчас снова провалится в сон, выдала очень театральным голосом:

- Вставай душа моя Мортиша! Ахах.

Да, ночные просмотры Семейки Аддамсов дали о себе знать. Тут же в восприятии Стюши, учительница превратилась в ту самую Мортишу, которая, в фильме, очень похоже пробуждалась в своём особняке, правда уклоняясь от света за шторами. И тут же Стюша не сдержалась, почувствовав себя Гомесом Аддамсом. Она пулей понеслась на кухню, схватила кухонный ножик, прибежала обратно, и теперь с этим ножиком принялась изображать Гомеса Аддамса. Она стала театрально размахивать кухонным ножом, представляя вместо ножа – шпагу. Теперь кухонный нож в руке Скелета проносился над лежащей женщиной.

- Я никому ни дам вас в обиду! – парировала Стюша, сражаясь с воздухом.

Тут Гусева, всё это время медленно уплывающая в сон, наконец осознала, что у Стюши в руках нож, и снова тело дрогнуло, и сердце ускорилось.

- Стюшечка ну-ка быстро положи нож на место. – строго произнесла Гусева.

- Всё, всё, кладу. – как ребёнок выговорила Стюша и быстренько выполнила.

А Гусева наконец полностью приоткрыла глаза; Стюша прибежала; теперь женщина чуть лучше присмотрелась; лёгкий туман перед глазами рассеялся, и тогда перед глазами выросла ни металлическая фигура, а настоящий тюльпан. Гусева приподнялась локтями, потёрла глаза и щёки, красивым жестом отбросила волосы назад, опёрлась на подушки, и тогда увидела: это стояла перед ней настоящая тюльпан-девочка, с тоненькими ручками, и на этих ручках держался поднос с безупречно сделанным завтраком из всего того, что уцелело в холодильнике.

Завтрак готов! – звонко и нежно произнесла Стюша.

***

– Аааа, вон она, лови!

– Блиинн, не успел

От криков, смеха и звенящего свиста – словно сама школа сошла с ума; всё вокруг гудело, стены коридора школы имени Пушкина уже трещали от этой неразберихи. Причина этой суматохи, в самом эпицентре бардака, Черепаха-Пуля! Сегодняшним утром, она взлетела из металлических рук Стюши, и теперь начала летать по коридору, уже не желая возвращаться обратно в ручонки хозяйки. И она начала летать так быстро, что стала теперь – неуловимой, в считанные секунды оказываясь из одного конца здания в другом, и поэтому с самого утра вся школа стала свидетелем того, как Черепаха-Скелет начала свистеть в школьном коридоре именно со скоростью Пули, будто теперь подтверждая свою знаменитую кличку. Но всё-таки, с какой же ошеломительной скоростью она теперь неслась Всего пара секунд – и вот она уже там, на другой части коридора, будто телепортировалась. И теперь, десятки подростков, во главе со Скелетами, позабыв и об уроках, и обо всём, бросились в погоню, и какую для них адреналиновую погоню, и какую весёлую охоту Лица красные, языки высунулись, глаза горят, черепа Скелетов звенят. А Черепаха словно мастерски играла с преследователями. Сначала она замирала на месте, как кузнечик, застигнутый врасплох, но лишь для того, чтобы в последний миг взорваться своим молниеносным рывком; и она улетала прочь с таким свистом, что казалось, разрезала воздух, а у догоняющих чуть ли не закладывало уши; ветер от её полёта касался щёк, но этим самым только принося с собой вкус безумия и восторга; толпа подростков, синхронно бросающихся за Черепахой в разные концы коридора, превратила теперь этот коридор в раскачивающуюся палубу корабля.

А крики несчастных взрослых смешивались с хохотом подростков и усиливали этот хаос. Многие из учителей напоминали взбудораженных куриц, квохчущих:

– Поймайте эту Черепаху! Немедленно!

Они выглядели совершенно растерянными, каждый неожиданный взлёт Черепахи-Пули буквально сводил их с ума, а ведь школа и без того была местом перманентного беспорядка, со Скелетами во главе, и вот теперь к ним добавилась летающая черепаха!

Конечно, Скелеты восприняли погоню как лучшее приключение, и срочное задание от взрослых – «словить Черепаху» – стало для них священной миссией, наполненной духом соревнования.

Один из учителей, теряя терпение, то и дело тараторил убегающей Стюше:

– Стюша, это же твоя Черепаха! А нука, быстро поймай её!

– Ну я старааююсььь. - бросала в ответ Стюша, имитируя досаду от этого необъяснимого явления, а на самом деле находясь на пике веселья.

Другая учительница всплеснула руками:

– Почему она летаееет, Стюша? Скажи на милость, почему летаееет?

И звонкий ответ:

– Не знаююююю!

И тут же другой подросток бросал со смехом:

- Да потому что это Черепаха-Пуля, что непонятного?

Потом, собрав новые силы в свои металлические ножки и ручки, Стюша, как всегда, опередив толпу школьников, рванулась вперёд так, что все застыли от впечатления, ни меньшего впечатления, чем от скорости Черепахи.

Черепаха-Пуля, снова будто дразня Стюшу, замерла в углу коридора. Стюша неслась-неслась, и в последний момент, изо всех сил оттолкнувшись от паркета, сделала прыжок! Все подростки затаили дыхание. Стюша бросилась на черепаху с отвагой человека, кидающегося в бушующую морскую волну. А потом, звук металла огласил коридор – это её тело ударилось о пол, а Черепаха, в самый последний миг, взметнулась в воздух, словно превратившись в сверкающую стрелу, и устремилась к своему новому укрытию. В этот момент одна из учительниц, выйдя из класса, содрогнулась телом и застыла, прижав классный журнал к груди; глаза бедной женщины со страхом расширились, и дрожащим шёпотом у неё вырвалось – «Мамочки!». Она только успела почувствовать, как нечто стремительное пронеслось в считанных сантиметрах от её плеча, и сердце забилось так часто, будто мимо и впрямь просвистела настоящая пуля, и она на мгновение ощутила себя участницей дуэли, где смерть пролетела мимо, лишь чудом не задев её.

А потом, наконец, на шум явился Семён Козловский. И подростки, и взрослые, только заметив его присутствие, так вдруг изумились, будто застали призрака. И вправду, мало кто видел его в последнее время живьём, у каждого в воображении Козловский жил у себя в кабинете в окружении бутылок водки.

И выйдя сейчас на шум, и едва заметив летящую костяную черепаху, он буквально превратился в раскалённый вулкан. Голова на этот раз вспыхнула таким багровым оттенком, не умещая в себя эту аномалию с черепахой, что вряд ли его таким ещё видели, несмотря на все прежние случаи. Козловский, пожалуй, ещё быстрее черепахи, метнулся в кабинет, схватился за телефонную трубку и набрал номер научно-исследовательского института, чтобы начать настоящий шторм, который будет слышен по всей школе. Через секунду под этот шторм попали работники института. Они не с умели выдержать гром Козловского, и начали перебрасывать трубку друг другу, как горячую картофелину. Голос Козловского ревел так яростно, что собеседникам казалось – из трубки вот-вот повалит дым.

– Вашаа черепааххаа тут летааеет по школеее – орал Козловский, будто взывая к небесам. – Поймааатьь невозможнооо!

Но на том конце провода стояла тишина, пока наконец Алла и Антон, самые отважные из сотрудников, сумели удержать трубку чуть дольше других. Но даже они не в силах были выдать ни единого вразумительного ответа.

А когда в научно-исследовательском институте появился Кирилл, то Алла и Антон тут же бросили ему в руки эту трубку, словно обожгли уже ладони об этот горячий пирожок.

Кирилл тут же принялся успокаивать Козловского своим ровным, спокойным тоном, даже не вдумываясь в этот необъяснимый полёт Черепахи.

– Успокойтесь, Козловский, возможно, технический сбой, – произнёс Кирилл несколько раз, словно повторяя мантру.

– Опять?! – голос директора взметнулся ещё выше. – Опять технический сбой?! Это что, официальное оправдание?! Сначала Скелеты сбоят, а теперь Черепаха! А если завтра Скелеты начнут летать по школе?!

Но Кирилл оставался непоколебим, и продолжал повторять одни и те же слова.

– Немедленно свяжи меня с Иванычем! – проревел Козловский.

Кирилл ответил размеренно, словно читал лекцию:

– Отец выздоравливает, его тревожить нельзя. Любая новость, тем более такая, может ухудшить его состояние. Да ещё придётся про Скелетов рассказывать. Дождитесь, пока он окончательно поправится, приедет и тогда всё исправит: и Скелетов, и Черепаху.

– Как исправить, если черепаху словить невозможно?! – буквально прорычал Козловский. – Вся школа за ней гоняется! Скелеты даже поймать не могут!

– Успокойтесь, Козловский. Найдём решение. Черепаха сама может успокоиться. Возможно, это временное явление!

И Козловский бросил трубку, будто метанул боевой топор. Шум за дверью кабинета – отчаянные, но весёлые попытки поймать неуловимую Черепаху – сдавил его покрасневшие уши, словно тиски. Директор обвёл взглядом кабинет, и в последний момент, остановил его на бутылке водки. Он не стал раздумывать. Рука потянулась к бутылке, и Козловский, с видом путника, который только-что нашёл оазис в пустыне, принялся за дело.

Прошло несколько часов

Стюша находилась вместе с младшеклассником Мишой в пустующем кабинете биологии, с тем самым Мишой, который когда-то, в дни Дружины Иваныча, был безжалостно наказан Растой (Скелетом-Татьяной), за шутку в адрес учителя. Но сейчас Миша словно и не помнил об этом, а если и вспоминал, то как страшненький сон, который и вовсе не происходил в реальности. Сейчас, он со Стюшей дожидался учителя, который очень–очень попросил их двоих покараулить игрушечного Скелета. Так уж получилось, что теперь живая Скелет-Стюша охраняет игрушечный пластмассовый Скелет, предусмотренный для уроков, а Миша ей в этом помогает.

И так Стюша и Миша болтали, дурачились, но не теряли бдительности, и внимательно следили за дверью, готовые в любой момент защитить игрушечного Скелета от назойливых школьников, жаждущих поразвлечься. Но в пустующем классе, наедине со Стюшей, за таким ответственным делом, у Миши начала фонтанировать энергия.

– Да ты не поймаешь Черепаху, спорим? – улыбался Миша, постоянно прыгая вокруг Стюши, как заводная игрушка.

Та, в отличии от него, двигалась сейчас спокойно, и пыталась холодной головой, точнее черепом, придумать какой ни будь план, чтобы всё-таки поймать свою Черепаху-Пулю. И сейчас, Стюша выглядела и впрямь живым щитом для игрушечного Скелета, и её механическое тело неуклонно загораживало хрупкую модель, даже от Миши. Внешне, игрушечный Скелет отличался от Стюши лишь отсутствием ног: в области таза его конструкция заканчивалась, переходя в надёжную подставку. На уроках его можно было крутить, как глобус, и внимательно изучать каждую деталь. Миша не мог сдержать смеха, перебрасывая взгляд с игрушечной модели на живую Стюшу, и говоря:

– Круто, да? Два Скелета, ахах!

Он корчил забавные рожицы, будто намекая: «А вдруг эта игрушка прям запала в сердце тебе? Вы же на, как говорится, лицо – точнее череп!»

Но Стюша молчала, её глазницы неотрывно следили за каждым движением Миши, – «вдруг этот придурок сломает что ни будь».

В какой-то миг Мише ещё сильнее почудилось, что этот игрушечный Скелет значит для Стюши больше, чем просто учебный инвентарь. Словно за холодной металлической оболочкой таилась нежная привязанность к безмолвному двойнику. И тогда мальчик расплылся в широченной улыбке:

– А давай ему парик наденем?! Будет точь-в-точь как ты!

Но Стюша совсем не имела охоты поддерживать эти шутки. Теперь она как-то грациозно восседала на парте, напоминая статную металлическую кошку. Тонким, почти невидимым взглядом она скользила по контурам своего металлического тела, будто любуясь собственной стройностью.

А Миша, не унимаясь, искал способ вывести её из равновесия. Его глаза загорелись озорством, когда он произнёс сиплым голосом:

– О, симпатяшка, да!

Его взгляд говорил: «Я то вижу, как ты хочешь завладеть моим вниманием, типо ты – не машина, а живая девушка с хрупким сердечком».

Стюша попыталась скрыть лёгкую улыбку, сохраняя невозмутимость. А Миша уже вынашивал новый план. Он нарочито медленно направился к игрушечному Скелету, делая вид, что собирается с ним что-то сделать. Его цель была проста – увидеть, как вспыхнет Стюша, почувствовав угрозу.

– Давай я его обниму, просто, хах! – с притворным восторгом провозгласил он, слегка сгорбившись.

Но тут металлическая нога Стюши молниеносно выдвинулась вперёд и уткнулась в живот мальчика с точностью самурайского клинка.

– Ты куда? – голос Стюши прозвучал как холодный приказ. – Если что-то случится, перед учителем объясняться будешь ты!

– Да успокойся ты, шучу! – попытался разрядить обстановку Миша, подняв руки вверх, а в его глазах всё ещё плясали озорные искорки.

Стюша медленно опустила ногу, соскользнула с парты и приблизилась к игрушечному Скелету. Её движения были плавными, почти ритуальными. Она начала осторожно вращать модель, всматриваясь в каждую кость с почти благоговейным вниманием. Время от времени она поднимала взгляд на свои собственные металлические конечности, словно сравнивая их с хрупкой копией.

А Миша всё никак не мог оставить её в покое. Он подкрался ближе и, ухмыляясь, заглянул сквозь пустые пространства между рёбрами игрушечного Скелета. Теперь его улыбка стала кривой, почти циничной – он будто бросал вызов самой сути этого металлического противостояния. Он начал кружиться вокруг Стюши, зеркально повторяя её движения. Теперь они вращались в странном танце: живая Скелет и её человеческий спутник, объединённые общей игрой. И перед Мишей разворачивалась сюрреалистичная картина: живая Стюша, словно дирижёр, управляет неживым Скелетом, а он сам становится частью этого металлического балета.

– Ну чё, о Черепахе думаешь? – наконец нарушил молчание Миша. – Как её поймать? Да уже никак, хах!

Стюша продолжала свой танец, не произнося ни слова, и со своей металлической полуулыбкой наблюдала за Мишей, скрывая свои истинные мысли за рёбрами игрушечного Скелета. А Миша продолжал смотреть на неё так, будто она знает правду о Черепахе-Пуле, и продолжал:

– Да ладно, чё не знала, что так будет? Она уже кучу раз взлетала, блин. Ладно, колись, ты же знаешь, почему она летает? Коллииссь.

Но Стюша молчала, продолжая смотреть на него, а Миша не унимался, автоматически продолжая кружиться в этом странном хороводе со своей немного циничной физиономией, и вслух пытаясь разгадать тайну:

– Да я по твоему черепу чую, что знаешь! Выкладывай!

Но Стюша лишь покачала головой, сохраняя лёгкую, загадочную улыбку. А Миша не сдавался:

– А может, этот ваш учёный туда в черепаху датчики встроил какиенибудь? Может, это устройство слежки за нами, а?

Стюша остановилась, прервав свой танец. Эта мысль никогда не приходила ей в «голову». Она замерла, задумчиво глядя на самодовольное лицо Миши, который теперь, сквозь рёбра игрушечного Скелета улыбался так, будто бы уже разгадал секрет.

Но подумав, Стюша громко и с усмешкой произнесла: – Не тупи! - И продолжила кружиться.

А чё сразу не тупи? – тут же бросил Миша, поспешив вернуться в этот странный хоровод, и затем напыщенно добавил: – да я с первого дня уже догадался.

В этот момент дверь класса распахнулась, вошёл учитель. Он сразу запаниковал, увидев, как Стюша и Миша вплотную окружили кольцом игрушечного Скелета, явно хорошенько его покрутив. Но, быстро оценив ситуацию и убедившись, что модель цела, он расслабился и с облегчением вздохнул.

На следующий день погоня за Черепахой продолжилась ещё более бурно. Черепаха-Пуля больше не ограничивалась одним коридором, а уже носилась по всему зданию. Ребята теперь, в попытке поймать Черепаху, совершали настоящие акробатические прыжки, порой сталкиваясь прямо в полёте, и группами бросались на пол. Один из мальчуганов, сияя от гордости, прокричал на весь школьный зал: – Мой пальчик всё-таки задел Черепаху! В последний момент! Это достижение!

Учителя ещё серьёзнее били тревогу, с голосамисиренами приказывая: – Вызывайте полицию! Это уже не смешно!

И одна из учительниц, уже окончательно взбесившись, страшным видом рванулась в кабинет Семёна Козловского. Она толкнула дверь так, что та чуть не слетела с петель, и тут же открыла рот, чтобы закричать, но слова застряли в горле. Перед ней предстала картина: Семён Козловский валялся на стуле, словно выброшенная кукла. Его глаза были закрыты, а лицо бледнее мела – такое лицо бывает у людей, стоящих на грани между жизнью и смертью. На столе – пустая бутылка водки, в пепельнице – гора сигаретных окурков, сложившихся в причудливую ёлку, и от этой горы поднимался густой туман, несмотря на распахнутое окно. Кроме того, на столе, будто последний крик души, лежал лист бумаги. Учительница на секундочку парализовалась, а затем, преодолевая дрожь в коленях, бросилась проверять пульс директора. Слава богу, как только пальцы женщины прикоснулись к шее, директор слегка пошевелился. И голос учительницы выстрелил по школе:

– Скорую! Срочно!

Она крикнула так громко, что в считанные секунды у кабинета собралась толпа. Двое учителей вбежали внутрь с потрясёнными лицами. Один из них схватил телефонную трубку, и дрожащие пальцы начали набирать номер скорой помощи, то и дело промахиваясь и ошибаясь в цифрах.

Учительница, не в силах сдержать эмоции, обрушила на директора поток упрёков: – Ну что, допился, Семён? Этого добивался?!

Её взгляд метался между потолком и полом, минуя лист бумаги на столе. Потом, наконец, она заметила лист, опустив глаза, и увидела надпись. Огромными, корявыми буквы, будто выцарапанными в отчаянии, были выведены следующие слова: «ЧТО МНЕ ДЕЛАТЬ С ЭТОЙ ПРОКЛЯТОЙ ЧЕРЕПАХОЙ?».

Эта фраза казалась эпитафией, последней мыслью, вспыхнувшей в сознании директора перед тем, как его хватил инфаркт.

Очень скоро прибыла скорая помощь. Два медика, осторожно подняли круглого, неудобного Козловского, и как-то потащили его.

Школьные стены уже притихли, и не было слышно ни одного шага. Подростки, вместе со Скелетами, потеряли дар речи, ошеломлённые происходящим, и только молча, неподвижно наблюдали за разворачивающейся драмой. Учительницы уже вытирали мокрые уголки глаз.

А где-то в углу, также молча, замерла Черепаха-Пуля. Она стояла так, будто превратилась в камень, и казалось, она тоже молилась за Семёна.

Глава 22. Йогурт со Стюшей и Икра на гробу

Солнечные лучи, как золотые нити, мягким, почти призрачным светом, пробирались сквозь молчаливые сосны и окутывали дощатый стол, старенький диван и самого старца, Ивана Ивановича. Дача наполнялась и утопала в каком-то неземном спокойствии, и будто наблюдая за угасанием учёного. Лицо Иваныча, теперь уже бледное, как лист бумаги, устремлялось куда-то вдаль. Он сильно изменился, и не просто похудел, а словно истончился; худоба его стала неестественной. А мысли его парили теперь там, где реальность переплеталась с видениями, а границы между мирами становились зыбкими. И так сидел Иваныч, убаюканный еле слышным шелестом вокруг, и глубоко дыша, всматривался туда, в те сосны, что слегка колыхались при ярком солнце; за ними будто стояла какая-то бескрайность, пока вдруг, сквозь одну из этих сосен, он не увидел черепок Скелета-Юлии. Дыхание Иваныча сбилось, сердце чуть забилось, он лучше вгляделся. Да, это была Юлия, и она махала своей металлической ручкой, будто приглашая в загадочный мир воспоминаний. Казалось, что она только что взобралась на сосну, выглянула из густых ветвей, и теперь сверкает Иванычу своим металлическим личиком. И Юлия машет ни только ручкой, красный галстук на её шее, подаренный когда-то Иванычем, также нежно помахивает ему, помахивает как некий знак, как зов. Затем, из той же сосны, следом за Юлией, показались ещё три черепа. Это были остальные его дети: Татьяна, Георгий и Дмитрий. Теперь они все дружно, вчетвером, выглядывали из той солнечной бескрайности, и как дети, зовущие родителя домой, махали ему, весело покачиваясь вместе с той далёкой сосной.

– Танечка, Дмитрий, – тихо произнёс Иваныч, пытаясь потянуться туда всем телом.

Но он был слишком физически слаб, чтобы продолжать вглядываться. Он закрыл глаза, сделал глубокий, немного мучительный вдох, словно пытаясь удержать ускользающую реальность, а когда вновь открыл глаза, видения исчезли. «Показалось», – прошептал Иваныч. И с какой тоской в голосе как же он скучал по ним! Теперь он не отрывал взгляда от сосны, надеясь, что черепок Юлии вновь появится, а желание полететь туда, к сосне, будто в объятие той бескрайности, становилось почти нестерпимым.

А потом, слух старика уловил нечто странное. Какие-то звуки, тихие, едва различимые, доносились откуда-то сзади. Иваныч напряг ухо. Было сложно их понять, но любопытство в Иваныче разгорелось. «Вернись к покою, забудь об этих звуках» - подумал сначала Иваныч. Но интерес оказался сильнее. Что-то в этих звуках не оставило его в покое. С большим усилием, Иваныч медленно приподнялся со старого дивана. Равновесие давалось теперь с трудом, но в руках у него была опорная палка – дар дочери Люды, хотя эту трость Иваныч никак не хотел принимать. Держась за палку, Иваныч вдруг заметил нечто тревожное: кожа его руки стала неестественно бледной, а по ней расползлись чёрные точки. «Откуда они взялись? Их точно не было раньше».

Но внимание Иваныча вновь захватили те звуки. Старик медленно, с трудом двинулся в их сторону, вглядываясь вперёд из-под очков с такой сосредоточенностью, будто пытался разглядеть не просто картину перед собой, а саму суть бытия. Глаза за стёклами больше не искрились привычным огнём любопытства и жизни, казалось, из них вытянули ту самую молнию, ту самую искру, что делала Иваныча неутомимым изобретателем. Но при этом, в этих угасающих глазах появилась новая глубина: они стали объёмнее, словно из речки превратились в океан, в них сосредоточилась история жизни, даже при том, что сама жизнь в них всё затухала.

Тело Иваныча дрожало, и ходьба превратилась в подвиг; нога неуверенно переступала через другую, рука судорожно сжимала палку, а кисть мелко тряслась, выдавая внутреннюю борьбу между слабостью и настойчивостью. Но старик упрямо шёл вперёд. И вскоре он догадался об источнике звуков: Люда, спешно уезжая из дачи куда-то по делам, забыла выключить маленький телевизор, стоявший на столе.

По мере приближения звук становился всё отчётливее, заполняя пространство странной, почти навязчивой мелодией. Теперь тело старика реагировало само по себе, оно тряслось сильнее, будто узнавая в этих звуках что-то давно забытое. Там были голоса, и голоса эти с экрана казались одновременно знакомыми и чуждыми.

Наконец Иваныч оказался достаточно близко, чтобы разглядеть экран. Картина на нём оказалась хаотичной, почти безумной: яркие цвета били в глаза, объекты мельтешили и кружились в бешеном танце. И вдруг среди этого хаоса он увидел Юлию.

Глаза Иваныча расширились. Рука, до этого дрожащая, вдруг замерла в неподвижности. Рот приоткрылся. Голова непроизвольно наклонилась вперёд, будто пытаясь не приблизиться к экрану, а войти в неё всей головой. Там искрился металлический череп Юлии, и её улыбка взорвалась на этом маленьком экране, как праздничный салют – яркая, ослепительная, но не настоящая. Это была не улыбка Юлии, это было искажённое отражение, пародия на то, что когда-то наполняло сердце Иваныча теплом. Иваныч всё так и застыл, не в силах пошевелиться, с заворожённым взглядом не отрываясь от экрана. Он видел свою Юлию, и в то же время не узнавал её. Металлический череп называл себя Стюшей, и издавал странные, быстрые звуки, напевая нелепую молодёжную песенку, а вокруг кружились какие-то йогурты и творожки. А затем, следом за Юлией, появились и заплясали трое других Раста, Роник и Декс. И Иваныч почувствовал удар, это был удар по его кривому носу, удар от жизни, которая словно решила вдруг поиздеваться над стариком; ведь сначала на той сосне появилась настоящая Юлечка, а следом остальные трое, а теперь, за этим проклятым экраном, вновь первой появилась она, а за ней только остальные.

Теперь они кружились перед своим создателем вместе, вчетвером, синхронно двигаясь под ритмичную мелодию. А в самом конце, на экране промелькнуло то, что Иваныч создавал с особой любовью для своей Юлечки, как домашнего питомца для неё, Черепаха-Скелет. Игрушка и логотип научно-исследовательского института, некогда воплощавшая нежность и заботу, а также прозвище от детишек – «Черепаха-Иваныч», теперь носило кличку «Черепаха-Пуля». Она молнией проносилась по экрану, сбивая йогурты и творожки.

Тогда палка с тихим, почти незаметным стуком выпала из рук Иваныча, упав на зелёную дачную траву.

На следующий день, на даче стало чуть прохладней. Солнце уже не светило, вокруг было немного серо, а сосны будто чуть почернели. Иваныч сидел на своём продавленном диване, но уже неспокойно, маленькие глазки из-под очков метались по сторонам с какой-то поспешностью.

Вчера он хорошенько получил от дочки Люды несколько словечек, довольно громких, за то, что встал и прошёлся по даче, в итоге выронив палку. Но Люда не знала, что на самом деле Иваныч не решил просто прогуляться, не знала, что он видел в телевизоре, который она лучше бы не забыла выключать. В порыве гнева на отца Люда не заметила, как выражение лица отца стало к ней холоднее, и потом, когда просила прощения у Иваныча за срыв, объясняя своё переживание, она не заметила той обиды, что не давала отцу смотреть ей в лицо. И до глубокой ночи Иваныч не мог переварить обиду за то, что Люда скрыла от него то произошедшее с его детьми-Скелетами, ведь она на связи с Кириллом. Так что же, получается оба они обманывали его? А Кирилл, мало того, может и сам всё это устроил?

И мысли эти засели глубоко в Иваныче, окончательно теперь ослабив его тело.

Но сейчас, несмотря на изнеможение, Иваныч не сдавался, и продолжал что-то судорожно выискивать вокруг. И вот – удача! Где-то там, за углом, но близко к даче, показался мальчик. Он почти топтался на месте: пинал камешки, нахлобучив кепку задом наперёд, и горделиво рассматривая свою модную футболку.

Только заметив мальчика, дыхание Иваныча ещё больше участилось, и словно он собрал всю волю в свои уже безжизненные руки и с большим усилием крикнул:

- Мааальчииик!

Но это был не крик, это было какое-то шипенье, почти писклявое. Мальчик и головой не повёл. Иваныч попробовал ещё раз, с новой силой, но снова вышло тихо. И сколько сейчас мольбы было в лице Иваныча, и сколько беспомощности Но сильное желание добраться до уха мальчика заставила его попробовать ещё раз, но . Иваныч до того ослабел, что голос его теперь будто еле доносился из глубины живота, будто не достигая связок. Но в этот момент, мальчик, видимо от скукоты, поднял голову и начал озираться вокруг. И тогда он в конце концов заметил старика. Это была такая удача, что глаза Иваныча, которые, казалось, больше никогда не заблестят, теперь заблестели. И он своим слабым, дрожащим, тонким пальцем начал призывать мальчика к себе. Мальчик некоторое время стоял неподвижно – «что это старик пальцем меня к себе зовёт?». И потом всё же зашагал к старику; он пошёл сначала неуверенно, но видя, что старик продолжает настойчиво звать, уже быстро побежал по траве в грязных ботсах.

- Дедушка, звал? – бодрым голосом осведомился мальчик, когда прибежал.

- Мааальчиик. – снова протяжно выдавил из себя Иваныч, но уже губы улыбались, и он звал к себе ещё поближе.

Тогда мальчик подошёл очень близко и наклонился.

- Мальчик, тебя как зовут? – спросил Иваныч своим писклявым голосом.

- Максим. Ну - Макс!

- Максимочка, спешишь куда-то небось а? – спросил Иваныч.

Ну, вообще-то да, с ребятами едем в «Космик», - ответил мальчик, а потом закатил глаза и возбуждённо добавил, будто самому себе и серьёзным тоном: – а потом в Контру, у нас чемпионат. – и на всякий случай пояснил: - Ну это CounterStrike 1.6, дед.

- Молодец, молодец. – сказал Иваныч. – а просьбу мою одну выполнишь сыночек?

- Ну, да, а какую?

И тогда бледная рука Ивана Ивановича достала из карманчика пыльных брюк несколько мятых купюр, по пятьдесят рублей. Тонкими, дрожащими, длинными пальцами он протянул последние деньги мальчику, и сказал:

- Ты, это самое, когда в городе с ребятами будешь, загляни в магазинчик, и купи творожочек.

И тут Иваныч оборвал фразу, будто чтото вылетело из головы, а потом вспомнил и произнёс:

- Творожочек от Скелетиков. Знаешь такие?

- Ааа, Скелетики, да. – бодро улыбнулся мальчик, и слегка посмеиваясь. – да, классные там йогурты, но вам наверное творог лучше . А сколько вам?

- Один. – твёрдо произнёс Иваныч. – Один творожок, и денежки оставь себе, сдачу.

И издалека уже послышалось, как мальчика зовут к себе.

- Хорошо дед. – сказал он.

- Ну беги. – махнул рукой Иваныч, и успокоившись, довольными, усталыми глазами, поднял лицо на родные сосны.

Вскоре настал вечер, но ещё не темнело. Иваныч не спал, и смотрел туда, где должен был бы появиться мальчик. Людмила, уставшая после суеты в городе, уже спала в дачном домике. Иваныча клонило в сон, но он держался, и продолжал смотреть на дорогу, которая начиналась за дачным зеленистым участком, и заканчивалась перед огромным лесом. И наконец, знакомая фигура мальчика появилась. «Как хорошо, что он рано вернулся, а то нынешняя молодёжь до полуночи развлекается» вздохнул Иваныч. И мальчик побежал в сторону Иваныча, а глаза старика уже пристально стреляли в руку мальчика, в котором он держал заветный творожок.

- Дед, это я. – негромко сказал мальчик; и видно стало по его виду, что наигрался так, что уже глаза плывут.

- Привет родной. – тихо запищал Иваныч.

- Дед, извини, я перепутал, взял йогурт ты же творожок хотел .

- Ничего Максимочка, йогурт тоже с удовольствием попробую. Молодчина!

И мальчик протянул руку перед глазами старика, и Иваныч увидел на его ладони обещанное. В руке мальчика лежал симпатичный, пластиковый, чёрненький контейнер, с надписью – «СКЕЛЕТИКИ». Иваныч медленно поправил очки, и в этот момент, мальчик заметил, как палец старика трясётся, и насколько руки его всётаки слабы, и чуть отвёл йогурт от глаз старика.

- Дед, давай открою тебе, или . Положить на стол?

- Сыночек, я есть сейчас не буду, только посмотрю на картиночку эту, интересно-то, красиво, дай сюда!

Но видя состояние старика, мальчик ни стал отдавать йогурт в руки, и протянул его прямо перед длинным, кривым носом:

- Дед, вот смотри!

И Иваныч, ещё раз поправив очки, внимательно всмотрелся. Тогда он увидел изображение Юлии, увидел её весёлую улыбку на пластиковой упаковочке, которая показывает какой-то крутой знак металлическими пальчиками, в модной ярко-жёлтой маечке, и будто, ни по своей воле, улыбается во всю ширь своего металлического ротика.

Губы Иваныча задрожали. Мальчику вдруг показалось, что в глазу старика появилась слезинка.

- Юлечка. – выдохнул старик, и уже забыв о том, что мальчик стоит перед ним, громко повторил: – Это же моя Юлечка.

И мальчик впал в недоумение, развернул к себе йогурт, быстренько посмотрел и сказал:

- Дед, какая Юлечка, это СТЮША. Вот написано даже.

- Это моя Юлечка. – повторил Иваныч.

- Дед, я знаю Скелетиков, ты путаешь.

И тут тонкие пальцы Иваныча вдруг стремительно взметнулись и схватили краешек йогурта. Мальчик перепугался, будто перед ним орёл схватил добычу острыми концами.

- Дай сюда, Максимочка!

Но Иваныч схватил неудачно, его ногти дёрнули защитную плёнку.

- Дед, осторожжноооо. – вырвалось из мальчика.

Но рука Иваныча не слушалась, и произошло молниеносное сражение за йогурт, и тогда рука мальчика дрогнула, и йогурт упал на траву. Мальчик вместе с Иванычем застыл, как только йогурт оказался на траве, и поскольку защитная мембрана была сорвана, из него медленно потёк йогурт. Лица мальчика и старика молча опустились. Оба смотрели на то, как йогурт вытекает на траву.

- Блиннн .... - тихо вырвалось у мальчика.

Но голова Иваныча не двигалась. Он смотрел на улыбающееся изображение Юлии, которая теперь смотрела на него снизу, своим сверкающим, новым, но пустым, ни своим черепом, пока йогурт плавно сочился из баночки также, как сочилась жизнь из бледного тела Иваныча.

***

Прошло несколько дней, и Стюша снова навестила Гусеву, снова поумоляв Кирилла, и на этот раз прогуляв школу, но с тем основанием, что у учительницы Екатерины Гусевой большая трагедия по семейным обстоятельствам. Стюше разрешили. И вот она снова в гостиной у любимой учительницы, и Гусева умудрилась после того своего землятрясения превратить гостиную в аптеку, настолько чистым и идеальным всё выглядело. Когда Стюша только влетела в комнату и расширила глазницы от удивления этому порядку, Гусева довольно выдохнула, изящно присела на диван и с облегчением, громко объявила: Всё на своих местах!

А потом Стюша первым делом поделилась важной школьной новостью о директоре Козловском:

- Семён Аркадьевич выписан из больницы, вчера вернулся в школу, но ему запретили пить! Я от учителей всё расслышала, когда они обсуждали.

Гусева уже знала от коллеги о случившемся с Козловским, а также знала о теперь неуловимой, летящей по школе Черепахе.

- Черепаху-то поймали? – немного грустными и ироничными глазами спросила Гусева.

- Да неее. Все ребята в школе до сих пытаются хотя я один раз чуть не поймала. Ахах, помните на Продлёнке мы думали, что это дух вселился в черепаху? Кстати, я никому не сказала, что вы мне в тот раз ночью сказали, что это шутка была, так что многие думают что это дух окончательно вселился в Черепаху или бес какой ни будь . Но Екатерина Сергеевна, это реально необъяснимо, вот даже наш этот Миша думает, что я знаю, почему она летает, у него там такие фантазии ...

- Ладно, мне придётся поймать тогда с больной ногой. – снова иронично произнесла Гусева, а в этот момент думая – «боже, если что и необъяснимо, то это природа моего отца, а не летящая Черепаха».

- Слава богу, что Козловский в порядке. – ответила Гусева, но глаза её были так напряжены, и она так скрыла их своими волосами, что ясно чувствовалось: она и думать не может о Козловском. Стюша конечно же это заметила, и тут же из самого воздуха уловила переживания женщины, и вдруг гостиная-аптека превратилась перед ней в траурный, ритуальный зал для прощания с усопшим.

Стюша осторожненько, тихонько спросила:

- А когда похороны вашего отца Екатерина Сергеевна?

И тут, лицо женщины, которое спряталось за густыми волосами, медленно показалось, и глаза женщины стрельнули в Стюшу с тем вампирским оттенком моментов её ненависти.

- Отца? – произнесла она так эмоционально, будто Стюша совершила непоправимую ошибку, произнеся запрещённое слово. Но сразу же усмирила себя, уловив, как бедное, невинное металлическое тело Стюши зажалось от вины.

- Ох Стюшечка, ну что это я ... - взялась за свои волосы Гусева.

- Хотите не буду спрашивать Екатерина Сергеевна? – как-то растерялась Стюша от резкой реакции любимой учительницы.

Тут Гусева вдохнула в грудь как можно больше воздуха и выдохнула:

– Прямо сейчас. Прямо сейчас эти чёртовы похороны!

И, сказав это, Гусева продолжила произносить подробности про точное место на Новодевичьем кладбище, которое всего в десяти минутах от её дома, но словно ни для Стюши, а для себя самой. И говоря, она смотрела куда-то в угол пола, на серый пылевой комок, и в этот момент, вдобавок закипело ещё одно раздражение: ну вот, ведь она часами драила эту комнату, вычищала каждый сантиметр, превращая в ту самую аптеку, – и надо же, пропустила; и этот дурацкий клочок пыли окончательно расшатал и без того натянутые нервы, и как же теперь хотелось спрятаться туда, в этот комок, как мышь, чтобы этот крошечный заброшенный уголок стал для неё огромным миром, где нет никаких похорон.

Наступило молчание. Но ведь Стюша не собиралась сдаваться. Подумав-подумав, она с энтузиазмом произнесла идею:

- Екатерина Сергеевна, а может пойдём посмотрим на эту церемонию прощания издалека? Так тихонько? Вы же сказали это Новодевичье кладбище всего в десяти минутах отсюда? А?

Гусева молчала.

- Ой, ни отцом ... - опять ошиблась и извинилась Стюша за это брошенное слово, но уже весёленькой интонацией, и продолжила: – ну просто посмотрим, а? Там наверное пару человек всего ахах . Спорим? Вы что думаете там вся консерватория собралась?

Гусева снова молчит, но в её лице продолжает разгораться ненависть, и уже льётся из щёк.

Тогда Стюша, чтобы как-то разговорить учительницу, якобы серьёзно спросила:

- Может цветочек положим ему?

И тогда глаза Гусевой, удивлённые, взметнулись на Стюшу.

- Шучу. – тут же рассмеялась Стюша. И игриво отвернувшись, пошла обшаривать холодильник.

Но тут её череп будто зазвенел, как только металлическая ручка нашла там стеклянную баночку с икрой.

- А может икру положим?

Глаза Гусевой теперь расширились.

- Ахах, ну а что? Это же самое дорогое у него в жизни было, вы сами сказали. – начала вдруг весело прыгать Стюша, взбудораженная своей идеей. – давайте положим икру, это будет самое лучшее для его покойной души. Его душа увидит сверху и будет благодарна. А то на том свете икры может нет.

- Стюшечка, положи икру на место. – вырвалось из Гусевой, но при этом женщина еле сдерживала подступающий смех, и будто какой-то бальзам на душу ей дала эта внезапная идея, и будто грудь вдруг задышала по-настоящему.

- На место? – ещё веселее выпалила Стюша, заигравшись окончательно. – хорошо. Тогда вы тут дома подождите, а я пойду положу как раз на место.

- Стюша, я тебя убью. – уже не в силах сдерживать улыбки, произнесла Гусева.

- Вы же вроде сказали они на Новодевичьем прощальную церемонию устроили? – выпалила Стюша.

И теперь перед глазами женщины игриво тряслась баночка икры в костяных пальчиках. Да, Стюша со своим улыбающимся черепом махала баночкой перед лицом Гусевой.

- Стюшааа! – строго крикнула Гусева, но при этом улыбка на лице уже стала настолько широкой, что стало ясно – дальше будет фонтан смеха.

- Ну я пошла! – напоследок сказала Стюша.

Тогда Гусева резко встала и попыталась поймать её, но нога ведь не до конца зажила, а поймать металлическую Стюшу, да ещё и с такой ногой .

Но кажется, Стюша полетела на кухню.

– Ты что там делаешь? – услышав шуршание пакетов, спросила женщина.

И в следующий момент перед Гусевой пробежала Стюша, но только теперь её череп был закрыт белым шуршащим пакетом и с двумя неровными дырками на месте глазниц.

– Я же звезда, – быстренько пояснила Стюша, уже вылетая из квартиры. – Меня постоянно на улицах узнают и прилипают, а так, может, хоть не узнают.

Сама толком не осознавая, Гусева молниеносно оделась и кинулась за Стюшей, слава богу, сообразив взять кошелёк и закрыть дверь на ключ.

И вот Гусева в подъезде с гулким эхом и косыми лучами пыльного солнышка. Стюша уже неслась вниз, как какое-то безумное шуршащее привидение, и при этом как абсолютная девочка, а Гусева старалась прыгать следом, но с трудом, постоянно хватаясь за облупившиеся, холодные перила, всё же нога ещё побаливала при быстром шаге. Но сколько же в теле было желания лететь за Стюшей, за этот дробный перестук невидимых костяных пяточек.

– Ну что, у нас опять та же история начинается? – крикнула Гусева в пролёт вслед за хохочущей Стюшей, имея в виду прошлые догонялки в школе. – Опять из-за тебя теперь вторую ногу подверну, Стюш!

– Ля-ля-ля! – весело звякнуло откуда-то снизу, из сигаретного дыма меж-этажной площадки.

– Стюш, если хочешь, чтоб снова была продлёнка, немедленно остановись! – кричала Гусева.

Гусева еле удерживала этот свой глуповатый, громкий смех, считая ступеньки и цепляясь за перила, и представляя, как сейчас выскочит на неё бабуля-соседка. Хотя сам подъезд, кажется, был рад Стюше, и с удовольствием бы удлинился ради этой пробежки.

– Вернусь в школу, и никакой продлёнки не будет! теперь глуповато попыталась расстроить женщина Стюшу.

– Будет-будет! – снова донеслось снизу, и эхо Стюшиного хохота покатилось во двор.

А выйдя во двор из этого весёлого лабиринта, Гусева попала в объятия прохладного, свежего утра, и на миг тело выпрямилось и понежилось в пространстве с изяществом пантеры, и она раскинула руки, как будто лениво просыпаясь, и говоря – «ну утро, пожалуйста, само понеси меня по улицам»; она закрыла глаза и подняла лицо туда, в бездонную синюю высь, а потом чуть приоткрыла глаза и будто яркое белое облако на секундочку превратилось то ли в костяное личико Стюши, то ли в её белый пакетик. И тогда она будто сказала самому небу, и очень громко:

– Ну хорошо, хорошо. Идём, идём. Только не беги! И не маши только этой икрой по улицам.

- Это что ваш личный двор мадам? – раздался откуда-то ироничный и явно злой голос соседа, который выглянул из окна в нижнем белье и с видом мученика.

- Да! Это её личный двор! – тут же послышался громкий ответ, и это был Стюшин голосок, и какой живой, дерзкий, смелый, и смешной.

Гусева быстро оторвалась от неба, огляделась – «ну где она?». Тогда, у ближайшей скамейки, из-за толстого ствола зелёного ясеня выглянул сияющий, улыбающийся черепок. Стюша чуть приподняла край пакетика своей тонкой металлической рукой, и словно подмигнула пустой глазницей, приглашая следовать за собой, и потом снова накрыла себя этим шуршащим капюшоном и спряталась. И Гусева мягко улыбнулась и пошла за ней.

Ну чтож, всего десять минут – и они были на месте. По дороге немало изумлённых прохожих застывали на полуслове, глядя на эту странную пару: женщина шла, крепко держась за металлическую ручку; некоторые застывали в глупых физиономиях, видя металлические ноги этой странной девочки с пакетиком на голове, и видя баночку икры в этой металлической ручке, и эта слишком тонкая спутница с пакетом на голове семенила рядом с женщиной, смешно шурша на всю улицу, и явно таща женщину куда–то за собой. А Гусевой уже было плевать на чужие взгляды. Пальцы Стюши, хоть и были костяными и холодными, давали ей странное, ни с чем не сравнимое ощущение опоры, и уже было не страшно, идти туда, куда она ни за что не пошла бы.

Теперь они стояли на краю кладбища, притаившись где-то за деревьями, и осторожно выглядывали из-за пушистых еловых веток. Гусева как можно крепче держала металлическую ручку Стюши, а та нетерпеливо подёргивалась, пыталась вырваться на волю. И оба смотрели, как там, впереди, шагах в двадцати, у свежевырытой могилы собралась группа человек из десяти.

Гусева вглядывалась в их лица и чувствовала, как её обдает могильным холодом – не от гроба, а от этих людей. Мужчины и женщины преклонных лет стояли плотным, безжизненным кольцом. Они молча гипнотизировали лакированную крышку, словно отбывали тяжелую повинность. Из них невозможно было выдавить ни единой живой слезинки, но при этом женщины, подчиняясь какому-то древнему автоматизму, методично и сухо возили кружевными платками по абсолютно сухим глазам. Это было похоже на плохой, затянувшийся спектакль.

– Им надо «Оскара» дать, – негромко, но отчетливо произнесла Стюша из-под своего пакета.

– Тссс Стюш! – испуганно прошептала Гусева, инстинктивно сжав её металлическую ладонь, но внутри неё всё очень согласно отозвалось на эти слова.

– Екатерина Сергеевна, я пошла! – решительно, шёпотом и как-то совсем по-детски и игриво проговорила Стюша.

– Стюш, подожди – дрогнула Гусева, пытаясь удержать костяные пальчики, но те легко соскользнули.

В следующий момент вся группа из десяти человек замерла на месте. Изумлённые, застывшие глаза вдруг поймали нечто совершенно необъяснимое. Прямо перед ними совершило головокружительное сальто нечто неясное – нечто с пакетом на голове и сухими костями без кожи. Тишина наступила самая что ни на есть гробовая. С глухим, дробным стуком Стюша ловко вскочила прямо на лакированный гроб.

Мужчины и женщины почувствовали, как у них подкашиваются и слабеют колени. Издалека показался священник, спешащий к процессии, но на полпути он резко замер и выронил из рук священную книгу – та тяжело шлёпнулась в грязь.

А существо на гробу выпрямилось во весь рост. Резким, театральным движением оно сорвало пакетик с головы.

Череп возник в воздухе! Череп над гробом. Вопли и дикий ужас пронеслись по кладбищу. Перед людьми предстала сама Смерть – скелет в девчачьем обличии, стоящий посреди гробовой тишины с широко раскинутыми руками. Но никто не видел ни парика, ни одежды, а только лишь кости, и чёрные, пустые глазницы. Одна из женщин, глухо ахнув, закружилась на месте и плавно опустилась в обморок. Остальные, бледнея, принялись судорожно креститься.

И лишь секунды спустя «охающая» от страха публика заметила нечто маленькое и круглое в руке Смерти. Рука смерти подняла эту маленькую и круглую в вещь в воздух, и все глаза устремились туда. И тогда эта смерть вдруг весёлым, звонким и удивительно живым голоском провозгласила на весь погост:

– Внимание, друзья! Царство небесное нашему профессору! И я приказываю всем: каждый год навещать его здесь и обязательно возлагать на память то, что успокоит его душу лучше любых цветов!

С этими словами тонкая костяная рука опустила на край гроба стеклянную баночку с красной икрой.

Внезапно стало пасмурно. Наступило звенящее молчание. Десятки побледневших людей даже не заметили, в какой момент Смерть растворилась в воздухе. Они неотрывно, как загипнотизированные, смотрели на баночку с икрой, которая одиноко, но как будто достойно возвышалась на гробу. Глаза Гусевой, там, за деревом, проронили слезу. Она чувствовала истину, и эта истина была заключена в этой баночке на крышке гроба.

Глава 23. Горящие Скелеты

Близился день, когда Скелетики должны были выступить в торговом центре «Охотный ряд», спеть звёздную песенку из рекламы для своих фанатов.

Последний ... - вздыхая, говорил Кирилл, нервно прижавшись к спинке дивана в лабораторной. – последний раз! И то потому, что у него контракт.

Совсем недавно Олег связался с Кириллом и объяснил, что подписал рекламный контракт, и выступление Расты, Роника, Стюши и Декса, уже прописано чёрно по белому, и попросил не подводить людей. Раста же минут двадцать как прыгала вокруг Кирилла, объясняя – «насколько всё серьёзно».

Мы там устроим настоящий пожар. – воодушевлённо подхватывала Стюша, указываю на свою крутую футболку, как раз недавно подаренную Кириллом, на котором изображён Скелет в огне.

Это я не для их бизнеса вас одеваю. – строго бросил Кирилл. - В следующий раз о любом выступлении договариваться будет со мной. – добавил сквозь зубы, вернувшись к Олегу. – и я буду решать: да или нет. И чтобы без моего ведома к вам больше не подходил. Или думает вечно на вас будет зарабатывать за моей спиной?

И так Кирилл злился себе под нос, попивая кофе, но всё же пойдя на встречу.

Папа, ну чё они так долго?

Поотерпиии.

Это не могла устоять на месте девочка с большими, ажурными косами, она зажимала губки и нетерпеливо смотрела наверх. На фоне ясного московского неба и медленно вращающихся стрелок огромных часов «Мир» ей казалось, что на стекле проступают силуэты летящих черепов её любимых Скелетиков, её кумиров с упаковок любимого йогурта. Сверху весело прорывался солнечный свет, сквозь гигантский стеклянный купол Зураба Церетели, заливая все три подземных этажа торгового центра «Охотный ряд», а в самом низу раскинулась небольшая импровизированная сцена, у подножия красивого фонтана, и уже собралась толпа подростков-фанатов в футболках с изображениями Скелетиков; некоторые из них уже буквально штурмовали ограждения. Пара самых отчаянных парней в широких рэперских штанах, явно фанатов Декса, попыталась запрыгнуть прямо на подмостки, но тут же их перехватили за шиворот хмурые секьюрити в камуфляже и вернули обратно.

Пааппааааа. - снова визгнула девочка с модными косичками.

А папа уже трясся ни меньше дочки, но только ни от предвкушения, а от этих проклятых Скелетиков, из-за которых дочь уже третий день не спит.

- Вон-вон! - взметнул палец папа. - сейчас тот человек скажет что нибудь и твои Скелетики придут.

А человек этот, молодой парень, уже набирался куража и готовился выпрыгнуть на сцену.

Другая девочка стояла, крепко держа в руке свой сахарный рожок, с заворожёнными широкими глазками, и пугливо отходила назад, когда перед ней толкались слишком уж агрессивные пацаны.

- Декс, давай, сделай пожар в Охотке! – крикнул один из таких пацанов.

Многие из взрослых тяжело выдыхали, проходя мимо.

Потом наконец на сцену выскочил этот парень-ведущий. На нём была безумно яркая кислотная олимпийка, и кепка козырьком в бок. Он наклонился к этому плотному, наэлектризованному улью, в одной руке держа микрофон, как волшебную палочку, а другой пытаясь довести нетерпение фанатов до предела.

- Ну чё, Охотка, позаботимся о своём Скелете? – крикнул он фирменную фразу в микрофон.

И послышался визг десятков девочек и мальчиков с верхних балюстрад.

- Тогда шевелите Костямииии!

И бахнул из колонок мощный диджейский бит. Девочка чуть не обронила свой сахарный рожок, как только живые кости взлетели перед ней словно из ниоткуда. Раста, Роник, Стюша и Декс заполнили помещение своим электрическим рэпом.

- Паапаа, где Черепаха-Пуляяяя? – снова заревела девочка с косичками, на этот раз ещё и от сильного шока, ведь совсем недалеко от неё, в нескольких метрах, парят её кумиры-Скелетики. А узнав она, что Черепаха-Пуля несётся по коридорам школы имени Пушкина, и сотни подростков пытаются её поймать, она бы точно потеряла голову и стала бы умолять отца отвезти её в эту супер-школу.

Теперь охране приходилось удерживать подростков так, словно они оказались на концерте Майкла Джексона. Скелеты выдавали ни просто рэп, а настоящий брейкданс; их шмотки так и мелькали в свете софитов. Стюша держалась на сцене скромнее всех, а основное внимание ловили на себе Декс и Раста. Роник же больше всех ошибался и казался неуклюжим, но вызывая этим только больше смеха и восторга.

И вот, дело доходит до самого пика трека: Декс делает финальное сальто. Пара секунд, дикий восторженный подростковый гул, а затем резкое прекращение этого гула.

Вдруг, из осветительной пушки над сценой с жутким треском вырывается сноп искр. Девочка с косичками теперь действительно роняет мороженное. Происходит какоето замыкание. Потом секундная заминка. И потом как порох вспыхивает синтетическая одежда на аниматорах. Музыка резко обрывается. Потом оглушительный писк микрофона. И ОГОНЬ! Огонь, который вспыхивает так быстро, что в первые секунды кажется лазерным трюком. Перед округлёнными, замерзшими глазами десятков подростков, вся четвёрка кумиров-Скелетов в доли секунды превращается в живые факелы. В следующий момент по огромному помещению торгового центра волной проносится страшный, панический шум.

- Горят! Скелеты горят! – раздаётся истошный крик из толпы.

Огонь тут же сжирает яркие парики и кепки Расты, Роника, Стюши и Декса. В одно мгновение огонь обнажает подпаленные металлические черепа.

- Аааа. вааалиимм! – кричат подростки.

- Маааам, что это? – плачет девочка.

И девочка плачет от того, что теперь, на сцене нет кумиров-Скелетиков, нет крутых подростков, а есть застывшие, и будто вечно застывшие, зловещие улыбки в огне. И будто в адском пламени, четыре черепа теперь парят над сценой.

В атриуме «Охотного Ряда» начинается ад; безумная волна паники окончательно накрывает весь торговый центр. Сотни людей, и подростков, и взрослых с детьми, с визгом бросаются врассыпную. Будто убегая от демонов в пламени, они давят друг друга у эскалаторов.

- ПОЖАР! Бежииимм!

Охранники в камуфляже срывают со стен огнетушители. Повсюду запах сожённых париков. Скелеты на сцене продолжают хаотично нестись, кружиться на месте и прыгать с дымом и пламенем, словно черти; они взмахивают костлявыми руками, будто исполняя свой танец теперь в огне, и своими движениями наводят ужас на всех; тела людей покрываются холодом от ощущения, что сейчас на них полетит сама смерть в огне. Во все стороны уже летит белая пена. Скелеты не чувствуют боли, но что-то с ними странное происходит; словно от боли и шока они в панике прыгают со сцены прямо в убегающую толпу. В таком виде, охваченные пламенем, абсолютно лысые, без одежды, черные от копоти костяные фигуры несутся на задыхающихся от страха людей. Белый дым заволакивает стеклянный купол, сквозь который всё так же равнодушно светит московское солнце, пока под землей разворачивается настоящий кошмар. Но охранники своё дело доводят до конца, хоть и сами еле удерживают огнетушители от ужаса; в тот момент, когда Скелеты начинают прыгать на них, они держат огнетушители, как оружие, которое спасает их жизни, пока наконец белая пена окончательно не сбивает яростное пламя. Тогда над разгромленным нижним ярусом становится тише.

Теперь, некоторые ошеломлённые лица, ещё не успевшие сбежать из торгового центра, стоят и держась друг за друга, смотрят на то, как дым медленно уходит вверх, рассеиваясь под стеклянным куполом. А на полу, среди брошенных вещей и растоптанного попкорна, тяжело поднимаются четверо Скелетов.

Но лица людей ещё сильнее потряслись, когда на идеальном белом металле костей и черепов, они заметили, как проступили глубокие, обуглившиеся чёрные следы. И эти чёрные следы были огромны, как жуткие шрамы. Похоже, пламя не просто оставило копоть, а въелось в наноматериал, выжгло всё покрытие. Казалось, каждый в зале – от замерших охранников до тихо плачущих детей на балюстрадах – в эту секунду остро почувствовал: это всё; это не отмоется, это навсегда!

Когда совсем всё стихло, один из Скелетов медленно, пугающе ровной походкой, будто идя на казнь, двинулся в сторону зеркальца на колонне: это была Стюша. Она подошла туда, где ещё десять минут назад поправляла свой яркий парик. Там она остановилась и застыла: в зеркальце не было никакой Стюши, никакой милой девочки. На неё смотрел голый, лысый череп. Скелет медленно поднял металлическую руку и коснулся своей щеки. Пальцы со скрежетом прошлись по сожженной, ставшей шероховатой поверхности. Обугленные черные полосы легли на скулы и въелись глубоко вокруг глазниц, там были пустые чёрные дыры. В отражении была – Смерть. Скелет замер, не опуская руки, словно пытаясь нащупать под черной коркой прежнюю себя, прежнюю Стюшу, но пальцы теперь ловили лишь холод изуродованного железа. И это осознание мертвой тишиной повисло в воздухе. Даже охранники опустили огнетушители, не в силах отвести глаз от этой тихой трагедии. Трое остальных Скелетов молча разглядывали почерневшие фигуры друг друга.

Наконец, опомнившись, охранники грубо взяли четверку под руки и поволокли к выходу. Когда их вывели через стеклянные двери наружу, на манежную площадь, толпа эвакуированных людей мгновенно хлынула к ним – и тут же с криками отшатнулась. Малыши и подростки, которые еще десять минут назад скандировали их имена, теперь смотрели на кумиров с неприкрытым ужасом и отвращением.

Больше не было веселой Расты, модного Роника, хрупкой Стюши или бунтаря Декса. Кумиры сгорели.

- Этааа она . – девочка с ажурными косами, прижавшись к животу папы, и указывая чуть дрожащим пальчиком в сторону одного из Скелетов, попыталась высказать то, что остро ощущала, глядя на голый череп, и высказала: - она хочет плакать!

Череп расслышал это и медленно повернулся в сторону девочки. Пустые глазницы словно наполнились безмолвным согласием и говорили: да, хочу! Но не могу.

Это был череп Стюши, и её глазницы плакали без слёз.

- Ого, это надо заснять. – послышался издевательский голос подростка, в компании своих друзей подбежавший к толпе, доставая свой мобильник.

- Парень тут смотреть нечего, это тебе не веселуха. – произнёс мужчина поблизости.

Перед людьми стояли четыре одинаковых, жутких, почерневших костяных монстра, и их вечные, намертво отлитые глянцевые улыбки теперь выглядели как зловещий, издевательский оскал чудовищ, словно восставших из пепла прямо посреди Москвы.

***

Прошёл день после инцидента в торговом центре «Охотный ряд». В школе имени Пушкина, с самого утра воцарилась необычная, тревожная атмосфера, словно жизнь в этих стенах сама решила остановиться, и спросить – «Где же Скелеты?».

Петрова, успокойся, хватит в уши жужжать. – нервно тараторила учительница, когда маленькая Ксения уже пятый раз подбегала и тревожными глазками спрашивала, – «Лидия Алексеевна, где Стюша, Раста?».

Подростки шагали в коридорах так, будто попали в неузнаваемое место, настолько отсутствие Расты, Стюша, Роника и Декса, было непривычным. Они не могли поверить, что уроки могут начаться без Скелетиков. Уроков ведь не существует без Скелетиков. А директор Козловский первым делом, ни меньше удивившись отсутствию Скелетов, немедленно начал звонить в научно-исследовательский институт. Но на звонки пока что не отвечали.

И этим утром, по лестницам научно-исследовательского института, медленно, чуть лёгкой улыбкой, которая одновременно разливала по этим лестницам и грусть, и теплоту, спускался старенький, добренький наш уборщик Азамат. Его круглое лицо сейчас плыло далеко за пределами этих стен. Он был где-то там, в далёком, и будто мистическом прошлом, в солнечном детстве Ташкента, в солнечных кадрах, которые он ловил в воспоминаниях; воспоминания эти ощущались ускользающими, улетающими, но Азамат цеплялся за них изо всех сил; уже наполовину он был там, где когда-то бегал маленьким мальчиком, вместе со сверстниками, и словно вечно живущий за пределами дома, в огромном неизведанном мире – своём родном дворе. Азамат сейчас пытался удержать тот удивительный кадр, теряющийся в солнечном цвете, когда он заворожённо исследовал странный заброшенный грузовик, от которого целым оставалась лишь передняя часть, и отсутствовали двери, и эта передняя часть была потеряна среди густой травы. Маленький Азамат тогда вместе с друзьями крутил старый руль грузовика, единственное что оставалось целым, и воображал, как едет туда, не зная куда.

И так, очень медленно, словно являясь живым воплощением черепахи на стене научно-исследовательского института, Азамат спускался на первый этаж, где справа находилась лаборатория. И когда наконец он осознал себя в стенах здания, и вынырнул из тех воспоминаний, уже всем телом наполнившись ими, он остановился у двери в лабораторную. Старые, морщинистые, тёплые и усталые глаза уборщика всмотрелись в дверной глазок. Тогда Азамат смог разглядеть четыре металлические фигуры, которые сидели рядом друг с другом, поближе к небольшому окну, и траурно опустив черепа. А на этих черепах и костях – огромные, ужасные чёрные следы. Азамат ужаснулся, и сердце защемило, когда он постарался лучше всмотреться в эти чёрные следы, и заметил, что многие из них создавали дырки на поверхности костей. В этот момент, словно сама жизнь мгновенно ушла из Азамата.

- Бедные-бедные. – произнёс он про себя.

Он почувствовал, как тут же согласился быть на их месте, без лишних размышлений, быть на месте роботов; уродливые, чёрные дырки пускай будут на нём, а не на них.

А потом злость наступила у Азамата:

- Клетка ... в клетку посадил. – произнёс он подумав о Кирилле, и тут же, крайне душевно произнёс свою фирменную фразу, - КОЗЁЛ!

Азамат продолжал с болью всматриваться в глазок, всё начинало в нём уже нагреваться, и теперь, в воспоминаниях у него вспыхнули другие сцены, сцены того, как он мальчишкой, был наказан за шалость и сидел в пустой комнате, и как родители демонстративно заходили к нему, чтобы положить на стол тарелку плова с невозмутимым, холодным, равнодушным лицом, не проронив ни слова. И грудь Азамата словно отреагировала на то чувство из детства, чувство, когда ты подобен собаке.

В этот момент за спиной Азамат почувствовал торопливые и агрессивные шаги. Он тут же убрал глаз от двери. Шаги за спиной были такие, что уборщик почувствовал, будто сейчас его ударят сзади. А потом слева от себя он увидел Кирилла. Кирилл был довольно раздражён, и громко гремел ключами, словно надзиратель в тюрьме, и не смотрел в лицо Азамату. Он словно сдерживал злость, и только когда уже открывал дверь в лабораторную, сквозь зубы бросил уборщику:

- Вы тут долго стоять будете Азамат?

Азамат не ответил, стоял на месте и продолжал с презрением изучать состояние Кирилла, наблюдать за каждым движением. Дверь уже была открыта и теперь четыре почерневшие металлические фигуры показались яснее, и ещё больнее стало Азамату. Черепа молчали, излучали вину и даже не смотрели на Кирилла. Азамат не выдержал, лицо его исказилось от сочувствия, и умоляющим тоном он громко сказал:

- Кирилл, эта, отпусти ребят .

Но Кирилл промолчал, чтото нервно и быстро переставляя в лабораторной.

- Отпусти ребят, пусть погуляют. – повторил Азамат. – ну не виноваты они несчастье случилось ...

Но Кирилл не реагировал. Азамат продолжил:

- Пусть в школу пойдут.

- Пугать детей я не собираюсь. – наконец заговорил Кирилл, но очень жёстко, намекнув на чёрные следы и дырки на костях.

- Кирилл, не стыдно а? Кому есть дело до этого? Отпусти ребят.

- Мне есть дело. – вдруг чуть ли не взорвался Кирилл. Он выпрямился во весь рост, и то, что накопилось за всю ночь, направил на уборщика. – Вот вам йогурты и рэпы!

- Отпусти ребят. – громче и агрессивней произнёс Азамат, даже не вникая в слова Кирилла.

И тогда Кирилл, подойдя угрожающе к Азамату, в порыве чувств не выдержал и толкнул уборщика в плечо.

- Я тут решаю, что с ними делать. – взорвался он.

Азамат чудом не упал. Тут же раздался звонок. Никого ещё не было в институте, и Кирилл быстро захлопнул дверь лабораторной, повернул ключ в замке и побежал к телефону. Азамат всё ещё не мог поверить в этот наглый толчок со стороны Кирилла, и теперь только тихо, почти также неподвижно, как сами Скелеты, стоял в коридоре и наблюдал, как тот нервно и эмоционально будет объясняться с Козловским.

- У нас ЧП, серьёзный технический сбой. – уже громко бурлил в трубку Кирилл.

Козловский, сам являясь мастером бурления, совсем впал в замешательство у себя в кабинете, и явно почувствовал неладное.

- Да меня тут эти сорванцы на части разнесут, они уже не успокоятся без своих Скелетиков. – говорил Козловский, чувствуя, как за кабинетом переживания у подростков начинают кипеть.

- Ну так объясните им, что Скелетики им не игрушки.

- А то, что Черепаха эта летает до сих пор? – теперь попытался круче забурлить Козловский. – с этим что делать будем? Я должен целый год сидеть-ждать пока поймают?

- У нас серьёзное ЧП. Сейчас мне ни до черепахи! – отрезал Кирилл и положил трубку.

Дверь отворилась, и в институте показались первые работники, ещё сонные. Кирилл тут же натянул на себя маску спокойствия, усмирил эмоции, и повернулся в сторону лабораторной. Он хотел было извиниться перед Азаматом, но того уже не было в коридоре. Кирилл нервно почесал волосы, выдохнул, и быстренько поздоровавшись с коллегами, вышел из здания и пошёл к машине. Он сел в машину, откинулся на спинку переднего сиденья и начал думать; а внутри сильная боль, и он почувствовал, что вот-вот проронит слезу.

За запертой дверью лаборатории стояла мёртвая тишина. Щелчок замка, который сделал Кирилл перед уходом, прозвучал как выстрел.

Скелеты не шевелились, и молчали. Пустые глазницы каждого из них скользили по металлическим телам друг друга, скользили по тем ужасным, зловещим чёрным дырам. Глазницы избегали стен. Они упрямо не смотрели на родные, потрескавшиеся стены лабораторной, ведь для этих стен они никогда не переставали быть Татьяной, Юлией, Георгием и Дмитрием. И теперь, каждый из них вспомнил свои имена.

Череп Скелета-Юлии чуть задрожал, стоило ей рискнуть и всмотреться в собственные руки, прожжённые до самого каркаса, всмотреться в эти глубокие чёрные каверны. Остальные автоматически сделали тоже самое. В этой тишине, четыре одинаковых, голых черепа отчаянно пытались почувствовать свою индивидуальность, но нет, без париков, без какой-ни-будь одежды, все четверо ощущали себя грудой обгоревшего металлолома, которую забыли вывезти на свалку.

Потом, первым шевельнулся Скелет-Дмитрий своим левым плечом. Он медленно поднялся; чуть прихрамывая, под давлением взглядов остальных, подошёл к небольшому окну, и глазницы сквозь стекло уставились на улицу; потом поднялись на кусочек серого неба и остановились на верхушке деревьев. Свобода почувствовалась так близко – протяни руку, выбей стекло и беги. Но затем, металлический лоб, плавно, как-то обречённо уткнулся в стекло; на белой раме тут же остался грязный след от копоти.

– Мы... могли бы уйти, – сипло, прерывисто вытолкнул из себя Дмитрий. – Просто прыгнуть. И всё.

Тут Скелет-Татьяна бесшумно поднялась и подошла к нему, и тоже посмотрела на улицу, и Скелет-Дмитрий словно в первый раз заметил, как на предплечье Татьяны зияла настоящая сквозная дыра с обгоревшими краями. Татьяна хотела было что-то сказать, но Скелет-Георгий, который остался сидеть на полу, обняв свои металлические колени, уверенным тоном отозвался:

– Посмотри на нас! И куда мы пойдём? Там люди.

Дмитрий хотел было что-то возразить, шагнуть вперёд, но остановился, картинка того, как вчера от них с криками и отвращением шарахалась толпа подростков на Манежной площади тут же вспыхнула, и вспыхнула в памяти у всех четверых одновременно. Постояв ещё полминуты у окошка, Татьяна и Дмитрий понуро зашагали к пыльному лабораторному дивану, и снова уселись в тишину.

Снова продолжилось мучительное безмолвие; теперь, Скелеты начали напоминать безжизненные экспонаты, словно лаборатория стала кабинетом для биологии. В этот момент Скелет-Юлия вспомнила ту игрушечную версию самой себя, которую она крутила с мальчиком Мишей как раз в кабинете биологии, которую охраняла по просьбе учителя, и как же вдруг ей захотелось, чтобы кто-то подошёл к ней, сейчас, и также поохранял её, а ещё лучше, также покрутил. И, пожалуй, только почерневшие металлические пальчики Юлии, сейчас, были единственными, что шевелилось в этой лаборатории, единственными, что было живым; и пальчики Юлии шевелились ни просто так, они хотели ощупать родной металлический панцирь, родную черепаху, которая всегда была опорой в самые тяжёлые секунды. Но Черепахи не было, и как же это было странно, будто Юлия осталась без руки.

Вскоре Юлия поднялась на ноги. Она сделала это так театрально, что остальные будто очнулись от глубокого сна, и очень волнительно устремили на неё свои вопросительные черепа. Тогда Юлия тихонько подошла к столу, на котором стоял тот самый пульт, которым когда-то Иван Иванович их включал и отключал. Юлия остановилась перед пультом, и тогда её глазницы словно замерли на кнопке прибора. Палец Юлии медленно, и очень нежно коснулся кнопки. Татьяна, Георгий и Дмитрий полностью сосредоточились на пальце Юлии, скользящем по кнопке, и с таким видом, будто происходит нечто завораживающее. Мысли и чувства Юлии будто наполнили лабораторию; тогда всем троим стало ясно: как же она хочет отключиться, как же она хочет вновь стать роботом-Юлией, которую можно взять, и одним нажатием кнопки лишить сознания. Татьяна, Георгий и Дмитрий слегка столкнулись взглядами, и тогда желание Юлии отразилось на всех четырёх черепах, и в одно мгновение, у стола с пультом возник образ Иваныча, будто дух, пришедший их спасти нажатием кнопки. Теперь переглянулись все четверо, поняв, что ощутили коллективное видение, как единое существо. А палец Юлии не переставал скользить по кнопке, словно умоляя кнопку своей лаской.

Когда прозвенел звонок на второй урок в школе имени Пушкина, и учительница вошла в класс, головы подростков всё ещё жужжали от не уютности, от неловкости и недоумения, «ГДЕ СКЕЛЕТЫ?». Тогда тело учительницы словно ударило током, она нервно повернулась к классу, вздохнула и выдохнула так, будто надеясь прогнать неприятную атмосферу этим выдохом, и громко сказала:

- Так, а ну настроились на урок! Не пропадут ваши Скелетики. Директор выясняет.

- А чё с ними? – перебил подросток, и очень эмоционально.

- Ни чё – а что! – строго произнесла учительница. – директор объявит, как только всё выяснит. А теперь к уроку.

И ученики начали искать позу на стульях поудобнее, будто отсутствие Скелетов не давало им удобно присесть, будто под ними выросли иголки.

Но в этот момент, за дверью вдруг начало что-то стучать. Учительница замерла с таким лицом, будто там привидение в коридоре наведалось. Подростки также прекратили суетиться. Что-то стучало, или стучалось об паркет, и кажется, об потолок; что-то билось об пол, и потом, через секунду, взлетало наверх. Один из учеников тут же выбежал из другого класса, посмотреть, что за странность творится. И тогда он увидел, как Черепаха-Пуля, а скорее уже Черепаха-Скелет, будто нервно, от безысходности, теперь скачет вниз и вверх, будто изображая из себя какой-то депрессивный пинг-понг. Да, это был далеко не горизонтальный полёт, это походило на безумное желание Черепахи биться головой об стену, как человек.

Глава 24. Встречайте, писатель Борис Макаров и его роман "Ара Прекрасный и Сулейман Великолепный"

Прошла неделя с тех пор, как Скелеты перестали появляться в школе имени Пушкина; постепенно, стены школы начали привыкать к этой странной перемене, как и привыкли к неуловимой, летящей Черепахе, которая уже ощущалась обычным бытовым явлением, хоть и у большинства учеников оставалось ощущение, будто из жизни школы высосали огромный кусочек этой же жизни.

Но сегодняшним утром, стены школы имени Пушкина переживали новое событие: они, затаив дыхание, готовились встречать своего нового героя, свою новую гордость: юного и уже признанного писателя Бориса Макарова. Совсем недавно его книга была издана в крупном, престижном издательстве «АСТ», и как же мгновенно прогремела на всю Россию Борис не появлялся в школе несколько дней, и уже несколько дней вся школа так и дожидалась, когда же появится Борис, его фотография уже гордо висела в коридоре; да, некогда незаметный юноша теперь украшал собой стены школы.

Ох, Борис, посмотри а, и не зря империи эти свои изучал, во что всё завернул. – тихо присев, закинув ногу на ногу, шептала с восхищением буфетчица, созерцая название романа «Ара Прекрасный и Сулейман Великолепный». Её пальцы, этим ранним утром, бережно листали пахнущие типографской краской страницы произведения. Женщина проводила рукой по яркому глянцу, и ей казалось, несмотря на свежий тираж, будто книга тяжёлая, и будто она не была напечатана на печатных станках, а родилась или созрела каким-то естественным образом, как это бывает в природе. Вторая буфетчица наклонилась над книгой с таким же восхищением и разглядывала её, как живое существо.

- Лен, тут похоже о реинкарнации речь идёт. – листая, шептала буфетчица.

- А иллюстрации-то какие! ближе наклонилась вторая, и с ещё большим интересом указала пальцем на интересное изображение с его живым, дышащим штрихом и глубокой светотеневой игрой туши; а потом подумала и предположила: – это королева небось? И ребёнка на коленях держит?

Тут первая рассмеялась тихонько и сказала:

- Лен, ну ты даёшь, это армянский царь, Ара Прекрасный. Хотя и вправду с женщиной спутать можно, какой нежный-то ...

- А это что у него в ухе висит? – прищурилась вторая. – Кольцо что ли? Или серьга?

- Виноград висит. – ответила первая и провела пальцем по строчкам, и зачитала описание. – Армянское царство, или Урарту, зовётся Виноградным царством, здесь самое большое количество разнообразных сортов винограда, и в каждой семье обязательно имеется свой виноградник.

- А корона большая какая у него слушай, ну этот царь, просто вылетая Снежная королева из нашего мультфильма советского а этого мальчика к себе на колени посадил, прямо как Кая.

Тут женщины от смеха чуть придержали рты.

- Да, и трон у него как в мультфильме.

- Слушай, а мальчик там виноград изучает? Или что там у него в руках?

- Ну, стол же накрыт перед царём, наверное, что-ни-будь взял со стола .

- Да это же черепаха маленькая в руках у него посмотри, живая черепаха, просто панцирь виноградом усыпан. И смотри, написано: «черепаха – верный советник Ары Прекрасного, мудрейшее существо, которое даст лучший совет в управлении царством».

- Хах, да уж точно Ну Борис, он прямо из Ары Прекрасного нашу Стюшу сделал с Черепахой, ахах.

- А это, смотри, полуголые жители царства, поливают друг друга водой, и смотри, они искренне верят, что если в этот день поливать друг друга, то будешь здоровым. А вот тут смотри, две женщины собирают виноград, но кажется больше общаются, чем собирают, и смотри, они почти рядом с горой Арарат.

- Ахах, да, очень уж заняты, сидят и болтают прям как мы с тобой тут в буфете.

И снова лёгкий смех. Затем, буфетчица перевернула несколько страниц.

- А это кто такой?

- Так, сейчас посмотрю . Это у нас Султанчик какой-то а, Сулейман Великолепный, вот он, реинкарнация Ары Прекрасного, правитель империи Османской.

- Слушай, ну на одно лицо с Арой Прекрасным, такой же нежненький .... А где это он стоит? В цветах затерялся?

- Это балкон, кажется Да, ой, какой красивый, глубокий отрывок у Бориса здесь, послушай

Женщина прошлась заинтригованным взглядом по пустому ещё буфету; а вторая буфетчица придвинула стул, также заинтригованно, и присела рядом. Первая буфетчица начала зачитывать отрывок, красивым, поэтичным голосом:

- Балкон на вершине дворца-мечети, будто доходящий до самих облаков ...

***

Балкон на вершине дворца-мечети, будто доходящий до самих облаков, был настолько огромен, что казалось, там могло бы уместиться больше ста человек. И балкон этот был украшен огромным количеством разнообразных цветов, – их было так много, что сам балкон терялся в них, а их сладкий, пьянящий аромат мягко смешивался с соленым, прохладным воздухом Босфора.

Правитель только-только просыпался, стоя на этой парящей над миром высоте. Голова была тяжёлой после вчерашнего празднества, в глазах все еще пульсировали отголоски той безумной, роскошной ночи. Перед мысленным взором Султана до сих пор мелькали сотни живых огней: фантастический Сад Тюльпанов, и раскинувшийся у подножия дворца исполинский ковер из цветов, в эту ночь он был открыт для каждого жителя столицы Константинополь; сад превратился в сияющий карнавал для тысяч ликующих горожан, и в какой-то живой океан, утопающий в темноте; это было так красиво; там, между редкими бутонами, ползла целая армия черепах, с восковыми свечами на спинах-панцирях. И эта ночь до сих пор отзывалась в теле Султана томной, похмельной усталостью.

Теперь, с трудом стряхнув с себя остатки ночного дурмана, правитель наблюдал, как рассвет окрашивает багрянцем величественный пролив, разделяющий обитаемые миры. Глаза Сулеймана, огромные, удивительные, таили в себе столько глубины, словно в них плескалось всё Средиземноморье. Его голову венчал большой, округлый тюрбан, напоминавшее застывшее шелковое облако. Повелитель, пытаясь освежиться, медленно провел кончиками пальцев по влажным от росы лепесткам. В утренней тишине он едва слышно заговорил с этими цветами. А на широких перилах балкона, прямо среди бутонов, замерла маленькая черепаха – его самый верный, молчаливый советник, переживший вместе с ним не один десяток государственных бурь; её древний, иссеченный временем панцирь был искусно инкрустирован тончайшим золотым узором и драгоценными камнями, и они сейчас благородно вспыхивали в лучах восходящего солнца, сразу выдавая в ней священный талисман династии, а не простое садовое создание. Наклонившись, Султан нежно погладил теплое золото на её спине, и тихо шепнул ей, как старому другу: «Пока мы дышим одним утренним воздухом, этот мир будет стоять».

А там, далеко внизу, за дворцом, не зная о тайных мыслях своего владыки, каики-лодки – точь-в-точь как венецианские сёстры-лодки – мягко ломали зеркальную гладь воды, превращаясь издалека в цепочки чистого, струящегося золота. В них, бок о бок, встречали утреннее солнце люди разных миллетов со всех концов земли. Армянские ювелиры бережно везли шкатулки с тончайшим филигранным серебром, а греческие мореходы уверенно держали весла, словно зная назубок характер каждого ветра. Тут же суетились статные турки – воины и чиновники в суровых сукнах; и мудрые еврейские врачи, держащие под мышками свитки с древними текстами. Рядом замерли смуглые арабы в белоснежных одеждах, везущие священные благовония, и молчаливые персы, чьи лодки были доверху нагружены дорогим шелком и сотканы словно из самих ароматов шафрана. В соседних лодках сурово молчали широкоплечие балканские гвардейцы-славяне в расшитых кафтанах, чьи руки привыкли к тяжелой стали; рядом с ними спорили хитрые венецианские послы в тёмном бархате, то и дело поглядывающие в свои подзорные трубы. В отдельном, богато украшенном каике, принадлежащем высокопоставленному сановнику, чинно восседали чернокожие юноши в парчовых чалмах, с внимательными, острыми глазами, с кожей цвета горького шоколада, и один из этих отроков, прижав к груди священную книгу, заворожённо всматривался в проплывающие мимо дворцовые стены; пройдут года, изменятся эпохи, и этот самый мальчик – будущий прадед великого русского поэта Александра Пушкина – уплывёт далеко на север, навстречу своей удивительной судьбе, о которой сейчас не знает ни он сам, ни смотрящий на него с высоты Султан. А чуть поодаль, на самом носу одного из каиков, смеялись гордые черкесские всадники, придерживая породистых коней; и уже настраивали свои лютны бродячие и уже пританцовывающие цыганские музыканты, готовясь разбудить портовые таверны.

Всё это невероятное разнообразие народов, ремёсел и судеб сливалось в единый живой узор великой гавани Константинополя, самого большого и богатого города Европы.

Султан Сулейман Великолепный медленно перевел свой глубокий, нежный, красивый взгляд с суетливого пролива назад, снова на пригревшуюся на перилах Черепаху. Опершись на бархатные подушки балкона и чувствуя, как утренняя прохлада наконец окончательно протрезвляет его, он обратился исключительно к ней. В тишине уходящей ночи он тихо, но искренне попросил своего маленького, мудрого друга удержать эту хрупкую гармонию миров – гармонию, которая ожила, сплотилась под его огромным балконом и теперь нуждалась в неторопливой стойкости, понятной лишь им двоим. Потом, взгляд Сулеймана снова скользнул по пёстрой веренице лодок; но тогда в памяти его ожили тени прошлого – капризного, гордого и порой столь неблагодарного. Он вспомнил, как однажды, к подножию его трона явились греческие старейшины. Они долго и витиевато жаловались ему, требуя урезать им налоги. «Мы приносим империи больше пользы, чем остальные, – высокомерно заявляли они, – наши корабли кормят столицу, наши умы направляют торговлю». Султан тогда лишь тонко улыбнулся и ответил, что закон един и платить всё равно будут все. А затем посоветовал им посмотреть на притихших в углу армян: «Они трудятся молча, созидая красоту из камня и серебра. Вы же, в отличие от них, слишком высокомерны, и это ослепляет вас».

Но высокомерие было лишь малой бедой. Теперь, этим ранним утром, сердце Султана сжалось от куда более мрачных воспоминаний. Сколько раз за его правление империю сотрясали кровавые восстания подвластных народов? И особенно неспокойно было среди христиан – тех же греков и армян. Они внезапно объявляли эти древние земли своими, требуя немедленного отделения от империи. Но стоило ослабнуть твёрдой руке султана, как эти народы, вместо союза, принимались с невиданной жестокостью истреблять друг друга; они яростно спорили за каждый клочок территории, а после – сбивались в отряды и шли войной уже на самих турок. Каждый раз это был шаг в бездну, и каждый раз Султану стоило невероятных усилий усмирить этот хаос; он чудом возвращал всё в мирное русло, гасил пожары войн и, смиряя гордыню, давал бунтовщикам всё, что они просили. В государстве, где царило абсолютное равенство и все платили одинаковые налоги, он шёл на иные, сакральные уступки: он даровал им полную автономию духа и суда. Повелитель официально подтверждал право их патриархов и старейшин самим судить свой народ по собственным древним законам, позволял им возводить свои храмы выше мусульманских мечетей и никогда больше не вмешивался в их внутреннюю жизнь. Ему было не жаль этих свобод, лишь бы они жили в мире и признавали его верховную власть.

Внезапно Сулейман почувствовал, как под его ладонью маленькая Черепаха начала беспокойно, мелко вибрировать. Её золотой панцирь затрепетал, уловив тяжёлые и тревожные мысли хозяина, словно живой камертон. Повелитель привычно погладил драгоценные узоры на её спине, ласково и размеренно, прогоняя прочь эти горькие картины прошлого. Медленными движениями пальцев он возвращал себе внутреннюю гармонию, и тогда, Черепаха почувствовала это, и постепенно затихла, вновь погружаясь в своё вековое спокойствие.

Султан устремил взгляд к далёкому горизонту; и перед его мысленным взором встал ещё один образ – очень сокровенный. Он вспомнил, как однажды в глубокой тайне от всех ушёл далеко от дворца; он долго шёл на вершину высокой, пустынной горы, неся эту самую Черепаху в руках. Там, он сидел на краю горы, и был наедине с небом и ветром, и со своею Черепахой рядом; тогда он разговаривал с ними, чувствуя, как некая высшая сила понимает каждую клетку его тела; Сулейман сидел, нежно обхватив руками свои колени, и небо с ветром шептали ему о том, что удерживать империю, и заботиться о народах его предназначение, и выражение его души; и тогда ветер сдувал все сомнения. На той горе Сулейман не чувствовал себя султаном; он шептал ветру: я не правитель, и даже не мужчина, я ... и он не мог подобрать слова, но тело его знало, он нечто, что не имеет формы. Возможно Душа? ... Сулейман тогда закрыл глаза и пытался будто унюхать правду от ветра, поглаживая свою Черепаху так, как никогда, и тогда понял, что самое точное слово для него Человек. И тогда он со всей страстью уставшего человека помечтал быть самым обычным жителем своей империи – простым садовником или рыбаком, свободным от бремени чужих судеб и бесконечных войн. Но там же, на вершине, он со всей отчётливостью ощутил, что его колоссальная власть – это не выбор, а священный долг, данный ему свыше. Он обязан продолжать своё правление, чего бы ему это ни стоило.

Сулейман снова посмотрел вниз, на сияющий Босфор. Любовь в его огромных глазах вспыхнула с новой силой. Да, он правитель, он пастырь этого буйного человеческого океана, но страх не поселится в его душе, только любовь.

Сулейман послал едва заметный поцелуй синим водам Босфора, после чего медленно развернулся и покинул балкон, своей красивой, плавной и грациозной походкой, навстречу новому дню; его Черепаха, медленно развернувшаяся вслед за ним, будто до последнего созерцала его безупречную фигуру, его стройность и утончённые черты, которые словно также были даны ему свыше.

День Сулеймана пролетел как в лихорадке. На этот раз, к вечеру, небо над Босфором налилось словно свинцовой, душной тяжестью, когда вдруг, тяжело дыша и нарушая все каноны дворцового церемониала, вбежал в тронный зал главный наперсник Султана, великий визирь Кемаль-паша. Его лицо казалось было бледнее мраморных колонн.

– Повелитель! – голос Кемаля сорвался на сиплый крик. – Беда! Армяне подняли оружие. Огромный, яростный отряд движется к дворцу, они сметают и уничтожают всё на своём пути. Повелитель, они требуют власти над всей твоей империей! Разреши остановить их. Повелитель, этот народ нужно утихомирить раз и навсегда. Их нужно наказать так, чтобы внуки их помнили этот урок!

Сулейман, сидевший на троне, оставался внешне неподвижен. Его огромные глаза смотрели на визиря с усталой укоризной, и будто пытались прочесть преувеличение в его словах, не пытается ли Кемаль создать ложное впечатление?

– Не суди обо всём народе по отдельному, пускай и большому отряду, – тихо, но властно прервал его Султан. – Безумие этой горстки не должно очернять тех, кто молча трудится в своих мастерских.

– Но они кричат, что все их беды – от тебя! – делая шаг вперёд, воскликнул Кемаль в отчаянии. – Дело не в одном отряде, Повелитель! Весь их народ согласен с этим, они громко говорят об этом в каждой церкви, в каждом доме! Они винят во всём тебя! Они считают тебя Злом! Они считают, что Бог дал им в руки оружие, и направил против тебя. Мирные люди присоединяются к ним, считая это святой миссией. Твоя Империя для них, это тьма, укравшая их свободу.

В голове Сулеймана пронеслось "откуда Кемаль может так подробно знать о том, что творится в армянском миллете?", но тут же боль и обида будто вонзились в него, и разум помутнел, и глаза Сулеймана будто погасли, и он медленно закрыл их, а затем, едва слышно приказал: – Уйди, оставь меня.

Захлопнулись тяжёлые двери. Прошла минута, и тогда, Сулейман, словно ища спасения, быстрыми шагами вышел на тот самый балкон. Была уже глубокая ночь; чернильная темнота поглотила Босфор, и лишь редкие огни каиков дрожали на воде. Но былой покой ушёл. Сулейман вдруг почувствовал, как в груди, а затем глубоко в животе начинает разрастаться душное, едкое, и какое-то абсолютно чуждое ему доселе чувство. Это была ненависть! Теперь она жгла изнутри, отравляя кровь за то, что его милосердие и жертвенность растоптали. Отвернувшись от пролива, Сулейман почти в панике вернулся в свои покои. Теперь он нервно ходил по комнате, сжимал кулаки и шептал про себя, словно в бреду:

- Нет, Сулейман, не смей... Не смей мстить. Не пускай это в себя. Удержи гармонию!

Но в этот момент взгляд его упал на белёную стену, освещённую дрожащим пламенем свечи. И его собственная тень вдруг начала жить своей жизнью. Она начала расти, раздуваться, и будто ломаться в суставах и превращаться в чудовище с когтистыми лапами. Сулейман с ужасом понял: это его собственная ненависть обретает силу, и он не может сопротивляться, не в силах её остановить.

Затем, воздух в комнате зазвенел. Священная Черепаха, вековой талисман династии, с диким, неестественным скрежетом оторвалась от пола. Она взлетела! Животное начало истерично биться о стены покоев. Её драгоценный панцирь с глухими ударами врезался то в расписной потолок, то, высекая искры из золотых инкрустаций, скрежетал по мраморному полу.

Охваченный ужасом, Сулейман бросился обратно на балкон.

Теперь, небо над миром словно сходило с ума. Сгустившиеся тучи закручивались в чёрную воронку и вспыхивались изнутри синими разрядами. Возникла невероятная гроза, молния и ветер! Сулейман почувствовал, что задыхается, будто чьи-то невидимые пальцы сжали его шею. Он согнулся пополам, схватился за горло, зашёлся в хриплом, сухом кашле. А когда наконец поднял лицо к небесам – это был уже не он, и это были не его глаза. Они налились чем-то ядовитым и зелёным, и стали узкими, холодными, почти змеиными. И тогда обида Сулеймана вырвалась наружу страшным, безумным криком, обращённым к грозовому небу:

– Я вас, армян, прибью молотком к деревьям! Прибью за уши!

В ту же секунду грозовое небо ответило ему: оглушительный удар грома расколол небосвод, и ослепительная молния ударила прямо в балкон. Вспыхнули кусты жасмина и роз, цветы разгорелись яростным пламенем; но налетевший шквалистый ветер и стена ледяного ливня тут же загасили этот огонь, оставив лишь шипение и чёрный пепел.

Сулейман выпрямился во весь рост. От его прекрасного, нежного лица уже не осталось и следа, оно исказилось, его черты заострились, превратились в личину жестокого, кровожадного тирана. И в этом безумии грозы на его подбородке мистическим образом начала расти бородка. Бородка росла прямо на глазах – тонкая, острая, как жало; и она хищно тянулась вперёд, а её волоски шевелились, и были словно сплетением крошечных, голодных змей, ловящих капли дождя.

Сулейман снова закричал в грозовую тьму, и голос его теперь зазвучал как шелест тысяч клинков: – Я прикажу! Прикажу прибить вас к деревьям прямо во дворах вашей же общины!

Ливень хлестал по его змеиным глазам, ветер развевал халат, а хищная бородка продолжала тянуться вперёд, знаменуя рождение нового, безжалостного Султана.

– Кемаль-паша! – проревел Сулейман в ревущую бурю, и его змеиный голос, казалось, перекрыл раскаты грома. – Кемаль! Сюда! Живо!

Он собирался отдать тот самый, страшный приказ, который навсегда утопил бы столицу в крови.

Но в самый пик этого безумия, когда ненависть в его жилах достигла предела, реальность вокруг Султана вдруг с треском лопнула. Грозовой турецкий шторм вдруг беззвучно исчез. Пропал удушливый запах гари и мокрых роз. Наступила тишина! Сулейман зажмурился от внезапного, ослепительного солнечного света. Ухо уловило щебетание птиц. Кожа почувствовала тепло. Воздух начал гладить щёки, будто страстно и с любовью. Сулейман осторожно открыл глаза, и тогда он замер, не в силах пошевелиться. Он попрежнему стоял на огромном балконе, но цветы исчезли, теперь, вместо них повсюду свисали иссиня-чёрные гроздья винограда; Сулейман моргнул и снова посмотрел, и снова они показались ему, висящие в изобилии, тяжёлые и янтарные, и через них сквозил солнечный свет. Ошеломлённый Сулейман чуть опустил глаза. Внизу, вместо свинцовых вод Босфора, простиралась до самого горизонта безмятежная, лазурная гладь озера Севан, а вдалеке, пронзая облака, гордо высились заснеженные вершины Арарата. Снизу доносился колокольный звон, и ухо Сулеймана уловило смех полуголых счастливых людей, обливающих друг друга водой в честь праздника Вардавар.

Сулейман посмотрел на свои руки, на одежду – его роскошный османский халат исчез, и сменился совершенно иным, незнакомым одеянием. На голове вместо привычной округлой чалмы-тюльпана покоилась огромная, массивная корона, сверкающая холодными гранями. А в правом ухе появилось странное ощущение тяжести. Он осторожно коснулся мочки пальцами и обомлел: там, словно причудливое украшение, висела крупная виноградина.

Сулейман медленно перевёл взгляд на широкие перила, и там, абсолютно спокойно и неторопливо перебирала лапами его Черепаха; но на её древнем панцире больше не было золота и драгоценных камней, теперь он был искусно украшен свежими лозами и гроздьями винограда.

В этот момент раздались мягкие шаги за спиной Сулеймана, и затем, прозвучал тихий, мужской голос:

– Вы звали меня, Ара Прекрасный?

Сулейман обернулся. Перед ним стоял статный мужчина в древних одеяниях Урарту, который смотрел на него с бесконечной преданностью.

- Царь, вы звали меня? - повторил мужчина, удивившись выражению лица Ары.

И словно момент украл воздух из лёгких Сулеймана. Но стоило Сулейману, в облике Ары, открыть рот, и попытаться что-то сказать, как это чудное видение дрогнуло, и сразу же начало исчезать. Лицо армянского сановника перед Сулейманом начало стремительно меняться, размываться, превращаясь в испуганные черты Кемаль-паши. Праздничный Севан за секунду растаял, и мир снова погрузился во тьму. И тут же оглушительный раскат грома вернул Султана целиком назад.

Теперь, там снова был Босфор, и хлещущий ливень и балкон, на котором сиротливо чернели сожжённые молнией утренние цветы. Сулейман тяжело дышал, сердце бешено колотилось в груди. Он испуганно огляделся и увидел, что в дальнем углу балкона, перевернувшись на бок, беспомощно лежит его Черепаха. Но в эту секунду в его сознании наступила оглушительная, звенящая тишина. Душа Сулеймана вспомнила всё! Она пробилась сквозь века и открыла ему сокровенную тайну: в прошлой жизни он был армянским царём Арой Прекрасным, правителем древнего Урарту. Тот народ, который он только что обещал уничтожить в слепой ярости, когдато был его собственным народом, его кровью, его гордостью, его подданными.

– Повелитель Султан Сулейман, вы кричали, вы звали меня – Кемаль-паша, который ещё мгновение назад казался Сулейману Урартским сановником, сделал шаг назад, в ужасе вглядываясь в лицо правителя. – Сулейман, откуда ... откуда у вас эта бородка?

Сулейман медленно, дрожащей рукой коснулся своего подбородка, и пальцы нащупали тонкую, острую бородку, которая мистическим образом выросла из его кожи в момент, когда им овладела ненависть. Она была осязаемой, реальной. Но ненависть его сейчас превратилась в пепел, уступив место глубокому спокойствию и печали.

– Слушай мой приказ, Кемаль-паша, – голос Султана снова стал прежним: тихим, нежным, но не терпящим возражений. – Пусть армянский отряд разоружат. Сделайте это осторожно. Верните людей в их общины. По возможности – целыми и невредимыми. Чтобы завтра же с утра в городе стало безопаснее.

Кемаль-паша слушал, но продолжал ошеломлённо смотреть на новую, чуть пугающую бородку Султана. А приказ этот шёл вразрез со всей жестокой логикой войны. Но авторитет правителя был непререкаем.

– Но, Повелитель, эта бородка ... – пролепетал Кемаль.

– Уходи, Кемаль. И не задавай вопросов, – мягко, но твёрдо оборвал его Сулейман.

Поклонившись до земли, ошеломлённый помощник спешно покинул покои.

Когда двери закрылись, Султан подошёл к углу балкона. Он бережно поднял на руки свою притихшую Черепаху и прижал её к груди.

Дождь постепенно стихал, и тучи расходились, открывая настоящие, далёкие звёзды. Сулейман подошёл к перилам, свободной рукой медленно погладил свою длинную бородку и едва слышно шепнул ей, в омытой ливнем ночной прохладе:

– Ты будешь мне напоминать об этом дне. Чтобы я никогда больше не забывал, кто я есть!

***

- Чтобы я никогда больше не забывал, кто я есть. - почти по слогам произнесла буфетчица.

Быстрый топот ботинок и громкие шуточки заполнили буфет школы имени Пушкина, и буфетчицы, словно вынырнувшие из глубокого сна, наконец заметили, что столовая оживилась. Похоже, уже прошёл первый урок, и уши женщин настолько были поглощены грозой Константинополя, что не расслышали звонок на перемену.

- Ой, Лен ... - потёрла глаза женщина; она выдохнула, очарованно и устало, и аккуратно закрыв книгу, всмотрелась на неё так, будто удивившись, что имела дело с чернилами, с буквами и словами. – ну Борис, вот это притча, как же красиво написал.

Вторая буфетчица заморгала, пытаясь осознать себя в буфете, и сказала:

- Ну и гипнотический голос у тебя, ну ты и прочитала.

- Слушай Лен, но какая идея о вечной душе, которая вне времени. Это же Борис и с церковью поспорил.

И тут, перед чуть загипнотизированными и переутомлёнными буфетчицами возникла весёлая фигура Ксюши Петровой, и своим резким появлением девочка заставила женщин резко выпрямиться, как от будильника.

- Там Боряяя, Боря пришёл, - взволнованно сказала она. – там все собрались, хлопают ему!

И буфетчицы тут же оставили свои рабочие места и вышли в коридор, чтобы увидеть, как поздравляют Бориса Макарова, уже признанного автора.

А там, Борис уже неловко замер, у самого входа, скромно приглаживая вихры своих тёмных волос, и учителя действительно уже окружили его плотным кольцом, со своими громкими аплодисментами и экземплярами его книги на руках. И это сыпали его комплиментами те учителя, что когда-то чуть ли не посмеивались над его сочинением об ожившем роботе, и даже над его успехами в литературном журнале, те самые учителя, которые игнорировали то, как над хилым, незаметным очкариком, смеялась вся школа, и унижала бывшая банда Вовы Савельева. Похоже, их восхищала сама вещь – солидный логотип столичного издательства на обложке, тиражные цифры и внезапный громкий статус, который теперь возвысит статус и самой школы, ведь они же воспитали писателя.

Теперь, стоя посреди этого кольца, Борис выискивал глазами Скелета-Юлия, ту самую, что ещё будучи советским роботом, сказала ему – «ты можешь подарить миру нового Булгакова», и ту самую, с которой он поделился идеей своего нового произведения, в тот самый день, на качелях. Но Скелета-Юлии не было нигде, хоть глаза Бориса и не переставали заглядывать в каждый угол.

- Парень, ты это молодец. Успехов тебе. – послышался голос.

Борис повернулся направо, и заметил охранника «Прыщавого». Как ни удивительно, рядом с его надбитой кружкой с чаем лежала книга Бориса, от чего ни только Борис, но и все собравшиеся чуть не подверглись в шок. Охранник протянул руку Борису, а в этот момент, со своим фирменным свистом, по первому этажу просвистела Черепаха-Скелет, и будто с восторгом встречая Бориса. Черепаха пролетела так, будто пытаясь разогнать эту толпу взрослых и подростков. Тогда все наконец оторвались от Бориса, и начали уворачиваться от Черепахи, и одна из учительниц, пытаясь отмахнуться от Черепахи, взмахнула экземпляром книги Бориса так, что та вылетела из руки и приземлилась где-то в углу коридора. Тогда Черепаха, сделав несколько весёлых кругов, приземлилась прямо на эту книгу, и будто блаженно замерла на ней.

Глава 25. Скелеты вернулись

Ходил Борис по коридорам школы, сунув руки в карман, будто инстинктивно пытаясь показаться проходящим рядом лицам обычным парнишкой, а не писателем, и ему было не уютно. Лица чуть глуповатые, то с широкими улыбками, то со странными выражениями, проходили мимо него, или же будто свистели рядом и проходили сквозь него. И без того хилый Борис теперь инстинктивно старался стать ещё по меньше; он не заметил, как всё тело вспомнило прошлые времена, ещё до появления Скелетов, когда в этих коридорах он в лучшем случаи скользил как невидимка, а в худшем ловил шуточки и смешки, и теперь ему вдруг захотелось того же. Поймав себя на этой мысли, Борис содрогнулся. А потом содрогнулся ещё сильнее, увидев на стене, в коридоре, свою фотографию. Вот он, гордо висит на стене! Борис остановился, поглядел на это, но стало неприятно, и зашагал дальше; ноги пошли, не понимая куда, и тело не переставало ощущать это давящее внимание кругом, эти оценки о нём со всех сторон, давили своим вниманием сами стены. Поскольку стояла большая перемена, и надеяться найти свободный угол где ни будь в школе не приходилось, Борис автоматически стал пробираться кудато на верхние этажи, оттуда тянуло магнитом; кажется, там была свобода, уединение, которые так ему сейчас была нужны. Поднимаясь по лестницам, он скоро остановился взглядом на той лазейке, откуда Скелет-Дмитрий, когда-то, вылез на крышу школы, и триумфально взметнул свой металлический кулачок вверх, словно над городом. Борис устремился туда, даже не задумываясь, прямо как в чудный портал на свободу, к этому свету и даже издалека уже ощущаемую прохладу из лазейки, вот там, он чувствовал, то что ему нужно. Здесь его худоба сыграла на руку, он без проблем вылез на крышу. Ух, вот он, глоток свежего воздуха! Борис выпрямился; его грудь будто увеличилась втрое, когда он вдохнул этот московский, чуть влажный воздух, и будто вдохнул ни лёгкими, а душой, и будто ни воздух, а саму жизнь. Тогда Борису полегчало так, будто он нашёл наконец – Бориса! То, чего ему и не хватало на самом деле. Борис медленно двинулся к самому краю крыши, чуть растеряв чувство опасности. Перед ним раскрылся город, и в этот момент, он вдруг почувствовал себя своими персонажами, тем же султаном Сулейманом Великолепным или царём Арой Прекрасным, смотрящих со своих балконов на свои владения, хоть и для Бориса они не были владыками, а скорее личностями одной души, которые выражаются в мире через своё предназначение. Сняв с себя портфель и бросив рядом, Борис так и застыл на самом краю, чуть широко расставив ноги и попрежнему держа руки в карманах. И так он простоял минуты две, пока его не окликнул, неожиданно сзади, знакомый голосок:

- Борь, эй, осторожней ты там.

Это была Ксюша Петрова, которая, уследив за Борисом, в итоге догадалась, куда он там решил взобраться. В первый момент она чуть дрогнула, только выбравшись на крышу и увидев эту застывшую фигуру Бориса прямо на краю крыши, так опасно, но в то же время красиво. Ей показалось, что Борис возвысился над городом и парит над ним, и теперь у него под ногами вся суета и мелочные проблемы мира.

- Бооорь. - повторила Ксюша, но чуть тише, боясь его вдруг застать врасплох.

Но Борис не двигался, и слава богу, что не было никаких резких движений; только чуть повернулась голова Бориса, не меняя при этом своей глубокой, созерцательной окраски.

Ксения медленно подошла, и почувствовала, что сейчас может лишними словами нарушить это хрупкое равновесие внутри Бориса, и не знала какие подобрать слова. Но девочка очень быстро начала впадать в состояние Бориса, сама того не заметив, при первом же взгляде на город, московские здания и улицы, которые вдруг оказались снизу; и Ксюша вдруг захотела посмотреть на все произошедшие события в школе за последнее время, точно также, сверху.

- Ксюш, не подходи так близко. – тихо сказал Борис. – ты что следила?

- Блин. – вырвалось у Ксюши, а глаза чуть очарованно смотрели на город. – Борь, смотри там на нас смотрят, как на смертников, ахах. – указала она пальцем на бабушек и дедушек, где-то далеко, во дворе.

Борис чуть улыбнулся, но видимо, говорить ему сейчас было не охота. Тогда Ксения тоже сняла портфель, положила под собой и удобненько села на него.

- Вот так покруче. – окончательно вошла в приятное спокойствие Ксюша и улыбнулась. – блин, уходить теперь уже не хочется.

Борис не стал медлить и уселся также на свой портфель, и теперь оба погрузились в эту приятную прохладу, в этот вид перед собой, и в это умиротворение, когда момент словно остановился. Тогда Борис заметил в руках Ксюши свою книгу.

- Ты что купила уже? – спросил он.

- Папа позавчера купил, но моя дома, а эту, училка уронила у входа, в углу валялась, и Черепаха на ней застряла. Кстати, я думала Черепаха так сидя на твоей книге хоть успокоится-исправится ахах, но нет, я как только подошла сразу взлетела опять. Слушай, я немного почитала книгу, так кусочками, и знаешь что подумала? Султан Сулейман с черепахой-талисманом, это же прямо так понравится нашему Таркану, он же сам из Стамбула, плюс помнишь как он Черепаху Стюши украл? Я ему ещё плакат позора рисовала.

Тут Борис чуть помрачнел, и снова уставился куда–то далеко, и наступила пауза. Ксения уставилась на то, как Борис обхватил руками свои ноги, потом внимательно всмотрелась сбоку в его глаза за очками, а затем уловила, что Борис-то смотрит именно на здание научно-исследовательского института. Она ясно уловила, что он ищет там небольшое окошко краешком глаза, через которую надеется увидеть Юлию, но никак окошка не находит, ведь лабораторная ни с той стороны.

Теперь, Ксюша нервно стала думать: сказать ему правду о Скелетах или нет. А может он уже знает, ведь по новостям сообщали?

- Борь, - набралась всё же смелости Ксюша и начала: - между нами, вообщем, там в Охотном ряду пожар случился мне папа говорил, он сам там организовывал всё. И Стюша ... короче, они вчетвером сгорели но их потушили.

Борис повернулся к Ксюше с таким лицом, будто сердце его забилось теперь во рту, но при этом никаких резких эмоций. Ксюша тут же нежно коснулась его плеча.

- Ты не знал? – спросила она на всякий случай. – по новостям объявляли, что в "тц" пожар случился небольшой.

Борис молчал, думал, сдерживал эмоцию, и наконец чуть выдохнул, сказав:

- Не смотрю новости.

Он повесил голову, и оба помолчали. Лёгкий и какойто траурный ветерок ощутили лица Бориса и Ксении на крыше, будто теперь молчавшие не на краю крыши, а на краю печальной, длинной истории, и тишина стала такой, что сама прохлада на крыше будто стала шумной. Потом Борис добавил, почти шёпотом:

– Так вот как всё обернулось ...

Щёчки Ксюши будто начали наполняться виной, а глазки уже стали чуть мокрыми; её грустненький взгляд уставился куда-то вниз, и крутились сцены перед глазами, в которых она сама была, как она почувствовала, недалёкой, а также она вспомнила, как же правильно ощущала, что затея папы пахнет недобрым, с этой рекламой Скелетиков.

- Борь, кажется я тоже виновата. – сказала девочка, обращаясь скорее к самой себе. – я сама их почти отвела к папе, сама ...

- Ты чего? – резко прервал её Борис.

- Пффф. - выдохнула Ксюша. – ну блин, я могла бы папу постараться переубедить, или обмануть и сказать что они отказались от съёмок.

- Ксюш, тут никто не виноват, и папа твой тоже. Случился пожар! Я только вот думаю, как же Иван Иванович это переживает.

- А Вова? Наш влюблённый в Стюшу, ой - в Юлию.

- Ксюш, ты это с чего взяла?

- Ахах, да брось, ты видел как он на Юлию смотрел в коридорах? А я вот видела. Но только не говори мне, что я сумасшедшая, я то твоё первое сочинение помню. Так что если к роботу привязаться можно, то и влюбиться можно!

Борис молчал, пытаясь скрыть своё лицо, но там шли серьёзные раздумья. А Ксения так и старалась придать разговору лёгкости своей чуть весёлой улыбкой.

- Блин, я вот думаю, помнишь ещё до того как Скелеты пришли, мы с тобой там на скамейке сидели, я тебе сказала что верю в твоё сочинение, и в то что робот может ожить, а Вова там подошёл тогда и ржал, когда козлом ещё был и ...

- Ксюш, давай не будем сейчас об этом. – перебил Борис, чуть раздражённо, и его лицо начало метаться вокруг, пытаясь сменить тему и встряхнуть с головы и Вову, и Скелетов, и Пожар, ведь всё это как-то путалось в голове, и глаза его остановились на своей же книге в руках Ксюши.

- Дай-ка. – сказал он и схватил книгу. – знаешь, совсем другое ощущение, когда хочешь на себя со стороны посмотреть, как на автора; знаешь, надо читать так, как будто это не ты писал, а другой.

- Или лучше книга просто упала с неба. – засмеялась Ксюша, и добавила: - хотя с твоим воображением, можно сказать книга правда с воздуха создалась, круто.

- Я бы не сказал. – ответил Борис. – тут скорее, много всего из личного, из жизни, и частично вдохновение, видения и размышления, всё смешалось и появилось что-то новое. Или может это не новое, а просто смесь.

- Ага, прям как в природе, и не говори, что это не новое, мы с тобой вообще-то тоже не с воздуха появились, мы тоже результат – смешения, уж извини меня, но это же не значит что мы не новые создания.

И на крыше настал весёлый, приободряющий смех Бориса и Ксении.

- Ну что нравится свой текст? – спросила Ксюша, видя, как Борис заинтересованно листает страницы, будто в первый раз.

Но тут Борис снова упал в серьёзность, и через пару секунд чуть зажмурился, будто не желая видеть свои же строчки, и выдавил грустным тоном:

- Этого я и боялся.

- Чего? – удивилась Ксюша.

- Уже поздно что-то исправлять, и добавлять, или улучшать. Только сейчас заметил, сколько всего не хватает, или что можно было бы получше сделать, честно говоря. Ну вот, что значит книга, один раз в жизни пишется, и больше ...

Но тут Борис остановился, приглушив свой душевный порыв, потому что Ксюша, ни с того ни с сего, резко присела на корточки, взяла портфель и начала очень проворно там рыться. И Борис с вопросительным взглядом пронаблюдал за тем, как она достала толстую, довольно помятую, старую тетрадочку. Ксюша достала также и ручку, присела в прежнюю позу, открыла тетрадочку и остановилась будто на случайной странице, там были хаотичные какието записи мелким корявым почерком.

- Ты что, тоже автор у нас? – наконец спросил Борис, чуть иронично, лёгкой, удивлённой улыбкой.

- Да не. Это мой дневник, личный дневник. – ответила с каким-то странным энтузиазмом Ксюша и вдруг весело зачеркнула одну из тех корявых строчек в дневнике.

- Ты чего? – тут же беспокойно отреагировал Борис.

- А то! Я же это давно писала, это моё лето из прошлого года ещё. Но с тех пор я поумнела и выросла, так что зачеркнём и улучшим.

- Стой. – тут же бросил Борис и выхватил ручку.

И в этот момент, в наступившей паузе, до него прекрасно дошла мысль Ксюши.

- Ну чё понял? – довольно улыбнулась девочка.

И тут же лёгкий, приятный смех снова настал на крыше.

- Так что это тоже самое как пытаться блин переписать свою жизнь, став мудрее. И кстати, не хочешь вспоминать про скамейку нашу, хорошо, но ты же помнишь, что я тебе там предугадала, что писателем станешь, а теперь уже с известным писателем сижу.

- Всё временно Ксюш, давай не будем фиксировать что- то ...

- А книга твоя уже не временна.

- Ксюш, я правда ценю твою поддержку, но ...

- Ой смотри, БОРЬ!

Палец Ксюши резко взметнулся кудато вниз, кажется на школьный двор, и она повысила голос так резко, что очки Бориса чуть не вылетели с крыши.

- Это они! – чуть ли не крикнула Ксюша.

Тут же Борис, испугавшись, кинул взгляд туда, и увидел – СКЕЛЕТОВ. Да, всех четверых. Они вернулись. Но только вот, даже издалека, и Ксюша, и Борис, заметили чёрные следы на их костях, они будто вернулись чёрными. На них новые парики, и уже поскромнее одежда, почти как школьная форма. Они теперь чуть напоминают тех советских, какими были в начале.

- Блииин. Мы с тобой тут болтали и не заметили их даже. – вскочив на ноги, сказала Ксюша, набросив поспешно портфель на плечо. – Погнали, и звонок, наверное, уже дал.

И Борис схватил свой портфель и побежал за Ксюшей.

- А ну тихо! – уже звучала знаменитая фраза в вестибюле.

Здесь собралась, кажется, вся школа, ученики и учителя столпились у входа, но инстинктивно отдалялись от входа школы всё дальше, им казалось, что там воскресли египетские мумии. Охранник «Прыщавый» прижался к стенке так, будто его родная кружка направила на него пистолет. Здесь были уже и Борис с Ксюшей, но с трудом разглядывали что ни будь через тонкие зазоры между спинами подростков и учителей. А директор Козловский, попытавшийся только что утихомирить всех своим приказом – «а ну тихо», с трудом, но смело стоял у входа, раздвинув руки так, будто он Муслим Магомаев, стоящий прямо на балконе гостиницы и собирающийся запеть, заворожить и притянуть к себе прохожих. Но зрелище, сейчас, было и вправду не из весёлых. Родные кумиры, Скелетики, которых так не хватало, которые вдруг исчезли в последнюю неделю, и эта неделя ощущалась месяцами, теперь вернулись, но вернулись совсем другими. Напряжённое лицо Козловского выдавало всё же, что он ожидал их прихода, он совсем недавно получил звонок от Кирилла и знал об этом; Кирилл немного пришёл в себя, в последние дни, и тогда решил выпустить своих детей на волю, обругав себя за то, что превратил лабораторию в тюрьму для них.

- Чё это на них? – испуганно выдавил из себя младшеклассник, уставившись на дырки на костях.

- Тихооо. – жёстко повторил Козловский.

На эти дыры в костях и почерневших Скелетиков теперь смотрели все, с широкими глазами, и взрослые, и подростки, а Скелеты стояли в линию, стыдливо опустив свои черепа, и совсем незаметно подёргиваясь, ловя каждую реакцию подростков на своих костях.

- Блин, Раста, Роник, чё случилось? – громко бросила Дарья, одна из фанаток «Тату», так нервно жуя жвачку, что тут же прикусила себе губу.

- Никаких Роников и Раст! – вдруг жёстко обратился к ней Козловский, и у всех глаза ещё больше округлились. В этот момент, от этой фразы, все сильно приумолкли, и тогда Козловский объявил:

- Так, несчастный случай произошёл, бывает! ничего не спрашиваем! К Скелетам близко не приближаться. Слышите? Не приближаться, у них нарушены функции, любое резкое или эмоциональное движение в их сторону может быть расценено как опасность, и тогда они могут резко навредить вам, резко ударить. Ради вас, они будут учиться с вами, но разговаривать с ними можно только на расстоянии не ближе пяти метров!

Слова Козловского прозвучали так, словно он долго учил их и произносил вслух перед зеркалом. Козловский повернулся к Скелету-Татьяне и дал громкое пояснение:

- Татьяна, после звонка на урок, сначала заходишь ты. – сказав это, он резко и строго повернулся к молодой публике и продолжил: - а вы стоите не местах, ждёте пока Таня сядет, потом только заходите. Урок заканчивается, сначала выходит Таня, только потом вы. Это касается всех вас, Татьяна, Георгий, Юлия и Дмитрий, всё ясно?

Почерневшие черепа кивнули, а глазницы продолжали смотреть в пол.

***

– Мааам, где Скелетики? – этот детский крик казалось жужжал и проносился по всей стране.

В одночасье дети, и огромная часть молодёжи в стране, лишились своих кумиров, своих звёздных Скелетиков. Любимые персонажи испарились так же внезапно, как и появились, а вместе с ними с прилавков исчезли йогурты и творожки. По телевизору лишь сухо объявили, что проект закрыт из-за тлетворного влияния на подрастающее поколение, и даже массовых протестов родителей и жалоб со стороны православной церкви – эта была правда, но преподнесённая уж слишком приукрашено и преувеличенно. А вот о трагическом случае в «Охотном Ряду» СМИ предпочли передать слишком кратко.

Теперь, поколению «нулевых» приходилось учиться жить заново без Расты, Роника, Стюши и Декса.

В то же время, школа имени Пушкина тяжело привыкала к новым правилам, к странной автономии Скелетов, к главным любимчикам и кумирам всех учеников, которые вдруг, вернувшись в образе четырёх почерневших мумий, теперь ходили по коридорам, как странная группа молчаливых фигур, не имеющая отношения к школьной жизни. На уроках они лишь тихо сидели, каждый в своём классе, каждый за своей партой, неподвижно, как декоративный предмет, и преподаватели даже не смотрели в их сторону, чтобы лишний раз не ужаснуться их виду, не говоря о том, чтобы задать вопрос или вызвать к доске; ученики же время от времени поворачивали к ним свои головы, но будто смотрели в пустоту. И всем своим видом Скелеты показывали, что теперь они существуют отдельно от школы, они автономия; и теперь они больше не – Стюша, Раста, Роник и Декс, они снова Татьяна, Юлия, Георгий и Дмитрий; теперь они напоминают тех, кем были изначально, роботами-подростками, пришедшие для какого-то научного эксперимента, да ещё и какие-то советские, которых все так ненавидели, и только учителя и директор гордились Но сейчас, Скелеты больше не главные в школе, и больше ничего никому не заставляют, они просто существуют, как какие-то тени, да ещё и почерневшие, с жуткими дырками на костях. В чём же смысл?

Подростки то и дело, порой нарушая дистанцию, о которой предупредил директор, пытались заглянуть в глазницы Скелетов, как можно глубже, чтобы хоть чтото понять. Но все четверо очень старательно прятали свои глазницы.

И самое интересное: Черепаха-Скелет, каждый раз взлетала, как только Скелеты показывались в коридоре, и будто старательно пыталась их задеть, но каждый раз почему-то пролетала чуть мимо них; удивительно, она свистела казалось в паре миллиметров от их металла, и всё никак не могла их коснуться.

- Так, сейчас к директору пойдёшь, а ну отошёл от Тани! – строго произносила учительница в коридоре, видя как решил изобразить из себя чуть ли не клоуна один из подростков; он, честно говоря, своими движениями напоминал обезьянку, приплясывал, маша руками, рядом со Скелетом-Татьяной, когда та молча, опустив череп, проходила в коридоре, и шла вплотную к стене, словно пытаясь слиться с рельефом стены, надеясь на невидимость. Но мальчик, хоть и вёл себя некрасиво, но искренне не мог победить в себе эту грызущую тоску по своим кумирам, по своим Скелетикам. Он так хотел, чтобы Таня вернулась А может это не она, может прислали других роботов?

- Блин, Дим, ну ты чего не смотришь ау! – а это был голосок Ксюши, которая носилась рядом со Скелетом-Дмитрием в буфете, умудряясь и кружиться рядом с ним, и сохранять дистанцию. Но Дмитрий не реагировал. Он сидел, направив свои глазницы в стол, и всё! Весь буфет так и перешёптывался. Буфетчицы также сделали несколько попыток заговорить со Скелетом-Дмитрием, но безуспешно. В какой-то момент, одна из буфетчиц, прямо как учительница, резко и громко обратилась к подросткам, когда те не переставали разглядывать дырки на Дмитрии: «так, хватит смотреть, это что такое?».

Что же касается Бориса, то он предпринял лишь одну попытку заговорить со Скелетом-Юлией, и сделал это во дворе школы. На короткой перемене, Борис завязал на себе синий галстук «Продлёнка Гусевой», который всё ещё у себя хранил. Он вышел во двор, подошёл к ближайшему дереву за скамейкой, недалеко от входа. И теперь он ждал Юлию, облокотившись спиной к стволу дерева, сунув руки в карман, и его синий галстук уже легонько покачивался под дуновением ветра во дворе, словно собираясь приглашать к себе Юлию. Лицо Бориса было спокойным, и искренним. Его чуть холодные, внимательные глаза за очками, и не напряжённая поза говорили о том, что он не собирается на неё давить, не собирается добиваться общения, он только протянет ей руку, только задаст искренний вопрос. Вскоре Скелеты показались у входа. Они вышагивали, попрежнему пряча свои костяные лица, и держась очень близко друг к другу. Опущенный череп Юлии будто был втрое тяжелее её тела, но кажется, череп уловил направленный на неё взгляд Бориса, почувствовал, что ходит под прицелом пронзительных глаз из-под очков. Тогда Юлия замедлила шаг, и сразу же приподняла свои глазницы именно на Бориса, будто зная заранее, где он стоял. Но металлические плечи сжались ещё сильнее, она стала похожа на провинившегося ребёнка, который обязан объясниться. Глазницы Юлии так и остановились на зовущем её синем галстуке, пока наконец ноги сами не понесли её в сторону той скамейки и того дерева, который показался ей каким-то отдельным от двора, тайным мирком. А Борис продолжал спокойно смотреть, своим глубоким взглядом, и Юлия почувствовала, что на неё смотрит не Борис, а вся история с момента её появления в школе имени Пушкина. Тело Бориса лишь слегка выпрямилось и напряглось, в последний момент, когда Юлия была уже близко. Пока она приближалась, Борис внимательно смотрел на каждый её шаг. Затем, Юлия вдруг резко остановилась и будто металлические коленки её впали в замешательство. Борис с таким же замешательством посмотрел на её движение. Похоже, Юлия чуть нарушила правило пяти метров Стояла неловкая тишина, и Юлия, наконец сообразив, сделала небольшой шаг назад. И грусть, словно ветер, прошёлся между ними, между этими пятью метрами. И теперь, словно все, кто были в школьном дворе, исчезли, и будто само дерево, на котором держалась спина Бориса, дало понять им двоим – «вот ваш шанс, поговорить». Но слишком стеснялась Юлия своей черноты вокруг черепа, своих дырок, и глазницы её, также почерневшие, удерживали там столько стыда, что тут же Борис ощутил резкую боль в груди и толкнул спиной ствол дерева так, что тот словно отлетел куда-то далеко. А Юлия содрогнулась синхронно с Борисом, но только сильнее начала прятать глазницы.

- ЮЛЬ! Почему почему избегаешь? – вырвалось у Бориса, и все планы спокойствия испарились.

- Я попросила у Ксюши, твою книгу. – сказала Юлия, будто не расслышав вопрос. – я очень рада, правда.

Но Борис, после небольшой паузы, продолжил ещё более нервно:

- Юль, я знаю про пожар. Поверь, мне плевать на эти твои дыры и как ты вообще можешь ...

- Сохранил галстук? – перебила Юлия, чуть нежно, и чуть грустно.

Борис выдохнул, и почувствовал, что лучше сейчас на Юлию не давить, и взял себя в руки, чуть приглушив эмоции, и тёплым тоном спросил:

- А ты свой нет?

- Нет. – последовал чуть холодный ответ.

Но Борис продолжил оптимистично:

- Ну, не проблема, Екатерина Сергеевна вернётся и новенький попросим.

Но кажется, эти слова только вызвали волну ни тех мыслей и заставили череп Юлии снова потускнеть.

- А может красные вернём? – вдруг послышалось неожиданно от Бориса, также весело и добро.

Но Юлия уже успела поглотиться теми мыслями, которые заставили ей холодно ответить:

- Никаких галстуков, Борь.

И сказав это, она не сдержалась и зашагала от Бориса куда подальше, а Борис только проводил её взглядом, который начал недоумевать и мрачнеть.

А когда на большой перемене подростки вышли во двор, они вдруг замерли, увидев нечто знакомое. Четыре почерневшие, чуть дырявые металлические спины, шли вместе, чуть ссутулившись, и будто жалели их сами деревья. Подростки смотрели на то, как ветки листьев будто сами наклонялись к Скелетам, чтобы уронить на них слезу, а птички кружились вокруг их почерневших черепов так нервно, что будто не летали, а тряслись. Ученики школы имени Пушкина помнили, как когда-то смотрели на отдаляющиеся спины Скелетов, точно также, столпившись и замерев в школьном дворе, вплотную к зданию школы, но тогда они видели грациозные, прямые, уверенные спины, спины хозяев этого места; и тогда ветерок им не шумел, а затихал, чтобы не помешать их разговору, не испортить им ту чинную прогулку, и тогда солнце заливало им всё поблизости, будто простилая красную дорожку. А теперь, тёмные спины и черепа проходили сквозь серость вокруг, а ветерок лишь жалел их, пытаясь сдуть их подальше от школы, прочь от глаз.

На следующий день часть школы сильно оживилась, наконец то вернулась в школу учительница Екатерина Гусева; все уже думали, что Гусева не ушибла ногу, что это какой-то обман, что она просто взяла и уехала отсюда навсегда, что засиживаться на одном месте она больше не может. Но нет, красавица учительница снова здесь, и подростки, как и сами коридоры приветствовали её так, что она сама изумилась тому, насколько на самом деле в ней нуждаются. В первые секунды, когда она шагнула в вестибюль своей безупречной фигурой, и тут же вокруг неё закружилось десяток младшеклассников, она бросила взгляд на потолок школы, слегка улыбнулась ей и негромко произнесла – «как же ты тут без меня бедный терпел». И потолок школы, как олицетворение всей школы, словно ей кивнул, «да, уже собиралась закрыться, положить точку в этой истории, но раз уж пришла, продолжим ». Но как же изменилось выражение лица Гусевой, когда она увидела – Скелетов; и когда она увидела – Юлию, которая осторожно показалась где-то за углом, со своим чёрненьким черепом. В тот момент Гусева почувствовала, будто закружилась на месте, а потом по ней прошлась такая злость, что она тут же полетела в кабинет директора так, будто Козловский – это хулиганчик из младших классов, что ни будь натворивший. Там Гусева, угрожающе нависнув над столом, и даже сжав кулачки, вступила в фирменную словесную схватку с Козловским. Она хорошенько заставила его покраснеть, и только наконец расслабила себя в тот момент, когда Козловский объяснил, что нервничать ему и перекрикивать кого-то противопоказано врачами. Тогда Гусева успокоилась, и узнала о том, что случилось в торговом центре, и ещё получила совет от директора по чаще включать телевизор.

Выйдя из кабинета, Гусева снова начала искать глазами Юлию. И она снова заметила её там, в углу, недалеко от буфета, будто спрятавшуюся от страшного мира девчонку. Перед глазами прошли тот день и та ночь, проведённая с ней, как маленькая, пережитая отдельная жизнь. Тогда правило пяти метров, о чём предупредил Козловский, тут же вылетело из неё. Она, сдерживая подступающую слезу, зашагала к Юлии, и тогда Юлия чуть вышла из тени, из того угла, навстречу любимой учительнице. Гусева прижала почерневший черепок к груди. Она обняла металлическое тело в дырках так крепко, что кажется, кости Юлии издали скрежет; они будто были такими хрупкими, что женщина чуть не сломала их своим объятием. Глазницы Юлии, пустые и чёрные, будто были наполнены слезами, и Гусева это чувствовала. А затем, женщина бережно опустилась на колени перед Юлией, и её пальцы заправили прядь нового парика. Гусева нежно всмотрелась в ту дырку на чуть изломанной скуле, но для её глаз эта пустота была похожа на изящное кружево; она слегка прошлась по нему большим пальцем, как по узору красивого, диковинного чёрного цветка, и словно вытирая слезу с щёчки Юлии. Потом она медленно прижалась губами прямо к этой дырке в черепе. Гусева поцеловала так, словно пытаясь своим теплом заполнить пустоту, вобрать в себя её боль и согреть остывший, обугленный металл, и чёрный металл наконец словно чуть просветлел, чуть засиял.

- Екатерина Сергеевна ... - после ещё одного молчаливого объятия, произнесла Юлия дрожащим голоском. – я ... я не хочу, чтобы меня видели такой на на Продлёнке.

- Галстуки прочь, никакой Продлёнки. – послышался и нежный, и жёсткий ответ, и будто Гусева знала уже все мысли Юлии.

Глава 26. Смерть Иваныча, Рисунки Вовы и За что нас полюбили?

- Юлечка ... Юлечка ... - тихо вылетало из тонких и бледных губ Ивана Ивановича.

Скелет-Юлия, вместе с Кириллом, уже была в пути, и Кирилл ехал так быстро, как мог.

В эту минуту, лёжа на диване, Иван Иванович, совершенно не узнаваемый, и потерявший свои привычные черты лица, доносил свой шёпот, свой зов, так далеко, как мог, далеко за дачу, к огромному лесу. Рядом с Иванычем больше не было дощатого стола, его убрала дочь Люда. Дочь стояла теперь, где-то поблизости, крепко обняв себя за плечи, и вглядывалась в небо, которое было во мраке; она понимала, отец уходит; знакомая врач Люды, недавно обследовав Иваныча, честно сказала ей, что пытаться продлить жизнь отцу, уже бессмысленно. Теперь женщина ощущала секунды, прощаясь с отцом, пока вокруг распластался серый, тяжёлый полдень, и выстроились в ряд вековые дачные сосны, уже как конвой. Людмила, вся побледневшая, над которой глухо шумели вершины этих сосен, ясно ощущала, с каждой прощальной секундой, как они медленно вытягивают последние остатки жизни и из отца, и из самой дачи, и поэтому обнимала себя за плечи ещё крепче. Людмила слышала каждый тихий шёпот отца, а шум сосен будто не перекрывал этот шёпот, а наоборот, усиливал его громкость, и плечи Людмилы ощущали страх всё сильнее, каждый такой шёпот заставлял их знобиться.

Но в какой-то момент стало тихо, сосны перестали шуметь, а вместе с ними пропал и шёпот отца. Глаза Людмилы посмотрели на отца, набравшись наконец смелости, кажется, его губы успокоились, перестали звать Юлечку; и кажется, они чуть изогнулись, будто улыбаясь. Тогда Людмила почувствовала, как тело отца будто что-то проживает, и вдруг застыла от этого ощущения. И она была права: Иваныч был там, где ещё молодым и талантливым юношей, весело и энергично держал в руке стопку своих драгоценных бумаг, на которых писались и рисовались его первые научные идеи и откровения; он стоял где-то в школьном дворе, дружественно махал рукой своим товарищам, весь светлый, добрый, умный, смелый, в белой рубашке, с красным пионерским галстуком и в очках. Как же Иваныч был похож на Бориса Макарова в те годы, в той советской жизни, с той лишь разницей, что его ценили и обожали.

Улыбка Иваныча стала ещё заметней, когда вдруг, из того мрачного неба над головой дочери, просочился первый, совсем тонкий, солнечный луч. И луч света нежно упал именно на кривой, но попрежнему гордый нос Иваныча. В этот момент, Людмила чуть ослабила крепкое объятие своих плеч, они чуть задышали. Сверху пошло ещё больше света. Теперь всё лицо Иваныча, бледное и неузнаваемое, плавно залилось солнечным светом и теплом, и тогда стало уже узнаваемым. Глаза Людмилы наконец поймали лёгкое движение пальца отца, и наконец почувствовали его дыхание, оно точно было, и было спокойным, нежным, и словно шло из той глубины памяти, где молодой Иваныч продолжал махать своим товарищам, рядом со школой имени Пушкина, и махал теперь в солнечном свете. Уши Иваныча теперь улавливали фразы из того солнечного кадра, «Иван, ты нам и нашей стране роботов сделаешь, мы верим». И сам молодой Иваныч, в той советской солнечной вспышке, всё улыбался и помахивал рукой так, будто отправляя этим жестом полетать по Москве свой блестящий ум. И как завертелось всё в памяти старца, в этом светлом океане, там появились весёлые посиделки молодости, сияющие лица друзей, гордые за себя и за своих близких, устремлённые в такое же светлое будущее.

Грудь Людмилы, которая будто улавливала историю сама, без участия головы, задышала глубже и чаще, а вокруг уже от мрачного полудня не осталось и следа, теперь стоял чистый, солнечный и ясный день, а сосны уже будто стали легче, живее, и будто сами смотрели в будущее, несмотря ни на что. И тот огромный лес превратился теперь в солнечный мирок, и Людмила медленно, с облегчением и трепетом повернула взгляд именно туда, и лес будто теперь чуть посмеивался над ней, добро и нежно. А потом, там же Людмила заметила, как появился черепок, это шла Скелет-Юлия, держась за руку Кирилла. Да, она была чёрненькая, с дырками на черепе и костях, но издалека, она будто светила, словно свет прорывался через неё, и даже её чернота казалась милой; если бы Иваныч мог взглянуть туда, прямо сейчас, он увидел бы чебурашку, идущую к нему, взявшись за ручку крокодила Гены. Сердце Людмилы наполнилось теплом, когда она смотрела на медленно приближающуюся Юлию, и на то, как лучи света послушано ныряли в каждую её прогоревшую дырочку, застревали там, а потом, с каждым её шагом, вспыхивали заново, и тогда казалось, будто Юлия соткана из самого солнца. И Людмила созерцала их приближение до последнего момента, пока они не остановились перед ней.

- Иди Юлечка, иди к нему. – тихо сказала Людмила, сдерживая слёзы.

Кирилл подошёл к Людмиле, тихо коснулся её плеча, и оба стали смотреть, как Юлия присаживается на край дивана. Медленно её почерневшая костяная ручка коснулась бледной, покрытой чёрными точками, руки Иваныча; чёрные глазницы Юлии смотрели неподвижно на его лицо. Металлические пальчики мягко прошлись по холодной коже, и тогда, тело Иваныча будто залилось теплом, и глаза его приоткрылись. Иваныч чуть повернул голову. Солнечный луч попадал прямо ему на очки, и он чуть напрягся, и ещё чуть отвёл лицо в сторону, и тогда сквозь стёкла очков он увидел чёрное, и при этом золотое, искрящееся лицо. Ладонь Иваныча трепетно скользнула по металлическим пальчикам, и сердце сразу узнало свою Юлечку. Словно до конца не загораживая зелёные сосны и синее небо, черепок Юлии глядел на Иваныча вместе с ними, застыв перед ним в печальной улыбке, и продолжая блестеть этой странной чёрно-золотистой смесью.

- Юлечка? – тихо, с волнением произнёс Иваныч. Как же ему не хватало сил сильнее обнять её ручку.

- Это я. – послышался нежный голосок.

Тогда, рука Иваныча медленно приподнялась, из последних сил, и его тонкие, длинные пальцы коснулись той искрящейся от солнца дырочки на её костяной щеке.

- Что с тобой сделали? - тихим, шипящим звуком выронил Иваныч, на пределе сил гладя черноту на Юлечке, которая пропадала под солнечным лучом, словно луч специально хотел скрыть эту страшную правду от уходящего Иваныча.

Краешек острого пальца ощутил, как костяная щека Юлии чуть задрожала. Но секунды таяли, и Иваныч ощущал, как сосны за печальными глазницами Юлии торопят его, зовут к себе.

- Ты бережёшь свою Черепаху, милая? – из последних сил произнёс Иваныч.

- Мою Черепаху никто не смеет трогать. – последовал нежный, и уверенный ответ, не правдивый, но тот, который Иваныч слышал в лаборатории, и тот, который желал услышать сейчас, в этот последний миг.

Последний раз пройдясь пальцем мимо глазниц Юлии, Иваныч сделал последний, глубокий вдох, наполнившись той золотой любовью, которая искрилась и нежно лилась на него через чёрные, глубокие, печальные глазницы Юлечки. Тогда, черепок Юлии медленно растворился, и приблизилось синее, светящееся небо, куда тянулись порхающие края сосен.

***

Скользила рука Вовы по тетрадке, выводя линии, и так бережно, будто каждая линия не рисовалась, а рождалась, прямо сейчас, в этот чуть ветреный и солнечный час, чуть подальше от школьного двора. Это сидел Вова, но его крупные пальцы сейчас, держа ручку слишком нежно, двигались так плавно и так мягко, что трудно было поверить, что это пальцы того подростка, который когда-то сжимал кулаки по поводу и без, и так и ждал случая кого ни будь бабахнуть. Весь сгорбившись своим крупным телом, он был так сосредоточен, что многие взрослые прохожие, видя его издалека, останавливались и с волнением таращились в его сторону, чувствуя всем телом, что происходит там, на этой скамейке, в том одиночестве, какая-то история; состояние Вовы будто летело к ним издалека. А история происходила, ведь Вова каждый раз отрывал свои нежные и сейчас очень глубокие глаза от тетради, и также глубинно и нежно устремлял их к школьному двору; но Вова не видел двора, он видел лишь Юлию. Скелет-Юлия, вся чёрненькая, стоявшая где-то в тени у дерева, ожидая звонка на следующий урок, в свою очередь устремляла своё костяное застывшее личико на ближайшее здание, на балконы и пожилых людей там; и сейчас, она была будто вся погружена в ту манящую её жизнь на московских балконах. И она, конечно, даже помыслить не могла, что в этот самый момент, Вова казалось жил только ею, её неподвижной позой под листьями деревьев. Под листьями стояла костяная фигура, но Вова не видел костей, он смотрел на девушку, живую, утончённую, застывшую на тех балконах ни черепом, а своим глубоким, живым взглядом, способным уловить тонкости даже той небольшой хотя для Юлии огромной жизни, что разворачивалась словно не на балконах многоквартирного жилого дома, а гдето в другом мире. Но Юлия тянулась туда, сама будучи мёртвой. Если бы Вова смог подойти и разглядеть Юлины глазницы, он бы почувствовал, как они, абсолютно теперь мёртвые, особенно после недавнего ухода из жизни Ивана Иваныча, жадно и отчаянно пытались поймать ощущение жизни из тех балконов, от тех взрослых людей, что так шутят друг с другом, там наверху; но при этом, сейчас, влюблённый Вова как раз ловил жизнь издалека в самой Юлии, и ловил этой жизни столько, что на тетрадном листе выводилась удивительно живая девушка; рисунок получался настолько детальным, что никто и не поверил бы, что это рука не мастера, а всего лишь очарованного школьника, да ещё и бывшего хулигана. Что способна сотворить влюблённость? И как же Вова боролся с собой всё это время, понимая, что влюбился в РОБОТА. Да, Вова уже не раз мучился по этому поводу по ночам у себя в комнате, и не первый раз он рисует Юлию, правда прошлые рисунки выводились дрожащей и не уверенной рукой. Теми ночами, когда Вова всё же брал тетрадку в руки, вырывал листок и рисковал нанести первую свою чувственную линию, он силой заставлял себя рисовать именно кости, хоть и рука так стремилась нарисовать живое тело. От стыда, Вова прятал эти листы в портфели, запихивая в самую глубь, чтобы не дай бог мать или отец случайно не застукали эти рисунки, тем более что на многих из них рисовались ещё и сердечки, прямо над Юлиным черепом; а словом «Юлия» были исписаны все свободные места. Влюблённость усиливалась в Вове долгое время, и он с этим старался бороться, и эта борьба переходила на борьбу с рисунками на листах в клетку. Вова уже и не помнил, сколько попыток сделал на тех листах, и самое грустное: некоторые из них он даже потерял. Но теперь он чувствовал, что через эти попытки прорывался к тому главному единственному рисунку, который будет самым честным, и тогда борьба наконец прекратится. И сейчас, в одиночестве притаившись на скамейке за школьным двором, он окончательно перестал бороться. Он победил в тот момент, когда его рука нарисовала то, что рвалась нарисовать так долго: настоящую Юлию! Юлию, которая не робот, нет, которая настоящая

А Юлия со своими дырками на костях, всё стояла, для всех скрывшись у дерева, а для Вовы стоя на вершине. Её застывшие глазницы так и продолжали созерцать этих полных жизнью людей на тех балконах. Там суетились, шутили и балагурили, потом присаживались и отдыхали мужчина и женщины, старики с внучатами, разные семьи, соседи, которые продолжали казаться Юлии целым миром. В один момент, женщина в белом платье, с изображениями фиолетовых ипомей, но с пустотами в центре, напоминающими дырки на костях Юлии, села на стульчик на балконе, и так, будто легла; после того как над чем-то посмеялась с соседом на славу, она теперь с удовольствием расслабилась, с чашкой кофе в руке; она бросила свой взгляд на московское небо так, словно это ещё один её близкий друг. Потом, чуть отдышавшись от своего недавнего смеха, и поймав немного ветра на своё очень беленькое, чистое лицо, она бросила свой приятный взгляд на школу имени Пушкина; она стала медленно рассматривать школьный двор, скользить глазами по общему виду, также медленно поднося чашку к губам. Но вдруг её тело сотряслось так, что она выплеснула это кофе себе на платье, резко выпалив – «о господи». Она заметила чёрный череп у дерева, смотрящий оцепенело на неё. Сердце женщины стукнуло, словно она увидела смерть, которая затаилась там под листьями и наблюдала за её наслаждением жизнью. Женщина схватилась за грудь, закрыла глаза и зажмурилась; она хотела ещё разок всмотреться туда, на эти жуткие глазницы, словно ловившие её состояние сквозь листья, но горячий кофе чуть не прожёг ей бёдра, и она тут же бросилась в квартиру. Но если бы женщина только увидела, как Юлия перевела свои глазницы резко в сторону и в землю, как она пожалела о том, что попалась, как срочно отвернулась с чувством вины, и как резко это сделала, будто сам стыд швырнул ей в черепок пощёчину ... Медленно ручка Юлии поднялась, и траурно коснулась своего костяного лба, и своих дырок на нём. «Что я наделала?» подумала она. Она набрала смелости в черепок и осторожно, со страхом посмотрела на балкон, будто одной глазницей, но нет, той красивой, жизнерадостной женщины там уже не было. Теперь, Юлия обхватила свой череп уже двумя ладонями, и листья зашуршали так, словно сами не могли выдержать эту ненависть Юлии к самой себе. Как же она, такое уродство, могла испортить той женщине её этот момент? Юлия сгорбилась, и будто начала опускаться в землю, чтобы в неё провалиться, и в этот момент послышался звонок. Листья над Юлией зашуршали теперь по-другому, словно от радости, что эта чернота снизу уйдёт и перестанет их мучить. И звонок, слава богу, чуть выдернул Юлию из этого мгновения. Юлия быстро развернулась, одно рукой продолжая закрывать череп, и последний раз посмотрев на тот балкон, который снова был пуст, побежала в школу. В тот же момент и Вова, уже закончивший рисунок, торопился к зданию, при этом не отрываясь от Юлии и думая – «что это с ней?».

- Так, Юра, Вова, подойдите на минуточку. – резко вышел в коридор учитель из класса биологии, заметив проходящих мимо Вову с Юрой, которые кажется были свободны от уроков.

И да, учительницы по литературе сегодня не было в школе и последний урок оставался свободным для класса Вовы Савельева и Юры.

- Ребята, как раз посидите в классе, посторожите Скелета а? Я вернусь буквально через минут двадцать.

И Вова с Юрой, выдохнув от недовольства, попятились в класс, сторожить того игрушечного Скелета, которого сторожили СкелетЮлия с Мишей в прошлый раз.

Прошло минут десять. Странная тишина стояла между Вовой и Юрой. Один сидел на парте, другой на подоконнике. Они будто интуитивно отошли друг от друга в разные концы класса. Между Вовой и Юрой, прямо по середине, где и располагался игрушечный Скелет с подставкой, гуляло странное напряжение. Пластиковый череп будто молчал не потому, что он пластиковый череп, а потому что с интересом следил за двумя подростками. А те даже не смотрели друг другу в глаза; Юра чуть нервно трогая свои джинсы, гулял глазами по полу, а потом замирал ими на игрушечном Скелете, будто пытаясь разгадать какую-то тайну; Вова не отводил взгляд от окна, а если и решался отвести, то только на свой портфель, в котором лежал заветный рисунок. И между ними, по середине, будто затаивший дыхание игрушечный Скелет кажется продолжал ожидать, кто же заговорит первым.

- Юр, а у Бори щяс последний урок? – всё-таки заговорил первым Вова, резко посмотрев на Юру, будто не выдержав напряжения в этом молчании.

- Да вроде. - ответил Юра, делая вид, что задумался об этом, хотя задумался о другом. – а чё?

Вова не захотел ответить и снова отвёл лицо в окно. Юра же подсматривал на Скелета, который превращался теперь на его глазах в Юлию, и тогда стало неприятно и он как-то неловко отвёл глаза, и решил что-то говорить ради разговора.

- Блин, как мы Борю обижали ... - вернулся в воспоминания Юра.

Вова проигнорировал. Юра снова поглядел на Скелета, и снова череп упорно казался Юлией, которая будто посмеиваясь, со своим раскрытым и застывшим ртом, давила на него тем, что сейчас придётся выложить перед Вовой свой секретик; и Юра подёрнулся на месте, выдохнул и проговорил раздражённо:

- Да блин, никто Скелета этого не трогает, у учителя реально мания какая-то ... чё мы торчим тут?

Но Вова был мыслями где-то далеко, и Юра ещё нервнее потёр свои джинсы, понимая, что для Вовы он сейчас просто фоновый шум. Тогда Юра снова взглянул на Скелета, и снова эта была Юлия, которая будто смеялась теперь над его неловкостью и не умением подобрать слова; тогда Юра решил свою раздражённость превратить в шутку и бросил чуть весело:

- Блин Вов думай вслух, а надоело тут на Юльку пялиться.

И тут уши Вовы пропустили ток, и лицо медленно повернулось, и с таким еле заметным недоумением, что будто стены класса всё это время шумели, а теперь вдруг притихли.

- В смысле Юльку? – спросил он.

- Ой блин. - растерялся Юра. – ну, я реально Юльку представляю, когда смотрю на эту ...

И лицо Вовы ясно сказало, «как можно в этой игрушке видеть Юлию?»

- Ну дебил. – жёстко произнёс Вова, хоть и пытаясь пошутить.

Но резкая обида заставила Юру пошутить ещё жёстче:

- Ага блин, щяс ещё влюблюсь в этого Скелета, если ещё поторчим тут.

И теперь напряжение в паузе зазвенело так, что и игрушечный Скелет будто зазвенел.

- Ты чё несёшь? – выдавил Вова с волнением.

И тут Юра начал метаться и будто есть самого себя:

- Блин Вов, ничё. Чё ты блин ... говорить невозможно с тобой.

Но Вова продолжал напряжённо и с волнением смотреть на Юру, срочно ожидая пояснений этим странным шуткам, и Юра начинал уже рвать свои джинсы, от понимания, что задел друга за живое, и теперь придётся признаваться, теперь не отмахнуться. Вова не отводил вопросительного взгляда, всем телом напрягшись так, что и без того слабый пыльный подоконник начал скрипеть, и Юра не отрываясь глазами от пола и сбросив с себя эту шутливую давящую маску, уже произнёс серьёзно и тихо:

- Да сам знаешь Вов.

Сердце Вовы ускорилось, его взгляд начал давить теперь на Юру так, что тот зажался на парте как какой-то виновник.

- Чё? – не выдержал Юра этого взгляда друга, движущегося на него как лавина.

Вова продолжал смотреть на него, не говоря ни слова.

- Да хорош смотреть, чё слабо признаться, что Юльку любишь? А? Влюбился ты.

И тут, лицо Вовы побелело и застыло, и в тихом классе прогремела молния.

- Ты больноййй? – сквозь зубы вылетело у Вовы, и брови нахмурились от злости, но при этом слабость на его лице стала отчётливей, и было видно, как стучит сердце от того, чего он и боялся – «попасться»; и он добавил то, во что и сам долгое время не мог поверить, и с чем боролся ночами: – Дебил ты понимаешь что о Скелете говоришь? Я Скелета люблю?

- Хочешь докажу? – чуть не крикнул Юра, и его зубы будто стали острыми, а глаза странно засияли, как у волка, выглянувшего из густой листвы в тёмную ночь, заметив лакомство.

Вова уже слез с подоконника, и стоял, весь бледный, предчувствуя окончательный удар. И окончательный удар произошёл. Юра слез с парты, энергично и агрессивно, всем своим видом показывая – «сам меня довёл», и схватив свой портфель, расстегнул демонстративно громко, а затем рука его достала оттуда несколько клочков бумаги, которые зашуршали в его пальцах так, что у Вовы пошла дрожь. Это были листы из тетради Вовы, и это были именно те листы, которые Вова и потерял. Юра развернул листы, также громко, и будто шокируя этим движением все молчаливые парты в классе. Вова уже осознал, на этих листах были те самые первые попытки нарисовать Юлию. Он стоял попрежнему застыв, и весь как загипнотизированный следил за движениями рук Юры, как за завораживающим фокусником. Пальцы Юры теперь показались больше, чем они были, когда они разомкнули листы. Потом, рука друга поднялась так, что Вова ощутил в этом жесте какой-то страшный суд над собой, будто это поднялась перед ним сама правда, которую он так хотел скрыть, а не рука Юры. На мятых листах были нарисованы черепа, это были самые первые попытки Вовы, и вокруг этих черепов были выведены слова – «Юлия; Стюша», и нарисованы сердечки. И теперь эти сердечки словно стали его крестом. Показывая рисунки, Юра глядел на Вову странной агрессивной улыбкой, и его зубы теперь окончательно перестали быть зубами, они стали какими-то острыми звериными клыками, которыми он и схватил эту правду. В следующий момент Юра швырнул эти листы Вове; рука Юры размахнулась молнией, и так, что Вова ощутил огромный, страшный плевок со стороны судьбы; этот плевок запорхал перед ним в виде клочков бумаг, которые закружились в воздухе, как после взрыва, и казалось, они долго падали на школьный паркет, очень долго. А Юра, после своего эмоционального жеста, наконец успокоился, и тогда грустно опустил голову, в этой тишине, который был громче грома, этим он ясно передавал, что делать больно другу уж никак не хотел, но ни его вина, что Вова растерял свои секреты из кармана прямо посреди школьного двора, а ему пришлось подобрать.

- Прости Вов, у тебя из кармана вылетело и я просто подобрал. – послышалась ровная речь Юры, говорящего в пол. – Но вообще-то, уже многие знают, ещё с Планетария замечали, как ты на неё смотришь Хотя все думают, что нереально влюбиться в робота ...

Вова всё ещё стоял бледный, не отрываясь от листов, валящихся на полу. Пауза тянулась, пока вдруг не послышались быстрые шаги за дверью, в коридоре, и Юра вздрогнул: - Блин собирай, быстрее, учитель идёт.

***

Уроки в школе имени Пушкина подошли к концу, и Скелеты – Татьяна, Георгий, Юлия и Дмитрий медленно шествовали к старой деревянной скамейке возле школы, к той, на которой когда-то произошло в них зарождение жизни. Они присели туда так синхронно и так обречённо, будто усадила их туда некая высшая сила или сама судьба. Вокруг было бесшумно, а небо над чёрными черепами казалось слишком низким и давящим; Скелет-Юлия лишь на миг подняла туда своё жуткое личико, но тут же опустила, встретившись слишком близко, словно лицом к лицу, с глухими мертвенно-серыми тучами. И теперь, четыре неподвижных черноты, сидя в центре этого тихого пространства, выглядели так, словно их выставили на страшный суд, и глазницы Скелетов смотрели перед собой так, словно ожидая, с какой стороны придёт к ним этот суд. А затем, прорвался к скамейке первый шум, откуда-то сверху, похожий на утробный, рассекающий воздух взмах, будто взмахнули тяжёлым мокрым плащом. Черепа синхронно, с волнением поднялись, и заметили зловещий взмах чёрных крыльев это распростёр крылья огромный чёрный ворон, который явился словно из тех мёртвых туч; заметив четыре обугленных силуэта, как пустые смерти на одинокой скамейке, он будто обрадовался, подлетел и стал выписывать плавные, гипнотические круги, а его перья словно жадно стали поглощать скудный дневной свет. Четыре чёрных черепа снова опустились и застыли, и теперь ещё острее чувствуя своё уродство каждой дыркой на костях, и это чувство теперь только усиливалось чёрным вороном над ними; ворон издавал резкий гортанный крик, как сухой скрежещущий звук, похожий на треск разламываемых костей и скрип старых гробовых досок, и этот звук застревал в сыром воздухе, разносясь над скамейкой, над изуродованными черепами и коленями.

- За что нас полюбили? – прозвучало, почти шёпотом, из почерневших уст Скелета--Юлии. Она смотрела на свои чёрные изуродованные колени, которые нуждались сейчас в Черепахе-Скелете, которой не было. В этот момент чёрный ворон пролетел над черепом Юлии так низко, что она почувствовала, будто издевательский смех пролетел над её разумом, над её вопросом.

И вопрос этот погулял вокруг скамейки около минуты, пока не послышалось от Скелета-Георгия:

- Никто нас не полюбил.

Но тут Скелет-Татьяна, будто в резком мучительном порыве стукнула себя тем, во что сама не верила:

- Они нас обожали.

Пауза, и неподвижные силуэты позволили теперь полетать у скамейки этой фразе, в котором чувствовалась ложь. Затем, Дмитрий проговорил то, что на самом деле горело в дырках у всех четверых:

- Обожали за то, что мы вели себя как они.

Снова наступила пауза, ох, какая неприятная. Перед чёрными глазницами Татьяны, Юлии, Георгия и Дмитрия прошлись сцены, в которых подростки бегали за ними, соперничали и чуть ли не дрались за право быть их друзьями; прошлись сцены с обожающими их лицами, которые надели на себя майки с изображением модных Скелетиков. Но сцены эти прошлись во мраке, и крик ворона снова пронзил Скелетам обгоревшие уши, и в этом крике словно слышалось – «фальшивка, фальшивка, фальшивка».

Тогда уста Юлии приоткрылись, чуть дрожа, будто Юлия набиралась смелости сама перед собой, и в следующий момент она будто втянула в себя весь воздух школьного двора; и она начала проговаривать то, на что она всё это время не обращала внимания, наслаждаясь признанием со стороны подростков, наслаждаясь своей звёздностью, и то, что начало мучить её и забирать все её мысли с того момента, как огонь в одночасье уничтожил всё, превратив их из гладких белесых металлических фигур в чёрные дырявые чудовища:

- Я была живой ещё когда была советской. А им было плевать.

Как же холодно стало от слов, которые заставили чёрные плечики остальных согнуться так, что казалось, они вот-вот проникнут в землю. А Юлия беспощадно продолжала:

- Мы только поведение изменили, и ничего больше, только форму, они нас только за это приняли. Они нас не видели. Для них было важно, скажу я «товарищ» или «пацан», и больше ничего. А я была той же, мы все были теми же, только одёжка изменилась Нас никто не принимал, и не любил, это была иллюзия.

- Они скучают сейчас не по нам! – последовал окончательный вердикт, как удар колокола, от Дмитрия.

- Да. – подтвердила Татьяна.

- Да. – подтвердил Георгий.

И в этот момент, Скелет-Юлия заметила, как в этот страшный, но освобождающий миг, упала на её обгоревший палец, прямо в чёрную дырку, чья-то слеза. Это была первая капля дождя. Юлия не стала смотреть наверх, она хотела верить, что кто-то, там наверху, заплакал, хотела верить, что это не равнодушные капли тех низких серых туч, откуда прилетел тот ворон. Она хотела ощутить эту каплю – но не могла. Затем и Скелет-Татьяна увидела уже две упавшие капли на своей чёрной коленке, и она, в отличии от Юлии, решила всё же поднять глазницы, посмотреть, как начинается дождь. Но только лишь слегка приподняв глазницы, она в следующий миг замерла, и не просто замерла, а окаменела на месте так, будто только что её сразило молнией. Этот жест заставил всех троих Скелетов в панике обернуться на Татьяну, как же её резкий испуг будто затряс всю скамейку. Совсем недалеко от них стояла старушка. Это была та самая старушка, которая когда-то раздражённо проходила мимо Татьяны, когда та весело поливала шлангом свою костяную ножку. Теперь бабуля стояла, снова с пакетами продуктов в руках, но стояла необычно. Она стояла так, словно застыла в победной позе. Голова старушки была чуть наклонена, взгляд чуть косой и страшный. До чего пронзительно и злобно вглядывались её большие глаза в Скелета-Татьяну. Глаза эти ухмылялись, и проникали в чёрные глазницы Татьяны с каким-то злым упоением; они не просто созерцали мёртвую Татьяну, отсутствие в ней жизни, а хотели ощутить всю боль в её глазницах, насладиться каждым её оттенком. На губах старушки застыла отвратительная улыбка; её рот был искривлён как-то торжествующе и издевательски, а кожа на лице натянулась так, будто превращая улыбку в судорогу; там было торжество хищника, в этих широко распахнутых глазах, отчего и окаменела Татьяна. А когда пролетел рядом со старухой тот самый чёрный ворон, то четверым Скелетам показалось, что это ни ворон, а сама душа старухи, всё это время насмехающаяся над ними, и ведь молчаливая улыбка старушки была такой же, как и крики ворона. Скелеты не знали, что много дней старушка наблюдала за ними, с тех пор, как они вернулись в школу в своём новом обгоревшем виде, и не знали, как старушка каждый раз, по пути к своему подъезду после магазина, замедляла шаг, только заметив их в школьном дворе; она с удовольствием замедлялась, чтобы поглазеть на них не спеша, поглазеть на безжизненные черепа подольше; и слава богу Скелеты не видели, как в эти моменты она начинала делать свои шаги с каким-то особым упоением, переставая чувствовать вес своих пакетов, и как она страстно заразмахивала над головой своим пальцем, вместе со странным бормотанием под нос, будто этим уродливо шевелящимся указательным пальцем выносила какой-то судный приговор над ними. Старуха помнила ту радость, которая исходила от странного металлического существа, весело поливающего струёй воды свою белесую стопу, и помнила, как это существо ответило ей, дерзко и уверенно. Теперь же, стоя недалеко от скамейки, старуха наслаждалась тем, как эта стопа превратилась в хрупкую угольную ветвь, как на этой кости образовались дырки, и как от той радости не осталось и следа. И только дождь, который уже начал лить как из ведра, заставил старуху зашагать дальше. Дождь угнал её прочь вместе с вороном, а Скелеты, уже мокрые, смотрели ей вслед до последней секунды.

Дождь лил на чёрные черепа всё сильнее и сильнее, и деревянная скамейка уже утопала в нём вместе с ними.

Глава 27. Скелеты-Одиночки

- СКЕЛЕТЫ НАПАДАЮТ! – крикнул Семён Козловский в телефонную трубку, и одновременно в окно у себя в кабинете.

Он пытался вразумить этого Кирилла, который у себя в лаборатории, кажется, не понимал серьёзность происходящего, или не хотел в это вникать, или же просто устал, просто не знал, как справиться теперь с этой новой проблемой.

- Неееет, мальчик ни одного резкого движения не сделал. – продолжал Козловский; его нервы разгорались от спокойного тона Кирилла, когда тот уточнял детали произошедшего. – да-да я предупреждал про пять метров, но он не трогал Скелета, ни одного резкого движения не было … А Татьяна? Она уже агрессивная ходит, буфетчицы подтвердят. Они все ходят агрессивно понимаешь? Ты можешь их это … обследовать?

- Агрессия не может быть без причины. Возможно, их провоцируют. – послышались какие-то холодные размышления.

- Тебе опрос среди учителей устроить? Я говорю агрессивные, без причины. Да, ребята скучают по ним, пытаются как-то пообщаться … Я тебе говорю, Скелеты агрессивные сами по себе! Да даже охранник подтвердит, знаешь как они в школу зашли? Я не преувеличиваю, иди сам посмотри как они смотрят вокруг постоянно ….

- Я с ними поговорю. – послышался усталый ответ Кирилла.

- Поговоришь? – удивился Козловский; но тут же чуть смягчился, вспомнив, как к нему бежала Скелет-Юлия, в момент, когда он кружился в руках агрессивных чеченцов. – Слушай Кирюш, я к ним тоже как к детям родным отношусь, правда. Думаешь мне не больно их такими .... чёрными видеть? Но тут речь о безопасности наших живых деток. Их обследовать надо, а не поговорить. Я понимаю тебе нелегко после всего … Иваныч был мне как брат родной …

- Вот и понимайте. – резко произнёс Кирилл и прервал на этом связь, не выдержав того, как перед лицом возник отец Иваныч в те самые последние минуты, когда душа его улетала к соснам, а рука последний раз дотрагивалась до Юлечки.

Покрасневший Семён положил трубку и снова улетел взглядом на московские облака, и так, будто завидуя им и думая – «хорошо вам там, наверху, без проблем …», а также думая о том, что не успел рассказать о проклятой неуловимой черепахе, от которой тоже получил новый сюрприз, вдобавок ко всему.

Черепаха-Скелет теперь не просто летала по школе, а превратилась в какой-то бешеный снаряд, которая шла на таран намеренно, охотясь буквально на всех, от подростков до взрослых. Костяной панцирь мог с глухим стуком врубаться в ноги, пытаться разбить локти, таранить спины, и теперь подростки передвигались в коридорах перебежками и вжимались в стены; каждый чувствовал себя живой мишенью в тире и практически ежесекундно ожидал удара из-за угла. А бедные учителя и вовсе забаррикадировались в классах. Женщины на переменах испуганно жались к косякам, судорожно вжимали в грудь стопки толстых учебников и прикрывали бёдра классными журналами, - надежда оставалась только на эту картонную броню. Мужчины перехватывали увесистые кожаные портфели поудобнее, как бейсбольные биты, и услышав какой-то звук, - неважно какой, - сразу застывали в стойке, дико оглядываясь по сторонам в готовности отбить летящую в лицо костяную глыбу. Что уж говорить про уборщиц, которые теперь швабры в коридорах не опускали, - теперь вёдра и швабры превратились для них в щиты и мечи.

Что же касается Скелетов, то Козловский нисколько не преувеличивал, когда орал в трубку. Когда Скелет-Татьяна в очередной раз наведалась в буфет, её чёрные глазницы так мёртво застыли вокруг, будто выискивали того, кто осмелится снова приблизиться к ней. Она теперь ходила пугающе, её череп был неестественно выдвинут вперёд, а костяные плечи как-то судорожно расправлялись, как будто пытались стать больше и казаться шире; чёрный металл будто вибрировал от тесноты, неспособный смириться со своими границами, и подростки это ощущали почти физически. Этот немой голод железа давил на воздух в буфете, а младшеклассники уже прятали глаза, с трудом сглатывая слюну. Но всё же надежда на возвращение Расты — той классной, той родной — упрямо сидела во многих; они сами смягчали образ Татьяны, почти отчаянно игнорируя её жуткую ломаную походку и странные круги по буфету, которых никто из них раньше не видел.

Намного хуже дела обстояли с Дмитрием и Георгием. Несколько раз, в коридоре, они агрессивно взмахнули своими металлическими чёрными кулаками, как только кто-то из мальчиков, и даже девочек, ни просто нарушил границу в пять метров, а попытался обратиться к ним с улыбкой на губах.

Как же перепугался один из мальчиков, а именно Таркан, который вдруг, на свою беду, решил поделиться анекдотом со Скелетом-Дмитрием, от которого сам до слёз хохотал, и решил, что Дмитрий уж точно не сможет удержаться. Как только Таркан открыл рот, подлетев к Скелету в коридоре, не забывая держать дистанцию, и начал воодушевлённо жонглировать руками, чтобы привлечь внимание Дмитрия, и приступил к анекдоту, тут же череп Дмитрия так жутко крутанулся в его сторону, что Таркан, и без того известный своей трусливостью, подавился смехом, ноги резко подкосились, и он поскользнулся на ровном месте и с размаху шлёпнулся на пол. Из глубин глазниц будто ударила по нему струя концентрированной ненависти. Тарканчик громко и со страхом выпалил – «Вай, что я сделал?», - и это вылетело из его рта так, словно это был вопрос к самой жизни и судьбе, а не Скелету-Дмитрию. И пока чёрный дырявый череп всё неподвижно смотрел, страшно и угрожающе, перепуганный мальчишка, беспорядочно суча ногами и скользя по полу, как краб, попытался быстрее утащить себя как можно дальше.

После уроков, когда Скелеты уже направлялись к выходу, стены школы имени Пушкина стали трястись от голоса Екатерины Гусевой, - от того, как она звала Юлию.

- Юлечка, посмотри на меня … - произносила Гусева.

Она стояла посреди вестибюля, забыв об охраннике, который чуть ли не разинул рот от происходящего, и у которого стала трястись кружка чая в руке от тех сильных чувств, что исходили сейчас от женщины; она стояла, забыв об уборщице, у которой в руке также заволновалась щётка-смётка, и забыв о любой неловкости. Гусева хотела лишь растолкать стены школы, чтобы они не мешали этому моменту, ведь сейчас, она с трудом удерживала подступающие слёзы, смотря вслед чёрной металлической фигурке, что отдалялась от неё будто не в вестибюле школы, а в тёмном туннеле. Куда делась та девочка, что так запала ей в душу, что буквально спасла её, что была таким же одиночеством, как она сама? Куда делась Юлечка?

- Юлечка … - повторяла Гусева.

Юлия шла к выходу, отставая от остальных троих Скелетов, и казалось, каждый оклик женщины бил по её чёрной спине, - но она не останавливалась.

А затем, перед Юлией вдруг выпорхнуло нечто, от чего металлическое тело застыло в страхе. Это была Ксюша Петрова, которая смело загородила ей путь, и в глазах её ярко читалось то, насколько она скучает по Юлии, и насколько правило пяти метров больше не в силах её удержать.

- Юль, ну блин … - неуклюже выпалила Ксюша, размахнув ручками так, будто ей не хватает уже кислорода, и ей срочно, сию секунду нужно изменить не только саму Юлию, но и весь этот окружающий воздух. Как же одномоментно и Ксюша, и Юлия будто впали в одно состояние. И Ксюша стала настойчиво приближаться к Юлии вплотную, совсем уже себя не контролируя, и не просто приближаться, а будто пытаясь прыгнуть ей в объятия; в этом резком порыве ей так и не терпелось дать пощёчины этой металлической щеке, - пускай и дырявой, - чтобы Юлия очухалась, пришла в себя и стала прежней.

- Отстань от меня. – послышалось тихо от Юлии, которая старательно прятала череп, держа максимально низко и в бок. Похоже, её глазницам было больно не столько от Ксюши, сколько от её желания наконец коснуться и приобнять ту настоящую Юлию, - и это желание девочки сейчас носилось в сантиметрах от черепа Юлии, и она резко бросала взгляд то направо, то налево, будто пытаясь отмахнуться от назойливой пчелы.

Но Ксюша не собиралась сдаваться, что было видно по её грустным и при этом горящим глазкам; а также было видно ещё яснее, что головушка её уже до конца не соображает, и тело само порывается к Юлии.

- Отстань. – повторила Юлия, но от боли фраза прозвучала неровно, будто у неё вдруг появился кашель.

- Я хочу с тобой. – прозвенела Ксюша.

Уже буквально в шаге от Юлии, Ксюша сделала свой последний лихорадочный прыжок, и затем остановилась, и тело её стало будто плыть на месте, и её тёплая рука сама потянулась вперёд, также плавно, и тогда ладонь коснулась обгоревшей груди Юлии, и пальцы тронули край дырки на чёрном металле.

Но в этот момент, Ксюша не успела и моргнуть, как почувствовала резкую боль в груди, и такой удар, будто в неё на лету впечаталась чугунная плита, - чёрные костяные руки резко толкнули девочку, и чёрные костяные пальцы врезались ей в грудь в ответ.

— Я сказала, отстань! — бурей вырвалось из Юлии вместе с яростным, слепым толчком.

Из лёгких Ксюши словно вышибло весь воздух и её хрупкое тело отбросило назад, и она упала навзничь, не успев подставить руки. Спина и затылок с глухим стуком встретились с холодным школьным линолеумом. От этого удара в голове Ксюши разлился глухой шум и в глазах на секунду потемнело. Она попыталась сделать вдох, и потом, вместе с первым судорожным глотком кислорода, пришла настоящая боль, и болел не столько ушибленный затылок, сколько разрывающееся сердечко.

Из глаз Ксюши брызнули горячие слёзы, и чуть не обожгли ей щёки; это был не просто плач - из её груди вырвался надрывный, детский, задушенный хнык. Одной рукой она инстинктивно держалась за ушибленную грудь, а вторая рука помогала ей приподняться. Ноги не слушались, подошвы скользили, но она упорно, вслепую бросилась назад, где стояла Екатерина Гусева, которая уже чуть присела, чтобы встретить её. Налетев на женщину, Ксюша не просто обняла её, а вцепилась в неё, как в единственный спасательный круг посреди тонущего мира, и уткнулась лицом куда-то между её лопаток, сжав пальцами ткань её одежды и продолжив плакать ей в спину.

***

Пожарная сирена взревела в школе имени Пушкина, и по всей школе началась суматоха.

- Ложна Тревога! Ложная Тревога. – уже летел на первом этаже голос Екатерины Гусевой.

Она пыталась утихомирить бурлящий поток учеников, которые толкались в коридорах то ли от страха, то ли от веселья. Вся растерянная, еле удерживающая равновесие посреди задевающих её подростков, Гусева не знала, в какую сторону броситься и на что реагировать – на Вову, который мучительно схватился за лицо неподалёку от неё, или на старшеклассников, которые будто одновременно и испугались и обрадовались внезапной громкой пожарной сирене. Вова Савельев же стоял посреди суматохи, медленно отпуская ладони с лица. В следующий момент Гусева заметила кровь на лице Вовы. Борис Макаров оказался рядом, и тут же подбежал к Вове, схватил за руки.

- Черепаха блииин. – сжимал зубы Вова и придержал нос. – разобью её.

Секунду назад Черепаха-Скелет взлетела и врезалась своим костяным панцирем прямо ему в лицо. Чудом нос Вовы не сломался, но с двумя своими зубами он точно распрощался.

- Так, Борис, веди Вову в медпункт, быстро. – крикнула Гусева.

Кровь из носа уже сочилась на пол, голова страшно кружилась. Придерживая крупного друга, худой Борис тут же попытался потащить его в медпункт, пока тот ругался матом себе под нос.

Сам Вова выбежал недавно из буфета. Ещё недавно он сидел там, со стаканом компотом в руке, который так и не поднёс к губам, и не переставал смотреть на свой рисунок, созданный тогда на скамейке возле школы; и всматриваясь на эту живую, настоящую Юлию, нарисованную так детально, Вова поражался, - «он ли это нарисовал?». Откинувшись на спинку стула, он не просто глядел на рисунок, а ощущал его кожей, пока вместе с тем, буфет вокруг ощущался для него картонным домиком с заведёнными куклами. И чем больше он осознавал, насколько реальной получилась Юлия, тем сильнее его грудь начинала вибрировать, и будто начинал дуть странный, холодный воздух сзади на его шею; этот воздух будто подтверждал – «да, это ни твоя рука нарисовала, и это ни твоё воображение», - и Вова, продолжая чувствовать кожей, что не мог нарисовать такого сам, всё глубже погружался взглядом в черты лица Юлии. Но ещё внимательнее Вова всматривался в один небольшой дефект на рисунке: лишнюю линию в области подбородка Юлии. Эта лишняя линия была случайно оставлена Вовой тогда на скамейке, от лёгкого подёргивания руки в тот момент, когда прозвучал звонок на урок и резко выдернул его из того состояния.

И так, сидя в душном буфете и замерев со стаканом компота в одной руке, и листком бумаги в другой, он погружался в ту лишнюю линию на рисунке, на подбородке Юлии, пока наконец, в какой-то момент не поднял глаза на обшарпанную стену, когда волнения внутри заставили сделать сильный вдох. И в этот момент, взгляд Вовы словно начал проваливаться сквозь бетон. Тогда стена буфета начала плавно испаряться, а глаза Вовы постепенно излучать какую-то завороженность, всё больше и больше, пока не открылась перед ним ослепительная синева и быстро бегущие облака. В этот момент Вова физически ощутил, как оттуда, из видения, на него подул прохладный, живой ветер, - это было то самое дуновение, которое он ощущал шеей, глядя на рисунок; и теперь, сквозь этот вихрь неба и облаков, это дуновение ощущалось так, будто было соткано из самой влюблённости. Стакан с остывшим компотом выскользнул из ослабевшей руки. Буфет полностью исчез, а облака ещё быстрее закружились, сливаясь в долю секунды, и затем, проступило ЕЁ лицо, прямо из этого небесного вихря, - лицо совершенно реальное и дышащее; это было то самое лицо на рисунке, - лицо Юлии. И лицо приближалось, плавно и нежно, и Вова вдохнул её дыхание так, словно вдохнул сам запах влюблённости. Грудь Вовы больше не вибрировала, а словно плавно заливалось и холодом, и теплом. Юлия смотрела прямо на него. Её губы, как и глаза, чуть улыбались, чуть сияли, и Вова медленно подался вперёд, навстречу, не отдавая себе отчёта. И тогда, в момент, когда лицо Юлии оказалось совсем близко, он заметил на её подбородке царапину. Сложно было удержать внимание на подбородке, когда были так близки её глаза, полные любви, но Вова сосредоточился и вгляделся, - это была та самая линия, которая и была на рисунке, и была в том же самом месте, как надрез на подбородке, как странный шрам. В последний момент Вова напрягся, чтобы лучше разглядеть эту царапину, но тут же вдруг загудели его уши, и тут же Юлия мгновенно исчезла вместе с синевой и облаками, и Вову швырнуло обратно в буфет. Моргнув и оглядевшись, Вова увидел, как подростки уже переворачивали буфет, а уши его загудели и от пожарной тревоги, и от Пельменя, который орал – «Вооов, ну чё ты застыл? Бежим! Аууу».

В первые секунды в буфет влетела одна из учительниц, что оказалась поблизости, и скомандовала: - Все во двор, быстрооо!

- Вооов, блин. – уже совсем замял край рубашки друга Пельмень.

Тогда Вова наконец зашевелился, хотя и толком не соображал, что делать, и только одна мысль запульсировала в его голове – «Где Юлия?», - и тогда глаза его расширились и начали метаться по сторонам. Он выбежал из буфета, даже не успев запихнуть рисунок в карман, но тут же остановился, в надежде найти в коридоре Юлию, а Пельмень уже помчался во двор. Несколько секунд глаза Вовы рыскали в коридоре, будто совсем позабыв о том, что Юлия – Скелет, - и искали ту самую живую девушку, что приблизилась к нему в облаках; но постоянно размывали ему зрение мелькающие головы подростков и их чёрные волосы, пролетающие мимо, пока вдруг одна из этих чёрных голов не превратилась в костяной панцирь, бахнув ему в челюсть. Тогда Вова уронил листок с рисунком, закрыв ладонями своё искажённое от резкой боли лицо.

Теперь весь кружащийся Вова придерживал нос, а кровь всё равно капала по всему этажу, и с помощью Бориса доходил до медпункта. Но перед тем, как зайти туда, и Борис и Вова на секундочку остановились и встали, как вкопанные, когда перед ними проскакала возбуждённая девочка с громкими возгласами:

- Это Юлияяя! Она нажала на кнопку. Это Юлия!

И девочка знала, о чём кричала, ведь она сама стала свидетельницей этого. Совсем недавно, когда большая часть подростков была скоплена в буфете, девочка проходила где-то в тихом углу коридора. Она ходила, чувствуя какую-то неестественную тишину, и это заставило её чуть замедлиться, и чуть внимательней смотреть по сторонам. Тогда она заметила Юлию. Чёрная металлическая фигура стояла у стены, чуть в тени. Девочка застыла на месте, заметив чёрный металлический палец на пожарной кнопке. Глаза девочки расширились при виде уже откинутой крышки; голова говорила ей – «это просто кнопка, какая-то сигнализация будет, если нажать», - а лёгкая дрожь в теле говорила ей, - «если этот чёрный палец сильно нажмёт туда, я сгорю». На секунду девочка перестала чувствовать себя в коридоре, - слишком большими стали чёрный палец Юлии и чёрная кнопка на стене; соприкасались две черноты, и видя это так крупно, девочка заметила, что Юлия будто слегка скользит по поверхности кнопки, словно чуть лаская там перед заветным нажатием. Юлия стояла, замерев и лаская пожарную кнопку также, как и некогда стояла и ласкала кнопку в лаборатории, - тогда она ласкала кнопку, предназначенную для отключения её самой, и стоя там, мечтала об этом, зная о невозможности этого. Теперь же она ласкала другую кнопку, мечтая о том, чтобы – сжечь. От её желания, в воздухе вокруг Юлии, казалось, физически всё сильнее ощущался тяжёлый, удушливый зной, словно от раскалённой печи, и из пустых глазниц безмолвно изрыгалась слепая, яростная жажда - сжечь этот коридор, эти парты, эти стены, и самое главное: всех этих дураков. В её заклинившем сознании этот жест уже запускал очистительное, ревущее пламя, и она думала о том, как школьные стены покроются весёлой копотью, как пламя слижет побелку, а кричащие от ужаса подростки в буфете начнут задыхаться, плавиться и чернеть, обретая её собственную безупречную форму. Она хотела, чтобы с ними произошло тоже, что произошло с ней в торговом центре, и представляя это в детальности, и видя тот весёлый гудящий костёр, она совсем позабыла и о Гусевой, и о Борисе, и о Ксюше; она тихо смаковала это так остро, что от её неподвижной металлической фигуры веяло такой концентрированной, сухой злобой, что девочке на мгновение показалось, будто в горле запершил фантомный дым. И тогда, сглотнув подступивший к горлу ком, девочка сделала осторожный шаг назад и тихо, срывающимся голосом спросила: — Ты чё делаешь?.. Пожара же нет.

И медленно повернулся к ней чёрный металлический череп Юлии, и хлынула ненависть из её дырок на костях и из глубин её пустых глазниц, и замерла в страшном подобии хищной, застывшей улыбки её обугленная челюсть. И эта челюсть произнесла:

— Будет... Будет!

И глухо, скрежещущим эхом отозвался её голос.

Девочка резко вздрогнула всем телом, а ноги словно приросли к полу, и повеяло от неё ледяным страхом.

Уловив эту вспышку паники, Юлия тихо, довольно рассмеялась, и девочке послышался не смех, а какой-то треск ломающихся на огне углей. Она тут же удрала ноги, уже поверив в то, что будет огонь.

— Идиотка, — выплюнула Юлия с явным наслаждением, и посмеялась ещё чуть-чуть, опустив череп, а затем подняла глазницы и с силой вдавила кнопку в стену.

По школе завыла сирена, а Юлия быстро побежала куда подальше, и даже не представляя себе, как Вова в это время, сидя в буфете, созерцал её в вихре влюблённости, и как болезненно вылетел из своего состояния из-за её нажатия.

В результате, Черепаха-Скелет, без того уже бешеная и опасная, в момент сирены взбесилась вдове сильнее, и к сожалению, выбрала себе в мишень Вову, который теперь вместе с Борисом, расслышав себе на удивление имя виновницы этой ложной тревоги, еле-еле пробрался в кабинет медпункта.

- Юлия, зачем? – проговаривал под нос Борис, помогая вместе с медсестрой усадить Вову на стул.

Женщина воткнула в нос Вовы салфеточку, и попросила Бориса посидеть с Вовой, и понеслась в коридор, где уже чуть успокоилась атмосфера, а буфетчица уже смывала пол от капель крови.

Стало спокойней в медпункте, Борис облокотился на стенку, выдохнул, сняв очки, протерев глаза и надев их обратно, и уставился на окно, и глазам стало чуть приятней от лёгкого и спокойного покачивания светло-зелёной листвы за стеклом. Но лоб Бориса напрягся, и Вова, державший голову высоко, откинувшись на спинку стула с закрытыми глазами, ясно почувствовал, как помещение наполнилось напряжёнными размышлениями Бориса. В этот момент осторожно постучалась и вошла Ксюша Петрова, удивлёнными глазками посмотрев сначала на Вову, потом на Бориса. В руке она держала помятый листок бумаги, - это был рисунок Вовы, который она подобрала недалеко от буфета.

- Эээ ... я это, вообщем подобрала, - замялась Ксюша, не зная куда деть листок. – короче, Вов, у тебя упало это, когда Черепаха ударила ...

- Дай, Ксюш. – протянул руку Борис. – он сейчас говорить не может.

- Это Юлия запустила ложную тревогу. – сказала Ксюша.

- Да, знаем. – ответил Борис. – позови медсестру, Ксюш, побыстрее, куда она там делась?

- Хорошо-хорошо.

Тихо Борис прикрыл дверь за Ксюшей, и чуть обессиленно выдохнув, сполз спиной по стене, после чего медленно поднёс помятый листок к самым очкам. Он внимательно вгляделся в рисунок. В следующий миг его брови медленно приподнялись вверх с тихим изумлением на лице, и губы тронула лёгкая, удивлённая и приятная улыбка.

- Вов, как ... Красиво. Это кто? – произнёс он и тут же добавил, вспомнив о разбитой губе: - ой не отвечай, извини.

Но ответ последовал: несмотря на боль, Вова заставил себя размокнуть губы и невнятно, но упрямо произнести:

- Это Юлия.

Борис не расслышал, однако бархатный, надломленный голос Вовы хлестнул по нервам так, что на лице Бориса отразилась тревога, и тогда он шагнул ближе, наклонился, силясь прочесть что-то по выражению лица друга, и переспросил:

-Что? Вов, я не ...

- Это Юли-и-и-я! - чуть громче произнёс Вова, чувственно и со скрежетом, и словно выдавив звук из самого сердца.

В этот момент по спине Бориса медленно пробежал колючий мороз, встопорщив волоски на затылке, и его взгляд, до предела сосредоточенный, также медленно заледенел. Пока он осознавал сказанное, наступила такая тишина, что шуршание листвы за окном внезапно стало таким резким, что почти физически укололо его слух. Борис опустил глаза на рисунок, и снова посмотрел на те чувственно выведенные сердечки над изящными чертами лица. Борис не стал ничего переспрашивать, - светло-зелёная листва за окном, которая будто шуршала у самого уха, моментально сообщила в ухо правду – «Вова больше не видит в Юлии никакого Скелета, и он влюблён в неё». И теперь, от неожиданного, шокового осознания того, что Вова влюбился в Скелета-Юлию и видит теперь её абсолютно как живую, Бориса целую минуту продолжало пробивать лёгкой дрожью, хотя внешне он оставался похож на каменное изваяние с листком бумаги в руке.

- Борь, - наконец тяжело прошептал Вова, не выдержав этого молчания и напряжения между ними, - найди её ... найди Юлию пожалуйста. И ... и узнай, почему нажала на кнопку эту пожарную ...

Но Борис, тяжело взяв себя в руки в этом тихом шоке, наклонился к разбитой губе так близко, что Вова начал ощущать дыхание друга, и тогда сказал: - Для меня она живая. У неё есть душа. И я не просто в это верю, я это знаю. Но Вов, она ... она Скелет. Ты понимаешь? Ты влюбился в ...

- Она не Скелет. – последовал ответ, и тихое повторение: – Не Скелет!

Борис снова опустил лицо, голова у него начала кружиться, и он начал было думать о том, чтобы присесть, но в этот момент вернулась медсестра, и вся взбудораженная.

- Скелеты убегают из школы, всё! – громко заявила она, как-то судорожно подойдя к Вове, вынув салфетку из носа и заменив на новую.

- Как убегают? – не понял Борис.

- А вот так. – быстро ответила женщина. – Они и друг с другом уже не разговаривают, в разные стороны пошли. Убежали и всё. Только Юлия там кажется ещё торчит возле двора ... кажется Гусева пытается уговорить её не бежать.

Борис вздрогнул, тут же выпрямился и срочно спросил: - Юлия там ещё?

- Да не знаю, может быть.

И тут же Борис ни теряя ни секунды выбежал из медпункта и метнулся в сторону выхода.

Очень неприятный пасмурный свет ударил в лицо, когда Борис выбежал во двор и тревожно огляделся, в этот момент проклинав своё паршивое зрение и свои очки. Несколько смиренных подростковых лиц в каком-то тихом шоке прошли мимо, и среди них был Таркан, который грустно проговорил: - они уходят.

Тут же Борис почувствовал, как рядом прошла стройная, но вся сломленная фигура Екатерины Гусевой. Борис продолжал оглядываться в этой серой атмосфере, ощущая, что только что ворвался туда, где всё закончилось, - поезд ушёл. Потом, неподалёку, за деревом, - у которого он некогда, нацепив на себя синий галстук, пытался поговорить с Юлией, - вдруг заметил чёрную металлическую ногу. Нога мелькнула быстро и скрылась, и Борис кожей почувствовал, что это был Скелет-Дмитрий. Тут же глаза поймали, уже совсем далеко, фигуру Скелета-Георгия, куда-то убегающую. Похоже, Скелеты и вправду стали одиночками. А затем, где-то ещё дальше, у жилого дома, Борис заметил медленно отдаляющуюся фигуру Юлии, - издалека показалось, будто её чёрные плечики и коленки постепенно растворяются в пасмурном свете, направляясь в огромный город; и как же это напоминало то, как Юлия ходила по Москве, затерявшись по пути в зоопарк. Только теперь она не дрожала, и была чёрная, с дырами в костях, а это значит, прохожих ждали потрясения по хуже.

Борис тут же ринулся к ней, но не стал окликать её, чтобы та вдруг не стала убегать. Однако, вскоре Юлия услышала его дыхание за спиной, медленно обернулась, и тогда Борис остановился, хватая ртом сырой, известковый воздух, пытаясь отдышаться. Юлия стояла абсолютно пустая, и её чёрные глазницы будто холодно излучали на Бориса – «ты кто? Зачем за мной бежишь?».

- Юль ...- упёрся Борис ладонями в колени, - ты ... ты куда?

Но Юлия лишь смотрела и молчала, абсолютно неподвижно, скрестив свои обугленные руки, и холодом веяло из каждой дырки на её костях. Теперь, почва под ногами Бориса казалась склизкой, и почти незаметно, по сантиметру, его ноги скользили вперёд, словно боялись, что Юлия сейчас исчезнет. Но ещё больше боялись глаза Бориса, - ведь чем внимательнее они рассматривали чёрные глазницы, тем больше не находили там Юлии.

- Юль что происходит? Зачем пожарную кнопу нажала? – продолжал Борис и чуть кашлял.

Но молчала Юлия также, как и серая, глухая и облупившаяся стена жилого дома у неё за спиной; её пустые глазницы лишь безучастно фиксировали каждое движение Бориса, и тогда конечности Бориса сковал ледяной озноб, - он ясно почувствовал, как глазницы Юлии сканируют его тяжёлые и неуклюжие движения лишь для того, чтобы ещё раз ясно осознать, насколько она отличается от живого существа, насколько понятие «человек» несовместимо с ней.

Ноги Бориса не пошли дальше, они остановились и онемели ровно на границе тех самых пяти метров. Они остановились, потому что шли к Юлии, а её не оказалось. И лицо Бориса так исказилось от глухого отчаяния, что это можно было почувствовать и за километр; и в этот миг, когда небо стало слишком тяжёлым и беспросветным, он словно потерял не только Юлию, но и всё, во что верил, и чувство это парализовало его тело так, что он ощутил себя каким-то безвольным, отчаявшимся манекеном.

- Юль, Вова ... Вова ... – последние слова попытался вытолкнуть из горла Борис, но они замёрзли на губах, - слишком холодным был череп перед ним, который, прежде хрупкий, мог подрагивать, а теперь выглядел как сталь, и Борис не смог сказать того главного, что возможно бы остановило Юлию.

Тогда, чёрная металлическая фигура медленно, без единого звука развернулась и окончательно растворилась в туманной сырости переулка, а Борис остался стоять один, провожая её своим отчаянным взглядом среди этого безжизненного бетона.

***

Кирилл надеялся на то, что Скелеты вернутся к ночи. После того, как Козловский тяжело и кратко произнёс в трубку – «Они ушли», - Кирилл тихо вышел из здания научно-исследовательского института, сел в машину и смотрел вокруг, чуть ли не гипнотизируя взглядом дорогу, переулок, каждого прохожего, горизонт. И всю ночь, глуша одну чашку кофе за другой, он сидел и ждал, не переставая вглядываться в каждый угол поблизости, в любое движение в темноте, ловя каждый шорох и каждое внезапное дуновение ветра, словно это были перешёптывания возвращающихся Скелетов. В какой-то момент он сильно вздрогнул, когда на часах было уже три ночи, - он схватился за лоб, разглядев чёрную кошку, пробежавшую перед машиной; кошка промелькнула перед капотом, бросив свои сверкающие глаза прямо на Кирилла так, что ему показалось, будто это были глазницы Скелета-Юлии, разыскивающие его; в этот момент кошка ступала мягко, едва касаясь асфальта подушечками лап, и эти лапы будто на секундочку превратились в чёрные металлические ножки. И Кирилл чуть трагично высмеял себя, - «как эта чёрная кошка так увеличилась вдруг в его глазах?».

А уже ближе к рассвету, Кирилл всё продолжал сидеть, с силой удерживая глаза приоткрытыми, и эти глаза -глубоко трагичные, но решительные, - готовились к тому, чтобы разыскать их: своих Скелетов, своих израненных детей; это ясно отражалось в этих полуоткрытых глазах, устремлённых на горизонт и ловящих то, как над московскими многоэтажками начинал мягко прорываться первый сумрачный свет.

Сегодняшним сумрачным утром в глухих московских переулках можно было столкнуться с чем-то страшным, - с обугленным металлическим Скелетом, покрытым жуткими пробоинами. В одном из таких переулков, мужчина средних лет, только просыпаясь на ходу и зевая, и держа за ручку такую же сонную дочь, лениво шагал с ней в сторону детского сада, не подозревая о том, что на повороте, за углом, его встретит чёрный обугленный череп Скелета-Дмитрия. Казалось, непроглядное и слишком серое утро уже пыталось намекнуть мужчине, чтобы тот чуть внимательнее смотрел по сторонам, но тот шёл на своём привычном автопилоте. Тогда, за углом, в последний момент, когда он лениво чуть приподнял веки, из предрассветной мглы перед его сонными глазами вдруг вырос жуткий чёрный оскаленный череп, будто явился демон. Мужчину ударило током, и дочка закричала – «папаааа это кто?». Матерные слова судорожно посыпались изо рта мужчины, он закрыл дочку спиной, пока пустые глазницы, как мужчине показалось, стояли и принимали решение – «что с ним делать?». Здания вокруг будто также задержали дыхание, как и мужчина, видя то, как чёрное изваяние застыло перед беззащитными папой с ребёнком, и как чёрные глазницы монстра замерли над ними, словно решая их судьбу. Но Скелет-Дмитрий стоял, пропуская через себя и транслируя в сумрак лишь ощущение собственной омерзительности, остро и до боли убеждаясь в том, насколько он чужеродный и лишний объект на этой улице.

В то же время едва ли не на другом конце Москвы, стоял у заброшенного, грязного и почему-то полуразрушенного «Жигулёнка» Скелет-Георгий. Но стоял он в потрёпанной одёжке, в пыльных брюках и тёмно-коричневой толстовке, которые он минувшей ночью безжалостно забрал у старого бродяги-бомжа, когда тот валялся у этого самого жигули. Ночью, худой, ничего не соображающий, полу-сумашедший пьяный старик, наигравшись с такими же доходягами в домино, возвращался со своей бутылкой водки к своему грязному кузову, - к своему «дому», - по пути хрипло причитая: «нет, нет, не уходи родная, останься дорогая!». Это он обращался к бутылке водки, которая была для него верной женой, и ему показалось, что чуть дрогнув в его кулаке, она решила куда-то уйти, видимо найти себе другого мужа ...

Так мило уговорив остаться свою ручную жену, он доковылял до своего ржавого пристанища, упал и тяжело привалился к перекошенной дверце, и придался со своей женой-посудиной любви, чтобы опустошить её до последней капли. Вокруг освещало только стоящим недалеко тусклым фонарём. И тогда, из-за угла, в полосу этого грязно-жёлтого сияния, бесшумно возник чёрный силуэт, который начал приближаться к старику в грязной толстовке; видимо старик разыскал эту старую спортивную кофту с капюшоном где-то на помойке. Приближающиеся чёрные глазницы Скелета-Георгия так и жадно смотрели на эту толстовку, ведь можно было скрыть ею свой чёрный дырявый металл, а капюшон как раз прикрыл бы его ужасный череп. Старик не чувствовал приближающихся шагов, его объятие вокруг пустой бутылки ослабло, глаза закрылись, и он мало-помалу храпел. Но когда уже в полуметре от него остановились чёрные металлические ноги, тихий лязг всё же долетел до уха, и старик заморгал. Он инстинктивно и со страхом открыл глаза, ожидая увидеть местных хулиганов — те частенько гоняли его отсюда, порой с издевательским смехом и пинками. И рот бродяги привычно, вместе с кашлем, выплюнул фразу: — Чё припёрлись опять?! Не уйду я!

Но не раздалось ни звука в ответ, и тогда, удивлённый этой тишиной, старик чуть скосил глаза вбок и вниз. Зрачки его расширились, выхватив странные чёрные опоры вместо ног.

- О, негры, что ли, завелись... — рявкнул он, но потом, прищурившись и всмотревшись повнимательнее, осёкся, и тогда его и без того туповатое лицо отупело окончательно.

Медленно кривой взгляд с кривым ртом пополз вверх, к самому черепу, и тогда старика затрясло так, что загрохотал ржавый кузов за его спиной.

- Я вас провожу в ад. – произнёс Скелет-Георгий, улыбаясь своим черепом и будто наслаждаясь судорожными движениями старика, который стал отползать изо всех сил.

Металлические руки схватили старика за толстовку, и очень спокойно прозвучал голос: - Нет, в аду эти шмотки лишние.

И на этом Скелет начал сдирать с него всю одежду, пока старик не остался в одном исподнем, и только тогда металлические руки отпустили его, и тот убрался прочь с матерным рёвом, точь-в-точь как дворовый кот, на которого только что брызнули ледяной воды.

Теперь, когда заливался здесь сумрачный рассвет, и тусклый свет ложился на ржавые бока «Жигулей», Скелет-Георгий стоял, облокотившись на дверцу, и как-то по-товарищески, словно железо к железу. Только теперь никто бы не заметил Скелета, стоял будто молодой парень в грязноватых брюках и толстовке: капюшон накинут низко, голова опущена, пальцы спрятаны глубоко в рукава — словно он пытался укрыть от мира не только руки, но и саму свою суть, - и его неподвижность была неестественно плотной, будто воздух вокруг него густел и оседал пылью.

Внезапно послышался гогот, где-то в углу, и такой резкий и каркающий, будто стая ворон сорвалась с проводов, и в следующую секунду показалась та самая группа молодёжи, которая привыкла прогонять отсюда того старика-бомжа. Но сейчас эта группа подростков похоже пришла в это место по конкретному делу: в их походке не было прежней ленивой бравады, в ней сквозила деловитая злость, отточенная привычкой к насилию.

Скелет-Георгий не двигался, он оставался в той же позе, спиной к дверце, даже не поворачивая черепа, - был виден только его капюшон, тёмный и глухой. Неподалёку разгорались какие-то нешуточные разборки. В воздух летели крики и маты, и были настолько бесцеремонно и громко брошены в тишину утра, что несколько жителей буквально подпрыгнули со своих кроватей в ближайших многоэтажках, - только вот для них это было не впервой, они привыкли к хулиганским разборкам под своими окнами, и теперь лишь плотнее закутывались в одеяла, отворачиваясь к стене.

Но на этот раз всё было хуже, чем обычно. Разборки шли с двумя молодыми девушками, которых группа из пяти молодых людей уже тащила за волосы, дёргая головы, словно проверяя, крепко ли те держатся на шеях. Парни покрывали их последними словами, и в их голосах слышалась не просто ярость, а какая-то усталая, почти рутинная жестокость, будто они делали это уже не в первый раз и знали, что никто не придёт.

— Верни деньги, тварь! — орал один из парней, вцепившись ей в шею.

— Отпууусстиии — орала девушка, уже плача со страху, и смотрела вверх, на тёмные окна, надеясь, что кто-ни-будь там за стёклами не останется равнодушным, не притворится спящим. — Ты знаешь, с кем связалась? — угрожающе бросал второй дружок; его слова пахли табаком и дешёвым одеколоном, и будто он пытался замаскировать собственный страх.

Остальные дружки стояли прямо и улыбались до ушей, наслаждаясь своей властью над беззащитными девушками; от их улыбок дуло только холодным удовлетворением от того, что они могут делать, что хотят, и пока девушки умоляли остановиться, их голоса становились всё тоньше, будто растворялись в утреннем холоде.

Потом последовали удары — короткие, хлесткие, как щелчки кнута, - и за ними пошли издевательские плевки и пощёчины, от которых головы девушек дёргались, как у тряпичных кукол. — Помогитееее — крикнула девушка, и этот крик, тонкий и надломленный, перекрыл на секунду даже гогот парней.

Тут двое из этих парней наконец чуть переглянулись, в их волчьих глазах появилось немного страха — «А вдруг полиция тут проедет?». И тогда они наконец обратили внимание на стоявшую неподалёку фигуру с капюшоном, на этого молчаливого свидетеля, который не прятался и не делал резких движений.

— О, пацаны, тут зритель нашёлся! — засмеялся один из парней. — Как раз руки успокою немного.

Тут же вся группа возбудилась, этот смех поджёг в них новую порцию адреналина, но тут же они чуть разгорелись от отсутствия реакции; им хотелось, чтобы он вздрогнул, отшатнулся, показал хоть каплю страха, чтобы вернуть себе ощущение силы.

— Парень, помоги! — бросила девушка, заметив неподвижную фигуру.

— Рот прикрой! — крикнул главарь этой банды.

И в следующий момент он потушил свою сигарету прямо об её щеку. Он прикрыл ей рот, чтобы чуть заглушить страшный крик, и тогда добавил: — Завтра к семи, если не получу деньги, вам двоим конец.

Сказав это, он отпустил их, снова оглядевшись в страхе увидеть полицейскую машину, и девушки, рыдая, убежали. От нервов парень зажёг вторую сигарету, чуть побежал глазами вокруг, и убедившись, что никого поблизости нет, двинулся к стоящему в толстовке. Его шаги были нарочито тяжёлыми, будто он хотел, чтобы каждый удар подошвы отдавался в груди этого стоящего в капюшоне. Остальные его дружки двинулись чуть медленней и образовали будто крепость за спиной своего главаря, — но в их движениях уже не было прежней уверенности, они теперь сомнительно косились на неподвижную фигуру.

И затем, главарь произнёс, энергично и весело, всем телом показывая свою бесстрашность, будто мог отогнать страх одной только позой: — Ну чё? С тобой чё делать будем, а?

Но фигура продолжала стоять как статуя, без единого звука.

— Чё, может, сигаретки тоже хочешь? — произнёс парень, имея в виду, что сейчас потушит об него. — Куда хочешь? Может в лоб?

И снова молчание.

— Ты чё, глухой? — ещё громче произнёс парень, поднеся конец сигареты близко к капюшону. — Я вопрос задаю: где дырку сделать? В лоб может? Такая круглая будет, тебе пойдёт.

И в этот момент прозвучал ровный механический голос — холодный, без-эмоциональный, будто его вынули из сломанного динамика. Он эхом прошёлся кругом, отразился от стен домов, от ржавого металла, от асфальта, и звук этот был таким неестественным, что тела всех пятерых будто ослабли, и мышцы в них словно растворились, потеряв связь с волей. Они недоумённо прошлись глазами по своим плечам и коленям, будто те отделились от них и сказали: «Мы больше не с вами».

Голос из-под капюшона сказал: — Давай в лоб. Сначала ты мне, потом я тебе.

Но главарь оказался покрепче всех и всё же чуть дрожащим, но очень громким голосом, пытаясь победить свой внезапный страх, выпалил: — Давай открывай лоб тогда, я начну.

И в следующую секунду, со словом — «Договорились» — лоб открылся. Капюшон был вздёрнут резким движением, и так, будто ткань не могла удержать то, что пряталось под ней. И тогда поднятая рука с сигаретой задрожала так, будто по ней пропустили ток: пальцы задёргались, как у марионетки, у которой оборвали нити, но инерция ещё заставляла их сжимать фильтр.

Перед побледневшими лицами возник жуткий чёрный череп, будто отлитый из копоти и тьмы, с прожилками ржавчины, въевшейся в каждую трещину. Он словно был воплощением того страха, который сидел в телах этих пятерых подростков годами, разъедая изнутри, превращая их в отчаянных и озлобленных животных, которые кидались на слабых, чтобы не чувствовать, как дрожат собственные колени. Теперь, в сумрачном свете рассвета, этот череп смотрел на них, улыбаясь так, будто знал каждую их мысль, каждое чувство — даже те, что они прятали от самих себя, — и будто владея ими, как абсолютный властелин, которому достаточно лишь моргнуть, чтобы их мир рухнул.

Послышался громкий визг, и не человеческий, а какой-то звериный, вытолкнутый из груди первобытным ужасом. Четверо парней тут же рухнули на пятые точки, будто земля сама вытолкнула их из вертикального положения. За считанные секунды их кожа покрылась холодным потом, который начал стекать по вискам, шее, спине; дрожащими ногами они пытались отталкиваться от земли, уносить себя прочь, хотя разум уже кричал, что бежать некуда, - этот ужас словно был везде, он висел в воздухе, оседал на ресницах, проникал в лёгкие. А вот главарь стоял, лишь разинув рот, не в силах даже кричать. Его жёсткая физиономия, годами оттачивавшаяся в уличных стычках, за секунду превратилась в физиономию новорождённого малыша, беспомощную и растерянную, с глазами, в которых не осталось ни наглости, ни власти, только чистый, незамутнённый страх. Его округлённые глаза уставились лишь на дырку в лобной части обугленного черепа, на чёрную, неровную прореху. Рука парня истерически тряслась, но почему-то пальцы сами продолжали удерживать сигарету, будто мышцы забыли, как разжиматься. А затем парень описался, стоя на месте, и этот унизительный, тихий звук прозвучал в наступившей тишине громче любого крика.

В этот момент металлическая рука, твёрдая как сталь, взметнулась вверх с такой скоростью, что воздух перед ней сжался и дрогнул, и чёрные металлические пальцы схватили дико дрожащую кисть парня. Рука уже совершенно не слушалась своего хозяина, она была чужой, бесполезной, трясущейся плотью, но теперь она оказалась во власти этой железной хватки, безжалостной и точной, как тиски.

Скелет-Георгий резко потянул на себя парня, развернул и прислонил к ржавой дверце машины с глухим, тяжёлым звуком, от которого содрогнулась даже старая сталь. И теперь из горла парня вылетел такой визг, тонкий и пронзительный, что он, казалось, разрезал рассвет на части, и этот визг был вдвое тоньше, чем у той девушки, чью щёку он прожёг минуту назад. Перед собой он продолжал видеть чёрный череп с дыркой на лбу, и теперь он не мог отвести взгляд. Затем металлическая рука потянула на себя кисть парня, заставляя его следовать за этим неумолимым движением. Скелет начал намеренно подводить сгорающий кончик сигареты к дырке на своём лбу. Визг парня продолжался, рука продолжала дико трястись, а пальцы его продолжали удерживать сигарету. Скелет подводил сигарету к своему лбу так медленно, словно смакуя каждую долю секунды, и при этом с пугающей, хирургической точностью, собираясь воткнуть кончик именно в эту дырку. И он медленно воткнул её. Пламя соединилось с основанием этой металлический дырки, и вспыхнуло ярче, на мгновение осветив контуры черепа.

— Это мне! — произнёс череп ровным голосом, в котором не было ни гнева, ни радости, только холодная констатация факта.

Затем рука Скелета начала подводить сигарету ко лбу парня, так же медленно и так же аккуратно. Визг парня стал ещё громче. Кончик сигареты приближался и приближался к коже на лбу, миллиметр за миллиметром. В последний момент, когда пламя уже обжигало воздух перед его кожей, череп произнёс: — А это тебе!

И пламя коснулось кожи. Кончик сигареты начал проникать в лоб, продавливая живую ткань, образуя дырку, которая на живом лбу парня должна была стать такой же, как и на чёрном черепе. От боли парень завизжал так громко, как никогда раньше. Но металлические руки закрыли ему рот.

— Тише, мы же договорились - прошептал металлический рот, как заботливый родитель, который шепчет ребёнку в истерике.

Теперь перенесёмся в другой переулок, в тот самый, где рассвет тоже не разгонял тьму, а лишь разбавлял её этой серой и безжизненной краской, делая всё вокруг ещё более унылым и заброшенным. Туда, где, облокотившись прямо на мусорный бак, сидела на грязном асфальте Скелет-Татьяна. Она сидела вся сжавшись, обхватив чёрными металлическими руками свои чёрные металлические коленки, ощущая себя испорченной мебелью, которую только что вынесли на мусорную свалку. Мусорный бак со Скелетом-Татьяной располагался прямо за зданием магазина «Пятёрочка», в слепой зоне камер и человеческих взглядов. Рядом с чёрными ногами Татьяны медленно, под лёгким дуновением ветра, покачивались грязные пакеты, недопитые и помятые пакетики сока, скомканные чеки и прочий мусор. И пожалуй, с ними Татьяна ощущала горькое единство; её глазницы смотрели на этот медленный, нелепый танец мусора так, будто уже жалели о том, что её металл не такой же лёгкий, что ветерок не может её чуть покрутить, как эти пакеты, и вообще растворить в воздухе.

Лишь изредка Татьяна устремляла свои глазницы чуть подальше, в сторону угла, откуда могла появиться опасность, и её обугленные плечи чуть дрожали от ожидания того момента, когда кто-то появится из-за угла и заметит её. Всю ночь она так и сидела здесь, и за это время никто не появился, кроме тощей собаки с горящими голодом глазами, - та в первые секунды жадно бросилась на кости, но в следующий момент очень больно получила по морде от металлической руки и заскулив, убежала.

Прошло время, и первые посетители начали стягиваться к «Пятёрочке», и послышались звуки обычного утра, - скрип двери, приглушённые голоса, звяканье ключей, - а Скелет-Татьяна так и сидела у мусорного бака, ещё больше теперь боясь попасться на глаза. Она надеялась, что если и заметят её, то сочтут за игрушечного скелета, который, видимо, случайно сгорел и испортился, а может, просто сделан таким пугающим образом — чёрным, с дырками, — для хэллоуинских декораций. Глазницы Скелета-Татьяны внимательно следили за каждым движением поблизости.

И вот, в какой-то момент, из-за угла показалась знакомая фигура. Шаги были медленными, слегка кривыми и тяжёлыми. И тут, чёрный костяной ротик Татьяны будто улыбнулся, и довольно зловеще. К мусорному баку шагала та самая старуха, что смотрела на Скелета-Татьяну в тот злосчастный день, когда четверо Скелетов сидели на скамейке возле школы, осознавая страшную правду о своём неприятии и ложной любви со стороны подростков, - та старушка, что так гнусно улыбалась, видя чёрную, сломленную Татьяну на скамейке, и так наслаждалась их падением и уродством. Теперь она шагала прямо в сторону Татьяны. Старуха пока что не поднимала головы, она о чём-то злобно бормотала про себя, глядя под ноги так, будто ходит по канату над пропастью, а её бормотание звучало как какое-то заклинание или проклятье, которое она шептала миру. И как же вдруг зазвенел чёрный череп Скелета-Татьяны от внезапной идеи. Она резко встала и запрыгнула в мусорный бак. Движение вышло резким и лязгающим, и от резкого звука старуха вдруг оторвалась от своих размышлений, прекратила бормотание, остановилась и огляделась. Её голова теперь дёргано поворачивалась из стороны в сторону, как у птицы, почуявшей опасность. Не найдя ничего странного и не поняв, откуда был звук, она продолжила идти в сторону бака. В руках старухи не было пакета с продуктами, что было странно, ведь она только что вышла как раз из «Пятёрочки». Теперь же она зачем-то медленно шла в сторону мусорного бака за «Пятёрочкой». Вся сгорбившись, будто ожидая нападения со всех сторон, она продолжала со страхом и очень внимательно смотреть по сторонам, с каждым шагом всё испуганнее выпучивая свои большие круглые глаза, и делала каждый новый шаг так осторожно, будто под ногами могли разверзнуться трещины. Так она тихо приближалась к мусорному баку, и её лицо вместе с тем становилось всё более уродливым и страшным. Наконец, подойдя совсем близко к баку, который был полон мусора доверху, она последний раз окинула взглядом окрестности, и убедившись, что никого нет, протянула туда свою тощую руку, дотронувшись до ближайшего к ней пакетика. Глаза жадно уставились в этот мусор, рот чуть приоткрылся, будто с аппетитом. И в этот момент, когда пальцы уже тянули к себе выбранный пакет, вдруг весь этот мусор резко вылетел в воздух, как будто грянул какой-то страшный салют. Взметнулись вверх пакеты, коробки, обрывки бумаги, и выпорхнул из этого мусорного вихря улыбающийся чёрный череп Скелета-Татьяны.

— Ну Здрасте! — громко вылетело из черепа, и руки Татьяны развелись в стороны, празднично и зловеще, как у хозяйки, встречающей гостя на пороге дома.

Глаза старухи стали овальными, вытянутыми от ужаса, подбородок сполз вниз, и схватившись за сердце, она рухнула на землю без сознания.

В то же время, на заброшенной детской площадке, в окружении огромных, угрюмых высоток, чьи окна смотрели вниз, как пустые, равнодушные глаза, на ржавой полуразрушенной качели сидела чёрненькая Скелет-Юлия. Она сидела на той самой качели, на той самой площадке, где всё когда-то переломилось, — на том самом месте, где в прошлый раз, в тот самый день, когда она затерялась по пути в зоопарк, её мир был хоть и одиноким, но более светлым и хрупким.

Этой ночью Юлия бродила по Москве, и каждый её шаг отдавался в груди глухим эхом воспоминаний. Она вспоминала, как так же одиноко бродила и в прошлый раз, только тогда её металл был чистым и белесым, с ровной, почти фарфоровой поверхностью, а в руках она бережно держала Черепаху-Скелета, словно это была единственная вещь, способная удержать её в этом мире. Тогда ноги сами привели её на эту площадку. Теперь же история будто повторилась, только на площадку вернулась она уже чёрная и дырявая, с прожжёнными участками и неровными краями, и без Черепахи-Скелета в руках — и эта пустота в ладонях ощущалась тяжелее любого груза.

Теперь, этим утром, площадка снова была пустой, как и в прошлый раз, но тишина здесь звучала иначе — не как ожидание, а как забвение. Юлия держала в металлических ручонках камень, который она подобрала на площадке, и теперь, сидя на качелях, гладила его, воображая вместо него Черепаху-Скелета. Её пальцы, хоть и были из металла, двигались с почти человеческой нежностью, они всё же помнили тепло и хрупкость того, что когда-то держали. А чёрное обугленное ушко Юлии помнило тот громкий звук — «ЮЛИЯ», — помнило голос Бориса, который отыскал её тогда и окликнул по всей этой мёртвой площадке, и помнило, как этот звук, резкий и живой, словно оживил её, выдернув из оцепенения.

Поглаживая камень, Юлия вспоминала, как Борис присел к ней тогда, как она, преодолевая стыд и страх, призналась ему в своём оживлении. Она вспоминала, как он поделился с ней листком бумаги со своими записями — черновиком будущего романа, - эти неровные строки, написанные торопливым почерком, и глазницы Юлии кажется чуть улыбались этому; она понимала, что теперь роман известен на всю страну, что Борис материализовал его, превратив свои мысли в слова, которые читают тысячи людей, и теперь он — известный писатель.

Несмотря на всю пустоту в чёрных глазницах Юлии, в них всё же чувствовалась нежность, тяга к любви и горькое сожаление о том, как она обошлась недавно с Борисом. Но эти чувства были слишком хрупкими, как тонкие нити, которые рвались от малейшего дуновения ветра и быстро растворялись, унося Юлию обратно в пустоту, где не было ни слов, ни прикосновений, ни надежды.

В сумрачной атмосфере, пропитанной запахом сырого бетона и старой ржавчины, Юлия подняла глазницы высоко, к окнам высоток. Она тут же вспомнила, какими пустыми были эти окна в прошлый раз, какими безжизненными, чёрными провалами, и теперь они снова были такими же пустыми. Потом, Юлия задержала взгляд на одном из окон, на самом последнем этаже. Это окно, в отличие от других, было усыпано цветами. Они теснились на подоконнике, цеплялись за раму, тянулись к свету, и казалось, что там, среди горшков и зелёных побегов, живёт какая-то упрямая, непокорная жизнь. Окно было открыто, и на подоконнике не было свободного места; кажется, каждый сантиметр был занят, будто хозяйка этих цветов боялась, что пустота проникнет внутрь, если оставить хоть немного пространства.

При виде этих цветов глазницы Юлии будто чуть наполнились чем-то, что было похоже на свет, и в голове мелькнула мысль: «Как балкон Сулеймана», — она вспомнила отрывок из романа Бориса. На мгновение ей показалось, что это небольшое окошко, усыпанное цветами, доходит до самих облаков и теряется в них также, как и тот самый балкон Султана. И вдруг, в этот момент, прорвался сквозь сумрак вокруг первый солнечный луч. Он не просто появился, а ворвался, рассекая серую пелену, как клинок. Луч упал прямо на то окно, на подоконник и на цветы, выхватив их из полумрака; и будто специально, будто подавая знак, что даже в самом тёмном месте может быть свет.

Тогда по металлическим плечикам Юлии прошла волна тепла и волнения. Камень, который она так крепко держала, плавно выскользнул из её рук и упал на землю, будто её хватка ослабла, отпуская прошлое. И абсолютно неподвижно глазницы Юлии смотрели на теперь уже солнечное окно и цветы, которые звали к себе.

Глава 28. Кровь и Соус

Ехал Кирилл по улицам Москвы всё утро, и город будто издевался над ним: каждый переулок, каждый глухой дворик, каждый тёмный проём между домами манил надеждой, и тут же её разбивал. Он заглядывал в каждую щель, в каждую тень, будто пытался выцедить из городского хаоса хоть намёк на знакомые чёрные силуэты, и нигде не находил Скелетов. Волнение нарастало, с каждым километром держать руль становилось всё сложнее; взгляд метался между дорогой и зеркалами, не в силах сосредоточиться. Несколько раз он чуть не довёл дело до аварии, - он резко тормозил, когда грязная чёрная труба, торчащая из стены, вдруг на долю секунды оборачивалась ногой Скелета. Сначала шла вспышка узнавания, потом холодное осознание ошибки, а следом яростные сигналы машин, матерные крики из открытых окон. А какие смешки и оскорбления он получил, когда всё же решился рискнуть и спросить у прохожих и у тех жителей, что высунулись из окон жилых домов, не видели ли они случайно ходячих чёрных Скелетов с пробоинами … Кто‑то смотрел на него как на сумасшедшего, кто‑то отворачивался, кто‑то бросал: «Тебе бы поспать, парень». День стоял уже солнечный, Кирилл продолжал ехать, и от волнения постоянно путался, объезжая одни и те же улицы по несколько раз. Он хотел надеяться, что Скелеты всё же вместе, вчетвером, не по одиночке.

А Скелеты, в свою очередь, после тяжёлого утра, уже думали друг о друге, как никогда раньше.

Скелет‑Татьяна, после того как довела старуху до сердечного приступа и покинула мусорный бак рядом с «Пятёрочкой», оказалась вскоре в одном из московских дворов. И здесь она здорово напугала детишек. Детишки играли в разные игры, беззаботно смеялись и рисовали мелом на асфальте; в какой‑то момент, по злой иронии судьбы, они принялись рисовать монстров, и так увлечённо, будто сами звали тьму, не понимая, что она уже стоит у них за спиной. Один из мальчишек вывел на асфальте огромного таракана с жуткими лапами, другой — человекоподобную ящерицу с разинутой пастью; а затем одна из девочек нарисовала Скелета. Линии были неровными, наивными.

— Да блин, не страшно, — выбросили громко мальчишки, посмотрев на выведенного Скелета на асфальте. Для них это показалось слишком банальным, чтобы пугать по‑настоящему.

Но тут же, как только они это хором произнесли, вдруг позади них послышался голос:

— А так тоже не страшно?

Детишки обернулись, и в следующую секунду заорали. Перед ними стоял чёрный Скелет с жуткими дырками. Он нависал над ними, словно ухмыляясь и их рисунку, и их детскому бесстрашию, и изгиб костяного рта с холодной насмешкой заставил волосы детишек встать дыбом. И сразу же детишки в ужасе разбежались и спрятались за ближайшими гаражами.

Скелет‑Татьяна не спеша подобрала мел, опустилась на корточки и стала спокойными, плавными движениями дорисовывать ещё троих Скелетов рядом с уже нарисованным. Кроме того, она дорисовала всем четверым парики, а затем последним штрихом добавила им галстуки. Всё это время детишки, дрожа там за гаражами, посматривали на этого чёрного Скелета, на этого призрака, который их мелом, в их дворе, присела и что‑то рисует. А когда Скелет‑Татьяна дорисовала, она встала и ушла, аккуратно положив мел на перила беседки. Тут же детишки подбежали и в шоке уставились на рисунок на асфальте. Перед их глазами развернулась целая история: четыре Скелета, почему‑то с волосами, брюками и юбками, два мальчика и две девочки, держащиеся руками друг за друга, и ещё и со странными галстуками. А в руках у Скелета‑девочки они увидели какой‑то странный предмет, похожий на большого жука или черепаху, — это была Черепаха‑Скелет.

— Блиннн, это же… Это же Скелетики! Это же Раста или Стюша только что была, а это Черепаха‑Пуля нарисована! — крикнул один из мальчишек, в его голосе смешались ужас и восторг.

И тут же все поняли, что только что в их дворе была та самая Раста или Стюша, одна из звёздных Скелетиков, которые так внезапно исчезли.

— А почему она чёрная была? — оглядываясь, недоумённо произнёс мальчик.

Никто из детишек не знал о происшествии в торговом центре.

— А почему она нарисовала галстуки? — развела ручкой девочка.

И все вопросительно уставились на эти галстуки.

Скелет‑Татьяна же смотрела на детишек, теперь хорошо укрывшись у дерева, и каким же одиночеством были пропитаны её чёрные глазницы, которые выглядывали сквозь ветки. Отвернувшись и нехотя, она пошла дальше. Она шла, не глядя по сторонам, и уже и не хотела поднимать свой череп, смотреть перед собой, и даже не хотела укрыться в тени, чтобы на пугать прохожих. Она шла, будто смотря куда-то сквозь землю. Но потом всё же глазницы её чуть приподнялись, и тогда она вдруг остановилась и замерла. Всего в нескольких шагах от себя она увидела такую же чёрную металлическую фигуру. Это был Скелет‑Дмитрий, который также замер на месте, будто время для него тоже остановилось.

Два одиноких черепа смотрели друг на друга. Они простояли друг напротив друга минуту, будто смотрясь в зеркало, и абсолютно неподвижно. И кажется, в их чёрных глазницах стало чуть светлее. Вот так случайная встреча! А затем, металлические тела сами двинулись друг к другу, и через несколько шагов Татьяна и Георгий оказались лицом к лицу. Тогда они обняли друг друга, крепко, отчаянно, как обнимаются те, кто думал, что остался один во всём мире. Медленно и осторожно, два обугленных черепа нежно соприкоснулись в свете солнца. Их лбы нежно объединили свои дырочки, а металлические руки стали ласкать друг другу пробоины на костях, скользя по плечам и талии. И в этих прикосновениях было столько облегчения, что даже солнце, казалось, засияло чуть ярче, будто теперь радовалось вместе с ними.

А что же Скелет‑Георгий? Он всё ещё бродил по московским улицам, скрываясь в толстовке с капюшоном, петляя между потоками людей и обходя полицейских, и уже не переставал мысленно рисовать рядом с собой Татьяну, Дмитрия и Юлию. Как же их не хватало! Если бы знал Георгий, что только что, на одной из далёких улиц, такие же одинокие и отчаянно нуждающиеся друг в друге его брат и сестра наконец наполнились друг другом, и если бы он мог увидеть, как они соединили свои пробоины в солнечных лучах, и как эти дыры вдруг перестали быть ранами, а стали окнами, сквозь которые полился свет. Пробоины ловили солнце, и оно играло в них, как слёзы, дрожащие на ресницах; и если бы он увидел, как нежно их металлические пальцы стали поглаживать друг друга посреди улицы, совсем наплевав на прохожих, и на их испуганные взгляды.

Но ещё интереснее и пронзительнее дела обстояли со Скелетом‑Юлией, ведь именно за ней теперь шёл Борис Макаров, сам не до конца понимая, как это получилось. Он внезапно покинул школу и пошёл за ней, мысленно разговаривая с ней, споря, и чуть ли не умоляя, требуя ответа. Ещё недавно Борис задумчиво сидел на скамейке во время большой перемены, всё думая и думая о Юлии. Ему казалось, что, мысленно задав ей вопрос, он наконец сможет распутать этот узел: «Когда в буфете ты предрекла мне стать новым Булгаковым, возвышая меня и мой талант, ты говорила мне это, потому что в твоей советской базе данных было указано о том, что молодых талантов нужно хвалить и возвышать? Или уже тогда ты могла мыслить сама?»

И вдруг Борис почувствовал, как в ухо ему влетел ответ, откуда‑то сбоку, из самого воздуха, словно ветерок, проскользнувший рядом, прошептал голоском Скелета‑Юлии: «Хочешь узнать, найди меня…». Этот шёпот был не звуком, а холодком, пробежавшим по коже, и искрой, вспыхнувшей где‑то глубоко внутри, и он ощутился таким реальным, таким плотным, что Борис не выдержал — он уверенно встал со скамейки, выпрямился, будто сбрасывая с плеч тяжесть всех невысказанных слов, и спокойно покинул школьный двор. Он даже не забрал с собой портфель, оставив его на скамейке. Ксюша Петрова, стоявшая неподалёку, смотрела на его отдаляющуюся спину, и в её грустных глазках застыл вопрос, который она так и не смогла выкрикнуть. Она лишь тихо подошла, забрала его портфель и почувствовала, что Борис ни за что не услышал бы её сейчас. Ксюша знала: он, возможно, и сам не до конца понимал, куда и зачем идёт, но в этом движении была такая решимость, что спорить с ней казалось бессмысленным.

А Борис действительно знал, куда идти, — туда, где Юлия призналась ему в своём оживлении, на ту самую площадку, где он случайно нашёл её, бегая чуть ли не по всему городу в тот день, когда она затерялась по пути в Зоопарк. Теперь ноги сами вели его туда же, второй раз. Уже далеко оставив позади школу, он остановился посреди тротуара. Он посмотрел на длинную улицу перед собой, на многоэтажки, на прохожих, спешащих по своим делам, и на то, как всё вокруг было залито солнцем, и тогда он чуть улыбнулся. Кажется, Борис начал переживать второе дежавю — то самое странное чувство, когда мир на секунду замирает и шепчет: «Ты уже был здесь, ты уже делал этот шаг». Первое дежавю накрыло его в тот день, когда Юлия в новом образе протянула ему руку в школьном дворе, и этот жест, такой простой, перевернул всё. А теперь было второе, когда он снова, в такой же солнечный день, шёл за ней через огромный город, и каждый его шаг отзывался эхом того, первого. А ухо Бориса всё ещё чувствовало след от того мистического шёпота Юлии, от того лёгкого ветерка, что так неожиданно подул в этот солнечный час. И снова вдохнув в себя уверенность, расправив свои худые плечи, и прогнав прочь последнюю сцену, когда Юлия, абсолютно пустая, ушла от него, оставив после себя только холод и тишину, Борис поверил и почувствовал, что нужен ей, и поверив в это, он уверенно зашагал в то самое место.

Ноги Бориса совершенно не перепутали дороги, будто сами помнили каждый уголок, каждый поворот, каждый выбоину на асфальте. И вскоре перед ним открылась та самая площадка. Она была пустой, и высотки, громоздкие и угрюмые, молча приветствовали его, и не приветливо, а скорее оценивающе, словно присматривались. С надеждой в глазах Борис бросил взгляд на качели — но нет, Юлии не было. Медленно он подошёл к качелям, сел на чуть искривлённую доску и опустил взгляд вниз. Под ногами лежал обычный серый камень, но стоило Борису посмотреть на него, как в груди что‑то дрогнуло: возникло чувство, будто Юлия была здесь и именно этот камень гладила; будто на его поверхности ещё сохранился след её металлических пальцев.

Он подобрал камень, поднёс к ладони и начал осторожно проводить по нему пальцами, повторяя те самые движения, которые он чувствовал - были у Юлии; в этом жесте было что‑то почти ритуальное, словно копируя её прикосновение, он мог на секунду вернуть её присутствие, и чем дольше он водил пальцами по поверхности, тем сильнее казалось, что камень уже не камень, а что‑то другое, знакомое и родное.

Затем, послушный своему телу, Борис поднял взгляд высоко‑высоко. Он смотрел сквозь очки, сквозь своё неидеальное зрение, - и вдруг, вопреки всему, очень чётко увидел окно, теряющееся в цветах. Он увидел это солнечное окно больше не глазами, а сердцем: оно будто плыло в ясных белых облаках, само по себе, отдельно от дома, от города и от всего мира. И тут же камень в руках Бориса превратился в черепаху Султана‑Сулеймана — в ту самую, о которой он писал, которую наделял мудростью и спокойствием. Ладонь теперь ощупывала не грубую поверхность камня, а гладкий, чуть шероховатый панцирь с драгоценными камнями, и это ощущение было настолько реальным, что Борис на секунду забыл, где находится. А окно тем временем превратилось в тот самый балкон из его романа — широкий, просторный, способный вместить сотню человек, - балкон его персонажа Сулеймана, где всегда было место для всех, кто потерялся.

Борис продолжал смотреть на этот балкон, и ему казалось, что его тело уже давно поднялось с качелей и летит туда, сквозь этажи и стены. Он почти чувствовал, как освежающе и с любовью дует на него с облаков, а город остаётся где‑то внизу. Но вдруг, проскользнула чья-то рука перед его лицом, прямо перед глазами, - это была хрупкая, нежная, девичья рука, и она вышла из самих цветов, из их зелёных листьев и ярких лепестков.

В ту же секунду Борис заземлился, и мир резко вернулся на место: он снова сидел на качелях, твёрдо ощущая под собой жёсткую доску и землю под ногами, а в руках у него снова был просто камень. Борис чуть встряхнул головой и снова, хорошо прищурившись, посмотрел на то окно. Там, в окне, в свете солнечного луча, он заметил чёрную металлическую руку - руку Юлии. Она не махала ему в привычном смысле — скорее, её пальцы нежно касались цветов на подоконнике, ласкали их, - но в этом жесте было столько призыва, столько тихого «я здесь», что Борису показалось: рука действительно зовёт его. Рука с цветами искрилась из‑за солнечного света — каждый луч, падая на обугленный металл, и на дырочки в ней, рассыпался на тысячи крошечных искр, и эта вспышка ударила в очки Бориса, на мгновение ослепив его. Но он не отвёл взгляд, он ощутил это как знак. «Юлия», — произнёс он про себя. В ту же секунду Борис вскочил со скамейки. Теперь он знал, куда идти, и пошёл.

Тихо и осторожно Борис поднимался по лестницам, не воспользовавшись лифтом, и с каждым этажом воздух становился чуть гуще. В первую секунду, когда он только вошёл в подъезд, перед ним выпорхнули из лифта улыбающиеся до ушей супруги, встали как вкопанные и выпалили: «Это ж Борис Макаров, писатель!..»; и пошли попытки страстного рукопожатия и просьбы автографа. Но Борис только вежливо покачал головой, сказав: «Нет, вы перепутали», сам не зная почему, и видя, что супруги так и застыли у лифта, внимательно рассматривая его лицо и соотнося его с фотографией на обложке книги, пошёл дальше по лестницам, показывая всем своим видом, что он обычный подросток и житель этой высотки, далёкий от литературы.

Теперь, долго поднимаясь до самого верхнего этажа, он всё обдумывал и представлял встречу с Юлией; волнение нарастало, а долгая ходьба по лестницам как раз и растягивала этот момент, давая ему время надышаться перед тем, как шагнуть в неизвестность.

Вот и добрался Борис до последнего этажа, и вытер капли пота со лба, потом чуть расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, наклонился и отдышался. Затем он повернул голову в сторону двери, и именно той самой двери, от которой сейчас, почти осязаемыми волнами, веяло одиночеством и болью. Там было тихо. Борис вздохнул, выпрямился и осторожно, без резких движений, подошёл к двери. Кажется, прямо за ней он услышал шаги и лёгкий скрип паркета. Звук был таким родным - и в то же время чужим. Чуть отойдя от двери на полшага, Борис тихо присел на корточки и тогда заметил тень, скользящую по полу. Кто-то явно блуждал у двери из стороны в сторону, и так, будто пытаясь найти выход из лабиринта собственных мыслей. Странное чувство одиночества и боли продолжало сочиться сквозь щели. Борис задержал дыхание и максимально бесшумно постарался ещё больше опуститься, чтобы заглянуть через нижнее отверстие двери. Сосредоточившись, он прижал пальцы к очкам, словно превращая их в бинокль, и вгляделся. Тогда он увидел чёрные металлические ступни с пробоинами; они вышагивали по кругу у двери, будто сами искали путь. Да, это была Юлия. Лёгкий скрип от её шагов будто озвучивал её размышления, которые всё больше вгоняли её в тупик и заставляли снова и снова проходить один и тот же маршрут. Борис так же бесшумно приподнялся. Что же делать? Теперь он смотрел на дверь и продолжал кожей чувствовать ту боль, которая сейчас кружила вплотную к ней и будто пыталась пробиться наружу. Несколько секунд Борис простоял молча, внимательно вслушиваясь в каждый шаг и скрип за дверью. Внутренним взором он видел, как Юлия, опустив череп, вся в тупиковых размышлениях, которые только усиливали боль, блуждает на этих нескольких метрах у входной двери, и от этого понимания ему хотелось ворваться туда, просто обнять её и сказать, что она не одна. Набравшись решимости, Борис вдохнул поглубже, и громко произнёс:

— Юль, это Боря!

В этот момент звук за дверью прекратился, - паркет словно оглох, металлические ноги перестали шагать и замерли на месте. Наступила тишина, такая плотная, что начала давить на уши. Слух Бориса будто заострился в десятки раз: он слышал теперь не только тишину, но и то, как она пульсирует, как в ней будто бьётся сердце. Пошли секунды, Борис не шевелился и смотрел на дверь, но за дверью продолжалась такая напряжённая тишина, что будто сам паркет, сама дверь и даже воздух в коридоре задержали дыхание, ожидая, что будет дальше. И тогда Борис ещё раз произнёс:

— Юль, открой.

Но снова ни звука. И он сказал снова, вкладывая в голос всю свою настойчивость и всю свою нежность:

— Юлия, открой.

Но нет, ни звука. Тогда Борис произнёс твёрдо:

— Надо поговорить. Я вхожу!

Он подошёл к двери, медленно обхватил ладонью металлическую ручку. От этого соприкосновения с холодным металлом Борису показалось, что он гладит не ручку, а руку Юлии; его пальцы невольно стали чуть мягче, будто пытались передать через эту сталь своё тепло. Но стоило ему чуть покрутить ручку, как тут же за дверью послышался резкий грохот. За дверью что-то упало и разбилось, - это Юлия на огромной скорости отбежала от двери, и так быстро, что задела стеклянную вазу на тумбочке, и ваза рухнула и разлетелась вдребезги. Юлия умчалась куда-то в другой конец этой небольшой квартиры, пытаясь убежать не только от двери, но и от самой себя.

Борис докрутил ручку и понял, что дверь была открыта, и тогда осторожно вошёл в залитую солнечными лучами квартирку. Свет лился сквозь то самое окно с цветами, рассыпаясь по полу золотыми пятнышками, и Борис осторожно прошагал два метра, сквозь кружащие в свете пылинки, и остановился у осколков вазы. Они лежали на полу, как осколки чего-то большего, чем просто стекло.

— Юль, перестань, выходи — проговорил Борис, и голос его прозвучал в этой квартире непривычно громко, пытаясь пробить не только тишину, но и ту стену из металла и боли, что встала между ним и Юлией.

Но ответа не было. Борис смотрел кругом, - пространство казалось ему одновременно чужим и до боли знакомым. Квартира была самая обычная, и если бы знал Борис, насколько она была похожа на квартирку учительницы Екатерины Сергеевны Гусевой, один в один, вплоть до расположения полок и формы дверных ручек. Юлия всё это время так и удивлялась этому сходству, будто мир нарочно подкидывал ей напоминания о чём-то человеческом, о чём-то тёплом, а солнечные лучи сейчас проникали сюда так упорно, что от этой летающей в воздухе пыли у Бориса рябило в глазах, и он никак не мог толком всё разглядеть, тем более со своим неидеальным зрением и очками, стёкла которых уже успели покрыться тонкой плёнкой городской копоти. Борис медленно, шаг за шагом, внимательно прошёлся по кухне справа от себя, вглядываясь в каждый угол, в каждую тень, и надеялся, что Юлия просто спряталась за каким-нибудь шкафом, как в детстве прячутся от грозы.

- Ну где ты? – произнёс Борис, а глаза его вдруг остановились где-то у холодильника: чёрная сковородка у раковины вдруг показалась ему не сковородкой, а изогнутой металлической рукой Юлии; на долю секунды он поверил в эту иллюзию, и тут же нервно выдохнул, сбрасывая наваждение. «В туалете, что ли, спряталась?» — мелькнула в голове; и будто пытаясь прогнать эту нелепость, он снова позвал:

— Юль, не будь девочкой ...

И тут послышался голос:

— Я и не девочка, я Робот-Скелет!

Эти слова будто произнесли сами стены, они загудели низким и скрежещущим тоном, словно сама квартира попыталась прогнать Бориса прочь. Слова обрушились на него холодом, легли на плечи, пригнули к земле и заставили на миг чуть искривиться, - но холод был не самым страшным, куда сильнее сквозь услышанное на плечи Бориса обрушились одиночество и боль, которые он почуял ещё стоя за дверью, прислушиваясь к шагам Юлии, и теперь эти чувства стали настолько осязаемыми, что царапали изнутри. Однако Борис не позволил себе сломаться, он снова вытянул спину, расправил плечи и, чуть улыбнувшись упрямо, громко и с нарочитой иронией бросил в ответ, словно обращаясь не к Юлии, а к самой этой враждебной тишине:

— Скелет? Ахаха, да, я тоже скелет, только с кожей .... Юлия, хватит, выходи!

Но тут же прозвучало ещё громче:

— Я тебе не Юлия, прочисти свои очки, идиот! Я РОБОТ!

И снова стены будто затряслись от этой бури, но Борис принял эту бурю, выставив вперёд твёрдую грудь, не отступив ни на шаг. Он снова заговорил, и в голосе его снова зазвучала ирония, лёгкая и дерзкая:

— Юль, это ты в научно-исследовательском институте своём расскажешь, ладно? Выходи. Хватит прятаться.

— У тебя со зрением и правда плохо, парень. Похоже, очки не помогают, — прилетело в ответ.

И тогда Борис ответил уже другим, серьёзным тоном, в котором пропала всякая ирония и осталась только чистая, обнажённая правда:

— Да, но зато со слухом всё хорошо. И я слышу тебя, Юлия. Слышу голос своего друга, девушки Юлии. И слышу всю её боль.

— Да ты писатель, ничего не скажешь, - зазвучало после небольшой паузы. - А это только на своих страницах ты такой смелый? Или в жизни тоже? Не боишься получить по рту? Я же всё-таки девушка из металла.

— Металла? — демонстративно рассмеялся Борис.

Он чуть наклонил голову, будто разглядывая невидимую Юлию, и добавил:

— Слушай, Юль, не обижайся, но твои косточки меня не впечатляют. Я покрепче, уж извини ...

На этот раз ответа не последовало, но тишина теперь была такая, будто в комнате накапливался заряд перед ударом молнии. Борис всем телом почувствовал, как где-то рядом закипает та самая электрическая ярость, и уловив это напряжение, он ощутил, как его собственные глаза за стёклами очков будто заискрились в ответ, и, решив не отступать, а наоборот подтолкнуть эту ярость, он посмотрел на осколки разбитой вазы у своих ног. Осколки поблёскивали в солнечных лучах, как застывшие слёзы, и Борис, кивнув на них, бросил последнюю реплику, нарочно дерзкую, нарочно грубоватую:

— Тебя же слегка пнуть, и разлетишься покруче этой вазы, так что ...

Но он не успел договорить, - в следующую секунду, откуда ни возьмись, перед лицом Бориса выпорхнул чёрный обугленный череп. Он возник из самой пыли, из солнечного луча, из воздуха, и это был не тот череп Юлии, к которому он привык: на черепе не было парика, - Юлия избавилась от него, будто сбросила с себя чужую кожу. И без того плохо видящий Борис ничего не успел осознать и разглядеть. Он лишь почувствовал, как пространство перед ним взорвалось движением: металлические пальцы, острые, как хищные когти, выпорхнули вместе с черепом, рассекая воздух с сухим, зловещим свистом. Борис лишь успел зажмуриться на долю секунды, но эта доля секунды растянулась в вечность: ему показалось, что на него прыгнула огромная, дикая, взбесившаяся чёрная кошка, готовая вцепиться когтями в лицо. И металлическая рука действительно не просто царапнула его щёку — она ударила резко, сильно, безжалостно. В тот же миг треснули дужки очков, стёкла хрустнули, и очки слетели с лица, отлетев к стене, а Борис еле сумел устоять на ногах. Он сделал два быстрых шага назад, пошатнулся, но в последний момент успел ухватиться рукой за ближайший шкаф. Он замер, тяжело дыша, чувствуя, как по щеке течёт горячая струйка крови, а перед глазами не тьма, а странная, дрожащая мозаика из света и теней. В этой мозаике, где-то на границе зрения, он всё ещё видел очертания чёрного черепа, который на мгновение завис в воздухе, будто решая, нанести ли ещё один удар.

— Ну чё, герой? Говоришь, я не робот? — с издевательским смешком послышалось от Скелета, и теперь исчезла в этом смешке даже боль.

Борис спокойно выпрямился, аккуратно провёл пальцами по щеке, потом присмотрелся, увидев на подушечках пальцев густую кровь, и в следующий миг он почувствовал: Скелет притаился где-то рядом, выжидая, как хищник, и жадно ловил малейший отголосок ответной ненависти, чтобы раздуть её в пожар. Борис улыбнулся и проговорил с некой отчаянной решимостью:

— Юль, а я теперь без очков, хочешь не хочешь, тебя Юлькой буду видеть. Ну? Куда убежала? Не трусь!

И тут же после этих слов Скелет снова вылетел откуда-то сбоку, и уже с удвоенной яростью, которая рвалась наружу как пар из перегретого котла. Последовал крик, от которого задрожали стёкла:

— Я РОБОТ, Я НЕ ЮЛИЯ!

Но на этот раз Борис не замер в оцепенении, он инстинктивно нанёс ответный удар, и кулак врезался в чёрное, обугленное ребро Скелета. В ту же секунду по руке Бориса прокатилась волна такой дикой боли, будто он ударил даже не металл, а раскалённую кочергу, и костяшки на пальцах затрещали. Тут же Борис схватился за кулак, стискивая зубы, но изо всех сил сохранил невозмутимость и не издал ни звука.

— Ну что, доигралась? - сказал Борис, и как будто хрупкой девочке, а не металлической конструкции. - Может, теперь хватит?

— Ой-ой, как больно, очень больно, — послышались издевательский смех и кривляние.

— Конечно, больно, — произнёс Борис с нарочитой иронией, словно продолжая упрямо настаивать, что имеет дело не с бездушным механизмом, а с живой, пусть и взбешённой девушкой.

— Ахаха, идиот, ты чё, реально готов кровь проливать ради робота? — не выдержал Скелет. — Ты вообще в своём уме? Я-то ничего не чувствую, а ты в крови весь будешь!

— Эти сказки держи при себе, Юль, — последовал твёрдый ответ, и Борис снова произнёс «Юлия» с особой интонацией, в которой смешались нежность, укор и непоколебимая уверенность. При этом одной рукой он незаметно закрыл входную дверь и щёлкнул замком — тихо, но окончательно. Он чувствовал: сейчас начнётся настоящий ураган, настоящая схватка, и тогда соседи уж точно прибегут.

И тогда Скелет взорвался окончательно. В следующую секунду они вцепились друг в друга, и даже не как враги, а как два полюса, которые не могут существовать рядом, но и не могут разойтись.

Началась драка. Стены квартиры начали гудеть, отзываясь на каждый удар низким, утробным стоном, будто само здание протестовало против этого безумия. Чёрная металлическая фигура вцепилась в плечи Бориса стальными пальцами, а его живое, человеческое тело сопротивлялось изо всех сил, напрягаясь до предела, аж до хруста в суставах. В ход пошли кулаки, последовали удары. Скелет ударил стальным коленом в живот Бориса, а тот, превозмогая вспышку тошнотворной боли, ответил ударом колена в чёрное обугленное ребро. Затем они покатились по полу. Борис сражался с железом, и после каждого удара по металлу его рука кричала от боли, кости ныли, кожа лопалась, а в то же время металлические руки и ноги Скелета били его без каких-либо ощущений, равнодушно и беспощадно, и от каждого самого сильного удара Бориса у Скелета не было и капли ощущений. Но Борис продолжал. Упав от очередного удара, он тут же вскочил и набросился на Скелета из последних сил. Вместе они влетели в холодильник с такой силой, что металл прогнулся, а полки внутри с грохотом обрушились.

За дверью уже послышались громкие возгласы: кто-то яростно забарабанил в дверь, крича что-то неразборчивое. Но ни полуживому Борису, ни Скелету не было до этого дела. В следующий момент Скелет что есть мочи швырнул Бориса на кухонный стол. Тот успел чуть извернуться, но всё равно врезался в дерево плечом. А затем, собрав остатки сил, сделал то же самое со Скелетом, и металлическая фигура рухнула на стол всей своей тяжестью; старый деревянный стол не выдержал и развалился пополам с оглушительным треском. Потом снова пошли удары — ногами, руками, локтями, всем подряд. Борис уже весь истекал кровью: она струилась по подбородку, капала с лба, заливала обе щеки, пачкала руки и грудь. Каждая ссадина горела огнём, каждая капля крови была горячей и тяжёлой. Но он продолжал. Он продолжал проливать кровь ради этого куска металла, не останавливаясь и ни на секунду не сомневаясь в том, что делает это ради Юлии, а не ради бездушного робота. Каждая его ссадина, каждая капля крови становилась доказательством и ценой его веры — веры в то, что где-то внутри этого холодного металла всё ещё живёт живая Юлия, её душа и сознание. Битва продолжалась, и от квартиры уже не осталось живого места; всё уже было протаранено, разбито и искорёжено: шкаф лежал на боку, стулья превратились в груду щепок, а на стенах появились глубокие вмятины.

— Я тебе добавлю дырок на металле, чтоб ты опомнилась! — крикнул Борис.

Еле дыша, из последних сил он рванулся вперёд и с размаху грохнул Скелета в стиральную машину. Та будто взорвалась изнутри — барабан сорвался с креплений, крышка отлетела в сторону и по комнате разлетелись осколки пластика и металла.

В этот миг всё вокруг на секунду замерло, и даже пыль, кружившаяся в воздухе, будто повисла неподвижно. Борис задыхался сквозь пелену крови и пота. Несколько секунд он в обнимку со Скелетом провалялся в этой новой яме. Но Скелет, не зная усталости и не ведая боли, схватил Бориса и швырнул в сторону окна с цветами. Борис влетел в подоконник, врезался в горшки, и несколько из них полетели из окна на ту самую площадку. Металл снова выпрямился, готовый снова ринуться в бой, но потом вдруг замер на месте, - что-то в этом хаосе зацепило его взгляд: это был помятый листок бумаги, едва заметный среди осколков, и это был рисунок Вовы. Глазницы Скелета выхватили невероятно красивый, искренний рисунок девушки, и выхватили сердечки, нарисованные дрожащей рукой; а затем выхватили слово «Юлия», выведенное крупными буквами.

— Да, между прочим, Вова тебя любит! — произнёс Борис, судорожно вцепившись в подоконник, будто это была единственная опора в рушащемся мире. Голос его звучал хрипло и надломленно, но в нём всё ещё слышалась та самая упрямая искра, которая не давала ему сдаться.

Что-то чуть зазвенело в чёрном черепе, но Борис, дрожа всем телом и уже мало что соображая, добавил сквозь стиснутые зубы:

— Но всё равно ты получишь!

И с этими словами он снова ринулся на Скелета, будто в этом движении заключалась вся его воля, вся его решимость, и они снова грохнулись, теперь на мойку. В следующий момент рука Бориса нащупала огромный, тяжёлый кухонный нож. И рука схватила нож, прежде чем Скелет ногой оттолкнул от себя уже обессиленного Бориса, снова швырнув его к подоконнику с цветами; а затем Скелет бросился на него и всем своим металлическим телом прижался к нему, но не трогая руку с ножом.

Наступила пауза, самая натянутая и звенящая. Теперь чёрный череп слушал дыхание Бориса, неровное и прерывистое, и смотрел на окровавленную грудь Бориса, которая будто увеличивалась втрое с каждым вдохом, и ждал, когда дрожащее тело Бориса немного успокоится, когда его дыхание станет чуть ровнее. И в наступившей тишине, где слышно было лишь это рваное дыхание, глазницы Скелета, нависшие над лицом Бориса, вдруг всмотрелись в его голубые глаза. Никогда ещё Скелет-Юлия не обращала внимания на то, какие они, эти голубые глаза, которые всегда прятались за стёклами очков, будто стыдились своей яркости. А теперь они смотрели прямо в пустоту её глазниц, не отводя взгляда и не сдаваясь. Сейчас, чёрные глазницы Юлии, глядя в эти голубые глаза, будто просили о том, чтобы свободная рука Бориса с ножом докончила дело. Рука Бориса была свободна, острый край ножа был совсем близко от глазниц Скелета, и оставалось лишь сделать одно движение, короткое и резкое, которое будто оборвало бы всё.

— Ну чё? — не выдержал Скелет и заговорил первым. — Чё замер? Не отдышался ещё?

— А чего ты ждёшь? — произнёс Борис.

— Давай, не тупи! — бросил Скелет, чуть расшатав Бориса металлическими руками. — Всади! Не бойся, у меня нет таких голубых глаз, ничего не почувствую.

— Есть, я их вижу, Юль, — произнёс Борис.

— ХВАТИТ! — громко и отчаянно выкрикнул Скелет. — Я Скелет! Давай! Я железо! Металл! Всади!

— Ты для меня не металл! — выговорил Борис, и голос его, несмотря на хрипоту и боль, прозвучал твёрдо и при этом нежно, как клятва.

— Я МЕТАЛЛ!

— НЕТ, НЕ МЕТАЛЛ!

В эту секунду, вся боль, которую Скелет так старательно прятал, хлынула из пустых металлических глазниц, накрыв Бориса волной. А голубые глаза Бориса ни на секунду не переставали всматриваться в эту пустоту, будто видели за ней живые глаза Юлии и сквозь слой металла и тьмы могли разглядеть её душу.

Затем, Борис развернул нож и протянул его перед глазницами Скелета.

— Тебе хочется, всади мне! — произнёс он.

Глазницы Скелета задрожали, будто внутри них что-то надломилось. Борис попытался сам положить нож в металлическую ладонь, но ладонь эта стала уже настолько хрупкой и дрожащей, что будто металл начал медленно плавиться, - нож выпал из неё с глухим стуком.

— Слишком тяжёлый ... — прошептал Скелет, и в этом шёпоте уже не было ни металла, ни холода, а только усталость и что-то, похожее на стыд.

Тогда пальцы Бориса медленно, мягко и осторожно прошлись по дырочке на металлической скуле Скелета; затем по пробоине на лбу. От этого тёплого прикосновения, от этой осторожной ласки задрожал весь череп, будто металл вдруг стал слишком тонким, чтобы сдерживать чувства.

Металлический палец также медленно и осторожно прошёлся в ответ по коже Бориса, по его щеке и по лбу, покрытым ссадинами и кровью.

Скелет посмотрел на кровь, которая теперь покрывала дрожащий чёрный металлический палец, а затем увидел, как она медленно стекает в небольшую пробоину в пальце. И в этот момент, словно вместе с кровью в эту обугленную дырочку потекла частичка души Бориса. Череп начал теплеть. В пальцах Скелета стало горячо. Кровь всё ещё текла в дырочку на металлическом пальце, и палец будто плавился от неё. И тогда послышался прежний голос Юлии, тихий, дрожащий, будто только что её душа вернулась в металлическую оболочку, и будто демон, завладевший металлом, наконец был изгнан:

— Боже ... Борь ... что я наделала ...

Металл продолжал гореть, металлические кости трястись, и Юлия продолжала смотреть своими широкими глазницами то на кровь на своём пальце, то на кровь на лице Бориса, словно не веря, что только что человек пролил кровь ради металла, ради неё.

И Борис, чувствуя эту растерянность, эту боль, эту невероятную смесь облегчения и вины, почти шёпотом произнёс:

— Теперь веришь?

В это же время Скелет-Георгий наконец дошагал туда, куда ноги сами его вели, — к родному научно-исследовательскому институту, к дому, который издалека теперь будто звал его, манил, требовал сбросить маску отчуждения. Георгий послушался: он сбросил капюшон, и не просто стряхнул, а словно сорвал с себя последнюю преграду, раскрыв чёрный череп навстречу солнечным лучам; в этом жесте было что-то почти молитвенное, будто он подставлял свою пустоту свету, надеясь, что тот заполнит её хоть чем-то.

Георгий остановился в грязном местечке где-то за углом. Через улицу, издалека, на него смотрел родной рисунок — родная черепаха в очках на стене. Лучи солнца падали и на здания научно-исследовательского института, и особенно на эту стену и на этот рисунок, и от этого казалось, что черепаха не просто нарисована, а живёт, дышит и светится. Глазницы Скелета-Георгия ловили это сияние, оно отзывалось в нём чем-то почти забытым. Черепаха словно звала его домой сквозь лучи солнца, звала к себе. Но вдруг, без предупреждения, эти лучи солнца будто потухли. За считанные секунды солнечный день словно растворился и стёрся, и небо затянуло серой пеленой. На город опустилась пасмурность как тяжёлое одеяло, глуша звуки, сглаживая контуры и делая всё плоским. Это произошло так быстро, что Георгий буквально прирос к земле так, будто ожидая, что сейчас случится что-то для него мрачное и необратимое. Его глазницы со страхом метнулись к небу, потом опустились, и снова поднялись, и снова опустились, а потом, наконец, успокоились — может быть, это было просто внезапное природное явление, обычное исчезновение солнца за тучей?! Но при этом каждая обугленная дырочка в металле вдруг будто высохла, сжалась, и Георгий остро почувствовал эту сухость. Теперь Черепаха на стене смотрела на него через дорогу с каким-то особенным ожиданием, будто из-под своих очков не просто наблюдала, а проверяла его, ждала от него чего-то важного, чего-то, что он должен был сделать сам. Скелет-Георгий попытался стряхнуть это наваждение, - он тряхнул черепом, будто хотел вытрясти из него странные мысли, но нет — черепаха по-прежнему смотрела прямо ему в глазницы, и взгляд её был живым, настойчивым и требовательным.

Тогда Георгий начал медленно снимать с себя толстовку и брюки, не отводя глазниц от черепахи, и будто боясь потерять этот взгляд. И кажется, черепаха действительно этого и ждала: с каждым движением Георгия по воздуху прокатывалась волна одобрения, она словно лилась на Георгия из под очков черепахи. Когда Георгий полностью избавился от одежды и остался стоять со всем своим чёрным, изуродованным металлическим телом, он широко раздвинул руки, будто спрашивая у черепахи: «Ну вот, я сделал это, что ты хочешь? Чего тебе от меня надо?»

Но черепаха продолжала молча смотреть, и будто её огромная улыбка говорила: «Ты сам догадаешься. Я в тебя верю».

Тогда Георгий, не выдержав этой тишины, медленно присел в грязную лужу, холодную, мутную, пахнущую дождём и пылью. Он обхватил руками колени, прижал их к себе, будто пытался удержать в себе хоть каплю тепла, и, не отрывая глазниц от черепахи, начал смотреть на неё так внимательно, так отчаянно, будто в её нарисованных глазах была спрятана вся истина мира. Он смотрел так, что постепенно для него исчезло всё: и дорога, и здание научно-исследовательского института, и школа имени Пушкина неподалёку, и даже эта пасмурная погода; остались только хитрые, но добрые глаза черепахи за очками, и в них словно было столько терпения, столько тихой любви, что Георгий почувствовал, как внутри него что-то ломается.

Прошло немного времени, и Скелет-Георгий будто превратился в сидящую обугленную статую: он полностью застыл, его чёрные пустые глазницы словно улетели куда-то далеко-далеко. Черепаха захватила его целиком, стала его миром, его небом и землёй.

И вскоре, в самый пик этой полной потери осознания, Георгий вдруг очнулся. Но очнулся он необычно: его металл потеплел, будто что-то живое наконец проснулось в нём, и особенно начали теплеть дырочки в его металле. Это тепло стало разливаться по костям, по каждой клеточке его искусственной плоти, и оно не просто согревало — оно подталкивало его к чему-то. И в следующий миг металлическая ладонь Георгия сама, будто без его воли, начала тянуться к грязной земле вокруг лужи, к этой холодной, сырой, настоящей земле. Он наконец оторвал свои глазницы от черепахи и посмотрел под себя, на эту лужу, на эту грязь, и словно на эту жизнь, которая была такой простой и такой невероятной. Он медленно взял горсть этой грязи в кулак, сжал её, и вдруг, впервые, он почувствовал землю. Он почувствовал её тяжесть, её влажность; он почувствовал, как грязь стекает в дырочку его ладони, как проникает внутрь, смешивается с его металлом и становится частью его.

От этого ощущения металл Георгия вдруг наполнился невообразимым наслаждением и радостью — это было настоящим чудом, и это чудо вылилось из его глазниц, как слёзы. И он тут же начал мазать всё своё тело этой грязью, начал размазывать её по рёбрам, по плечам, по черепу, усиливая это невероятное ощущение жизни. Он лёг в лужу, и начал подносить к костяным губам эту грязь и будто пробовать на вкус, изо всех стараясь этот вкус ощутить.

А вместе с тем сверху начали снова прорываться солнечные лучи — сначала робко, тонкими нитями, а потом всё смелее, всё ярче. Теперь они падали на Георгия, на его теперь уже грязный металл, и эта грязь начала светиться, будто была самым чистым, самым драгоценным, что может быть в природе. Георгий на мгновение замер, почувствовав, как солнце, внезапно вернувшись, будто обнимает его и полностью принимает. И казалось, что солнце сияет даже ярче из-за этой грязи на его металле, будто именно она делала его настоящим.

Георгий приподнялся с таким видом, будто только что купался в счастье, и его глазницы огляделись: пасмурность ушла, вокруг снова был солнечный день. Тогда он взглянул туда, на рисунок черепахи, и в следующий момент его металлический рот впервые растянулся в настоящей улыбке, - это была улыбка, в которой было столько облегчения, столько благодарности и столько жизни, что она казалась невозможной на этом чёрном костяном личике.

На это счастливое лицо теперь снова смотрела черепаха на стене научно-исследовательского института. Она снова смотрела из под своих очков, улыбалась своей огромной, доброй улыбкой и сияла в лучах солнца так, будто именно этого момента она и ждала всё это время.

Скелет-Георгий приподнялся, выпрямился со всей своей радостью и побежал к ней. Он не знал, что там, в здании, в лабораторной, Кирилл всё ещё не мог заснуть, и лежал на пыльном лабораторном диване, накрыв себя совсем тоненьким одеалом, всё время поглядывая на часы и думая о Скелетах.

Перенесёмся в солнечную квартиру Ксении Петровой, пахнувшую свежей краской и чем-то неуловимо радостным. Ксюша влетела домой после короткого учебного дня, и так, будто это ветер принёс её; она влетела с двумя портфелями, с раскрасневшимися щеками и с тем особенным блеском в глазах, который бывает, когда наконец-то оказываешься там, где тебя ждут; она прибежала быстро, почти не касаясь ступенек, потому что в квартире шёл ремонт. Ксюша так хотела присоединиться к родителям ещё и потому, что ей просто хотелось быть подальше от проклятой школы имени Пушкина, где в каждом коридоре, за каждым поворотом и в каждую секунду можно было стать жертвой этой сумасшедшей Черепахи-Скелета, тем более что уже дважды металлический панцирь больно ударила её по ноге, даже оставив тёмные следы на джинсах, как какие-то метки.

— Ксюшенька, уже пришла? — улыбнулась мать Виктория с большим валиком в руке. Краска на валике переливалась в солнечных лучах и от этого улыбка Виктории казалась ещё светлее. — Мы уже к твоей комнате приступили, милая! — И тут её взгляд зацепился за второй портфель. — А это чей?

— Это Бори, он забыл, на скамейке. — Ксюша выбросила оба портфеля у двери.

— Ну а что ты хотела? Такой писатель бытовые мелочи не замечает, — с улыбкой проговорил Олег; потом отложил кисть, будто сбросил с плеч всю серьёзность мира, и победно посмотрел на пустой угол комнаты, на то самое место, которое ждало своего чуда. Он заговорщически подмигнул дочке, и в этом подмигивании было столько мальчишеского азарта, столько предвкушения, что ножки Ксюши будто оторвались от пола. И отец с удовольствием сказал:

— Вот закончим ремонт и поставим тебе сюда настоящий «Пентиум Четыре»! Представляешь? Это не просто компьютер — это космический корабль! Там внутри стоит такой процессор мощный, как мотор гоночной машины, игры будут летать быстрее чем успеешь моргнуть, а все человечки в них станут совсем как живые. Будешь самой крутой в классе!

И заметив, как Виктория чуть строго приподняла бровь, Олег тут же весело добавил:

— Ну и для дела, конечно. Никаких больше библиотек и писанины от руки, дочка на нём все рефераты для школы за пять минут напечатает!

В этот момент в комнату влетел мальчик Артём, самый близкий друг Ксюши со двора, который сегодня с радостью согласился помочь с ремонтом, - хотя, если быть честным, он пришёл не столько ради ремонта, сколько ради Ксюши, ради того, чтобы видеть, как она улыбается, как её глаза загораются, когда она что-то рассказывает, как она смеётся над его неуклюжими шутками. А услышав про «Пентиум 4», сердечко Артёмчика забилось сильнее, - теперь он только и будет думать о том, как бы почаще попадать в эту чудо-квартиру.

— Ксюшшш, здорова! — до ушей улыбнулся Артём.

— Ну всё, команда в сборе! — во все зубы улыбнулась мать.

Мать Ксюши сегодня была в отличном настроении, но что интересно, - отец тоже. Да, после всего случившегося, после падения бизнеса со «Скелетиками», после трагедии в торговом центре «Охотный ряд», сегодня Олег держал кисть с краской так, словно только-только женился и переехал сюда с женой, словно начинал новую жизнь, а в лице его впервые за долгое время прослеживалась какая-то мальчишеская шалость. Похоже, Олег сегодня стал лёгким и приземлённым, сбросил с плеч тяжёлый груз, который столько времени тянул его вниз. Удивительно, как он сумел так быстро измениться, словно от прежнего голодного бизнесмена не осталось и следа, словно вся история со Скелетиками была лишь весёлым приключением, которое теперь стоило вспоминать только с улыбкой и с лёгкостью, даже несмотря на то, что звёздные Скелетики сгорели, оставив после себя лишь пепел и воспоминания.

А какая радость стояла на лице Олега от нового музыкального центра! Только-только купленный, он сейчас надрывался на подоконнике, посреди этого хаоса из стремянок, банок с краской и разбросанных газет. Вся семья смотрела на него с такими широкими глазами, будто – вот оно, счастье, именно в этом серебристом корпусе, в этих деревянных колонках и в пульсирующих зелёных полосках эквалайзера. И теперь золотистая дымка посреди комнаты будто олицетворяла ту лёгкость, беззаботность и веселье, которыми была залита эта комната и весь процесс ремонта. И вот уже испачканная краской Ксюша, с носом, перемазанным побелкой, с волосами, разлетающимися в разные стороны, понеслась куда-то, нырнула к тумбочке, вытащила оттуда диск с рекламной песенкой «Скелетик Я» и прибежала обратно, и сияя, громко заявила:

— Я ставлю «СКЕЛЕТИК Я»!

И ни капли негатива, ни тени плохих воспоминаний не последовало ни у кого. Наоборот, глаза Олега тоже загорелись, словно именно эта песенка из некогда культовой молодёжной рекламы йогуртов и творожков должна была первой прозвучать на новом музыкальном центре, - других вариантов и быть не могло. Серебристый корпус музыкального центра был наспех прикрыт газетой от брызг краски, огромный неоновый дисплей уже бешено пульсировал зелёными полосками эквалайзера, а деревянные колонки казалось дрожали от нетерпения, готовые выдать плотный, качающий бас.

- В конце концов, надо помнить, что мы всего лишь небольшие Скелетики! – произнёс Олег, улыбаясь и обнимая жену.

И как только прогремела песенка, комната будто наполнилась не просто звуком, она наполнилась историей, той самой сумасшедшей популярностью «Скелетиков», которая вспыхнула в стране так ярко и так неожиданно, и которая стала такой именно благодаря Олегу. Вся история зазвучала через эту простую, лёгкую мелодию — история короткая, но такая яркая и незабываемая. И если бы сейчас в этой комнате появилась черепаха-скелет, она бы тут же превратилась в ту самую черепаху-пулю и сама бы отбивала ритм по стенам. А стены и правда уже тряслись, словно танцевали этим солнечным днём так же беззаботно, так же самозабвенно, как и Ксюша, размахивающая волосами на огромной скорости, и как влюблённый дружочек Артёмчик, который старался не отставать от Ксюши и при этом выглядеть как можно круче, и как мать Виктория, которая, не выпуская из рук валика, кружилась по комнате, будто исполняла какой-то свой, только ей понятный танец, и как отец Олег, который корчил из себя сумасшедшего рок-гитариста в забавной кепке из газеты, показывая Ксюше, как он играет на своей воображаемой гитаре.

Они танцевали на расстеленных на полу газетах, громко пели: "Скелетик я, нет он, нет я ..." - и поднимали в воздух облачка известковой пыли, которые тут же превращались в золотистую дымку. Ксюша кружилась всё быстрее, её волосы уже развевались как флаги словно на всю квартиру, а Олег продолжал изображать соло на невидимой гитаре, забыв обо всём на свете, и дёргая воображаемые струны с такой страстью, будто от этого зависела судьба мира.

И так они танцевали, кружились, прыгали, включив рекламную песенку так громко, что теперь, казалось, тряслась не только их квартира, но и всё здание целиком.

И только лабораторная самого создателя Скелетов, покойного Ивана Ивановича, дрожала когда-то точно так же, когда он включал Хачатуряна на полную громкость.

Такие же солнечные лучи и такая же пыль, как и в квартире у Ксюши Петровой, кружились в протараненной квартире, находящейся высоко-высоко, на последнем этаже высотного здания. После того, что здесь устроили Борис Макаров и Скелет-Юлия, эта квартирка теперь лишь отдалённо напоминала жильё; это был какой-то след бури, застывший в обломках мебели, в трещинах на стенах, в осколках стекла. Но среди этого хаоса теперь стояла та же радость, что и у семьи Ксюши, — только здесь она была другой, не громкой и не ликующей, а тихой, почти невесомой, словно боялась спугнуть только что обретённое облегчение, и лёгкость здесь была не просто освобождающей, а спасительной, потому что вернулась Юлия; вернулась та самая, прежняя, хрупкая, живая девушка, спрятанная под металлом. Из-под кружащей пыли, в солнечном луче, на Бориса теперь смотрела она. Синие глаза Бориса, уже без очков — и, кажется, сама судьба позаботилась о том, чтобы они сломались, чтобы ничто больше не мешало ему видеть, — теперь созерцали её, настоящую, и её доброту, её смущённую улыбку, её стыдливо опущенные глазницы, в которых пряталась вина за всё содеянное. Борис смотрел в эти глазницы так, словно видел те же голубые глаза. Конечно, прикосновения Юлии к ранам на теле Бориса напоминало ему, что она всё же Скелет, но даже металлические пальцы её ощущались теперь настолько мягкими и хрупкими, что Борис сам боялся резких движений, будто вдруг мог навредить или сделать больно. И Борис не переставал улыбаться, хоть на его лице были одни ссадины и следы крови. Порезов было так много, что его улыбка почти терялась в этом кровавом узоре. Но он улыбался, как никогда раньше, и в первую очередь улыбались его голубые глаза, потому что улыбаться лицом было больно. Он стоял, полуживой после драки с железом, и ловил каждое движение Юлии, каждый робкий жест, словно восхищаясь их плавностью и нежностью. А Юлия тем временем отыскала свой выброшенный куда-то парик, подобрала разбросанную одежду и снова оделась. В первый момент, когда они с Борисом огляделись вокруг, они только рассмеялись, и как-то нервно, облегчённо и немного безумно. Не осталось целым совсем ничего, и они решили присесть на пол и облокотиться на то, что осталось от стиральной машинки, на этот покосившийся, изуродованный остов. Но перед этим Юлия кое-что сделала. Она подошла к протараненному холодильнику, потянула на себя его искривлённую дверцу, посмотрела на этот хаос внутри, на перевёрнутые полки, на разбросанные продукты, и вдруг заметила помятую бутылку соуса-кетчупа. В этот момент её глаза загорелись озорным огнём, она сразу вспомнила тот случай в квартире учительницы Екатерины Гусевой, когда случайно брызнула на себя кетчупом, а потом, смеясь, сказала: «Екатерина Сергеевна, ахах, посмотрите, я в крови!». И теперь Юлия с тем же энтузиазмом и с той же детской непосредственностью схватила бутылочку. Чёрный черепок с дырками отвернулся от кривого холодильника и игриво повернулся к Борису. Юлия демонстративно подняла бутылку, улыбнулась и, прежде чем Борис успел что-то сказать, со словами - «сейчас сравняемся!» - сжала её.

Красный соус брызнул, как салют. Он покрыл её кости и череп, просочился в пробоины, в каждую дырочку.

— Вот! — торжественно выбросив пустую бутылку, Юлия широко раскинула руки. — Мы оба в крови, так что это была честная драка, ахах!

— О да, очень честная, — шутливо засмеялся Борис. — Хорошо, что я плохо вижу.

А сейчас, когда Борис и Юлия, оба теперь израненные и окровавленные, сидели на полу, облокотившись на разнесённую вдребезги стиральную машинку, они выглядели совсем как мальчишка и девчонка, для которых весь мир — лишь забавная игра; а перед ними - то самое окно с несколькими уцелевшими горшками цветов — и оттуда на них красиво ложился солнечный луч. И особенно этот луч ложился на листок бумаги в руках Юлии. Она не переставала очарованно смотреть на рисунок Вовы.

— Я такая, блин, красивая — говорила она с удивлением и с радостью, отбрасывая свой черепок назад, глядя наверх, потом снова на рисунок, потом снова наверх, будто не могла поверить в то, что видит. — Но это точно я? Он точно любит? Он так и сказал? А кстати, что за линия у меня на подбородке, вот тут?

— Любит-любит, — тихо, с тёплой улыбкой отвечал Борис. — А насчёт линии ... Я тоже не понимаю. Может, спрошу у него, почему так нарисовал. Юль, неужели не замечала, как Вова на тебя смотрит? Неужели не чувствовала?

— Да нет ... — задумчиво отвечала Юлия, и в этом «нет» было столько растерянности и столько удивления, что кто-то мог видеть в ней не только Скелета, а девушку, которую можно любить. — Хотя знаешь, Екатерина Сергеевна как-то тоже говорила, я помню, что якобы в день Планетария он глаз с меня не сводил.

И говоря это, Юлия вдруг начала громко хихикать:

— Боже, Екатерина Сергеевна почти так же протаранила свою квартиру, знаешь? Вот прям так же.

— Правда?

— Да, я у неё в гостях была, сама видела. Правда, потом Екатерина Сергеевна так убралась там, что ...

— Что хозяевам этой квартиры такого точно не светит, — со смехом перебил Борис. Потом, чуть посерьёзнее наклонил голову. — Я только не могу понять, как ты отсюда их прогнала и ...

— Это вообще умора, — снова рассмеялась Юлия. — Я постучалась, они открыли, увидели меня и чуть не заорали. Но я так сразу сказала: «Тихо!» — и сказала, что я из могилы вышла, что я труп. Блин, сама не знаю, почему так сказала. Но они сразу в шоке унесли ноги, хотя женщине стало плохо и её пытались на руках спускать. Насколько я расслышала, у них дочь погибла два года назад, и они кажется решили поехать проверить, на месте ли труп, что может я их дочь, которая вышла из под земли и пришла ... В общем, сошли с ума на месте.

Борис поднёс к губам разбитую чашку с апельсиновым соком — бутылка сока вылетела из холодильника во время драки. Одновременно в ужасе и весело, он сделал глоток, будто пил не сок, а саму эту нелепую, сумасшедшую реальность.

— То есть в любую минуту они вернутся, да ещё и может с полицией, и увидят, что от квартиры ничего не осталось, а мы тут с тобой сейчас сидим и не спешим. — произнёс он, и в его голосе прозвучала не тревога, а какое-то отчаянное, почти лихорадочное веселье.

— Именно так, — похихикала Юлия.

— Но я не унесу отсюда ноги, пока ты не скажешь кое-что, — после паузы проговорил Борис. Его голос стал тише, будто он боялся спугнуть момент. — До того как сюда прийти, я задал тебе мысленный вопрос, а потом почувствовал что-то вроде: «Хочешь узнать, найди меня».

- Реально? – удивилась Юлия.

— Да. Хочешь, ещё раз задам этот вопрос?

— Да.

— Когда в буфете ты говорила, что я могу стать новым Булгаковым, это были твои мысли? Или просто ты у себя в базе посмотрела, как нужно вести себя с талантливым учеником, и исполнила инструкцию?

И тут Юлия медленно, задумчиво легла на пол, и её глазницы застыли на цветах на подоконнике, которые каким-то чудом пережили весь этот хаос. Полминуты она лежала молча, уставившись туда, будто в тех лепестках была спрятана какая-то важная истина. Потом прозвучал её ответ, - тихо, искренне, без прикрас:

— Борь, я делала это по инструкции, да. Но я помню, что ни от каждой инструкции глубоко внутри возникало приятное ощущение. А тогда оно возникло. Откуда? Я не знаю, но я точно помню, что возникло. Тогда я боялась даже думать в эту сторону. А теперь ... теперь мои ощущения и есть моя инструкция.

Юлия тихонько приподнялась, и в её движениях появилась какая-то новая, осторожная уверенность. Она увидела, как голубые глаза Бориса засветились благодарностью за этот ответ, и снова посмотрела на листок в своих чёрных металлических пальцах — на рисунок Вовы, на те неуклюжие сердечки и на слово «Юлия», выведенное дрожащей рукой.

— И я хорошо помню, как Вова как раз тогда бросил в меня банку кока-колы и пожелал, чтобы я ...

— Не будем вспоминать, что он пожелал, — мягко перебил Борис. — Это был не Вова. Вот он, Вова, настоящий — тот, кто нарисовал тебя и влюблён в тебя.

— Борь, он мне это скажет? — в голосе Юлии прозвучала такая хрупкая надежда, что Борису захотелось обнять её.

— Скажет, — ответил он, нежно проведя пальцем по искусственным волосам Юлии. — Ну ладно, идём, пока нас тут не схватили, а то тогда Вову вообще не увидим. Кстати, я совсем забыл: где Таня, Гоша, Дима?

— Ох, да, точно! — выпалила Юлия.

И оба встали и быстренько побежали к выходу.

Скелет-Георгий, стоя прямо у входа в научно-исследовательский институт, некоторое время не двигался. Его улыбающийся череп, покрытый пятнами грязи, которая теперь казалась не уродством, а знаком пережитого, был обращён к рисунку черепахи в очках. Череп улыбался рисунку с благодарностью, с облегчением и тихой радостью, и черепаха в очках улыбалась в ответ.

Первым Георгия заметил уборщик Азамат. Он как раз чистил пол и привычно посмотрел в окно, и тогда, не сдержав эмоций, он громко крикнул на весь институт, словно вдруг явился потерянный родственник спустя десятилетия, и тут же вылетел из здания, едва не поскользнувшись на мокром полу.

Даже грязь на металле Георгия не остановила Азамата, когда он подбежал и крепко обнял Скелета, не думая ни о грязи, ни о металле, ни о том, что кто-то может их увидеть. Потом, не отпуская Георгия, отвёл его к шлангу, который лежал неподалёку, — к тому самому шлангу, из которого когда-то весело поливала свою ножку Скелет-Татьяна.

Азамат празднично схватил шланг, и из него хлынула вода, свежая и прохладная, сверкающая на солнце. Он стал радостно обливать и себя, и Скелета-Георгия, смывая не только грязь, но и усталость, страх, и всё то, что накопилось за эти тяжёлые дни. В этот момент Азамат был похож на ребёнка, не просто поливая Георгия, а широко и игриво размахивая шлангом.

— Ох, а что с Кириллом будет, а? Он же, бедный, всю ночь и утро мучился, искал вас, а сейчас ни за что не разбудишь ... — улыбаясь во весь рот, говорил Азамат, очень быстро брызгая водой себя, то Георгия; и сколько жизни было в его глазах, когда уже с мокрыми волосами, освежившись, он удовлетворённо бросил взгляд на небо. Знал бы Азамат, как он сейчас был похож на жителей Урарту из романа Бориса, устроив настоящий Вардавар у научно-исследовательского института.

Когда же Скелет-Георгий вошёл в лабораторную и увидел крепко спящего Кирилла, он лишь тихонько подошёл, присел на пол рядом с диваном и положил свой чёрный череп ему на плечо. И Георгий сидел так долго, не шевелясь, слушая его дыхание и оберегая его сон.

Глава 29. Летающие кости

Как же стремительно полетела Скелет‑Юлия на Екатерину Гусеву в коридоре этим утром, в тот самый миг, когда только‑только переступила порог школы, и воздух здесь ещё пах ночной прохладой, смешанной с привычным запахом мела и старых учебников.

Все четверо Скелетов вернулись в родную лабораторию задолго до полуночи. Они провели всю ночь с Кириллом и Азаматом, сплетали из разговоров, неловких извинений и тяжёлых признаний тонкую, но прочную нить.

— Азамат, ну простите меня, я просто… — Кирилл, сжимая в руке стаканчик с пивом, никак не мог найти нужные слова, которые смогли бы передать, как ему горько от того, что он толкнул Азамата.

— Кирилл, родной, ну ты чего? — громко и весело произнёс Азамат и сразу же, не раздумывая, обнял его, прижав к своему плечу так крепко, словно хотел передать через это объятие всю свою нехитрую, но надёжную мудрость, и его глаза сияли той самой добротой, которая не требует объяснений, не ждёт оправданий. - С этими оборванцами кто с ума бы не сошёл? – говорил он, бросая свои тёплые глаза на Скелетов. - То под пожар попадут в этом самом торговом центре, то сбегут бог знает куда… Ох, давно я вот так ночью не сидел… Не молодой уже …. Жаль, заранее бы знал что так вот соберёмся, такой бы плов вам сделал …

А уже ближе к утру, когда закончился этот своеобразный пир у маленького столика в лаборатории — с остатками бутербродов и пустыми бутылками пива, и бесконечными историями, которые то смешили, то заставляли сжиматься сердце, — Кирилл наконец полностью успокоился и с лёгким сердцем отпустил Скелетов в школу.

И какой же ажиотаж поднялся в школе имени Пушкина, когда четверо Скелетов шагнули в родные стены! Казалось, само здание вздрогнуло и проснулось, отзываясь на их появление. Многие школьники и школьницы встретили их восторженным гамом, они толпились вокруг Скелетов, не давая им проходу, набрасываясь с вопросами, смеясь, толкаясь локтями, стараясь хоть на секунду оказаться ближе. Они вели себя почти так же, как в тот день, когда Скелеты впервые вошли в школу в качестве звёздных Скелетиков из рекламы.

— Блин, Гоша, где вы были?! — кричал мальчишка, и его глаза горели от адреналина, ведь это же так прикольно — вернулись пропавшие!

— Тань, вы чё там делали на улицах? Напугали всех? Вас узнали хоть? — с энтузиазмом выкрикивали другие, и в их голосах слышалась почти зависть к тем приключениям, которые выпали на долю Скелетов.

Да, похоже, всех интересовало только одно: сколько людей в городе они напугали своим обугленным видом и узнали ли в них тех самых звёздных Скелетиков, которые когда‑то мелькали на экранах и плакатах.

Но среди этого шума была одна сцена, которая застыла вне суеты. Екатерина Гусева, стоя в коридоре, обнимала чёрный черепок Юлии так, как никогда раньше. В этом объятии не было ни учительской строгости, ни попытки что‑то исправить или объяснить, а только чистое, отчаянное желание удержать, защитить, вернуть то, что едва не было потеряно. И застыв в этом объятии, они оба совсем забыли, где находятся, забыли про гул голосов, про то, что на них смотрят. А смотрела почти вся школа — ученики, учителя, даже директор Семён Козловский, стоявший чуть в стороне, с тем самым своим фирменным багрянцем на щеках и лёгкой, чуть растерянной улыбкой, будто он сам не знал, радоваться ему или тревожиться.

— Екатерина Сергеевна, проститеее… — шептала Юлия, сильнее прижимаясь черепком к груди Гусевой, и её голосок дрожал от всех невысказанных страхов, боли и чувства вины.

— Что ты, Юлечка — нежно шептала в ответ Гусева. — Всё, всё!

А грудь Екатерины словно становилась горячее с каждой секундой, будто в ней разгорался тихий, но сильный огонь, и она прижимала черепок всё сильнее, пока перед её внутренним взором проносились воспоминания о Юлии — о её упрямстве, о её смелости, о её ранимости, о тех моментах, когда она, несмотря на всю свою броню, оставалась просто девочкой, которой нужна была поддержка; эти воспоминания мелькали, как кадры старой плёнки, один за другим, и каждый из них был бесценен. Юлия впитывала это тепло каждой своей дырочкой на черепе, каждым миллиметром металла, будто пыталась запомнить это ощущение навсегда, чтобы потом, когда снова вдруг станет холодно и страшно, доставать его из памяти.

А в это же время Черепаха‑Скелет начала дико летать по коридорам с самого утра, как и обычно. Её металлический панцирь всё ещё со свистом рассекал воздух, отскакивая от стен, а порой переворачивая стулья, заставляя всех, кто не успел спрятаться, вжиматься в углы. Поэтому вскоре большинству пришлось оторваться от сцены объятия Гусевой и Юлии, разбежаться по кабинетам и быстренько захлопнуть за собой двери.

— Эээм, щас Черепаха ударит… — бросил один из мальчиков, глядя на Гусеву с призывом последовать за ним, и не дожидаясь ответа, бросился прочь, едва не сбив с ног кого‑то из младших.

Но Гусева и Юлия всё стояли, замерев в объятии, дыша друг другом и совершенно наплевав на то, что Черепаха‑Скелет может их задеть. Черепаха‑Скелет несколько раз пронеслась в их сторону, но, как ни удивительно, ни разу их не задела. Один раз она пролетела так близко, что волосы Гусевой взметнулись в сторону, как от сильного ветра, настолько стремительно и мощно металлический панцирь просвистел буквально в сантиметрах от её головы. Но Гусева даже не дрогнула и не отвела взгляда, она была вся поглощена этим объятием, этим родным, бесценным черепком, который, казалось, действительно плакал ей в грудь.

В этот момент только немногие оставались в коридоре и наблюдали за этим объятием до конца, не боясь Черепахи‑Скелета. Из‑за угла выглядывали Ксюша Петрова, в глазах которой шла какая-то борьба, и Борис Макаров, которому Ксюша только что вернула его портфель. Обида за тот толчок Юлии всё ещё сидела в Ксюше глубоко, царапая изнутри. Но, ясно почувствовав издалека ту самую, прежнюю Юлию, Ксюша не выдержала. Она побежала, и в её груди билось одно‑единственное желание: обнять, сказать «я рада, что ты здесь».

— Юююллльь… — выкрикнула Ксюша.

И тут же, оторвавшись от груди Гусевой, Скелет‑Юлия буквально сорвалась с места и набросилась на Ксюшу, прижав её к своей металлической груди так крепко, что Ксюша задрожала всем телом, и тут же хлынули слёзы из её глаз от того, как сильно в этот миг схлестнулись в ней обида и радость. Слёзы капнули прямо в обугленные дырочки на груди Юлии, будто пытаясь заполнить собой каждую чёрную впадину, смыть с них следы той ярости, что когда‑то толкнула Юлию на тот жестокий поступок.

А Гусевой теперь оставалось только стоять и также ронять одну тихую слезу за другой, наблюдая эту картину перед собой.

— Прости, Ксюш, я вообще ничего не соображала, когда толкнула… — шептала Юлия, гладя голову Ксюши; её металлические пальцы едва касались волос Ксюшеньки.

— Да ничё, я так рада, что ты вернулась, — всхлипывая, отвечала Ксюша. Она не просто прижималась к Юлии, она будто дышала через каждую дырочку в её груди, вбирала в себя этот запах металла, гари и чего‑то неуловимо родного, что не могло исчезнуть даже под слоем копоти и стали. И с каждым вдохом её плечи опускались, напряжение уходило, и Ксюшенька согревалась изнутри.

А чуть дальше, совсем притаившись в полутени у стены, наблюдал за происходящим Вова Савельев. Но Вова стоял странно, слегка покачиваясь, будто пол под ним был не твёрдым покрытием школьного коридора, а палубой корабля в шторм. Его рука крепко вцепилась в стену. Губа и нос Вовы почти зажили после удара Черепахи‑Скелета, но он всё ещё стеснялся улыбаться, пока новые зубы не отросли.

Сейчас его усталые, влюблённые глаза чуть успокоились — в ту самую секунду, когда он впервые услышал голос Юлии в коридоре, а в следующую — увидел её. Но наблюдать за ней сейчас было трудно: за те дни, пока Юлии не было в школе, Вова совсем не спал, и теперь реальность расплывалась перед ним. Он едва различал Юлию, и едва удерживал себя на ногах, но не отходил, не прятался, не позволял себе закрыть глаза даже на мгновение — боялся, что, если моргнёт, она снова исчезнет.

Когда он этим утром пришёл в школу с красными от недосыпа глазами, в первые секунды возвращение Скелетов показалось ему галлюцинацией, и только когда он коснулся металлической руки Скелета‑Георгия, он наконец понял: это правда, Скелеты вернулись. И вернулась ЮЛИЯ!

Но сейчас его полуоткрытые глаза и измученное лицо говорили не просто о бессонных ночах — они словно хранили в себе целую прожитую жизнь, сжатую в эти несколько дней отсутствия Юлии. Если присмотреться к нему внимательнее, можно было увидеть в его чертах что‑то от человека, спасённого из огня: в нём ещё дрожали отголоски какого-то пережитого личного ужаса, но уже пробивалась робкая радость от того, что самое страшное позади. И это было правдой: для Вовы эти ночи стали настоящим кошмаром, растянувшимся будто на вечность.

В эти ночи, он метался в постели, переворачиваясь с боку на бок, будто боролся не с одеялом, а с самой темнотой, которая сжимала его со всех сторон. Его терзала одна и та же мысль: Юлия теперь так далеко, она ушла из школы и словно растворилась в огромной, равнодушной Москве, затерялась среди миллионов огней и тысяч улиц. Только представляя это, Вова вскакивал с постели, чувствуя, как холодный пот стекает по спине, и остро, почти физически ощущал это проклятое расстояние между своим тёплым, живым телом и её металлическим силуэтом, который мог находиться в десятках километров от него.

И хотя для Вовы Юлия давно перестала быть Скелетом, а только той самой девушкой с его рисунка, и той, что возникла перед ним в буфете, парящая среди вихря белых облаков, — это не спасало от боли. Каждый раз, закрывая глаза поздно ночью, он снова видел её такой: лёгкой, невесомой, улыбающейся ему сквозь облака. Он тянул руку куда‑то в темноту, к этим призрачным облакам, отчаянно пытаясь дотянуться до неё, и в ту же секунду реальность вонзалась в него, как острый нож: Юлия ушла. Она убежала из школы, и теперь между ними лежали стены, чужие квартиры, шумные улицы и целый мир, который ощущался непреодолимым.

В такие мгновения лицо Вовы беспомощно зарывалось в подушку, и ткань впитывала не только пот, но и безмолвные просьбы, обращённые к пустоте: «Вернись. Ты нужна мне прямо сейчас». Он сжимал подушку так, что пальцы немели, потом снова метался по кровати, переворачивался с боку на бок; а иногда он бил кулаком по постели от бессилия, от того, что не мог ни добежать до неё, ни позвать, ни удержать.

Потом, снова осознавая одно и тоже, что между ним и Юлией теперь могут лежать целые километры, он всё сильнее чувствовал, как тело уже отказывает ему: дыхание сбивалось, грудь сжимала невидимая рука, и каждый час в постели превращался в пытку. Он вставал, бесцельно бродил по тёмной комнате, натыкаясь на знакомые предметы, которые в темноте казались чужими и враждебными, но тоска и это проклятое чувство разлуки лишали его сил, и он снова падал на кровать, весь обессиленный. Изредка ему удавалось задремать на полчаса, но сон был не спасением, а новым испытанием: он просыпался от кошмаров — то видел Юлию, исчезающую в толпе, то снова переживал момент, когда Черепаха‑Скелет в очередной раз прилетала ему в нос.

А затем случилось совсем странное. Вова резко проснулся от очередного короткого полусна о Юлии, снова с чувством, что её нет, которое снова ударило в грудь, лишая кислорода, и в этот момент он вдруг ощутил, что на нём будто лежит огромная черепаха; и не Черепаха‑Скелет Юлии, а настоящая черепаха, да ещё и огромная, будто больше по размеру, чем он сам. Вова лежал на животе, уткнувшись лицом в подушку, и эта тяжесть черепахи давила ему на спину, на затылок, на плечи; она вдавливала его в простыню, будто хотела растворить его в матрасе, а быть может - стереть с лица земли. Вова словно чувствовал каждый миллиметр этой давящей массы, чувствовал огромный панцирь, с которым бороться бесполезно, уж тем более ему обессиленному. Вдавливаясь в простыню, Вова ощущал, будто эта черепаха соткана из его собственных мучительных мыслей о Юлии, из этой изнуряющей зависимости и ужасного чувства, что её нет рядом и уже и не может быть рядом. Чем сильнее черепаха давила его спину и затылок, тем больше Вова ощущал, что черепаха и есть виновница его нужды, его страха потерять то, чего у него и так не было; что само чувство нехватки Юлии исходит от этой огромной черепахи, которая лежит на нём и не даёт вздохнуть.

Затем Вова набрался последних сил и резко шевельнулся — и тут же, в одно мгновение, ощущение этой тяжести пропало. Оно исчезло так внезапно, будто кто‑то щёлкнул выключателем, и комната сразу стала светлее, а воздух легче. После этого Вова некоторое время сидел на краю кровати, обхватив голову руками, и пытался понять, что это было. Но разум, уставший от бесконечных поисков ответов, только кружил на месте, не находя опоры. Однако самое интересное было впереди.

Прошлой ночью состояние этой мучительной нужды в Юлии как раз дошло до своего пика, до той точки, когда тело уже не справлялось с напряжением. В какой‑то момент, снова лёжа в своих муках, Вова вдруг почувствовал, что его тело сдаётся, что вот‑вот с ним случится что‑то непоправимое. Его сердце билось так быстро, что, казалось, отсчитывало последние секунды: «Юлия должна появиться прямо сейчас, иначе нам конец». Каждая мысль о том, что она далеко, затеряна где‑то в огромной Москве, что он больше её не увидит, не прикоснётся к ней, только ускоряла этот бешеный ритм.

Тогда Вова почувствовал, что тело слабеет, начинает отключаться, будто батарейки сели, и мир вокруг медленно гаснет. И в этот момент, когда сердце билось уже не на шутку быстро, а рука снова тянулась куда‑то далеко, в воображаемые облака, где среди белых завитков будто пряталось личико Юлии, - мучения вдруг резко прекратились. Сердце Вовы вдруг успокоилось, чувство нужды испарилось. В следующую секунду его тело наполнилось чьим‑то тёплым, мягким, почти осязаемым присутствием. И наполнилось вдруг теплом и любовью. В эти секунды Вова лежал на боку, и успокоившись, закрыл глаза. Его дыхание выровнялось, стало глубже, спокойнее. Тогда внутренним взором он снова увидел огромную черепаху. Но теперь черепаха была чуть сбоку, и не давила, а словно обнимала его своими огромными лапками. Теперь она не ощущалась источником боли — она ощущалась источником той самой любви, того самого тепла, которого Вова так отчаянно жаждал. Это объятие, и нежное, и страстное, будто было тем самым, к чему он тянулся своей рукой сквозь облака. Черепаха обнимала всё крепче, и тело Вовы полностью расслабилось и сдалось, забыв даже о Юлии, и обо всём на свете. В этот миг Вове хотелось только одного — чтобы это огромное существо обнимало его ещё крепче, чтобы это чувство не исчезало. И черепаха обхватывала его всё сильнее, и разум Вовы, купаясь в этом успокоении, оставался уже совсем без мыслей. Тогда вдруг в своём сознании Вова услышал тихий, но отчётливый голос: «В тот момент, когда тебе кажется, что Юлия от тебя далеко, именно в этот момент она к тебе максимально близка. Она настолько близко, насколько это возможно: она лежит на тебе, обнимает тебя, прижимает к себе; ты ощущаешь, что Юлия бесконечно далека от тебя, в то время как она бесконечно к тебе близка».

Только эти слова пронеслись в голове Вовы, как он резко открыл глаза и резко шевельнулся — и тут же черепаха снова пропала, и все ощущения растворились. Вова лихорадочно ощупал руками постель и каждый угол, каждую складку одеяла, но никого не было, - только прохладная ткань, только тишина комнаты, только его собственное сбившееся дыхание. На лице Вовы застыл шок от того, как сильно это переживание походило на правду, как будто он на мгновение прикоснулся к какой‑то скрытой истине, которую не мог ни объяснить, ни забыть.

Он встал, быстро прошёл в ванную и брызнул в лицо холодной водой. Капли стекали по щекам, по шее, возвращая его в реальность, но даже после этого ощущение того, что только что произошло что‑то важное, не исчезало. Вернувшись в комнату, он заметил первый утренний свет, пробивавшийся сквозь занавески, и облака, плывущие по небу. Тогда он подошёл к окну, открыл его и высунул голову наружу, чтобы вдохнуть свежий утренний воздух. Приятный ветерок, пахнущий листвой ближайших деревьев, коснулся его кожи, и он чуть задержал дыхание, вбирая в себя этот запах, который вдруг показался ему запахом самой души Юлии.

Вова чуть поглядел на облака, а потом закрыл глаза, остро ощущая, как утренний свет ложится на его лицо. И тогда он задумался: огромная черепаха только что лежала рядом с ним, страстно обнимала его… и называла себя Юлией? Она сказала, что лежит на нём, а он в этот момент считает, что она где‑то далеко? Может, это обнимала его какая‑то внутренняя суть Юлии? Но почему он ощущал именно черепаху? И ведь это была настоящая черепаха, огромная, живая, а не Черепаха‑Скелет Юлии из школьных коридоров…

И так размышлял и размышлял Вова, глядя, как родная улица постепенно наполняется светом, как тени от домов становятся короче, как город просыпается, и не переставал дышать запахом ближайших ветвей, словно этот запах был нитью, связывающей его с Юлией. Его глаза, хоть и совершенно не понимали, что с ним произошло, но теперь были спокойны. Они словно прошли через ад этой бессонной ночи и вышли к свету, сохранив в себе тихую уверенность, что самое страшное уже позади.

А теперь же, стоя в школьном коридоре и глядя на то, как Скелет‑Юлия обнимает Ксюшу, Вова испытывал только тихую радость. Но он больше не мог удерживать себя здесь от головокружения. А в это же время, чуть сбоку, незаметно, за ним наблюдал Борис. На глазах у Бориса уже были очки, временные, взятые у матери, пока ему не купили новые, а на его лице, казалось, не было ни одного свободного места от пластырей. Борис объяснил в школе, что якобы, споткнувшись, здорово грохнулся на улице. Теперь оба, и Вова, и Борис, выглядели искалеченными: один — благодаря Черепахе‑Скелету, другой — благодаря Скелету‑Юлии. Но сейчас они стояли так, будто искалечены самой жизнью, до конца не понимая, за что и почему им пришлось пройти через всё это.

И теперь, этим утром, Борис наблюдал за Вовой, чувствуя, как по спине бегут мурашки от одного только вида его измученного состояния. При этом он и близко не представлял, что именно произошло с Вовой этой ночью, как и Вова близко не представлял, какую битву прошёл Борис со Скелетом-Юлией и сколько крови пролил об её металл.

И когда Вова тяжело отвернулся и, пошатываясь, зашагал в сторону туалета, чтобы там хоть на минуту остаться наедине с собой и чуть прийти в себя, Борис пошёл за ним. В туалете Борис собирался сказать Вове о том, что Юлия видела его рисунок, знает о его влюблённости, и что теперь пора подойти к ней и признаться в своих чувствах. И наплевать на то, что она Скелет, и наплевать на все мнения школы и всего мира.

Сидел Вова на грязном туалетном кафеле, облокотившись на стену, и ухо улавливало лишь знакомый звук капания воды. Но сейчас он ощущался необычно, как отсчитывание решающих секунд, будто сама судьба вела обратный отсчёт до чего-то неизбежного. Перед глазами Вовы уже плыло не так сильно, пелена головокружения понемногу рассеивалась, но вместо неё приходило что-то другое, куда более тяжёлое. С каждой секундой капание воды будто набирало громкость, разрасталось, и казалось, что оно специально даёт понять Вове: отсчёт и вправду идёт, и от него не спрятаться и не заткнуть уши. Вова закрыл глаза и попытался отстраниться, вытолкнуть этот звук из головы, - но нет, вода капала всё громче и настойчивее, и будто не снаружи и не в трубах, и даже не в ушах, а прямо в самом сознании. Постепенно Вова начал жмуриться, и даже боль в разбитых губах не мешала ему сжимать их, а вода уже звучала как гулкие удары колокола. И только в последний момент, когда уши уже не выдерживали этого нового и почти невыносимого испытания, вдруг звук исчез, будто кто-то резко повернул невидимый вентиль. В этой внезапной тишине послышался тихий, осторожный голос:

— Вов? Как ты?..

Открыв глаза, Вова увидел осторожно приближающуюся к нему фигуру Бориса. Вова не ответил, лишь слегка наклонил голову, а Борис присел рядом с ним, и так же прислонился к стене головой.

Теперь оба сидели с плечом к плечу, оба с покалеченными лицами, и стояла тишина между ними, почти осязаемая: казалось, они уже мысленно общались, передавая друг другу то, что невозможно было выразить вслух.

Затем Вова произнёс, глядя куда-то вдаль, сквозь грязные стены туалета:

— Борь, рисунок вернёшь?

И тут Борис ответил совсем спокойно, так же смотря в ту же самую даль, будто они вдвоём смотрели на один и тот же далёкий, едва различимый горизонт:

— Она у Юлии.

И в следующую секунду глаза Вовы плавно замерли, и вместе с ними замерла, казалось, сама тишина в туалете, будто превратилась в застывший лёд. Губы Вовы чуть задрожали и не смогли приоткрыться, чтобы задать тот единственный вопрос, который жёг язык, но Борису не нужно было слышать его: он прекрасно расслышал этот немой вопрос в замёрзшей тишине. Чуть вздохнув, он посмотрел на Вову, стараясь говорить так же спокойно:

— Вов, ты должен сказать ей! Она ждёт этого.

Тогда рука Вовы медленно достала из кармана помятый по краям листок. Пальцы, чуть дрожа, медленно развернули его, и на пожелтевшей бумаге проступило корявое изображение Юлии: половина лица была нарисована как череп, с резкими, угловатыми линиями, а другая половина как реальное человеческое лицо, с мягкими штрихами, будто художник боялся стереть эту хрупкую человечность одним неловким движением.

Глаза Вовы стали мокрыми; с опущенной головой, глядя на этот рисунок, он еле сдерживал свой голос и себя от подступающих слёз.

— Я столько раз пытался её нарисовать ... — слегка, будто сами слёзы кивали за него, Вова кивнул на листок в руке, как на доказательство той внутренней борьбы, которая была с ним столько дней и ночей; ведь на таких вот листках он боролся с самим собой: то разум выводил перед ним Скелета, то сердце рисовало лицо Юлии. Вова вздохнул на рисунок, произнеся: - И нарисовал в итоге.

И тогда губы Вовы чуть улыбнулись, но эта улыбка была от того, что подступающие слёзы уже не удалось сдержать, и они покатились по щекам, размывая границы между тем, что было на бумаге, и тем, что жило в его груди.

Борис смотрел на лицо Вовы, слышал его голос, и этого уже было достаточно, чтобы и у него начали подступать слёзы. Всё пережитое Вовой, его мучительная борьба и горькое, но такое честное понимание того, что он влюбился не в оболочку, не в робота-скелета, а в то, что жило внутри, охватило тело Бориса, как дрожь.

— Не вижу я в ней Скелета, — с чувством, повернув лицо к Борису, произнёс Вова, и его мокрые глаза смотрели так открыто, так беззащитно, что от этого взгляда хотелось одновременно обнять его и отвести взгляд, чтобы не мешать. — Наверно, теперь только её душу и видеть буду.

Борис не мог произнести ни слова: всё в нём дрожало от того, насколько чувства, стоявшие за этими словами, были осязаемыми и глубокими, и казалось, что одно неверное слово могло обрушить эту хрупкую исповедь.

Затем, Вова медленно встал, и в этом движении было что-то судьбоносное. Он как-то по-новому выпрямился, расправил плечи, и в этом жесте было не столько силы, сколько готовности принять последствия. Он подошёл к унитазу. В следующую секунду он медленно, но твёрдо оторвал свой листок пополам. Теперь в одной руке у него был кусок головы Юлии в виде черепа, в другой кусок головы в виде живого лица. Рука Вовы совершила следующий жест: она уверенно выкинула тот кусок бумаги, на котором была часть лица в виде черепа, - после чего Вова спустил воду.

Второй кусок листа он аккуратно сложил и убрал в карман. Повернувшись к Борису, который всё так же, почти окаменев, смотрел на него, продолжая сидеть, будто находясь под гипнозом от силы и искренности того, что только что произошло, Вова сказал твёрдо и без сомнений:

— Пусть она ждёт меня после уроков чуть подальше от двора, чтобы никто не видел.

Ах, какими полными были глазницы Юлии ... в них будто скопилось всё ожидание, вся надежда, вся та хрупкая вера, которую она изо всех сил старалась не расплескать. Это было здесь, недалеко от школы имени Пушкина, совсем близко к проезжей части, где асфальт ещё хранил дневное тепло, а воздух дрожал от гула машин и от чего-то куда более тихого, но не менее мощного — от напряжения, которое висело между Юлией и тем, что должно было вот-вот произойти.

Скелет-Юлия вместе со Скелетами Татьяной, Дмитрием и Георгием прогуливались здесь по её просьбе. Совсем недавно, перед окончанием уроков, Борис подошёл к ней и попросил подождать Вову именно тут. Он обещал, что Вова подойдёт, отведёт её в сторону и скажет то, что она сейчас жаждала услышать больше всего на свете.

И вот теперь Юлия не отрывала своих чёрных глазниц от листка в металлических пальцах — от рисунка Вовы. «Неужели это я?..» — словно шептали её глазницы. Пока она об этом спрашивала, ветер гулял сквозь её глазницы, как сама надежда; он ласкал её череп, словно подтверждая: «Да, да, это ты».

Скелеты Татьяна, Георгий и Дмитрий чувствовали, что Юлия сейчас где-то далеко, не здесь, не рядом с ними; они видели, как она старательно прячет от них какой-то листок, и что-то в этом жесте заставляло их держаться чуть поодаль и не подходить к ней вплотную. Сам ветерок, продолжая ласкать Юлию, в то же время будто вставал между Юлией и остальными Скелетами, будто не давая тем вмешаться.

Со стороны же четыре обугленных Скелета стояли у обочины, и их силуэты тонули в тенях, становясь то ли частью города, то ли его кошмаром. Их видели из окон проезжающих машин; водители, замечая эту картину, на секунду теряли нить реальности: кто-то вздрагивал, кто-то чуть сильнее сжимал руль, а один из водителей и вовсе подумал, что увидел чёрную смерть в девчачьем обличии, наверняка державшую в руке чью-то фотографию, чтобы разыскать и уничтожить.

Потом, в какой-то момент Скелет-Юлия медленно подняла свою чёрную металлическую руку с листком, и подняла так высоко, что на него наконец упал солнечный луч. В эту секунду Скелеты Татьяна, Георгий и Дмитрий, словно по воле судьбы, были так заняты своим разговором, уткнув черепа друг в друга, что не заметили этого жеста. Теперь Юлия стояла, словно памятник самой себе — или памятником чьим-то чувствам. Рисунок Вовы в этом луче сверкал так, как никогда раньше: линии, выведенные дрожащей рукой, будто налились светом, стали живыми. Чёрная рука Юлии тянулась вверх с такой силой, словно она хотела поднять этот листок над всем миром, чтобы его увидел каждый, - чтобы никто не смог сказать, что этого не было, что это неправда. И из-за этого зрелища теперь многие проезжающие машины чудом избегали аварий: водители замирали на секунду, ослеплённые одновременно солнцем и этой чёрной статуей девочки, тянущей руку к небу, - это было и пугающе, и красиво. Из одной машины детишки успели высунуть головы, чтобы рассмотреть это поближе, но тут же испуганно втянули их обратно; им показалось, что они увидели молодую ведьму из прошлого, которая вытянулась во весь рост, колдуя над природой, или, быть может, увидели памятник какой-то ведьме, которая от первого луча солнца превратилась в камень и простояла так здесь лет триста. Да уж, чего только не рождается в головах у детей.

Но Юлия действительно застыла с протянутой вверх рукой, и так, словно готова была стоять так вечно, пока рисунок сверкает, пока она видит его, пока солнечный луч никуда не делся.

Но солнечный луч всё же исчез — будто кто-то медленно опустил занавес, приглушая свет. И тогда Юлия, словно очнувшись от транса, опустила руку. Остальные Скелеты наконец оторвались от своего разговора и снова бросили взгляды вокруг, и на Юлию.

— Юль, ну ты чего нас сюда привела? — не выдержав, растерянно спросил Скелет-Дмитрий.

— Ещё ещё чуть-чуть постоим, пожалуйста. Мне так хорошо здесь, — ответила Юлия, пряча листок за металлической спиной, и в этом жесте было столько уязвимости, столько желания удержать момент ...

А в эту секунду, совсем недалеко, притаившись за ближайшей листвой, показались лица Бориса Макарова и Вовы Савельева. Они осторожно выглянули, и перед ними открылась вся картина: трое Скелетов стояли вплотную друг к другу, а чуть дальше, буквально в паре метров, стояла Юлия. Она оглядывалась вокруг намного чаще и лихорадочнее, чем остальные, и даже из-за листвы было заметно, как металлические руки и ноги Юлии легонько дрожат. Взволнованные и при этом невероятно нежные глаза Вовы тут же поймали Скелет-Юлию. А как только он заметил у неё в руках тот самый листочек, сердце его забилось так быстро, что, казалось, готово было вырваться из груди и полететь прямо к ней. Борис, заметив это, чуть улыбнулся лёгкой, успокаивающей улыбкой. Он взглянул на Вову и победно прошептал:

— Есть!

Но вместе с ускоренным сердцем ускорилось и дыхание Вовы, и он уже пытался унять дрожь, пытался найти опору, и его руки в отчаянии попытались опереться о мягкую листву; но, конечно, это не помогало, - листья гнулись, скользили, не держали.

— Вов, давай, она сейчас заметит нас, — добавил Борис, видя, как с каждым вдохом Вова пытается набраться смелости, как будто собирает её по крупицам из воздуха.

И тут же, как только Юлия бросила взгляд в сторону листвы, с невероятной скоростью и Вова и Борис опустили головы. Секунды потянулись, как резина, а потом они осторожно подняли головы:

— Фух, нет, не заметила! — выдохнул Вова.

— Вооовв, даваййййй! — сквозь зубы произнёс Борис уже прямо в ухо Вовы, пока тот пытался справиться с лёгкой дрожью в коленях. — Воооооов! — Борис бросил это уже настолько близко к уху, что Вову будто ударило током, и в груди всё сжалось от смеси страха и решимости, и он резко выпрямился, выдохнув всеми частями тела.

Но в этот же самый момент, вдруг по всей Москве раздался какой-то оглушительный звук. Он был таким резким и таким неожиданным, что сам воздух будто сгустился и подхваченный этим звуком, врезался в лица Бориса и Вовы, заставив их зажмуриться.

Борис тоже вскочил, и оба замерли у листвы, прислушиваясь, пытаясь понять, что происходит. Звук не прекращался, а напротив, с каждой секундой становился всё громче, и всё страшнее.

Скелеты тут же прижались друг к другу, будто этот звук проник в каждую дырочку на их костях, и будто парализовывал их. Теперь они стояли, сгруппировавшись, как будто пытались защитить друг друга от чего-то, чего пока ещё не могли ни увидеть, ни понять.

А потом послышались странные крики, резкие, почти истеричные, и в них послышалось много уродливого восторга:

— Ахаахаха, блин, Скелетов вижу, реально Скелетов вижу!

Это на огромной скорости ехала машина, и не просто ехала, а летела, почти разрывая воздух визгом шин и рёвом двигателя. В машине сидела группа молодых пьяных подростков. Главный из них, вцепившись в руль побелевшими пальцами, нажимал на сигнал со всей силой, развлекаясь и гогоча, представляя, как от одного его сигнала вся Москва раздвигается, уступая дорогу. Именно этот сигнал машины и был тем самым звуком. А тот, кто был за рулём, уже совсем не соображающий, полностью под властью алкоголя и собственной искажённой реальности, увидев чёрных Скелетов в одёжках и с париками, тут же решил, что они ему мерещатся; и потому он целенаправленно крутанул руль, выворачивая машину на тротуар, чтобы проверить, настоящие эти Скелеты или нет, - чтобы сбить их. Вот же веселье ...

— Реально Скелетов вижу, парни, вы тоже?! — продолжал орать подросток за рулём, и его голос, хриплый, истеричный, рвался сквозь открытое окно, смешиваясь с рёвом мотора.

И тут же дружки сзади, охваченные тем же безумием, начали в шоке и веселье и с животным смехом поддерживать его, выкрикивая, что видят то же самое, и что это самый крутой прикол в их жизни.

— Щяяяясс провериииммм! — крикнул отморозок за рулём.

Машина неслась на такой бешеной скорости, что казалось, она уже не касается асфальта, и звук сигнала, и крики, и маты — всё смешалось в один сплошной поток, который обрушился на город, на Вову, на Бориса и на Скелетов. Всё происходило за долю секунды, но эта доля растянулась в вечность.

Неподвижные глазницы Скелетов увидели, как нечто огромное, чёрное, сверкающее металлом и злобой, надвигается на них. Юлия за долю секунды вспомнила тот самый день в буфете, когда она предупреждала Вову держаться подальше от проезжей части, когда в её голосе звучала не просто осторожность, а предчувствие чего-то страшного.

Вова и Борис тем временем будто вросли в асфальт, а глаза их расширились так, что, казалось, могли вместить в себя весь ужас этого мгновения. Скелеты же всё ещё не могли пошевелиться, они стояли так, будто сама судьба пригвоздила их к этому тротуару. И, не имея век, не имея возможности закрыть глаза, они видели свой конец до последней секунды.

Рука Юлии успела сделать лишь одно движение — она сунула листок с рисунком Вовы между своими костями в области грудной клетки, чуть левее, туда, где у людей бьётся сердце. И теперь, вместо сердца, в груди Юлии развевался от ветра клочок бумаги. Её металлическая грудь чуть выдвинулась вперёд вместе с листком.

В последний миг чёрные металлические пальцы Скелетов соприкоснулись. Это было последнее ощущение, последнее прикосновение, прежде чем чернота навсегда поглотила их.

И послышался жуткий, оглушительный грохот, ударив по ушам. В следующую секунду, под уродливые крики подростков, в воздух взметнулись чёрные металлические кости. Металлические руки, ноги, черепа, уже не связанные друг с другом, выпорхнули так высоко, что их увидели тысячи человек из окон своих машин, из окон домов, из витрин магазинов. Кости, как зловещий, кошмарный салют, полетели так высоко, что, казалось, кружились в самом небе. И в эти секунды, четыре голых черепа, будто улыбаясь, танцевали там, в воздухе, словно издеваясь над жизнью и смертью.

Глаза Вовы, абсолютно неподвижные и остекленевшие, видели лишь эти порхающие кости где-то высоко над городом. Видели, как они кружатся, как играют с ветром и становятся частью неба. В тот же миг перед глазами Вовы пронёсся тот самый день, который вспомнила и Юлия в свой последний миг, — день в буфете, когда он, уродливо хихикая, пожелал ей разлететься по Москве, когда громко уверял её в металлическую спину, что не будет страдать от вины, если её кости разлетятся, что он не Понтий Пилат ... Теперь эти слова вернулись к нему. И тот же самый день пронёсся перед очками Бориса — он видел его так же ясно, как видел сейчас эти летящие в небе кости, и ужас осознания сковывал его, не давая вздохнуть.

А череп Юлии глядел на Вову из самых облаков — не из тех облаков, в которых он раньше видел её своим внутренним взором, а из зловещих, тяжёлых облаков. Уже без тела, черепок Юлии улыбался ему оттуда, будто на время замерев в этом небе и в этих облаках.

***

Черепашка-Юляся! Так звали её — хрупкую, утончённую, голубоглазую, светловолосую, невероятно красивую. Она училась в 153-й гимназии имени Пушкина, старом кирпичном здании с высокими окнами и облупившейся лепниной, которое ещё помнило довоенные времена. Каждое утро Юлия Хоменко шла своей красивой, воздушной походкой по улице Черновола, где по обочинам росли старые каштаны, а в воздухе витал запах свежего хлеба из маленькой пекарни на углу. В руках Юлия держала своё сокровище, свою самую большую привязанность и любовь — Черепаху. Это была обычная сухопутная черепаха, но для Юлии Хоменко она была очень особенной. Не раз Юлия уверяла в своей гимназии, что её Черепаха — самая быстрая на свете, и ни одна другая черепаха на свете с ней не сравнится по скорости. Чтобы доказать это, во дворе гимназии она часто клала черепаху на асфальт, наклонялась и шептала ей что-то с нежностью на смеси русского и украинского. И тогда черепаха действительно будто старалась идти быстрее, чем на это способна, и от этого выглядела неуклюже, путаясь в своих же лапках. И какой же смех стоял вокруг от этих представлений Юлии! Подростки толпились вокруг, щёлкали дешёвыми зажигалками и смеялись одному только её виду, тому, как она бережно клала черепаху на асфальт, будто той могло быть больно от резких движений, и как обращалась к ней словно с большим уважением, чем ко взрослым, ко многим преподавателям. К слову, многие из преподавателей смотрели на неё так же, как и подростки, — с каким-то сожалением в глазах, словно видели в её сути какую-то трагедию: «Не повезло Юлии быть такой; если не изменится, бог знает, как выживет в этом мире». Но как же над ней смеялись все подростки, девушки и парни, для которых Юлия была, мягко говоря, не повзрослевшей, странной. То и дело они пытались её оскорблять, задевать брошенными словечками, делая это уже настолько буднично, что теперь вся гимназия знала: не бросить пару «приятных» словечек вслед Юлии — значит вести себя странно. Все подростки знали, что отец Юлии был богатым человеком, он был депутатом верховного городского совета Украины, и поэтому они всё же старались быть осторожными в своих мелких издевательствах — они оставались устными именно по этой причине. Но уже который раз, даже получив в спину лёгкие толчки, Юлия возвращалась в гимназию как ни в чём не бывало, снова своей лёгкой, изящной походкой и с бесценным домашним питомцем в руках. Это заставляло всех чувствовать, как границы дозволенного раздвигаются. Может, она стесняется говорить родителям? А может, богатому отцу вообще не до неё?

— Эй, Черепашка-Юляся, я летом в США лечу потусовать, давай со мной, а? - как-то швырнул банку кока-колы в Юлию один из парней, главарь гимназической крутизны, по имени Никита. - Хотя, ахах, куда там тебя родители возят? В Европу? Ахах, да ты, по ходу, дальше Европы ничего не увидишь. Ты, по ходу, реально Черепашка по жизни.

— Если бы люди поумнее и порядочнее тебя не изобрели транспорт и самолёты, ты бы и до Европы за всю жизнь не дошагал бы, умник, — красиво, с поэтичным голоском ответила Юлия, прямо и изящно развернулась и зашагала дальше. Её коса, перевязанная простой голубой лентой — такой, какие продавали на стихийных рынках рядом с остановками, — качнулась, будто подчёркивая её независимость от всего этого шума.

Выходя из гимназии, Юлия отдалялась от здания в одиночестве, достойно держа и лаская свою черепаху и смотря куда-то вдаль. Ближайшая листва будто смотрела на неё с любовью и уважением, а противные гримасы подростков часто наблюдали за её лёгкой, такой грациозной осанкой, как раз когда она отдалялась. Оттуда, от хрупкой уходящей спины Юлии, от её неторопливых, плавных шагов, воздушно лилось такое достоинство и такая жизнь, которая была неведома им, словно каждый её день здесь был событием, а не обычными буднями, - будто, присутствуя здесь, она уже писала историю вместе со своей черепахой в руках.

Те подростки, что получали от неё ответы и попадали в тупик, всё больше невольно сжимали кулаки, чувствуя угрозу от одного только её присутствия, и будто вся их жизнь превращалась в искусственную, пустую программу, когда появлялась рядом эта Юляся А появлялась она всегда не одна: она всегда появлялась со всей окружающей природой, которая словно была на её стороне, и чувствуя, насколько Юлия ближе к реальности, словно дружит с ней, и девушки, и парни с каждым разом чуть уничтожались внутри, а ненависть всё копилась и копилась в них. И особенно это прослеживалось у Никиты; в его взгляде всё чаще мелькала не просто насмешка, а какая-то горькая обида на то, что есть в мире что-то, чего он не может ни высмеять, ни сломать.

И вот и настал тот день, когда Юлия оказалась сразу после учёбы зажата между десятью подростками. Двое из них были девушками. Большинство из тех, что преградили ей дорогу, были из так называемой группы Никиты, той самой гимназической «банды», что ходила по коридорам с широко раздвинутыми плечами. Они старались держать осанку так нарочито прямо, будто каждую секунду вели невидимую войну со стенами, с дверями кабинетов, с самим воздухом, словно при малейшем расслаблении их ждало что-то по-настоящему страшное. В их позах сквозила нелепая бравада, свойственная тем, кто отчаянно пытается казаться сильнее, чем есть. Казалось, даже перед Черепашкой в руке Юлии они проходили с напряжёнными мышцами и сжатыми кулаками, будто всерьёз опасались, что эта маленькая рептилия вдруг нанесёт им сокрушительный удар. А когда же они искусственно расслабляли тела, то казалось, что прикладывают к этому почти цирковые усилия, словно само расслабление было для них непозволительной роскошью.

И какого же было видеть на этом фоне Юлию, которая шла, словно не касаясь пола, без каких-либо резких движений, будто её шаги были частью какого-то древнего, плавного танца. Её коса, всё та же, с простой голубой лентой, чуть подрагивала при каждом движении, подчёркивая эту нездешнюю лёгкость.

И теперь, в злосчастный день она оказалась зажата этой группой во главе с Никитой, который столько времени копил в себе яд и теперь уже не мог его сдерживать. Конечно, страх перед богатым и влиятельным отцом Юлии никуда не делся, тень этого страха висела над ними, и именно поэтому Никита и придумал свой изощрённый план: он не станет трогать саму Юлию, он проедет по её Черепахе, размажет её по асфальту, уничтожит то самое дорогое, к чему Юлия так привязана. Ведь не зря она держала эту черепаху так бережно, словно в этих маленьких лапках и панцире заключалась вся её душа.

Теперь Юлия стояла в этом глухом местечке — в полудворе, полуулице, зажатом между старыми пятиэтажками с облупившейся штукатуркой и ржавыми балконами, — где по злой иронии судьбы не было ни одного прохожего. В этот день Юлия шла, особенно не думая о дороге, решив просто прогуляться, но перед ней внезапно вылетели эти десять подростков. Они были так рады, что она забрела именно сюда, в эту ловушку, что их глаза горели почти звериным азартом. Очень ловко они выхватили Черепаху из рук Юлии — она даже не успела осознать, как её сокровище оказалось в чужих, грубых пальцах.

Теперь Юлию держали за руки девушки, не давая ей сделать ни шагу. Их хватка была крепкой, но Юлия не кричала. В её молчании была сила, которую они не могли понять. Все десять горящих, уродливых глаз понимали, что Юлия не из тех, кто будет импульсивно кричать, кто будет умолять или унижаться. Глаза Юлии, глубокие, грустные, смотрели на эти лица не с ненавистью, а с каким-то бесконечным сожалением, - они молча просили не совершать этой глупости, не переступать черту. Один её взгляд, полный этого тихого укора, лишь распалял их, превращая в ещё более ярко выраженное «животное царство», как она сама могла бы это назвать. Но это животное царство было радо её тишине: она не закричит, никто не услышит, не будет проблем; их смелость подпитывалась именно её спокойствием.

Юлия стояла спокойно, пока чужие руки держали её, и ждала, что они задумают дальше.

— Верните Черепаху, я не заплачу, не надейтесь, — говорила Юлия ровным голосом. — Всё, игра окончилась, молодцы! Я изумлена, — добавляла она с тихой, почти незаметной иронией.

— Да не бойся, мы твои кости не переломаем, — послышался уродливый хохот.

В следующую секунду из-за угла появилась чёрная машина Гелендваген – символ той самой «крутости». Она медленно и плавно притормозила недалеко от Юлии.

С восхищением десятки глаз уставились на капот и колёса машины.

— Классный Гелик, а, Черепашка-Юляся? У папаши твоего такой же? - послышалось из окон машины. - А хотя ты же даже, блин, названий не знаешь. Только в черепахах разбираешься, ахах. Да не тряси там костями, ничё не будет.

— Это ты, похоже, костями трясёшь, — прозвучал спокойный, чуть более громкий голос Юлии. — Верните Черепаху по-хорошему.

— Ооо, парни, щас сама в черепаху превратится огромную и съест нас, ахах! — бросил один из подростков, пытаясь разрядить напряжение своим дешёвым юмором. — Слышь, Юль, да не бойся, мы сегодня в хорошем настроении, тебе повезло, жизнь тебе сегодня не испортим особо

— Вы для меня муравьи! - произнесла Юлия. - А муравьи не могут испортить жизнь человеку, как бы ни ползли под ногами.

— Хах. А не думала, что такой денёк настанет? Не думала о нас? — кривляясь и растягивая слова, бросила одна из девушек, пытаясь подражать каким-то киношным злодейкам.

— Человек в жизни о муравьях не думает всерьёз, — последовал спокойный ответ Юлии. — Те, что ползут по дому, не стоят даже взгляда.

И тут парень, в чьих руках была Черепаха Юлии, по едва заметному кивку Никиты, сидящего за рулём с каким-то особым, почти болезненным наслаждением и волнением, подошёл и положил Черепаху на землю, на холодный, шершавый асфальт. Панцирь черепахи тускло блеснул в последних лучах дня, словно прощаясь с теплом. И тут же все начали демонстративно раздвигаться, освобождая пространство.

— Вы вы что? — теперь наконец затрепетала Юлия и совершила резкие, почти судорожные движения.

Но тут же мальчишеские руки грубо придержали её, вцепившись в плечи.

И сразу же Юлия произнесла следующее — и на этот раз голос её зазвучал не как прежде: в нём не было ни иронии, ни той спокойной отстранённости, к которой все привыкли. Он был новым, чужим, словно прорвавшимся из самых глубин её существа: — Мою черепаху никто не смеет трогать!

Бросив эти слова в воздух, почему-то слишком литературно и слишком возвышенно, Юлия вдруг замерла, вся её поза стала неестественно неподвижной, а в глазах мелькнуло что-то такое, будто она на мгновение перестала видеть окружающий мир и заглянула внутрь себя — туда, где, казалось, сидел кто-то другой, более смелый и прямой. Лицо её чуть застыло, черты словно обострились, - в эту секунду она выглядела не как девочка. Но голос Никиты грубо разорвал этот момент: — Ну чё, литератор? Говоришь, быстрая черепаха? Самая скоростная? — ухмыльнулся он из окна машины. — Ну раз быстрая, то спасётся.

И с этими словами Никита начал демонстративно смотреть на черепаху, отсчитывая секунды взмахом руки.

- Никит — чуть дрожащими губами прошептала Юлия, и в этом шёпоте было не столько мольбы, сколько горького недоумения, будто она до последнего не верила, что он действительно способен на такое. — Если ты это сделаешь

— То что? — резко бросил Никита. — Папочке скажешь? А как докажешь, что это мы? Никак, ахах!

И с этими словами он нажал на газ. Двигатель взвыл и послышался мощный, наглый рёв. В последний миг Юлия громко, отчаянно крикнула: — Стой!

Но в ответ прилетел такой же громкий, нарочито небрежный голос Никиты: — Лады, не плачь. Такое бывает!

Когда машина тронулась с места и медленно, издевательски плавно начала приближаться к черепахе, лежавшей на асфальте, время будто раскололось на крошечные, невыносимо долгие мгновения. И в этот миг в Юлии что-то щёлкнуло — какая-то скрытая пружина, о существовании которой она, возможно, и сама не подозревала. Она вдруг смогла оттолкнуть от себя троих крепких подростков — двух девушек и одного парня — с такой силой, что это выглядело почти неестественно. Её руки, ещё секунду назад казавшиеся такими хрупкими, будто стали вдвое сильнее, и толчок вышел настолько резким, что подростки отлетели назад, широко раскрыв глаза и рты, словно не понимая, как это вообще возможно.

Они отлетели, едва удержавшись на ногах, и в эти секунды действительно почувствовали себя муравьями — мелкими, беспомощными, которых какая-то неведомая природная сила может раздавить одним лёгким движением. В их взглядах мелькнул не просто испуг, а что-то более глубокое — внезапное осознание собственной незначительности перед чем-то большим, перед чем-то, чего они не могли ни понять, ни контролировать.

В следующий момент Юлия бросилась к черепахе. Всё произошло в доли секунды — так быстро, что никто не успел осознать, как она преодолела это расстояние. Она успела схватить черепаху и прижать её к груди, инстинктивно защищая самое дорогое, прежде чем перед ней возникла стальная громада машины.

Никита, опьянённый собственной дерзостью, не успел осознать, что ситуация вышла из-под контроля, и не успел вовремя притормозить. Всё случилось слишком быстро: черепаха оказалась в руках Юлии, а через мгновение машина врезалась в неё. Юлия не успела отпрыгнуть, не хватило ни времени, ни пространства.

В следующую секунду её отбросило ударом, и она вместе с черепахой в руках тяжело приземлилась на землю. Подбородок Юлии ударился обо что-то острое и железное, о какую-то ржавую деталь, валявшуюся среди мусора, осколков битого стекла и опавших листьев, - это была какая-то старая запчасть от машины. Подбородок Юлии соприкоснулся с этой острой кромкой, и на коже мгновенно появилась длинная, глубокая царапина. Она выглядела так, будто лицо её на секунду раскололось надвое, и из этой тонкой линии тут же выступила алая кровь, медленно стекая вниз по коже.

Десятки шокированных глаз уставились на лежащую Юлию — особенно глаза Никиты за рулём, который только теперь резко и судорожно нажал на тормоз. В его взгляде не осталось ни бравады, ни насмешки — только холодный, липкий ужас, который приходит, когда понимаешь, что переступил черту и уже не можешь ничего исправить.

Юлия лежала на земле, всё ещё прижимая к себе черепаху, словно даже сейчас, теряя сознание, она хотела убедиться, что та в безопасности. Её дыхание стало тихим, прерывистым, а по подбородку медленно текла кровь, капая на асфальт, на старые листья.

Одна из девушек, стоявших неподалёку, первой заметила длинную царапину на подбородке. Она смотрела на неё с каким-то отстранённым ужасом, будто не могла поверить, что кровь — настоящая, что всё это происходит не в кино, а здесь, в их обычном, каком-то сером дворе.

И в этот момент, по злой иронии судьбы, из-за ближайших деревьев, где ещё сохранялись остатки зелёной листвы, выглянули двое полицейских — мужчина и женщина. Они прогуливались, о чём-то весело болтая. Увидев эту картину — Юлию на земле, подростков, застывших в нелепых позах, Никиту за рулём, — они в шоке остановились. Подростки, заметив полицейских, резко повернули головы, и их взгляды, как по команде, устремились к Никите. В этот миг прежнего Никиты уже не было, - на его месте сидел кто-то другой: дрожащий и мечтающий сузиться под рулём до размера черепахи Юлии.

— Уезжаем из этой проклятой страны, как только она очнётся! — кричала мать Юлии в стенах больницы, заставляя врачей с круглыми потрясёнными глазами смотреть на женщину.

Она металась из одного угла в другой, продолжая обвинять всю страну, всю гимназию, всех подростков-отморозков. Врачи, застывшие у дверей, не смели её останавливать, они лишь переглядывались и ждали, когда женщина выльет всю боль и злость.

Юлечка лежала в палате, не приходя в сознание, она словно провалилась в глубокий сон. Тяжёлых травм у неё не было, сотрясения мозга не выявили, только лёгкое ушибление плеча и та самая царапина на подбородке — тонкая, но глубокая, будто кто-то провёл по коже острым краем. Она, вероятно, осталась бы шрамом, но даже это не испортило бы её лица.

— Прошу вас, успокойтесь, ничего серьёзного не произошло, слава богу, она очнётся, — уверял врач, пытаясь обнять мать, но та ускользала из его рук.

Муж, тот самый депутат, стоял в стороне, в своём строгом костюме, и боялся подойти к жене, зная её характер, зная, что любое слово может стать искрой. Однажды он уже попытался вразумить её, сказать, что переезд — это не решение, но теперь понимал: случившееся стало последней каплей. Давнее желание уехать вспыхнуло с новой силой, и женщина уже знала, куда идти.

— Всё-всё, прямиком к сестричке в Москву! У неё квартира большая, и там как раз рядом Пушкинская школа! — повторяла она, будто эти слова были не планом, а заклинанием, способным защитить дочь от всего мира.

Прошло некоторое время, и в больнице уже сидел Никита. Он сжался на жёстком стуле в углу, хотел раствориться в серых стенах; глаза были широко раскрыты, как у испуганного котёнка.

Никита послушно вошёл в палату, едва взглянув на лежащую Юлию, а отец Юлии вышагивал позади него, и каждый его шаг отдавался в груди Никиты глухим ударом. Парень сел на стул и повесил голову.

Отец Юлии поставил ещё один стул прямо перед Никитой. Тот почувствовал, как дрожат его плечи, и ждал, что сейчас начнётся расплата, что этот богатый, круглолицый мужчина с суровыми чертами лица начнёт уничтожать его словами.

Но вместо этого отец Юлии подошёл к столу, где лежала черепашка Юлии. Он взял её, медленно прошёл к Никите и положил прямо на стул перед ним. Его толстый, грубый палец замер в воздухе, а потом опустился, указывая на черепашку.

— Молись этой черепахе, — произнёс он жёстко. — Молись ей, чтобы Юлия очнулась. Понял?

Лицо мужчины покраснело от того, что он изо всех сил сдерживал эмоции, не давая им вырваться наружу.

— Сиди и молись черепахе, чтобы с Юлечкой всё было в порядке, — повторил он, и его голос дрогнул лишь на мгновение, тут же снова став твёрдым.

Затем он медленно развернулся и аккуратно закрыл дверь.

Никита остался один на один с черепашкой. Теперь его глаза были прикованы к ней, и он боялся даже моргнуть, будто если отведёт взгляд, случится что-то непоправимое. Время тянулось бесконечно, и в этой тишине он начал замечать каждую мелочь: как едва заметно шевелятся лапки черепашки, как медленно поворачивается её голова. Лицо Никиты становилось всё бледнее, а в голове нарастала странная, почти физическая потребность просить, умолять, - и он начал молиться. Постепенно его тело само собой начало покачиваться, будто он пытался вложить в эти движения всю свою вину, весь свой страх. Он словно кланялся Черепахе перед собой.

— Прошу, Юлия, проснись, — произнёс он наконец вслух. - Прошу, проснись.

И в тот же миг на больничной койке что-то шевельнулось. Никита не заметил этого — он был загипнотизирован черепашкой, своими мольбами, своим отчаянием. Но Юлия уже двигалась. Она медленно приподнялась, села, спустила ноги с кровати. И только когда она полностью выпрямилась, Никита будто очнулся. Он почувствовал, как воздух в комнате стал ледяным, как по спине пробежал холодок, от которого волосы встали дыбом. Ему стало почему-то так жутко, что он не мог поднять глаза, не мог посмотреть туда, где только что лежала Юлия. Потом он задержал дыхание и медленно, будто каждое движение могло его уничтожить, начал поднимать взгляд. И тогда он увидел то, от чего его сердце пропустило удар, а кровь застыла в жилах.

У кровати не было Юлии. Там стоял Скелет! Его тёмные глазницы будто улыбались, чуть весело и чуть зловеще. И Никита вдруг ясно почувствовал: это и есть Юлия. Скелет сделал несколько шагов вперёд, и его шаги были точь-в-точь как у Юлии — лёгкие, изящные, почти воздушные. Никита вжался в стул, его тело сковал такой ужас, что он не мог даже закричать.

Скелет остановился прямо перед Никитой, глазницы жутко наклонились над ним, и тогда Скелет произнёс:

— Лады, не плачь. Такое бывает!

Это были те слова, что Никита услышал перед тем, как потерять сознание от шока, - да, это были слова самого Никиты, возвращённые ему!