Виктор Муравьёв
Общество анонимных проблем

Иногда самое страшное — не то, что ты говоришь. А то, что все остальные молча кивают.

Пролог

В сером казенном коридоре, где пахнет хлоркой, застарелой тоской и дешевым кофе из пластикового стаканчика, время течет иначе. Оно здесь не движется, а оседает – накипью на стенках чайника, пылью на фикусах в кадках, мертвым грузом в историях болезней. Анна привыкла считать, что работает не с людьми, а с их сломанными тенями. Она приходила сюда затемно, когда здание еще спало тяжелым медикаментозным сном, и уходила затемно, когда город за окнами кабинета зажигал свои фонари – нервные, желтые, похожие на зрачки перевозбужденного пациента.

В свои двадцать семь она умела то, чему не учат в ординатуре: слышать тишину. Ту самую, что повисает между словом «как вы себя чувствуете?» и криком, застрявшим в глотке. Она знала, что за глаза ее называют «куколкой» – за хрупкие запястья, гладкий пучок русых волос и слишком внимательный взгляд. Знали бы они, сколько стали нужно иметь внутри, чтобы каждый день прикасаться к чужому безумию и не сломаться самой.

Впрочем, начальству нужны были не стальные пружины души, а отчеты. Квартальные, годовые, ежемесячные. Бюрократические истуканы, которым приносили в жертву живую ткань психиатрии.

– Это не лечится бумажками, Виктор Павлович. – Анна стояла перед массивным столом заведующего, сжимая в пальцах тонкую папку. На столе, словно издевка, стояла фотография его внуков на солнечном пляже. Там была жизнь. Здесь – ее не было.

Главврач, мужчина с лицом, изъеденным куперозом и профессиональной усталостью, даже не поднял головы.

– Анечка. Солнце мое. Мне плевать, чем это лечится. Мне нужно, чтобы это отчитывалось. Ты понимаешь разницу? Мы здесь не санаторий с минеральными водами, мы – конвейер. На тебя повесили группу, ты должна дать цифры.

– Я не могу выписать Рязанцева. Он суицидален. Если я закрою его историю, завтра мы будем собирать его по кускам с рельсов.

– Рязанцев? – Виктор Павлович наконец оторвал взгляд от монитора и сощурился, цепко, по-хозяйски. – Тот самый, у которого путевка от профсоюза? Аня, его койко-место нужно «бесплатнику» с психозом из двадцать третьей палаты. Рязанцев уже месяц тут штаны просиживает. Поговори с ним по душам, пропиши эсциталопрам пожирнее и – гуд бай, май лав, гуд бай. Плакать будет – валерьянки накапай.

– Это не этично.

Тишина повисла в кабинете, густая и вязкая, как прошлогодний мед. Главврач медленно откинулся на спинку кресла, которое жалобно скрипнуло под его весом.

– Этично? – переспросил он тихо, почти ласково. – Ты знаешь, что неэтично? Когда твой сотрудник, которому я, между прочим, дал дорогу, начинает строить из себя святую инквизицию морали. У тебя оклад – пятьдесят тысяч. У меня – сто двадцать. За что, думаешь, я получаю эти деньги? За то, что я умею решать вопросы, которые такие умные девочки, как ты, создают. Ты либо часть системы, Аня, либо – ошибка системы.

Он снова уткнулся в монитор, давая понять, что аудиенция окончена.

– Я жду заявление «по собственному» до конца недели, – бросил он уже в спину, когда она повернулась к двери. – Или подпишешь обходной лист Рязанцева. Выбор за тобой. Свободна.

Коридор встретил ее той самой тишиной, которую она так хорошо понимала. Только теперь эта тишина была внутри нее. Звенящая, пустая.

Домой Анна летела не в маршрутке, а будто падала в глубокий, темный колодец вечера. Фонари били по глазам. Прохожие казались марионетками, дергающимися на нитях собственных неврозов. Дверь квартиры захлопнулась, отсекая мир.

Чайник. Чашка. Телефон в руке. Палец сам собой замер над иконкой с белой птицей.

Instagram. Там, за стеклянной дверью приложения, жили другие люди. Они красили губы помадой за пять тысяч, пили смузи на фоне закатов и учили «любить себя». Мир, где боль была эстетичной, а депрессия – модной.

– А если не врать? – прошептала она в пустоту кухни, где остывал нетронутый ужин. – Если говорить с ними на их языке, но о главном?

Она создала новый аккаунт. Долго думала над названием, перебирая сухие медицинские термины, но они казались фальшивкой. Пальцы сами напечатали: @tvoi_anonymnye_problemy.

В графе «Профиль» появилась строчка: Психолог. Без цензуры. Без очередей. Без казенных стен.

Первая фотография была не лица, а рук – тонких, сжимающих чашку того самого дешевого больничного кофе, только теперь снятого крупным планом в уютном домашнем свете.

И подпись:

«Сегодня меня попросили выбрать между этикой и отчетом. Я выбрала себя. Расскажите мне свою историю. Анонимно. Честно. Бесплатно. Здесь не лечат по шаблону. Здесь – слышат».

За окном мигнул и погас последний фонарь. Город провалился в сон, а на кухне зажгся экран смартфона – первый маяк в море чужого одиночества, которое она только что решилась назвать своим.

Глава 1: Пятеро в директе

Месяц пролетел как неделя в палате интенсивной терапии – быстро, бестолково и оставляя после себя смутное чувство, что ты ничего не успел.

Анна сидела на том же месте, на той же кухне, но мир за окном будто сдвинулся на полтона. Она больше не носила белый халат – теперь ее формой стали мягкие свитера крупной вязки и вечно сползающие с носа очки для чтения. Кофе в чашке остывал регулярно: телефон жил своей жизнью, вибрируя, попискивая, требуя внимания.

За месяц в директ пришли сорок семь человек. Из них двадцать три слились после первого же «здравствуйте». Еще двенадцать оказались коллекторами сексуальных фантазий, которые путали психолога с работницей телефона доверия для одиноких извращенцев. Двое матерились, потому что она не дала мгновенный рецепт на феназепам.

И пятеро – остались.

Они приходили ночью, как лунатики. Писали сбивчиво, длинными простынями текста без запятых, или наоборот – сухо, пунктиром, будто боялись, что слова заразны.

Первый случай она окрестила про себя «Муж на час». Никита, двадцать девять лет, системный администратор. По ночам он чинил серверы, а днем пытался починить брак, который разваливался быстрее, чем «Винда» без антивируса.

«Она говорит, что я ее не слышу. Я купил ей кольцо. Она говорит, что я холодный. Я принес цветы. Она сказала, что я дарю их, потому что в инструкции написано, а не потому что чувствую. А какие, блин, чувства, когда у тебя бд по ночам и аутсорс горит? Я правда не понимаю. Я делаю всё. Она уходит. Скажите, что делать».

Анна смотрела на экран и видела не взрослого мужика с валидолом в бардачке, а мальчика, которому в детстве не объяснили, что любовь – это не чек-лист. Она написала ему длинное сообщение про «языки любви» и про то, что иногда достаточно просто молча сидеть рядом, держа за руку, без всякого «потому что надо».

Никита замолчал на три дня. Анна решила, что спугнула. Но на четвертый день пришло: «Я попробовал. Просто сидеть. Она заплакала. Сказала, что ждала этого пять лет. Спасибо, док».

«Я не док», – поправила Анна. И улыбнулась в пустоту.

Второй случай был тоньше и страшнее. Марина, пятьдесят три года, учительница начальных классов на пенсии по инвалидности. Она писала идеальным русским языком, с отточиями и абзацами, и каждое ее слово было упаковано в вату вежливости, сквозь которую проступала черная дыра одиночества.

«Здравствуйте. Извините за беспокойство. Я понимаю, что у вас много работы. Вы, наверное, очень заняты. Я только спрошу коротко. У меня есть дочь. Она живет в другом городе. Звонит раз в месяц. Говорит, что я ее дущу. Я не душу. Я просто хочу слышать ее голос. Это ведь не много? Сегодня у меня был день рождения. Никто не позвонил. Даже она. Я сидела и думала: а если бы я умерла, они бы заметили? Только когда запах пойдет? Это нормально – так думать? Вы не думайте, я не суицидница, я просто… мне просто хочется, чтобы кто-нибудь спросил, как у меня дела. По-настоящему спросил. Не для галочки».

Анна читала это сообщение в час ночи, и у нее внутри что-то сжалось в тугой, болезненный узел. Она вспомнила Рязанцева, которого все-таки выписали. Вспомнила главврача. Вспомнила слова «койко-место нужно».

Она набрала ответ. А потом позвонила. Сама. Впервые.

– Алло? – голос в трубке был старческий, испуганный, будто Марина ждала, что сейчас ее начнут ругать.

– Марина, здравствуйте. Это Анна. Та, из инстаграма. С днем рождения. Как вы?

На том конце провода повисла такая тишина, что Анна услышала, как тикают ее настенные часы на кухне. А потом – всхлип. Короткий, сдавленный, сразу придушенный.

– Ой, да что вы, не надо… Я просто… это от счастья. Давно никто…

Они проговорили сорок минут. О погоде, о кошке, о том, какие нынче пошли дети в школах – жестокие, чужие. Анна слушала. Не лечила. Не ставила диагноз. Просто слушала.

Когда положила трубку, поняла: это и есть та самая тишина, которую она ловила в кабинете. Только теперь она не заканчивалась со звонком.

Дальше были еще трое.

Лена, двадцать два года, модель с обложки глянца, которая каждое утро смотрела в зеркало и видела не фотографию для журнала, а уродину с целлюлитом на бедрах и носом, который «невозможно выносить». Она писала под фото в купальнике, на которое подписчики ставили тысячи лайков: «Они думают, я крутая. А я думаю, как бы не сдохнуть от голода сегодня. Я не ем третий день. И все равно жирная. Это лечится?»

Сергей, сорок пять лет, бизнесмен с лицом уставшего бульдога на аватарке. В личке он признался, что уже полгода не может выйти из машины, припарковавшись у офиса. Сидит и смотрит на стеклянную дверь, за которой люди, подчиненные, встречи. А внутри – животный ужас, что он зайдет и все поймут: он пустой. Ни мыслей, ни идей, ни сил. Один большой ноль с кредиткой «платинум».

И Оля. Семнадцать лет. Школьница. Она прислала фотографию своих запястий в полосочку, но не глубоких, скорее кошачьих царапин. «Я просто хочу чувствовать хоть что-то. Понимаете? Когда режешь – больно. А когда больно – значит, я живая. А так – я стекло. Прозрачная. Меня нет. Скажите, это пройдет? Или мне уже пора к вам в психушку?»

Анна смотрела на это фото и чувствовала, как внутри закипает злость. Не на Олю. На мир, который довел ребенка до такого. На школу, где вместо психолога – ставка, занятая физруком. На родителей, которые думают, что айфон последней модели заменяет разговор.

К концу месяца она поняла две вещи.

Первая: она устала так, как не уставала в больнице. Потому что в больнице она была винтиком, а здесь стала мотором. Каждое сообщение отдавалось в ней живым током, заставляя сердце биться чаще, а мозг – искать слова, которых нет в учебниках.

Вторая: эти пятеро стали для нее важнее, чем все пациенты за последний год. Потому что они пришли не по направлению, а по зову. Они выбрали ее. Добровольно.

Идея пришла неожиданно, как удар дефибриллятора.

Анна сидела вечером на кухне, перечитывая переписки. Никита с его браком. Марина с ее кошкой и пустой квартирой. Лена с ее анорексией и миллионом лайков. Сергей, который боится выйти из машины. Оля, которая режет себя, чтобы почувствовать, что живет.

Пять человек. Пять разных миров. Одна боль.

Она закусила губу, покрутила в пальцах ручку. Потом открыла общий чат, который создала для них неделю назад – тихий, почти мертвый, где они изредка скидывали мемы и молчали.

«Ребят, – написала она. – У меня есть идея. Можете не отвечать сразу, подумайте».

Следующие десять минут она гипнотизировала экран, придумывая формулировку. Как сказать, чтобы не спугнуть? Чтобы не звучало как «митинги уставших психов» или «кружок кройки и шитья для ущербных»?

Она набрала сообщение, стерла. Набрала снова. Снова стерла.

В итоге пальцы сами напечатали:

«Давайте встретимся. Вживую. У меня дома. Посидим, поговорим. Не как доктор с пациентами, а как… ну, как люди. Чай, печеньки. Я понимаю, что страшно. Я тоже боюсь. Но мне кажется, нам есть что сказать друг другу. Что думаете?»

Телефон завибрировал почти сразу.

Никита: «Собрание анонимных психов? А чё, я за. Хуже, чем с женой дома сидеть, точно не будет».

Анна улыбнулась. Хороший мальчик. Защищается юмором.

Потом пришло от Лены: «А можно я не буду есть при всех? Я стесняюсь. Но прийти хочу. Очень».

Потом от Сергея: «Я из машины выйду только если вы гарантируете, что там не будет совещания».

Потом от Оли: «А если я разревусь? Это нормально?»

И последней – от Марины: «Девочка моя… я пирог испеку. Давно не пекла. Для кого печь-то? А тут есть для кого».

Анна смотрела на экран и чувствовала, как по спине бежит холодок. Не от страха. От предчувствия.

Она взяла телефон и напечатала в общий чат:

«Знаете, как это назовем? Не „психи“. Мы не психи. У нас просто… проблемы. Которые мы привыкли прятать. Давайте встречаться и не прятать. Хотя бы здесь. Это будет…»

Она задумалась на секунду. Пальцы замерли над экраном.

«…Общество анонимных проблем».

В комнате было тихо. Только холодильник гудел утробно, да где-то за стеной сосед включил музыку – глухой бас, ритм, на который хотелось дышать.

Анна посмотрела на пять аватарок в чате. Пять лиц. Пять историй болезни, у которых не было кода по МКБ-10, но была одна общая строка в диагнозе: им не с кем было поговорить.

Она выключила свет на кухне и долго сидела в темноте, глядя, как гаснет экран телефона. Где-то в глубине квартиры тикали часы. Отсчитывали время до первой встречи. До того момента, когда пять незнакомцев переступят порог ее дома и начнется то, чему нет названия в учебниках психиатрии.

Где-то в городе, в эту же секунду, Никита спорил с женой на кухне. Лена считала калории в стакане воды. Сергей сидел в припаркованной машине под окнами собственной квартиры и не мог выключить двигатель. Оля смотрела на свежие царапины и думала, наденет ли завтра кофту с длинным рукавом. А Марина достала с антресоли старую форму для кекса и вытерла с нее пыль.

Все они еще не знали, что суббота изменит их жизнь.

Но Анна знала.

Она чувствовала это кожей – тем самым нервным, обостренным чутьем, за которое главврач называл ее «слишком чувствительной для этой работы».

Слишком чувствительной?

Возможно.

Но именно чувствительность – та самая, которую нельзя вписать в отчет, – сейчас вела ее вперед. В темноту. К ним. К себе.

Глава 2: Стулья не спиной к двери

Суббота наступила со скоростью аварийного торможения – резко, скрежеща по нервам.

Анна перемыла посуду три раза. Переставила стулья на кухне так, чтобы никто не сидел спиной к двери – базовое правило безопасности для тревожных. Заварила два чайника: черный для бодрых, травяной для нервных. Купила три вида печенья, хотя Марина обещала пирог. Постелила на журнальный столик в гостиной чистую скатерть – ту самую, бабушкину, с вышивкой, которую берегла для особых случаев.

К семи вечера она сидела в кресле, одетая слишком официально для домашних посиделок, и гипнотизировала дверной звонок.

В 19:03 он не зазвонил. В 19:15 – тоже.

Телефон молчал.

Анна открыла общий чат. Сообщения читали. Последнее от Никиты в 18:45: «Выхожу, пробки». От Лены в 18:50: «Я накрасилась и снова стерла. Иду».

Остальные молчали, как партизаны на допросе.

В 19:23 раздался звонок – такой резкий, что Анна подпрыгнула в кресле.

На пороге стоял Никита. Высокий, сутулый, в растянутой толстовке с принтом «System of a Down» и с пакетом, из которого торчало горлышко бутылки вина. Он переминался с ноги на ногу, как подросток перед первой дискотекой.

– Привет. Я это… вино взял. На всякий случай. Для храбрости. Можно?

– Проходи, – Анна посторонилась, чувствуя, как от него волнами исходит нервная энергия, почти физически ощутимая. – Раздевайся. Я Анна.

– Знаю. – Он стянул кроссовки, едва не упав, потому что пытался сделать это на одной ноге. – Я ваши фото в инсте видел. Вы там симпатичнее, чем в жизни. Ой, блин, не так сказал. То есть вы в жизни тоже… Короче, заткнись, Никита.

Он зажмурился и выдохнул. Анна невольно улыбнулась.

– Со мной можно на «ты». И не парься, я понимаю, что первый раз всегда стрёмно. Проходи на кухню, я сейчас.

Она ждала, что следом зайдет Лена. Или Сергей. Или Оля с Мариной, возможно, встретились у подъезда и поднимутся вместе.

Но звонок больше не раздавался.

В 19:40 пришло сообщение от Лены: «Извините, я не могу. Я стою у подъезда, смотрю на домофон и не могу нажать. Мне страшно. Я пойду. Простите».

Анна хотела написать что-то ободряющее, но пальцы замерли. А что тут скажешь? «Давай, дави свой страх»? Она сама, сидя в кресле полчаса назад, думала о том же: а зачем они вообще придут? Кто она им? Чужой человек с дипломом, который просто меньше врёт, чем остальные.

Потом пришло от Марины: «Простите, дочка позвонила. Редкость. Я не могу не взять трубку. А если больше не позвонит? Я тут, дома. С вами мысленно. Пирог в духовке, передайте девочкам».

От Сергея – тишина. От Оли – тишина.

– Чего встала? – крикнул с кухни Никита. Он уже освоился, гремел чашками. – Иди сюда, пока я тут всё не перерыл. Чай сами будете разливать или мне налить?

Она зашла на кухню. Никита стоял у окна, крутил в руках заварочный чайник и смотрел на улицу.

– Значит, только я пришел, да? – спросил он без прежней бравады. – Из пятерых. Ну, дела.

– Ты пришел, – тихо сказала Анна. – Это уже много.

– Много? – он усмехнулся. – У меня жена дома сидит, молчит в стену. Я сбежал к тетке из инстаграма, чтобы поговорить о чувствах. И мы тут вдвоем. Цирк.

В дверь позвонили.

Они переглянулись. Анна пошла открывать.

На пороге стоял Сергей. Пятидесятилетний мужчина в дорогом пальто, с лицом человека, который только что пробежал марафон – мокрый лоб, расширенные зрачки, дрожащие руки. В руках он сжимал ключи от машины так, будто они были спасательным кругом.

– Я припарковался в семь пятнадцать, – выдохнул он. – Просидел в машине сорок минут. Думал, уеду. Не уехал. Это прогресс?

– Это подвиг, – Анна взяла его за локоть, чувствуя, как он дрожит. – Заходите. Никита уже там. Чай заваривает.

Сергей переступил порог и замер в прихожей, оглядываясь.

– У вас чисто, – сказал он с интонацией, с которой обычно говорят «у вас тут не заминировано».

– Спасибо, старалась.

– Я не про то. Я думал, у психологов бардак. Типа творческий беспорядок, понимаете? А у вас… как в операционной. Стерильно.

Анна почувствовала укол. В ее квартире было чисто, да. Потому что чистота – это единственное, что она могла контролировать, когда всё остальное летело в тартарары.

– Проходите, Сергей. Не стойте в дверях.

Они втроем собрались на кухне. Никита разлил чай. Сергей сел в угол, спиной к стене – Анна отметила это профессиональным взглядом. Военный в засаде. Выбирает позицию, чтобы видеть всех и контролировать вход.

Повисла тишина. Та самая, которую Анна так хорошо знала. Только теперь она не была диагностическим инструментом – она была реальной, осязаемой, заполняющей пространство между тремя незнакомцами, которые не знали, зачем они здесь.

– Ну и что дальше? – спросил Никита, грызя печенье. – Будем по кругу представляться? Здравствуйте, я алкоголик? Или как у вас это работает?

– Я не нарколог, – Анна улыбнулась. – И это не группа поддержки в классическом смысле. Я думала, мы просто поговорим. Познакомимся.

– О чем? – Сергей поднял глаза. В них была усталость и настороженность. – О проблемах? Мы все тут с проблемами. Дальше что? Поплачем вместе? Легче станет?

– Станет, – неожиданно для себя сказала Анна. – Если не плакать в одиночку.

Сергей хмыкнул, но промолчал.

Никита заерзал.

– Слушайте, а может, правда, давайте по-человечески? Я, например, Никита. У меня жена холодная, как холодильник «Саратов» семидесятого года выпуска, и я не знаю, как до нее достучаться. Я пробовал всё: подарки, цветы, помощь по дому. Она говорит – ты робот. А я не робот. Я просто не умею по-другому. Меня так воспитали: хочешь жить – умей шевелиться, а не нюни распускать. А теперь оказывается, что нюни – это и есть жизнь. И я в этом полный ноль.

Он выдохнул и замолчал. В комнате стало тихо.

Сергей смотрел на Никиту так, будто видел привидение.

– Я тоже, – вдруг сказал он. – Ноль. Только у меня не жена, у меня бизнес. Пятнадцать лет строил. Теперь боюсь зайти в офис. Стою у двери и думаю: а вдруг они увидят, что я ничего не умею? Что все эти годы я просто делал вид, а на самом деле… пустота. Один большой мыльный пузырь.

– И как вы? – спросила Анна тихо.

– Никак. Сижу в машине. Слушаю радио. Ем «Макдональдс» и ненавижу себя.

Никита вдруг рассмеялся. Коротко, нервно.

– Мы с вами, дядя Сережа, два сапога пара. Только вы в «Макдональдсе», а я на кухне с женой. Одинаково хреново.

Сергей дернул уголком губ – не то улыбнулся, не то скривился.

– И что нам делать, док? – спросил он, глядя на Анну. – Вы же специалист. Лечите.

Анна замерла. Вот оно. Момент, которого она боялась. В кабинете все было просто: пациент – диагноз – терапия. А здесь? Здесь сидели двое мужчин, которые только что раздеться друг перед другом, и ждали от нее чуда.

– Я не знаю, – сказала она честно.

Никита и Сергей переглянулись.

– В смысле – не знаете? – Никита отставил чашку. – Вы же психолог. Пси-хо-лог. Это ваша работа – знать.

– Моя работа – помогать искать ответы, а не раздавать их, – Анна почувствовала, как внутри закипает знакомая злость – та самая, что копилась в кабинете главврача. – Если я скажу вам сейчас: «Сергей, вам нужно к психотерапевту и на антидепрессанты, а вам, Никита, учиться эмпатии и купить книгу по семейной психологии» – вы пойдете и сделаете?

– Ну… наверное, – неуверенно сказал Никита.

– Не пойдете. Потому что вы и так это знаете. Вся информация есть в интернете. Вы пришли сюда не за рецептом. Вы пришли за тем, чтобы кто-то рядом с вами посидел в этой яме и не сбежал.

Тишина повисла тяжелая, как одеяло из мокрой шерсти.

Сергей первый отвел взгляд.

– Она права, – сказал он тихо. – Я был у троих специалистов. Все говорили одно и то же. Я слушал и кивал. А потом садился в машину и не мог завести двигатель.

– И что теперь? – Никита обвел руками кухню. – Вот это? Посиделки на кухне?

– А чем плохо? – вдруг раздалось от двери.

Все обернулись. В проеме стояла Лена. Бледная, в огромном свитере, который скрывал ее худобу, с глазами красными – то ли от ветра, то ли от слез. В руках она сжимала пачку сока.

– Я зашла. Стояла под дверью, слушала. Думала, может, уйти. А потом вы про яму сказали. – Она посмотрела на Анну. – Я тоже в яме. Можно я зайду? Только я есть не буду, ладно?

– Лена, – Анна встала. – Конечно, заходи. Ты молодец.

– Не молодец, – Лена прошла и села на краешек стула, подобрав под себя ноги. – Я трусиха. Но дома сидеть страшнее.

Никита вдруг встал и пододвинул ей чашку.

– Чай будешь? Он травяной. Там калорий ноль, я проверил.

Лена удивленно подняла глаза. Потом почти незаметно улыбнулась.

– Спасибо.

Они сидели вчетвером. Анна смотрела на них и чувствовала странное, почти забытое тепло. Не профессиональный интерес, не клиническую отстраненность, а что-то живое, пульсирующее между ними. Тонкую нить, которая начала сплетаться из слов, взглядов, неловких пауз.

– А где остальные? – спросила Лена, отхлебывая чай.

– Марина не пришла, дочка позвонила, – ответила Анна. – Оля… не знаю. Молчит.

– Я видел девчонку у подъезда, – вдруг сказал Сергей. – Когда заходил. Лет шестнадцати, в черном. Стояла и смотрела на окна. Я подумал – может, она? Но она как увидела меня, сразу ушла.

– Оля, – кивнула Анна. – Она писала, что боится.

– Боится, – эхом отозвалась Лена. – Я тоже боялась. До сих пор боюсь. Сижу и думаю: а вдруг вы все на меня посмотрите и поймете, какая я уродина?

– Лен, ты охренительно красивая, – выпалил Никита и сразу покраснел. – В смысле, objectively. Модель же. А в душе… ну, у всех тараканы.

– Объективно – это в зеркале, – Лена покачала головой. – А субъективно – я себя вижу по-другому. И никакие лайки не помогают.

– А что помогает? – спросил Сергей.

Лена задумалась.

– Не знаю. Может, когда не одна.

Они снова замолчали. Но тишина уже не давила. Она стала другой – рабочей, что ли. Как в операционной, когда самая сложная часть позади и остается только зашивать.

– Слушайте, – Никита вдруг оживился. – А давайте следующую встречу не здесь? Не в гостях у Анны? А то это как-то… ну, она ж нас лечит, а мы к ней домой. Неудобно.

– А где? – Лена пожала плечами. – В кафе? Я в кафе не могу. Там еда. И люди.

– У меня есть офис, – неожиданно сказал Сергей.

Все посмотрели на него.

– В смысле – офис? – переспросила Анна.

Сергей вздохнул, покрутил в пальцах салфетку.

– Двоюродный брат умер полгода назад. Оставил мне в наследство помещение. Договор аренды оплачен на год вперед, еще полгода осталось. А мне оно не нужно. Я туда захожу и… не могу. Там его вещи, документы. Он тоже с головой не дружил, между нами. Вены резал в молодости, потом вроде отпустило. А полгода назад – инфаркт. Прямо там, в офисе. Сидел за столом и упал. Нашли через три дня.

– Господи, – выдохнула Лена.

– Вот я и думаю: может, не зря он мне это оставил? Может, не для бизнеса? Там тихо, никого. Две комнаты, кухня маленькая, диван старый. Можно стол поставить, стулья. Не жилье, но для встреч – почему нет?

Никита присвистнул.

– Офис умершего родственника. Атмосферненько.

– Никита, – осадила его Анна.

– Да я ничего. Я за. Лишь бы не дома с женой молчать.

Лена задумчиво смотрела в окно.

– А можно я приду и просто посижу в углу? Если страшно станет?

– Можно, – кивнул Сергей. – Там углов много.

Анна смотрела на них и чувствовала, как в груди разрастается что-то большое, горячее, немного пугающее. Они говорили об офисе умершего человека, о страхах, о невозможности выйти из машины, о ненависти к своему отражению. И при этом в их голосах появилось то, чего не было час назад – надежда.

– Давайте запишем видео, – предложила она. – Для остальных. Расскажем про офис. Пусть знают, что есть вариант.

– Ага, – усмехнулся Никита. – «Общество анонимных проблем приглашает на собрание в помещение бывшего морга». Заманчиво.

– Никита!

– Молчу-молчу.

Она достала телефон, включила камеру. В кадр попали Никита с чашкой чая, Лена, кутающаяся в свитер, и Сергей, который впервые за вечер чуть расслабил плечи.

– Ребята, – Анна говорила в камеру, чувствуя себя немного нелепо. – Привет. Мы тут встретились. Нас четверо. Было страшно, но мы справились. Остальные – мы вас ждем. И есть предложение: следующая встреча пройдет в другом месте. У Сергея есть офис, там спокойно и никого. Если боитесь идти домой к незнакомому человеку – приходите туда. Будем рады всем. Даже если просто посидеть в углу и молчать.

– Добавь про адрес, – подсказал Сергей. – Я в чат скину.

– Да, адрес скинем отдельно. И время. Мы подумаем и напишем. В общем… не пропадайте.

Она остановила запись и отправила видео в общий чат.

Телефон пиликнул почти сразу – пришло сообщение от Оли: «Я видела видео. Я подумаю. Спасибо, что не ругаете».

Потом от Марины: «Девочки, мальчики, я с вами. В следующий раз приду. Обещаю. И пирог будет».

Никита хмыкнул, глядя в телефон.

– Слушайте, а ведь это правда странно, – сказал он вдруг. – Мы тут сидим, проблемы обсуждаем. А что нас вообще связывает? Ничего. Разные, как… ну, как пальцы на руке. И проблемы разные. У меня – жена, у Лены – зеркало, у Сергея – офис и машина, у той девчонки – порезы, у бабушки – одиночество. Что у нас общего? Ну, кроме того, что мы все немножко ку-ку?

Он постучал себя по голове и засмеялся, но смех вышел нервным.

Лена посмотрела на Анну.

– А правда. Это нормально – собирать таких разных? Мы же не группа по интересам. У нас интерес один – мы все несчастные. Это разве повод для дружбы?

Анна задумалась. Вопрос повис в воздухе, требуя ответа. Она могла бы сказать про эмпатию, про общую боль, про то, что горе не знает возраста и статуса. Но это были бы правильные слова. Книжные.

– Знаете, – сказала она медленно, – в психологии есть понятие «универсальность страдания». Это когда ты вдруг понимаешь, что не один такой урод, что другие тоже мучаются, и от этого становится легче. Но у нас, кажется, другое.

– А что? – спросил Сергей.

Анна посмотрела на них: на Никиту с его дурацкими принтами на толстовке, на Лену, которая так и не притронулась к еде, на Сергея, который все еще сидел спиной к стене, но уже не сжимал ключи так отчаянно.

– Нас объединяет не боль, – сказала она. – А то, что мы решили не молчать. Это и есть инновация. Понимаете? В мире, где все носят маски «у меня всё окей», мы решили их снять. Хотя бы здесь. Хотя бы друг перед другом.

– Красиво говорите, док, – улыбнулся Никита. – Прямо за душу берет.

– Я не док. Я Анна.

– Анна, – кивнул Сергей. – Тогда и мы без фамилий. Серега. Просто Серега.

– Лена.

– Никита.

Они чокнулись чашками, как бокалами с шампанским. За окном стемнело окончательно, и в отражении стекла Анна увидела их четверых – случайных людей, которые не должны были встретиться никогда, но встретились.

– До следующей встречи, – сказала она.

– До встречи в морге, – поправил Никита и получил подзатыльник от Лены – легкий, почти ласковый.

Они расходились по одному. Сергей ушел первый – сказал, что ему надо простоять в машине еще час, чтобы успокоиться, но теперь это почему-то не страшно. Лена долго обувалась в прихожей и на прощание вдруг быстро обняла Анну – порывисто, по-детски. Никита ушел последним, уже в дверях обернулся:

– Слушай, Ань. Ты это… спасибо. Я думал, хуже будет. А оказалось – лучше. Странно, да?

– Странно, – согласилась Анна.

Она закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. В квартире пахло чаем, чужими людьми и едва уловимой надеждой. На журнальном столике остались недопитые чашки и надкусанное печенье – Лена все-таки откусила кусочек, когда думала, что никто не видит.

Анна улыбнулась и пошла мыть посуду.

В чате висело видео. Под ним – десяток сообщений от тех, кто не пришел, но смотрел, читал, думал. И где-то глубоко внутри, под слоем усталости и сомнений, росло уверенное, теплое чувство: это работает.

Не так, как в учебнике. Не по протоколу. Но работает.

Глава 3: Репетиция спасения

Через неделю в офисе Сергея было тесно.

Анна вошла и замерла на пороге, пропуская за спиной Лену. Помещение оказалось совсем не похожим на «морг», как пошутил Никита. Это был старый советский кабинет, законсервированный во времени: дубовые панели на стенах, тяжелые шторы цвета бордо, массивный письменный стол в углу и стулья на гнутых ножках – такие сейчас продают на «Авито» как «винтаж», а раньше стояли во всех учреждениях.

Кто-то – видимо, Сергей – принес складные стулья и расставил их кругом. В центре стоял низкий журнальный столик с чайником, одноразовыми стаканчиками и тремя пачками печенья. Горел торшер – старый, с бахромой, дающий теплый желтый свет, от которого сразу становилось уютнее.

– Ничего себе, – Лена оглядывалась, стягивая огромный шарф, в который была замотана по самые глаза. – Здесь как в кино.

– В кино про что? – спросил Никита, входя следом. – Про вампиров?

– Про тебя, – огрызнулась Лена, но без злости. За неделю в общем чате они успели перетереть все: от мемов до серьезных разговоров в три часа ночи. Она уже не шарахалась от его дурацких шуток, а он перестал извиняться за каждое слово.

Сергей стоял у окна, спиной к стене – привычка, от которой не избавиться за одну встречу. Но сегодня он не сжимал ключи. Сегодня он даже улыбнулся, когда вошла Марина.

Марина пришла с пирогом. Настоящим, в старой форме для кекса, прикрытым полотенцем с вышитыми петухами. Она была в вязаном жилете поверх блузки, с аккуратной завивкой и с таким выражением лица, будто идет на родительское собрание к любимому внуку.

– Здравствуйте, мои хорошие, – сказала она, оглядывая компанию. – А где тут кухня? Я пирог порежу. Яблочный, по маминому рецепту. Никита, мальчик мой, помоги бабушке.

Никита, которого в жизни никто не называл «мальчик мой», кроме жены, да и то с другим оттенком, вдруг засмущался и пошел помогать.

Оля пришла последней. Она возникла в дверях неслышно, как тень, в своем неизменном черном балахоне с длинными рукавами. Волосы закрывали лицо. Она смотрела в пол, сжимая лямку рюкзака так, что побелели костяшки.

– Заходи, – Анна подошла к ней, не делая резких движений. – Мы рады, что ты пришла.

Оля подняла глаза – на секунду, ровно настолько, чтобы встретиться взглядом и снова уткнуться в пол.

– Я могу сесть в углу?

– Можешь. Вон там, у окна, есть кресло. Старое, но удобное.

Оля скользнула в угол и исчезла – растворилась в темноте за торшером, оставив только белые пальцы, сжимающие край рюкзака.

Всего собралось семеро.

Анна насчитала: Никита, Лена, Сергей, Марина, Оля, она сама. И еще один – мужчина лет сорока, которого привел Сергей. Представился Димой, сказал, что «похоронил бизнес, жену и себя заодно, но в какой последовательности – уже не помнит». Сидел молча, пил чай и слушал.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.