# Сквозь пелену веков

Ада Феррон

Уитби. Город, где камни помнят запах гари, а туман скрывает лица мертвецов.

Здесь серебро амулетов хранит то, что стоило оставить в пепле. В коридорах, пропахших старым железом, каждый шаг ведет в ловушку, расставленную слишком давно. Чужая воля сильнее клятв, а детский крик, затерянный в реве костра, до сих пор эхом разносится над скалами.

Здесь многое – не то, чем кажется. За безумием прячется пророчество, в тишине конюшни зреет то, чему нет названия, а возвращение с войны приносит в дом лишь холод, который не разогнать ни одному камину. Тот, на чьих плечах лежит Долг, обязан исполнить предначертанное. Иначе сама земля разверзнется, чтобы поглотить тех, кто посмел нарушить ритуал. Кровь должна вернуться в землю, чтобы пепел наконец остыл.

Никто не принадлежит себе, и никто не уйдет живым, пока расчет не будет окончен. Старая игра продолжается, и каждый в ней – лишь пешка. Всё было верно рассчитано. С самого начала. Она – его ведьма, Он – её палач. Испокон веков…

## Глава 1

### Пролог

1698 г.

Костер горел, взмывая ввысь столбы дыма и пепла. Толпа ликовала. Отовсюду были слышны крики зевак:

– Сжечь ведьму!

– Гори, нечистая, во имя Господа!

– Тебе не место среди людей!

И другие оскорбления, полные желчи и презрения. Одни люди радовались тому, что мир избавится от очередной скверны, другие – захватывающему зрелищу человека, объятого пламенем. Сквозь дым уже был слабо виден силуэт женщины. Гудение костра становилось всё громче, он словно поглощал выкрики людей, превращая мир в сплошную стену жара. Языки пламени нещадно подбирались к её ногам и грязному поношенному платью. Женщина не издавала ни звука, чем ещё больше раззадоривала толпу и убеждала её в своей виновности. Всё больше и больше обвинений выкрикивалось в её адрес.

В одночасье люди будто сошли с ума, наслаждаясь казнью и получая от неё удовольствие. В этом неистовом рёве толпы никто не обращал внимания на маленькую девочку в поношенном голубеньком платьице и белом чепчике, одиноко стоящую с краю. Элеонора – так звали девочку – неотрывно смотрела на костёр, на котором горела её мать. По её лицу струйками бежали горькие слёзы. В своих маленьких ручках она до боли сжимала медальон в виде серебряного дракона, зажавшего в своих лапах ярко-зелёный изумруд. Металл холодил детскую кожу, будто пытаясь забрать часть того жара, что ревел впереди. Этот медальон передала ей бабушка перед своею смертью. Её губы безостановочно шевелились, со стороны могло показаться, что она возносит молитву за упокоение грешной души ведьмы, но это было не так. Элеонора произносила волшебные слова, к которым её с раннего детства приучала бабушка. Она хотела хоть как-то облегчить последние минуты жизни матери.

Видя сквозь пламя и застилающие глаза слёзы старания своей дочери, женщина из последних сил старалась молчать и не показать своей маленькой девочке, насколько ей на самом деле больно и страшно. Воздух вокруг стал тяжёлым и удушливым. Она надеялась и молилась про себя, чтобы Господь сжалился и позволил ей задохнуться от дыма костра прежде, чем она не сможет больше сдерживать крик боли. Она не могла позволить, чтобы её маленькая Элеонора усомнилась в силе своего духа.

Заклинание действовало. Об этом свидетельствовало то, что камень, инкрустированный в медальон, источал слабое зелёное свечение, но сил маленькой девочки было явно недостаточно, чтобы полностью избавить женщину от мучений. Палач, наблюдавший за процессом казни и стоящий в непосредственной близости от костра, видел, куда смотрит его жертва. Осторожно, чтобы никто не заметил, он зашёл за пелену дыма и смога. В воздухе уже начал улавливаться тошнотворный запах горящей плоти. Достаточно громко для женщины, но достаточно тихо для всех остальных он произнёс:

– Могу помочь и облегчить твои страдания, секундная боль – ничто по сравнению с болью от пламени…

Собрав свои последние силы и еле удерживаясь от крика, женщина ответила: – Нет… Денег… Некому… Платить…

– И не надо! – отрезал он. – Я же всё вижу: кто виновен, а кто нет. Но я не закон, а лишь его исполнитель. Замолви за меня слово там, перед Всевышним – это и будет платой. Если согласна – кивни.

– Спасибо, – слабо, едва заметно кивнув, прошептала женщина.

– Я позабочусь о твоей дочери… – услышала она, и в это мгновение её глаза распахнулись в немом ужасе. Она хотела что-то крикнуть, её взгляд метнулся в сторону палача, но в ту же секунду точным ударом со спины прямо в сердце он вонзил в неё кинжал, прикреплённый к длинному древку. Осторожно оглядевшись по сторонам и убедившись, что никто ничего не заметил, он аккуратно спрятал его. Со стороны казалось, что женщина просто потеряла сознание или, наконец, задохнулась в удушающем мареве. В тот самый миг, когда сталь коснулась сердца матери, ярко-зелёный изумруд в руках Элеоноры болезненно вспыхнул и тут же погас, превратившись в холодный, мёртвый камень. Связь оборвалась.

Спустя непродолжительное время, поняв, что никакого зрелища толком не предстоит, толпа понемногу начала редеть. Все расходились каждый по своим делам, обсуждая только что произошедшую казнь. Видя это, палач подозвал своего сына и наказал тому сбегать домой и передать записку их экономке миссис Корнхилл. Записка была следующего содержания:

«Сегодня на площади у мистера Файндлера видел прекрасные свежие булочки, приходите скорее, пока их все не раскупили».

Передав записку, он принялся ждать, издалека наблюдая за девочкой, которая уже во весь голос рыдала, стоя на коленях перед догорающим костром. Чёрные хлопья пепла оседали на её голубеньком платье, смешиваясь с грязью и слезами. Ждать пришлось недолго – примерно полчаса спустя на площадь въехала повозка, которой управлял муж миссис Корнхилл. Немолодого вида женщина, проворно соскочив с неё, направилась было в сторону лавки мистера Файндлера, но резко затормозила на полпути. Крутанувшись вокруг себя, она подбежала к девочке, которая всё ещё стояла на коленях и плакала. Опустившись рядом и обняв её, женщина принялась всячески успокаивать и убаюкивать несчастную малютку. До палача отчётливо доносились слова девочки вперемешку с рыданиями и завываниями. Малышка повторяла одну единственную фразу, периодически срываясь на крик: – Она не виновна! НЕ ВИНОВНА!!!!!! НЕ ВИНОВНА! Это я, ЭТО ВСЁ Я… Это я должна быть ТАМ!.. Я ДОЛЖНА!.. НЕ ОНА…! НЕ ВИНОВНА…!!!! Палач лишь надеялся, что прохожие зеваки не особо обратят внимание на маленькую девочку и на то, что она выкрикивала, списав всё на ужас от произошедшей казни. Спустя непродолжительное время девочка успокоилась и, казалось, даже уснула на груди у экономки. Палач тоже расслабился и даже выдохнул, но, как оказалось – зазря. Спустя несколько мгновений девочка, резко подскочив и оттолкнув от себя пожилую женщину, бросилась бежать в сторону пепелища, которое осталось после костра. Площадь содрогнулась от дикого, нечеловеческого вопля:

– МА-А-А-А-МА! МАМА!!!! МАМОЧКА!!!!! – выл ребёнок, пытаясь пробраться к тому, что осталось от матери среди тлеющих углей. Тут даже у палача не выдержали нервы. На глаза навернулись так давно позабытые им слёзы, и он, дёрнувшись, хотел уже было подхватить ребёнка, но его опередил муж миссис Корнхилл. Вместе с женой они усадили девочку в повозку и двинулись в сторону дома, увозя её подальше от места казни и напрочь позабыв о булочках.

«Всё правильно. Всё верно рассчитал. Так и должно было быть!» – думал палач, собирая свои вещи.

На сегодня его работа была закончена.

## Глава 2

### Тени прошлого


1704 г.

Небо над скалистыми берегами Уитби налилось тяжелым, сумеречным свинцом. Осенние тучи, разбухшие от ледяной влаги, ползли так низко, что, казалось, вот-вот зацепятся за острые, как иглы, пики церквей, возвышавшихся над городом. В воздухе висела липкая, осязаемая сырость – предвестник той самой затяжной грозы, которая приносит с собой не очищение, а лишь холод и долгую, непроглядную тьму. Каждая капля, еще не упавшая на землю, замирала в пространстве недобрым предчувствием, будто сама природа затаила дыхание перед чем-то зловещим и неотвратимым.

Владения семьи Дженкерсонов стояли на самом отшибе города, там, где городские мостовые обрывались, уступая место вязкой грязи и серому вереску. Они казались случайным наростом на теле угрюмых скал. Их окружал старый каменный забор, за десятилетия настолько поросший мхом и терновником, что в некоторых местах из-под зелени лишь изредка проглядывал серый, холодный камень. Колючих зарослей было настолько много, что даже луч солнца не всегда мог пробиться сквозь эти дебри. Сразу за этой глухой стеной, словно в заточении, застыло безмолвное поле «Перуанского солнца». Огромные, почерневшие от влаги цветы не тянулись к небу – они стояли, понуро склонив тяжелые головы к земле, будто тысячи немых свидетелей, принесших обет вечного молчания. В народе их называли цветами солнца, но здесь, под свинцовым небом Уитби, они казались армией теней, знающих слишком много тайн этой проклятой земли. Люди обходили это место стороной, крестясь; здесь жил закон, который источал запах крови и старого железа.

Сам дом – массивный и угрюмый, сложенный из грубого камня – казался частью этой скалистой серой местности. Внутри, за тяжелой дубовой дверью, время было настолько густым, что казалось: протяни руку – и ты сможешь ухватить этот миг. Здесь пахло старым воском, прогорклым маслом и выделанной кожей.

Элеонора замерла у высокого узкого окна второго этажа. Она смотрела через него, но мысли ее были далеко отсюда – в том дне, когда в воздухе кружил пепел. Метла, зажатая в ее руках, казалась случайным, забытым предметом. Вокруг стояла давящая звенящая тишина, нарушаемая лишь надсадным скрипом железного флюгера на крыше, раскачиваемого ветром.

Мгновение спустя эта тишина разлетелась вдребезги…

– «Элеонора, чтоб тебя! Опять ты застыла, точно каменное изваяние?!» – резкий голос миссис Корнхилл взорвал холл.

Вздрогнув, девушка медленно моргнула, чтобы вернуться в реальность и сбросить с себя оцепенение, в котором пребывала. Она вдруг почувствовала, как тяжесть настоящего вновь ложится на ее хрупкие плечи. Тучная экономка вышла из тени коридора, недовольно поджимая губы, но в глубине ее глаз мелькнула тень почти материнской любви. Да, она любила эту девочку как собственную дочь, но никогда бы в этом не призналась. Для нее Элеонора была хрупким сосудом, наполненным опасной, разрушительной силой, которая способна как вознести их до небес, так и превратить в горсть пепла. Она одновременно боялась и любила это дитя, помня тот день на городской площади, когда сама Судьба свела их вместе, помня тот крик ребенка… Она знала лишь одно: что бы ни случилось в будущем, за эту девочку она ответит перед Всевышним, чего бы ей это ни стоило.

– «Очнись, девка! Ступени у главного входа совсем развезло, не хватало еще, чтобы хозяин или молодой Филипп принесли эту жижу в дом. Живо на крыльцо! Выметай все, пока ливень не припустил, не то вымокнешь до нитки, а лечить тебя мне недосуг. Да поживее, пока мистер Дженкерсон не вернулся!»

Элеонора ничего не ответила. Она лишь крепче сжала метлу, метнув в экономку колючий взгляд, полный обиды, и направилась по ступеням вниз к выходу из дома. Когда она распахнула тяжелую дверь, то едва не столкнулась с Итаном, который, наоборот, собирался войти. Сын миссис Корнхилл был крепким и рослым юношей, в котором уже не было той детской неловкости, которая еще присуща мальчишкам его возраста – а он был всего на два года старше Элеоноры, – только спокойная уверенность конюха, знающего цену себе и своему труду. Все девушки в округе и даже некоторые женщины старались обратить его внимание на себя, но Итан оставался для них непреступной и молчаливой скалой. Но у любой скалы есть слабое место.

– «Элеонора? – сказал он глухим, лишенным красок голосом, поставив ведро с ледяной водой на порог. Звук железа о камень заставил девушку вздрогнуть. – Прости, я не хотел тебя пугать».

– «Все нормально, Итан. Твоя матушка велела мне подмести парадный вход, позволь мне, пожалуйста, пройти!» – от её голоса повеяло таким холодом, что Итан невольно поёжился. Элеонора вопросительно изогнула бровь, глядя на него снизу вверх.

Парень замер, желваки на его лице заходили ходуном, а кулаки сжались так сильно, что костяшки побелели от напряжения. Он стоял перед ней в дверном проёме, широко расставив ноги и загораживая собой проход.

– «Отдай метлу, – выдохнул он, и в этом приказе было больше отчаянной просьбы, чем силы. – Ветер шальной, тебя с ног собьёт. Я сам всё вычищу, иди в дом, пока не замёрзла!»

– «Я справлюсь, Итан», – отрезала она, пытаясь протиснуться мимо него, но он не шелохнулся.

– «Да что ты вцепилась в эту палку, будто она может тебя защитить?! – в его голосе прорезалась та самая жёсткость, с которой он обычно усмирял самых непокорных лошадей в конюшне. – Думаешь, я не вижу, ради чего ты туда рвёшься? Я видел его только что, Элеонора. Там, в дальнем конце сада, у старой беседки. Филипп стоит и смотрит на пустоши, словно ждёт кого-то. Только не тебя он ждёт!»

– «Забудь про него, Элеонора, – Итан резко достал из кармана ярко-красное яблоко и почти силой вложил в её ладонь, словно это был единственный способ удержать её на месте. – На. Ешь. И не смотри в ту сторону. Завтра ярмарка на площади… Пойдём со мной? Я ведь… я за домом скамью починил, я всё сделаю, как ты захочешь. Куплю тебе ленту. Алую, самую дорогую, под цвет твоих губ. Только позволь мне это сделать, Элеонора. Позволь мне купить тебе эту ленту…»

В его голосе, обычно уверенном и грубом, сейчас звучала такая отчаянная, почти детская надежда, что Элеоноре на миг стало не по себе. Он не просто предлагал подарок – он предлагал ей себя, свою защиту и тот простой, ясный мир, в котором не было места тайнам, а был лишь покой.

Элеонора медленно забрала яблоко, чувствуя его неуместную теплоту, и тут же спрятала руку в глубокий карман фартука, словно обрывая этот контакт. Пальцы её остались холодными.

– «Спасибо за заботу, Итан. Ты хороший парень. Но алые ленты мне не к лицу. Мне больше по нраву цвет грозового неба… в нем больше правды».

Парень не шелохнулся, продолжая загораживать проход. Тогда Элеонора, покрепче перехватив метлу обеими руками, решительно шагнула вперёд и упёрлась ею в его широкую грудь. Этот жест был коротким и бесцеремонным, и Итан, опешив от такой наглости, невольно отступил назад, освобождая ровно столько места, чтобы она могла проскользнуть мимо, чем девушка и воспользовалась. Элеонора полоснула его ледяным взглядом и вышла на крыльцо, оставив его за спиной.

– «Как знаешь, – глухо бросил Итан, и желваки на его лице снова заходили ходуном. – Мети, раз тебе охота глотать пыль перед бурей».

Ветер рвал полы её платья, швыряя в лицо холодную водяную пыль. Она мела до тех пор, пока пальцы не побелели от холода. Каждый взмах метлы был попыткой отмахнуться от удушающей заботы миссис Корнхилл и честной, но такой тесной любви Итана. Они оба пытались запереть её в клетку из тепла, уюта и смирения, не понимая, что её душа уже давно питается другим пламенем. Любовь конюха казалась ей пресной и скучной, как вчерашняя каша, а страх экономки – ржавыми оковами, которые тянули её на дно, в серость обычного существования. Она не хотела быть «спасённой» ими. Она хотела сгореть, но на своих условиях. Только когда первая тяжёлая капля разбилась о её щеку, Элеонора остановилась. Работа была закончена. Оставив метлу у двери, она вернулась в дом. Ее ждали кухня, чистка серебра и миссис Корнхилл, которая уже разложила потемневшие приборы.

– «Садись, – экономка понизила голос до шёпота. – Начищай до блеска, мистер Дженкерсон ждёт гостей. И помни: никакой помощи со стороны. Только руки и песок. Если я замечу хоть одну искру – пеняй на себя. Ты ведь видела, что стало с твоей матерью? Сила – это не дар, Элеонора, это метка зверя. Спрячь её и три металл, пока пальцы не заболят».

Элеонора принялась за работу, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. «Только руки и песок» – пронеслось в ее мыслях. Она закрыла глаза, представляя, как чернота сходит с серебра сама собой. И вдруг почувствовала – металл под пальцами стал ледяным. Когда она открыла глаза, вилка в её руках сияла девственным блеском, а мелкий песок на столе вокруг прибора подёрнулся тонкой коркой инея, хотя на кухне было жарко от печи.

– «Господи помилуй… – выдохнула миссис Корнхилл, быстро накрыв серебро тряпкой. – Спрячь это. Немедленно!»

В этот момент дверь кухни распахнулась, и вошёл мистер Дженкерсон. Палач Уитби выглядел усталым. Он остановился рядом с Элеонорой.

– «Ты хорошо справляешься. Ступени перед входом еще никогда не были настолько чистыми. Ум и трудолюбие – воистину редкое сочетание. Скоро Филипп вернётся. Ему понадобится твоя помощь в библиотеке. Будь готова».

– «Да, хозяин», – произнесла Элеонора тихим голосом, сжимая в руке ледяное серебро. Она знала —Филипп опасен, но именно эта опасность манила ее сильнее, чем вся любовь Итана.

В этот самый миг небо над Уитби, наконец, прорвалось и ливень обрушился на город сплошной стеной.

## Глава 3

### Проклятие наследства


Ливень снаружи не утихал; он лишь набирал мощь, превращая мир за узкими окнами в сплошное серое ничто. Элеонора шла по длинному коридору второго этажа, чувствуя, как холод каменных плит пробирается сквозь подошвы туфель. В руках она сжимала тяжелую связку ключей и масляную лампу, пламя которой дрожало от каждого движения девушки. Дом казался живым существом, которое затаилось и ждало своего часа. «Будь готова», – слова мистера Дженкерсона всё ещё звучали в ушах, тяжелые и сухие, как шелест старой кожи. Девушку терзало странное, давящее изнутри предчувствие чего-то недоброго. Нечто подобное она уже испытывала шесть лет назад, в тот день, когда пепел застилал небо над ее головой, но сейчас тревога была иной – холодной и острой, как зазубренный край старого фолианта.

Этот внутренний трепет, заставлявший её сердце биться в неровном ритме, пугающим образом перекликался с тем, чем дышала сейчас вся Англия. В этом октябре 1704 года над Европой сгустились тучи, и старый порядок рушился под эхо недавних пушечных залпов в полях Баварии. Пока в Лондоне королева Анна, измученная интригами своей фаворитки Сары Черчилль, пыталась удержать ускользающую власть, порт Уитби замер, словно птица перед бурей, подставляя бока под хлёсткие удары осенних штормов.

Весь Йоркшир жил вестями о триумфах прошедшего лета: в портах до сих пор восторженно обсуждали, как полки герцога Мальборо в кровавой мясорубке Шелленберга сломили французов и как британский флаг взвился над неприступной скалой Гибралтар. Судьбы миллионов теперь зависели от росчерка пера вельмож, перекраивавших карту мира в тишине своих кабинетов, и этот гул наступающей империи, пахнущий победой, замешанной на большой крови, докатывался даже до угрюмых стен дома Палача.

Элеонора чувствовала: мир вокруг стал слишком тесен, а возвращение Филиппа – лишь одна из капель в бушующей за окном стихии, предвестник шторма, способного стереть в прах её привычную жизнь. Она знала, что за внешней суровостью его отца скрывается опасная осведомлённость, связывающая этот дом на отшибе с пульсом самой империи. В его кабинет всё чаще доставляли депеши из Лондона, скреплённые тяжёлыми оттисками личных печатей, которых Элеонора не смела даже касаться. Поговаривали, что к некоторым из них приложила руку сама герцогиня Мальборо, чьё теневое влияние в тот год стало острее любого французского клинка. Имена, вписанные в эти листы каллиграфическим почерком ее секретарей, означали лишь одно – дорогу в один конец до Уитби, где закон заканчивался и в дело вступал топор.

Она знала и понимала, как эта война и её последствия гложут Итана. Пока вельможи в Лондоне чертили карты, а Филипп на Дунае захлёбывался кровью и славой, Итан мерил шагами конюшню, задыхаясь от собственного бессилия. Он рвался в ополчение, мечтая доказать своё право на свободу, но давний долг Корнхиллов перед Палачом оказался крепче любого королевского призыва. Итану велели остаться при конях, и эта неволя жгла его сильнее, чем пепел Шелленберга жёг глаза вернувшегося Филиппа.

Проходя по длинному коридору, девушка краем глаза заметила своё отражение в высоком зеркале, висевшем прямо перед входом в библиотеку. Она на мгновение задержала взгляд, всматриваясь в до боли знакомые черты своего лица, но не узнавая их. Та, что смотрела на нее из глубины зеркала, за последние годы окончательно утратила детскую мягкость. Тяжелые пряди волос цвета спелой пшеницы рассыпались по плечам, а глаза, цвета весеннего омута, сейчас в неверном свете лампы наливались предгрозовою тьмой. Она знала, что ее красота – лишь маска, скрывающая ту самую тёмную силу, о которой предупреждала бабушка.

Элеонора решительно отвернулась от зеркала и вошла в библиотеку. Комната встретила ее привычной тишиной, нарушаемой лишь гулом ветра в дымоходе да робким поскрипыванием высоких книжных шкафов, уходящих под самый потолок. В нос сразу ударил густой, почти осязаемый запах табака, старой кожи и едкого, застарелого пороха. Источник последнего нашёлся мгновенно: на спинке массивного дубового стула, стоявшего у стола, небрежно висел жюстокор Филиппа. Тяжёлый кафтан, еще хранивший форму плеч своего хозяина, казался в полумраке библиотеки чужеродным телом. Именно от него, пропитанного копотью далёких сражений и горькой солью Ла-Манша, исходил этот тревожный дух войны.

Девушка подошла к столу, заваленному ворохом свитков и юридических фолиантов. Краем глаза она уловила едва заметный пар, поднимавшийся над изящной фарфоровой чашкой – мистер Дженкерсон-старший, видимо, только что покинул комнату, оставив свой чай недопитым. Элеонора невольно коснулась пальцами плотного, холодного пергамента брачного договора, лежащего поверх остальных бумаг, и в ту же секунду сердце её пропустило удар.

Её мысли мгновенно унеслись в дождливую ночь 1701 года, когда она впервые рискнула войти сюда без приказа. Она помнила, как замирало сердце, когда она, скорчившись на полу, при свете тающего огарка свечи старательно срисовывала каллиграфические изломы из старого указа – пытаясь разгадать их тайный, почти сакральный для нее смысл. Элеонора была так увлечена, что не заметила, как дверь скрипнула. Мистер Дженкерсон стоял в тени книжных шкафов больше четверти часа, просто наблюдая за ней. Он должен был выпороть ее в тот же миг за дерзость, выставить вон в холодный коридор, но вместо этого, деликатно кашлянув в кулак, он произнёс: «Ты тратишь время на копирование формы, Элеонора. Начни учить смысл». С той ночи он стал её тайным наставником, открыв ей двери в мир, который для таких, как она всегда должен был оставаться под замком.

Теперь эта способность жгла ей руки. Она быстро разобрала строчки: «…брак Филиппа Дженкерсона и леди Энн Чолмли… подтверждение преемственности должности…». Гнев, холодный и колючий, закипал внутри Элеоноры. Она перевела взгляд с бумаг на забытую чашку, смотря в неподвижную поверхность остывающего в ней чая. Ее ярость находила выход – серебряная ложечка сама собой пришла в движение, сначала медленно, а затем всё стремительнее, описывая безумные круги в такт бешеному ритму сердца девушки.

В ту же секунду за её спиной с глухим грохотом упал тяжёлый фолиант, и одновременно с этим снаружи, прямо над крышей дома, небо раскололось от яростного удара грома. Ослепительная вспышка молнии на мгновение превратила библиотеку в призрачный белый склеп, выхватив из теней фигуру, замершую в дверном проёме. Элеонора резко обернулась, едва не задев стол, а ложечка в чашке со звоном замерла, лишившись магической подпитки.

В дверях стоял Филипп. В его опущенной руке тускло поблескивал тяжёлый кубок, который он сжимал так крепко, будто металл мог врасти в его ладонь. Он не шевелился, но Элеонора кожей почувствовала, как комната наполнилась тяжелым холодом. Лампа, стоящая на столе, выхватила из полумрака его лицо: жёсткое, будто высеченное из камня, принадлежащее человеку, который слишком долго заглядывал в глаза Смерти. Левую бровь разрубал пополам глубокий, неровный шрам уходящий к виску и теряющийся в блеклых волосах, которые неопрятными прядями падали ему на плечи. Весь его облик дышал пугающей силой солдата, привыкшего убивать.

Филипп медленно, не меняя выражения лица, шагнул к столу. Оказавшись вплотную, он не спеша опустил взгляд, бесцеремонно оглядывая Элеонору с головы до ног – медленно, цинично, будто оценивая качество дорогого, но не слишком нужного товара. Его глаза, холодные и немигающие, на мгновение задержались на изгибе её шеи, а затем скользнули ниже, по корсажу платья к тонкой талии и подрагивающим рукам.

Когда он снова посмотрел ей в лицо, в уголках его губ проступила та самая жёсткая усмешка.

– Ну здравствуй, – голос прозвучал сухо, с какой-то надломленной хрипотцой. Он сделал долгий глоток из кубка, не сводя с нее давящего, звериного взгляда. – В Уитби говорят, что кровь с рук отца смывается только кровью на руках сына. Моя судьба была предрешена еще до моего рождения.

Филипп криво усмехнулся, и шрам на его брови хищно дёрнулся, искажая лицо.

– И вот я здесь. В двадцать четыре года я стою перед выбором: стать тем, кто обрывает жизни по приказу Короны, или сбежать, прослыв последним трусом и став изгоем до конца своих дней. А ты…ты, кажется, уже сделала свой выбор?! – Он еще раз смерил девушку медленным, тяжелым взглядом. – Что, старик совсем из ума выжил, раз привел в дом молоденькую шлюшку? Надеялся, что твоя невинность поможет ему смыть всю ту кровь, что въелась в его руки?

Элеонора не двинулась с места. Она замерла, выпрямив спину, и только предгрозовая тьма в её глазах выдавала бурю, бушевавшую внутри. Филипп, заметив это непокорство, лишь сильнее прищурил свой искалеченный глаз.

Он медленно запустил руку в карман жюстокора, висевшего на спинке, и достал несколько тяжёлых серебряных монет. Не сводя с Элеоноры циничного, хищного взгляда, он начал одну за другой ронять их на стол.

Звяк. Первая монета упала прямо на гербовую печать договора.

Звяк. Вторая легла на имя Энн Чолмли.

Металл глухо ударялся о пергамент, и этот звук в тишине библиотеки был громче, чем раскаты грома за окном.

– Я дам тебе втрое больше, чем платит он, – проговорил он, и его голос стал вкрадчивым, опасным. – За одну ночь. Всего за одну ночь, в которой я смогу не видеть лица тех, кого оставил в канавах под Шелленбергом. Назови свою цену, «незнакомка». Ведь в этом доме всё, даже невинность – это вопрос количества серебра.

В голове у Элеоноры зашумело. Оскорбление было грязным, но еще страшнее была эта ледяная пустота, исходящая от него. Видел ли он ложку? Заметил ли? Страх разоблачения, помноженный на магическое истощение, выкачал из нее последние силы. Колени подкосились. Последнее, что она почувствовала перед тем, как окончательно упасть в бездну, была его ледяная рука, которой он рывком подхватил ее, выпуская кубок – металл с резким звуком ударился об пол. Сознание погасло, и мир для нее перестал существовать.

Он даже не посмотрел на обмякшую в его захвате девушку. Другая его ладонь сжала пергамент, а из-под его пальцев, сквозь серебро монет, потянулась едкая сизая струйка дыма, превращая плотную бумагу в хрупкую, чёрную чешую. Она осыпалась на стол невесомыми хлопьями пепла и оседала на пшеничных волосах Элеоноры, словно чёрный снег, знаменующий начало конца.

В это время снаружи, по другую сторону тяжёлых дубовых дверей, Итан стоял под безжалостным октябрьским ливнем. Вода стекала по его лицу, забиралась под воротник, но он не шевелился. Он прижал ладонь к груди, там, где под мокрой тканью рубахи бешено колотилось его собственное сердце, отзываясь на немую агонию Элеоноры. Он не видел того, что происходило в библиотеке, но он чувствовал, как воздух вокруг дома наэлектризовался, пропитываясь запахом гари и чужой, мёртвой силы. Ледяные струи дождя уже не могли смыть горечь пепла, осевшего на сердце в ту самую секунду, когда за дверями дома навсегда оборвалась тишина…

## Глава 4


## Цена возвращения


«Война не забирает лучших.

Она забирает всех, а

возвращает – лишь тени…»

– Из записок неизвестного офицера, 1704 г.


К северо-востоку от Донаувёрта – угрюмого города-крепости, зажатого на слиянии рек Вёрниц и Дунай, – мрачно возвышались холмы Шелленберг. Именно здесь решалась судьба Баварии, и именно здесь небо решило разверзнуться. Дождь лил третьи сутки, превращая дороги в вязкое серое месиво, в котором бесследно тонули и надежды, и люди. К вечеру горизонт окрасился в зловещий багровый цвет – не от заката, а от тяжёлого, маслянистого дыма горящих предместий. Воздух, пропитанный сыростью и гарью, стал почти осязаемым; он забивался в лёгкие, оставляя на языке горький привкус селитры и дешёвого табака. Филипп стоял в первой шеренге атакующей колонны, чувствуя, как насквозь промокший мундир липнет к лопаткам ледяным саваном. Вода стекала по его лицу, смешиваясь с грязью и потом, но он не шевелился. В руках он сжимал мушкет, дерево которого отсырело и казалось чужим, а примкнутый штык тускло поблескивал в сумерках, ожидая своего часа.

Рядом, тяжело дыша, стоял Томас Барлоу – сын плотника из Уитби, чей отец годами обтёсывал дубовые плахи для эшафотов Дженкерсона-старшего. Глядя на крутой склон холма, где за бревенчатыми брустверами белели мундиры французов полка «Наварра», Томас сглотнул горький ком. Он был лишь малой частью огромного красного червя – шести тысяч англичан и голландцев, замерших перед этим подъёмом и медленно дышащих в такт барабанам. Филипп чувствовал, как плечо друга мелко дрожит, прижимаясь к его собственному, и этот страх, общий на двоих, пах холодной гнилью. немытыми телами и промокшим сукном.

– Посмотри на этот холм, Фил… – прошептал Томас. – Мать твою, да их там тысячи! Это же чёртова бойня. Мы не дойдём и до середины, сдохнем в этой канаве как крысы!

– Не считай их, Том. Просто… не считай, твою мать, – отрезал Филипп. Его голос прозвучал коротко и мертво, будто щелчок осечки в тишине. – Смотри в затылок капралу и переставляй ноги.

К пяти часам пополудни холм Шелленберг превратился в ревущую воронку, засасывающую в себя полки один за другим. Это не была красивая атака с картин. Это было медленное, мучительное карабканье вверх по склону, который за час стал кашей из глины, обрывков снаряжения и человеческого мяса. Люди, зажатые в этом аду, шаг за шагом втаптывали своих павших товарищей в баварскую землю, превращая склон в скользкую кровавую гору.

Филипп шёл вперёд, не чувствуя пальцев, намертво прикипевших к отсыревшему ложу мушкета; в голове набатом бил ритм барабана, а в ноздри забивался тяжёлый, медный запах свежей крови, который не мог смыть даже бесконечный, секущий ливень.

Они замерли всего в тридцати шагах от вражеских брустверов. Здесь, на открытом склоне, время превратилось в бесконечную, тягучую пытку. Это были самые долгие двадцать минут в жизни Филиппа – состояние, когда им приказали стоять и вести огонь, пока французские гренадёры методично расстреливали их в упор. Он действовал подобно чётко отлаженному часовому механизму: скусить патрон, засыпать порох, вогнать шомполом пулю. Отдача оружия сушила плечо, а губы стали черными от пороховой гари. Каждые несколько секунд строй за его спиной содрогался – картечь вырывала из шеренг по пять-шесть человек сразу. Филипп не оборачивался, но слышал, как затылком в грязь бьются те, с кем он еще на рассвете делил сухарь. Люди падали молча, сражённые свинцом, и ров впереди стремительно заполнялся телами, превращаясь в жуткую «лестницу» для тех, кто еще стоял на ногах.

– Стоять! Сомкнуть ряды! – Сержант Хакли ударил плашмя палашом по плечу замешкавшегося бедолагу. – Кто обернётся – лично кишки выпущу! Жрать свинец, пока я не разрешил подыхать!

– За Королеву Анну! – этот единый, исступлённый вопль, вырвавшийся одновременно из тысяч глоток, на мгновение перекрыл даже надсадный рёв пушек.

– Вперёд, сукины дети! – взревел Хакли, выталкивая колеблющихся из строя прямо под град пуль. – В штыки, я сказал! Грызите их зубами!

Филипп сорвался на бег, не чувствуя под собой ног. Когда до частокола осталось меньше двадцати ярдов, встречный шквал огня буквально ослепил его. Французские гренадёры, дождавшись, когда атакующие подползут вплотную, дали залп в упор. Это не было похоже на звук выстрелов; это был единый сокрушительный удар железного кулака, который в мгновение ока снёс всех, кто бежал впереди. Дженкерсон успел заметить, как капрала перед ним буквально разорвало надвое, обдав стоящих рядом горячим, пахнущим медью, дождём.

Впереди – только оскаленные колья. Прыжок в ров был слепым, на чью-то еще тёплую спину. Здесь, внизу, всё превратилось в беспорядочную свалку: в тесноте мушкеты стали бесполезны, и в ход пошли штыки. Пальцы судорожно сжали ружье, чувствуя, как сталь с вязким влажным сопротивлением находит первую податливую плоть. Перед глазами – лишь белое сукно чужого мундира, стремительно темнеющее от крови.

Филипп рванул мушкет на себя, но острие засело в чужих рёбрах намертво. В ту же секунду его самого швырнуло на стену рва – кто-то из своих, ослеплённый яростью, протаранил его плечом, пробиваясь к вражеским брустверам. Он попытался перехватить оружие за ствол, но сталь уже летела в ответ из сизого порохового марева. Боли не было. Только странный, холодный толчок и звук разрываемой плоти, который он услышал отчётливее, чем грохот пушек. Его взгляд зафиксировал, как штык входит в сукно, как ткань серой рубахи мгновенно тяжелеет от нахлынувшего багрянца…

Томас, вбитый в грязь чьим-то тяжелым сапогом, вынырнул из-под груды тел как раз в ту секунду, когда Филипп начал оседать. Грохот битвы вдруг стал фоновым шумом; все, что увидел Барлоу, – пальцы друга бессильно разжимаются, оставляя бесполезное ружье торчать в теле поверженного врага. Время словно остановило свой бег. Он рванулся вперёд, сбивая с ног кого-то в белом мундире и не замечая штыков, свистящих у самого уха.

– Фил! – его крик беспомощно утонул в грохочущей канонаде.

Он врезался в Филиппа, подхватывая его, не давая сползти в месиво под ногами наступающей шеренги. Томас рухнул на колени, вжимаясь своим плечом в стену рва, и притянул друга к себе. Тот медленно поднял на него глаза, и Томас содрогнулся, увидев в них собственное отражение – перекошенное от ужаса, измазанное сажей лицо. Губы Филиппа судорожно дёрнулись в попытке что-то сказать, но вместо слов из уголка рта поползла густая тёмная струя, заливая подбородок и воротник.

Он из последних сил вцепился в рукав мундира Барлоу. Пальцы, черные от грязи и пороха, сжались на ткани так сильно, что костяшки побелели. Секунду они смотрели друг на друга – один с немым вопросом, другой с диким отчаяньем. А потом взгляд Филиппа, начал медленно стекленеть, словно за его зрачками задули последнюю свечу. Хватка ослабла. Рука бессильно соскользнула вниз, падая в багровую жижу рва…

– Нет! – Томас завыл, захлёбываясь рыданиями и пороховым дымом, прижимая Филиппа к себе. – Нет, сука! Фил, держись! Я тебя вытащу! Я вынесу тебя, слышишь?!

– Бросай его! – над ними выросла тень сержанта Хакли. Его тяжёлая рука рывком вздёрнула Томаса вверх за шиворот. – Ему ты уже не поможешь, Барлоу! Уходим, или ляжешь рядом!

В ту же секунду в тихой конюшне Уитби Итан Корнхилл согнулся пополам, выронив охапку сухого овса. Боль не пришла снаружи – она родилась глубоко под рёбрами, раскалённая и яростная, словно в его грудь внезапно вогнали невидимый кусок разогретого железа. Итан рухнул в солому, жадна хватая ртом воздух. Он не понимал, откуда пришла эта внезапная, выжигающая нутро пустота, и почему в тишине сонного Йоркшира вдруг запахло гарью.

После рёва Шелленберга тишина лазарета казалась физической болью. Она давила на перепонки, прерываемая лишь сухим кашлем умирающих и шарканьем санитарных подошв по грязным доскам пола. При каждом вдохе лёгкие наполнял тошнотворный смрад жжёного сахара, дёгтя и острого, едкого уксуса – так врачи пытались вытравить запах гниющей плоти.

Томас Барлоу сидел на краю соломенного тюфяка, вжавшись спиной в полотняную стену палатки. Его левая рука, перебинтованная серым тряпьём, пульсировала в такт бешеному сердцу, но он не чувствовал этой боли. Взгляд Томаса был прикован к собственному правому рукаву. Там, на выцветшем сукне мундира, запеклись бурые, почти черные отпечатки. Пять пятен, оставленных пальцами Филиппа, которые уже невозможно было оттереть – они въелись в ткань так же прочно, как и память о том, как эта хватка оборвалась.

Перед ним на коленях лежал лист бумаги, выменянный у санитара за остатки шнапса. Карандаш в пальцах, черных от въевшейся пороховой гари, казался непосильно тяжелым.

«Мистер Дженкерсон, сэр…» – Томас вывел эти буквы, и его рука задрожала так, что грифель прочертил уродливую ломанную линию.

Он представил кабинет в Уитби. Массивный стол, холодный свет из окна и глаза Палача – те самые, что смотрят сквозь человека, как сквозь пустое место. Томас понимал: если он напишет правду, если признается, что оставил Филиппа в той сточной канаве, старый Дженкерсон не станет слушать оправданий. Для него не существовало «чёртовой бойни» или «Наварры». Был только факт: его сын мёртв, а Томас Барлоу – жив.

«Ты вернулся, Барлоу, а он – нет?» – этот воображаемый голос хлестнул сильнее сержантского палаша.

Томас в ярости скомкал бумагу. Он не мог выдавить из себя ни слова. Каждое из них выглядело как смертный приговор самому себе. Он должен был заслонить друга. Должен был вытащить. Но вместо этого он позволил Хакли оттащить себя прочь.

– Трус… – прошептал он, и голос сорвался на хрип. – Гнида плотницкая…

Он взял второй лист. Рука дрожала так сильно, что Томас едва не сломал грифель.

«Сэр, Филипп… он пропал без вести в суматохе боя. Я видел, как его оттеснили к реке…»

Ложь обожгла пальцы. Он в ярости кромсал бумагу, и вокруг тюфяка росло кольцо из белых ошметков, напоминавших пепел от недавнего огня. Эти бумажные хлопья укрывали вину Томаса, но не могли заглушить тупую, ноющую пустоту внутри.

В палатке было темно, только редкие вспышки молний за холстом подсвечивали ряды стонущих людей. И в каждой такой вспышке Томас видел не стены лазарета, а ту самую канаву. Ему казалось: если он не найдёт Филиппа, если не предаст его тело земле по-человечески, его собственная душа никогда не вернётся в Уитби.

– Я найду тебя, Фил, – прошептал он, сжимая в кулаке остатки бумаги. – Слышишь? Найду, чего бы мне это ни стоило. Я не напишу ему, пока не буду знать наверняка.

Этой же ночью, когда дождь на мгновение затих, а сонный санитар отвернулся, чтобы приложиться к бутылке, Томас Барлоу, шатаясь от слабости, выскользнул из-под брезента лазарета и побрёл обратно. Туда, где над холмом Шелленберг всё еще висела тишина, туда где поселилась сама Смерть.

Томас шёл спотыкаясь, то и дело зарываясь лицом в скользкое месиво. Он уже не выбирал дорогу – просто карабкался вперёд, отталкиваясь от липкой земли онемевшими руками и задыхаясь от собственной слабости. Каждый раз, когда ноги разъезжались и он снова падал в грязь, изо рта вырывалось лишь глухое рычание, заставлявшее изломанное тело двигаться дальше. Его вела не отвага, а тупое животное упрямство человека, которому больше нечего терять. Ледяной туман двигался над полем, словно души тысяч солдат, не желавших покидать это проклятое место.

Он нашёл ров. Тот самый участок, где их полк захлебнулся собственной кровью. Теперь это была сплошная мешанина из грязи, обломков мушкетов и тел, которые санитарные команды еще не успели стащить в общие ямы.

– Филипп… – позвал он. Слабый, надтреснутый голос мгновенно растворился в пустоте.

Томас спустился вниз, по колено уходя в липкую жижу, и начал свой страшный обход. Он переворачивал трупы, заглядывал в остекленевшие лица, которые в лунном свете казались сделанными из серого воска. Он пачкал руки в застывшем холодном гное, он срывал ногти о задубевшую кожу, ища лучшего друга.

Барлоу нашёл место, где стоял сержант. Обрывок знамени, втоптанный в жижу. Но там, где Филипп упал навзничь, где он сам удерживал его от падения… там была лишь глубокая рваная борозда от пушечного колеса.

– Где он?! – сорвался на хрип Томас, лихорадочно разрывая руками склизкий суглинок. – Ты же был здесь! Я же сам тебя здесь оставил!

Он копал, пока пальцы не превратились в кровавое месиво. Он перерыл каждый фут земли в радиусе десяти шагов. Нашёл мушкет Филиппа – дерево было разбито в щепки, а штык погнут. Нашёл его треуголку, растоптанную так сильно, что она стала частью грязи. Но самого тела не было.

Томас замер на коленях в пустой канаве. В нескольких шагах он заметил пару брошенных разрезанных сапог и окровавленные обрывки чулок. Мародёры. Они были здесь. Они обчистили каждого, кто не мог сопротивляться. Но мародёры забирают ценности, а не трупы. Никто в здравом уме не потащил бы мёртвого наследника Палача через всё поле боя.

Холодный пот прошиб Томаса, хотя тяжёлый воздух июльской ночи все еще хранил дневное тепло. В его голове, отяжелевшей от боли и лихорадочного бреда, билась одна-единственная мысль: Филипп не мог исчезнуть. Земля не могла проглотить его так быстро.

«Или он не был мёртв…или…», – эта мысль, дикая и тёмная, как сама баварская ночь, заставила волосы на его голове зашевелиться.

Томас не сразу услышал тяжёлый, чавкающий шаг за спиной – собственные рыдания и шум крови в ушах заглушали всё остальное. Он только успел поднять голову, пытаясь разглядеть что-то в сизом тумане, как тяжёлая тень накрыла его. Удар приклада пришёлся точно в затылок – глухой дробящий звук, который Барлоу почувствовал раньше, чем осознал боль. Мир мгновенно перекосился. Вспышка белого света перед глазами сменилась колючим роем искр, а размокшая земля, еще секунду назад казавшаяся чужой и враждебной, вдруг стала ласковой и тёплой, принимая его лицо в свои объятия.

Последнее, что он зафиксировал затухающим сознанием, был чей-то грубый голос, прозвучавший над самой головой:

– Гляди, еще один недобиток. Сапоги вроде целые…

Затем пришла чернота…

## Глава 5


## Поворот ключа


Филипп не сводил с Элеоноры тяжёлого, мутного взгляда. В его мире, пропитанном запахом гари и стонами раненых под Шелленбергом, не существовало святынь – только живая плоть и холодная сталь.

– Так даже проще, – прохрипел он, и пальцы, черные от въевшейся пороховой копоти, коснулись кружевного воротника её платья. – Меньше слов. Больше дела.

Он не церемонился. Одним молниеносным движением Филипп отшвырнул безвольное тело на софу, словно тряпичную куклу. Девушка не очнулась, лишь тихо застонала. Тонкая ткань лифа не выдержала и надорвалась, когда его ладонь резко рванула край вниз, обнажая бледную, как пергамент, кожу шеи и ключиц. Для него она была лишь телом – случайным, подвернувшимся под руку в этой душной библиотеке. Он цинично усмехнулся, глядя на то, как голова Элеоноры запрокинулась назад, подставляя беззащитную шею под его тяжёлое, прерывистое дыхание.

Его пальцы, грубые и мозолистые от рукояток сабель, скользнули к шнуровке. Он дёргал завязки с тем же безразличием, с каким обчищал карманы убитых французов в баварских канавах.

– Вставай, девка, – прорычал он ей в самое ухо. – Или тебе нравится, когда за тебя всё решает мужчина?

Ответом была тишина, нарушаемая лишь слабым дыханием. Губы Филиппа расплылись в похотливой улыбке, обнажая звериный оскал. В этот миг он походил на опасного хищника, застывшего над добычей. Его рука грубо рванула остатки шнуровки. Дешёвый корсаж, укреплённый ломкими ивовыми прутьями, отозвался сухим, костяным треском – дерево лопнуло, высвобождая бледную, почти светящуюся в полумраке кожу. Филипп выпрямился и на мгновение замер, цинично разглядывая жертву. В его глазах вспыхнул маслянистый блеск – он любовался этой беззащитной наготой, контрастом между грязью собственных ладоней и чистотой её тела, которое теперь ничто не скрывало от хищного взгляда.

Внимание его зацепилось за медальон, висевший на шее девушки.

– Откуда у дешёвой девки деньги на подобные цацки? – пронеслось в голове Филиппа.

Он протянул руку, намереваясь сорвать серебро, но в ту же секунду почувствовал, как сердце в груди просто перестало биться, скованное внезапным, невыносимым холодом. Этот ледяной толчок, не оставив шанса на сопротивление, вышвырнул его в пространство комнаты, впечатав в массивные книжные полки. Тяжелые фолианты дождём посыпались на него, накрывая всё вокруг многовековой пылью.

– Какого дьявола! – заорал Филипп, пытаясь стряхнуть оцепенение. В то же мгновение глаза девушки распахнулись и засияли тем же изумрудным огнём, что и камень на её шее. Этот свет не грел – он обжигал, вытравливая из библиотеки остатки воздуха.

В коридоре послышались торопливые шаги. Тяжёлая дубовая дверь не распахнулась – она медленно, со зловещим скрипом отворилась, впуская в душную комнату струю сырого воздуха. Мистер Дженкерсон стоял на пороге. Высокий, сухой, в дорожном плаще, подбитом мехом, он казался частью теней, сгустившихся в углах. Его взгляд медленно скользнул по разгромленным стеллажам и замер на сыне.

Филипп тяжело поднимался, судорожно цепляясь пальцами за край расколотой полки. Он дышал загнанно, рывками, а в его глазах всё еще металось дикое, яростное непонимание.

– Вижу, война научила тебя лишь мародёрству, Филипп, – голос старшего Дженкерсона прозвучал пугающе ровно. – Ты вернулся в мой дом, чтобы устраивать погромы там, где требуется порядок?

– Она… она швырнула меня через всю комнату, отец! – выплюнул Филипп, яростно втискивая руки в рукава кафтана. Его голос сорвался на хрип. – Ты видел?! От этой девки разит дьявольщиной!

Филипп сжал кулаки так, что костяшки побелели. Он привык, что в Баварии всё подчинялось его воле, но здесь был вынужден замереть, скованный странным бессилием.

Дженкерсон-старший отвернулся к окну. Его взгляд стал рассеянным, но под этим напускным спокойствием бурлил ледяной поток. «Медальон узнал его раньше, чем я», – эта мысль, словно удар кинжала, прошила сознание Палача. Он кожей чувствовал, как невидимая петля, затянутая слишком давно, начала медленно сжиматься на горле его рода. Ужас, о котором дед шептал отцу, а отец – ему, внезапно перестал быть старой сказкой, обретая плоть и кровь прямо здесь, под сводами этого дома.

– Она – прислуга в моем доме, Филипп, – произнёс старик, не оборачиваясь. Голос его был твёрд, но пальцы, скрытые в складках плаща, судорожно сжались, сминая дорогую ткань. – А ты – солдат и, к тому же, сын палача, не сумевший удержаться на ногах перед девчонкой. Убирайся к себе. Сейчас же. И не смей показываться мне на глаза, пока не научишься владеть собой.

В горле Дженкерсона стоял горький ком, а сердце колотилось в неровном, пугающем ритме. Хозяином дома овладел страх. Он опасался даже обернуться, чтобы снова не увидеть изумрудное сияние, знаменовавшее крах всего, что он так долго и тщательно выстраивал.

Филипп, не дождавшись иного ответа, развернулся и вышел, едва не сорвав дверь с петель. Старый Палач так и не шелохнулся, продолжая всматриваться в чёрную пустоту окна. Лишь когда ледяной сквозняк из распахнутого проёма заставил пламя лампы испуганно дрогнуть, он медленно, словно через силу, обернулся к Элеоноре. Её глаза теперь лишь слабо поблёскивали зелёным. Судорожно, до белизны в костяшках, девушка пыталась прикрыть наготу, спрятаться за ошмётками ткани и обломками ивовых пластин, жалко торчавших из разорванных швов. Дженкерсон снова сглотнул вставший в горле ком. Его руки, привыкшие к тяжести топора, сейчас заметно подрагивали.

Чтобы скрыть эту дрожь, он быстрым движением снял тяжёлый плащ и набросил его на плечи девушки. Плотное сукно, еще хранившее тепло, окутало Элеонору.

– Тише, дитя… – прошептал он, и в этом шёпоте было больше тревоги, чем утешения. – Всё закончилось. Больше он не тронет тебя. Обещаю.

Он медленно наклонился и поднял Элеонору на руки. Старик нёс её осторожно, чувствуя, как сапоги тяжело вгрызаются в ворс ковра. У дверей библиотеки он столкнулся с миссис Корнхилл. Пожилая женщина вскрикнула, прижав руки к лицу, и попятилась, освобождая дорогу.

– Кровати приготовь, Марта, – глухо бросил Дженкерсон, не останавливаясь. – И поживее.

Он сам внёс девушку в её узкую комнату и бережно уложил на постель, стараясь не смотреть на то, как судорожно её пальцы сжимают края его плаща.

– Займись ею, – приказал он подоспевшей экономке. – Дай ей макового отвара. Она должна спать.

Задержавшись на пороге лишь на мгновение, он в последний раз взглянул на Элеонору, а затем направился к своему кабинету. Шаги его в пустом коридоре звучали непривычно гулко. Палач чувствовал, как внутри нарастает ледяная пустота. Ему нужно было остаться одному. Ему нужно было убедиться, что он ошибается.

Дженкерсон-старший закрыл дверь кабинета на тяжёлый засов. Звук упавшего железа отозвался в его пустом желудке тошнотворным спазмом. Он не стал зажигать свечу. В этом доме свет всегда был врагом – он выставлял напоказ то, что безопаснее было прятать в складках тьмы. Старик прошёл к массивному столу, нащупал в темноте спинку кресла и тяжело опустился в него. Ливень за окном бился в стёкла с такой яростью, словно пытался вымыть из этого дома саму память о его обитателях.

Палач поднял руки к лицу и только сейчас, в безопасности полумрака, позволил им дрожать. Пальцы, сотни раз уверенно затягивавшие петли и правившие лезвия топоров, теперь казались ему чужими, сухими ветками. «Медальон…» – это слово пульсировало в висках раскалённой иглой. Он закрыл глаза, и перед ним снова вспыхнуло то изумрудное сияние. Оно не было случайностью. Оно было приговором. Червь сомнения, который грыз его с самой минуты возвращения Филиппа, теперь превратился в огромного змея, сдавившего грудную клетку. Он медленно протянул руку к потайному ящику стола, нащупал холодный металл ключа, но так и не решился его повернуть. Страх того, что он может увидеть в старых записях, был сильнее жажды правды.

А в это время у подножия лестницы Филипп, ослеплённый яростью и могильным холодом, едва не снёс Итана, застывшего в густой, пахнущей сыростью тени. – С ней всё в порядке? – голос Итана прозвучал как хрип, вырвавшийся из сожжённого горла.

Филипп осёкся. Секунду он просто смотрел на этого парня, не понимая, откуда в «навозном черве» взялось столько наглости. А затем его губы растянулись в мерзкой, торжествующей улыбке. Он вспомнил бледную кожу Элеоноры под своими пальцами и сухой хруст ивовых прутьев её корсажа.

– Не зарься на то, что тебе не по зубам, конюх, – Филипп наклонился к самому лицу Итана, обдавая его перегаром и старой гарью. – Эта девка – собственность моего отца. А значит, и моя. К ней ты и на шаг не подойдёшь, пока я не позволю.

Итан не отвёл взгляда. Страх перед хозяином сгорел в ту же секунду, как он увидел безумный оскал Филиппа.

– Она тебе не вещь, – выдохнул он, и голос его дрожал от едва сдерживаемой ярости. – Ты – мразь, Филипп. Гнилая, трусливая мразь.

Ярость захлестнула Филиппа. Он рванулся вперёд и мёртвой хваткой вцепился Итану в грудки, желая выбить из него эти слова вместе с зубами, словно вознамерился выбить саму его жизнь.

В это мгновение мир вокруг них перестал существовать.

Взрыв белой, ослепляющей боли прошил обоих снизу доверху. Это не было похоже на удар – скорее на то, как если бы их живьём сварили в одном котле. Филипп почувствовал, как его собственная внутренняя тьма, тот едкий дым Баварии, внезапно вырвался из него и втянулся обратно, выжигая лёгкие. А Итан выгнулся дугой, его глаза закатились, а лёгкие наполнились вкусом чужой смерти и запахом застарелой гари.

На долю секунды их сознание превратилось в сплошной, неразличимый шум, где ярость одного стала неотличима от агонии другого. Воздух между ними наэлектризовался так, что на руках зашевелились волоски. Они отпрянули друг от друга в диком, животном ужасе. Филипп споткнулся на первой ступени, его вырвало желчью, а Итан сполз по стене, хватаясь за горло, из которого вырывался едва заметный сизый пар. Грохот их тел и этот удушливый, нечеловеческий стон эхом пронеслись по галерее, ударив в закрытую дверь кабинета.

Старик вздрогнул, сильнее прижимаясь лбом к холодному дереву стола. Он кожей почувствовал, как в доме что-то окончательно надломилось. Но в ег