# Проект "Сенсум"

Ксения Гарден

Лидия сильный эмпат. Ее держат в заложниках в секретной Академии для особенных людей и используют как живой детектор лжи. Молодой IT миллиардер выкупает ее для своего нового проекта. Его брат единственный, чьи эмоции она не может читать.

Новая работа оборачивается охотой, где Лидия и жертва, и оружие. Ей придется сделать выбор между своей свободой и жизнью того, кого она не помнит.

Психологический любовный триллер с атмосферой темной академии и киберпанка.

Так что я жду тебя, как одинокий дом, пока ты не увидишь меня вновь и начнешь жить во мне. До тех пор мои окна будут болеть

Пабло Неруда


SED SEMEL INSANIVIMUS OMNES

однажды мы все бываем безумны

## Пролог

Мягкий закатный свет проникает в комнату через большое деревянное окно, освещая тысячи парящих пылинок. Воздух немного затхлый, пахнет деревом, книгами и шерстью. Из мебели только кровать, шкаф и письменный стол. Все из дорогого темного дерева в винтажном стиле.

Несколько цветов в керамических горшках греются в лучах солнца на подоконнике.

На столе бессистемно раскиданы бумаги, письменные принадлежности, стопками возвышаются книги, а на краю покоится чашка с давно остывшим кофе.

С оглушающим ударом распахнув дверь, в комнату вбегает молодая девушка и, споткнувшись, падает на колени. Ее темные волосы подстриженные аккуратным каре сейчас мокрые от пота и липнут к лицу.

Большие карие глаза обрамленные покрасневшими веками быстро бегают взглядом по комнате. Девушка что-то ищет на полу. Поднявшись, она подбегает к письменному столу и судорожно перебирает бумаги, ее дыхание сбивается, руки мелко дрожат. Одно неаккуратное движение и кружка летит вниз со стола, заливая пол темной жидкостью.

– Черт! – ее голос пронизан страхом. – Где они.. Где они?

Она сбивчиво повторяет эти слова и переходит от бумаг к выдвижным ящикам.

Открыв третий ящик девушка издает радостный возглас, выуживает оттуда стопку карточек, садится на пол, скрестив ноги и начинает раскладывать их перед собой.

– Я Лидия, я Лидия, – повторяет она, как молитву, немного покачиваясь вперед-назад.

Разложив перед собой пять карточек, она немного успокаивается и сосредотачивает взгляд на картинках.

– Страх, стыд, гнев, – шепчет она зажмурившись. – это я, я Лидия, я чувствую страх, стыд, гнев. И больше ничего.

Она раскачивается сильнее, так и не открывая глаз и повторяет вновь и вновь.

– И больше ничего, ничего, ничего.

Так продолжается пока она обессиленно не ложится на пол и не засыпает неразборчиво бормоча все те же слова.

## Глава 1

background_scan_interrupted


Лидия


Я иду по коридору Академии держась одной рукой за шероховатую каменную стену, а другой сжимаю учебник экономики, так, что костяшки пальцев белеют.

Стараюсь дышать ровно и смотреть в пол. Мне нужно добраться до кабинета и попасть на занятие без происшествий.

Я создаю в своей голове пустоту, вакуум, отсутствие мыслей. Пока все идет хорошо. Шаг за шагом я ближе к своей цели.

Из кабинета чуть дальше по коридору выходит группа студентов. Два парня и девушка. Они двигаются навстречу мне, болтая между собой и не замечая моего присутствия.

Я глубоко вдыхаю, готовясь к тому, что сейчас произойдет. Постепенно на меня начинает наползать волнение. Хочется смеяться, взрывающаяся внутри радость заполняет меня. Зажимаю рот рукой, чтобы не расхохотаться. Проходящая мимо студентка смеется над шуткой своего спутника. Тут же меня пронзает гордость, триумф, глаза расширяются, спина выпрямляется, формируя уверенную осанку. Одновременно я чувствую невыносимую тоску, боль, ревность. Я хватаю ртом воздух, прижимаю руку к груди, будто это может унять боль. Внутри все сжимается. Третий студент из компании, который шел поодаль от остальных, оборачивается и я встречаю его полный тоски взгляд.

А потом они уходят и буря охватившая мое нутро отступает.

Такой была моя жизнь сколько я себя помню. Я очень сильный эмпат. Аномальный, нездоровый. Оказываясь достаточно близко к любому человеку, я могу чувствовать весь спектр его эмоций, будто они мои собственные.

Могу ощущать физическое и духовное состояние других людей, понимать их намерения – то, что ими движет. Иногда в моей голове картинками или голосами возникают образы и мысли из чужого сознания. Касаясь людей, я впитываю их чувства в себя, избавляя человека от душевной боли, разрушающей злости, и даже радости и счастья, если вдруг какому-то чудаку радоваться не по душе. Но это всегда разрушает меня саму. Я чувствую постоянную усталость и необъяснимые боли в разных частях тела. Поэтому я много сплю, около пятнадцати часов в сутки и принимаю обезболивающие лекарства.

Эти двое парней, что прошли мимо меня по коридору влюблены в девушку, что была третьей в их компании. А она в свою очередь влюблена лишь в одного из них. Все это я почувствовала на себе просто оказавшись с ними в коридоре.

Способность к эмпатии – главная причина моего присутствия в этом коридоре. Я учусь в Академии Ментальных Искусств. Здесь собирают самые разные таланты и способности: эмпатия, ясновидение, феноменальная память, гений математики. Здесь преподают обычные предметы вроде экономики и математики, как в обычных университетах. Но еще у нас есть лаборатория, где проводят небольшие исследования способностей студентов. Не ради науки, а просто чтобы понять, кто на что способен.

За учебу мы не платим, а отрабатываем ее. Студенты периодически получают задания, за которые им платят деньги, а Академия получает свой гонорар за предоставление таланта во временное пользование.

Меня часто покупали для политических саммитов, бизнес-встреч, переговоров и даже на чемпионат по шахматам. Моей задачей всегда было понять, что на уме у конкурентов или партнеров. Заказы делали даже целые государства для принятия очень важных решений. Я не знаю сколько именно мне платят, но суммы исчисляются в миллиардах.

Я глубоко вдыхаю, набираясь решимости, и продолжаю путь к кабинету. Академия представляет собой ансамбль из нескольких зданий в готическом стиле, каменные стены и полы, мебель из темного дерева, живопись на стенах. Коридоры везде длинные, как это было принято пару веков назад, и светлые, потому что вдоль стен располагаются большие окна, выходящие во двор. Вся территория вымощена дорожками и украшена пышной зеленью, так что смотреть в окна одно удовольствие. Обычно это помогает мне немного отвлечься от назойливых чужих чувств, которые осиным роем кружат вокруг меня.

Расположена Академия где-то среди вересковых полей Шотландии. Я никогда не знала, где точно. На задания и обратно меня возит тонированный черный автомобиль, вроде тех, в которых ездят важные личности, которые делают заказы на мои услуги. А сама я родом из маленького города, название которого вряд ли знакомо кому-то из моих заказчиков, там я жила вместе с мамой, пока не оказалась здесь.

Внезапно вспомнив о матери чувствую укол в сердце. Я так скучаю по ней.

Тут же стараюсь сосредоточиться на том, чтобы создать пустоту в голове.

Я всегда так измождена чужими эмоциями, что единственным спасением становится отгораживаться от своих собственных. Хотя бы это я могу контролировать. Будучи младше, я пыталась делать это снова и снова. И с годами добилась таких успехов, что теперь могу почти полностью отключаться от окружающего мира и часами находиться в эмоциональном вакууме.

Наконец, я достигаю достаточной чистоты своего сознания и добираюсь до нужной двери.

Я вхожу в просторный кабинет, оглядываюсь и нахожу свое место, которое всегда располагалось в отдалении от остальных. Мне необходимо полтора – два метра дистанции, чтобы меня не охватывали чужие эмоции.

Обессиленно упав на стул, начинаю раскладывать нужные для занятия вещи по столу. В Академии вся учебная мебель выглядит так, будто куплена на антикварном аукционе. Толстое темное дерево до сих пор сохраняет свой аромат. Я провожу пальцами по резным узорам на ножке стола, лак на них покрылся паутинками трещин, но я их не ощущаю. Из-за того, что я вынуждена отгораживаться от внешнего мира, работа моих собственных органов чувств притупляется. Пальцы теряют чувствительность, как и кожа по всему телу. Мой гардероб состоит в основном из объемных колючих свитеров, но я уже давно не чувствую ничего нося их. Я провожу рукой по изумрудному свитеру, потом по теплой твидовой юбке в клетку. Ничего.

Тут в мое сознание врывается твердый уверенный голос преподавателя.

– Добрый вечер! Эта пара у нас последняя, предлагаю сейчас же начать и быстрее отделаться.

Многие преподаватели здесь не особо любят свою работу, хотя им очень хорошо платят. Со студентами работать сложно. Обремененные странными талантами они сполна награждены проблемами – больной самооценкой, психическими расстройствами, фобиями и абсолютно не умеют общаться.

Преподавателя экономики зовут Уил Абрамс или Доктор Абс, как его зовут студенты. Мужчина довольно молод для доктора, но выглядит старше своих лет. Лицо испещряют мелкие морщинки и следы от акне. Глаза маленькие и светлые, почти не выделяются на лице.

Доктор Абс быстро пишет на доске короткое условие экономической задачи и на каблуках разворачивается к классу. Он блуждает взглядом по лицам студентов пока не останавливается на мне.

–Лидия! Прошу, – он делает жест рукой приглашая меня к доске.

Я неуверенно встаю, и затаив дыхание, иду мимо других студентов, стараясь стряхнуть липнущие ко мне эмоции. Останавливаюсь возле доски и начинаю читать условия задачи.

Вдруг внутри меня зарождается какое-то слабое зудящее чувство. Я замечаю, что доктор Абс не вернулся на место преподавателя, а стоит рядом. Весь преподавательский состав в курсе моей ситуации и всех вытекающих проблем и, обычно, никто не подходит ко мне ближе, чем необходимо.

Я беру мел и пишу решение, изо всех сил отгоняя странные ощущения.

Доктор Абс медленно обходит меня со спины и рассматривает решение. Но я краем глаза замечаю, что смотрит он не на доску. Он косится на меня. Его взгляд двигается от волос, к шее и ключицам, виднеющимся из под растянутого выреза свитера. В нем читается какая-то отчаянная мольба.

–Решение неверно, – громко говорит он, словно не для меня, а для остальных учеников. И добавляет шепотом: – Я помогу.

Он небрежно, будто специально, касается моей руки, пытаясь взять мел и в этот момент в мое сознание врываются его эмоции, которые до этого я так старалась вытеснить. В животе взрывается волна жгучего стыда и окатывает все мое тело кипятком. К лицу приливает кровь, щеки пылают, дыхание сбивается. В голове мелькают картинки мужского обнаженного тела, затем женского – колени, шея, ключицы. Я узнаю Доктора Абса и какую-то девушку, похожую на секретаря директора.

К горлу подступает желчь, меня тошнит, но чувства доктора Абса все еще во мне. Тягучая похоть, самоистязание и еле сдерживаемые желания заполнили всю меня.

Я роняю мел и с ужасом смотрю на преподавателя. Его лицо сначала выражает облегчение, руки опустошенно повисают вдоль тела, а потом, кажется, он понимает, что произошло.

–Лидия.., – шепчет он и делает шаг назад, выставляя вперед руки.

Но уже поздно. Я задыхаюсь от эмоций, которые с прикосновением перешли в мое сознание, оставив своего хозяина. Они перекрывают мои собственные отвращение и стыд, потом отходят на задний план и заполняют собой все вновь. Я срываюсь с места и выбегаю в коридор направляясь в свою комнату в противоположном крыле. Из последних сил я врываюсь внутрь, сильно вспотев и сбивчиво дыша. Мне нужна вещь, которая может помочь вернуть себя. Обыскав стол, я открываю наконец нужный ящик и нахожу тонкую колоду из пяти карточек, перевязанных красной атласной лентой.

Сажусь на пол, скрестив ноги и начинаю раскладывать карты по одной перед собой. Первая красная карточка с изображением пламени – гнев. Вторая карточка угольно черная – страх. Третья изображает пасмурное небо – грусть. На четвертой залитая солнечным светом зеленая поляна – радость. На третьей карточке прикрытый глаз с длинными ресницами – это любовь.

Пять карточек символизируют пять человеческих чувств, которые я чаще всего всего могу различать. Я нарисовала их в детстве, изображая то, что ассоциировала с этими чувствами. Так я помогаю себе отделять чужие чувства от своих.

Сейчас я сижу и перевожу взгляд с одной карточки на другую пытаясь услышать отклик внутри себя.

Страх – я чувствую, как внутри все сжимается от липкого страха. Что еще, Лидия, что еще?

Стыд, мне стыдно за ту похоть, хоть и чужую, что я испытываю.

Я зажмуриваю глаза. Дальше.

Гнев – я злюсь на себя, на преподавателя, на весь мир. Мне кажется несправедливым, что именно я получила такой отвратительный дар. Я не должна быть здесь, с этими людьми. Я хочу обычную жизнь.

Нужно сосредоточиться!

–Я Лидия, я чувствую страх, стыд, гнев!

Я повторяю эти слова пока не замечаю, что чужие чувства отпускают. Веки тяжелеют, я бросаю последний взгляд на карточку с изображением прикрытого века. «Мама..», успевает промелькнуть в моей голове и я проваливаюсь в сон.

## Глава 2

background_process


Следующим утром меня будит негромкое щебетание птиц за окном. Сейчас раннее утро, солнце только только появляется из-за горизонта, поэтому пейзаж за окном чуть тронут мягким светом. Поднимаюсь и сажусь на полу. Я чувствую себя отдохнувшей, хотя тело ноет после сна на неподходящей поверхности. Сколько я проспала? Вспоминаю вчерашний день и к горлу подкатывает тошнота. Я закрываю лицо руками, потом провожу ими по спутанным волосам и бросаю ладони на колени. Чувство стыда и вины окутывает меня. Это мои чувства? Рядом никого нет, я одна в комнате. Значит, они принадлежат мне. Но я никак не могу отделаться от ощущения, что это чужие эмоции. Мне так сложно отделить то, что происходит со мной от чужих переживаний. Это сводит меня с ума каждый гребаный день моей жизни.

Хорошо. Вернемся к вопросам попроще. Я уснула в районе часа дня. Сейчас шесть. Значит, я проспала семнадцать часов! Это больше, чем обычно и я понимаю почему. Мне требуется больше времени, чтобы восстановиться, когда прикосновением я забираю себе чужие эмоции и чувства. Их всегда слишком много для одного сознания и они буквально разрывают меня изнутри.

Я думаю о том, чтобы бы поесть, но вспоминаю, что наверняка встречу в столовой доктора Абса. В Академии общая столовая для преподавателей и студентов. Это необходимо, потому что Академия слишком далеко от какого либо города и преподаватели живут здесь так же, как и студенты, уезжая домой лишь на выходные. И хотя, сегодня суббота, я чувствую, что мистер Абс захочет поговорить со мной. Это следствие того, что я побывала в его голове или просто человеческая интуиция я не знаю, но привыкла верить себе.

Я редко выхожу из своей комнаты без веской причины, поэтому со временем обеспечила себя всем необходимым: чайник, посуда, небольшой холодильник, как в гостиничных номерах, спрятан под письменным столом.

Решив позавтракать в комнате, я завариваю свой любимый жасминовый чай в винтажном заварнике, покрытом разноцветной глазурью. Его гладкая керамическая поверхность усыпана мелкими цветами и птицами.

Комната наполняется легким ароматом жасмина и утренней росы, когда я приоткрываю форточку и впускаю внутрь утренний воздух.

Быстро справившись с черничным йогуртом, я бережно наливаю чай в фарфоровую чашку из того же винтажного сервиза. Трепетно взявшись трясущимися от эмоциональных перенапряжений пальцами за ручку чашки подхожу к окну.

Это один из моих любимых ритуалов – пить чай глядя в окно. Такое простое и пассивное действие, но для меня оно почти священно. Винтажный сервиз – единственная дорогая вещь, которую я приобрела за все это время, пока на счету лежат миллиарды.

Однажды я попросила директора школы мистера Стивенса отвезти меня в магазин. Это не запрещено, но всех студентов должны сопровождать. Так безопаснее. Вдруг любимые питомцы решат сбежать. Тогда мне достался очень милый сопровождающий – парень примерно моего возраста. Он был очень внимателен ко мне. Да, сопровождающие всегда относятся к студентам, как к музейным экспонатам при перевозке. Открывают двери, ограждают от прохожих и всячески защищают. Ведь мы и правда очень ценны.

Но этот парень был другим.

– Куда тебя отвезти? – спросил он, когда я села в машину. Хотя мистер Стивенс наверняка сообщил ему цель нашей поездки.

– Хочу купить чайный сервиз в комнату. Люблю пить чай одна, это что-то вроде медитации, – ответила я, почему то решив сказать ему чуть больше, чем было необходимо. Я почувствовала исходящее от него спокойствие и трепет, которые он испытывал глядя на меня в зеркало заднего вида. Это не было сексуальное желание, а что-то сродни восхищению.

– Тогда нам нужен совершенно особенный сервиз, – сказал он и отвез меня в антикварную лавку в соседнем городе.

Открывая передо мной дверь, он сказал:

– Это лучшее место, которое я знаю для того, что ты ищешь.

Когда мы вошли внутрь у меня перехватило дыхание. Я всегда испытывала особую теплоту к старым вещам, у которых была история. Но здесь была просто невероятная атмосфера. Хозяин магазина будто воссоздал комнату в старинном поместье английских аристократов. Шелковые обои на стенах, лепнина под потолком и вокруг камина, живопись повсюду. Окна от пола до потолка были обрамлены плотными шторами изумрудного оттенка. В центре комнаты стоял огромный обеденный стол из черного дерева с резными ножками, а вокруг него сгрудились стулья с бордовой бархатной обивкой. А на столе стоял этот самый чайный сервиз.

Мы немного поболтали тогда с милым стариком, хозяином лавки. Я долго рассматривала все предметы в комнате и даже, казалось, улавливала тонкий налет эмоций тех людей, которые когда-то этими вещами пользовались. Потом я попросила упаковать сервиз, даже не спрашивая цены. Я и сейчас не помню сколько он стоил, кажется, около ста тысяч фунтов.

Когда мы вышли из лавки и я села в машину, сопровождающий попросил у меня разрешения отлучиться и через минут пять вернулся с небольшим бумажным свертком и термосом в руках. В молчании мы доехали до небольшой рощи недалеко от академии. С одной стороны простиралось бескрайнее вересковое поле, переливающееся на солнце лиловым и изумрудным. А с другой – шумела роща, слегка покачивая ветвями на ветру. Пейзаж был восхитительным. Машина остановилась, и сопровождающий попросил меня подождать еще минутку. В окно я видела, как он достал из багажника плед, расстелил его, а потом открыв мою дверь сделал приглашающий жест рукой.

– Что? – спросила я.

– Мы должны опробовать сервиз. Это ведь я подсказал, где его купить. Вдруг, чай в нем будет невкусным? – он улыбнулся совершенно простой и доброй улыбкой.

Я вышла из машины и достала с сиденья круглую коробку с золотым тиснением, в которую упаковали сервиз.

Мы сели на клетчатый плед, под которым чувствовалась мягкая смятая трава. Парень вынул сервиз из коробки и аккуратно расставил блюдца, чашки и чайник между нами.

Все это время я ощущала лишь его спокойствие и какую-то мягкую озабоченность. Это было так непривычно не ощущать поглощающих чужих эмоций, что сбивало с толку.

Парень достал из машины и развернул сверток, потом протянул его ближе, чтобы я могла видеть его. Там лежал какой-то рыхлый брусок.

– Это спрессованный чай. С жасмином. – сказал он и улыбнулся. Я подняла на него глаза и улыбнулась в ответ.

Сопровождающий отломил кусочек от бруска, поместил его в чайник и залил кипятком из термоса. Через какое то время я почувствовала тонкий цветочный аромат. Он окутывал нас, несмотря на легкий ветерок с поля. Я втянула носом воздух, пытаясь вобрать в себя все мгновение целиком вместе с ароматом чая, прохладой поля и запахом этого странного человека.

– Приятный.

– Я люблю бергамот, но увидев тебя, я сразу подумал о жасмине. Его аромат тебе подходит, – сказал он, разливая чай в чашки.

Меня вдруг коснулось его легкое смущение. Это было откровенно, но честно, я это чувствовала. Его эмоции были такими неуловимыми и легкими, что не доставляли мне никакого дискомфорта. Мы просидели так больше двух часов: просто разговаривали, пили чай и смеялись. Потом я помогла парню собрать все вещи и мы вернулись в Академию. Выходя из машины я остановила взгляд на лице сопровождающего и сказала:

– Спасибо.

Он только улыбнулся в ответ все той же честной улыбкой, сел обратно и поехал дальше в сторону парковки, что была с обратной стороны здания.

Через несколько дней я снова попросила мистера Стивенса дать мне того же сопровождающего, чтобы купить еще чая, но поняла, что даже не знаю его имени. А директор не помнил, кто это был. С тех пор я этого парня не видела и ездить за чаем перестала, а просто попросила привозить его каждый месяц.

Вынырнув из воспоминаний я поняла, что давно допила свою чашку и просто стояла и глядела в горизонт.

Я часто тепло вспоминаю тот день. Не могу похвастаться насыщенной социальной жизнью, с моим даром о наличии каких-либо отношений мне неловко даже думать. Бывает невыносимо сложно просто находиться рядом с человеком долгое время, а завязывать отношения, когда любое прикосновение обрушивает лавину чужих чувств? Единственный человек с кем я была близка – моя мама. При воспоминаниях о ней мое сердце сжимается. Валентина Петрас была очень чувствительным человеком с тонко организованным внутренним миром. Поэтому когда муж бросил ее с маленькой мной на руках она не смогла этого выдержать. Мама погрузилась в глубокую депрессию. Она часами сидела в кресле и смотрела на горизонт, лишь иногда приходя в себя и одаряя меня своим вниманием. Сначала я боялась за маму, потом поняла, что нужна ей. Я должна была помочь, должна была разделить мамину боль. Я садилась у ее ног, пока та сидела в кресле, и долго вглядывалась в ее лицо. Я пыталась уловить мельчайшее дрожание губ, движение уголков глаз, темп дыхания. Любое внешнее проявление боли. А потом вырастить его в себе. Как будто это был прекрасный цветок. Я поливала его своим одиночеством, удобряла сочувствием, рыхлила землю своим упорством. И спустя несколько лет он расцвел. Боль, печаль и одиночество раскинули свои лепестки. Им было просторно в огромной детской душе. Освободив себя от своих собственных переживаний я погрузила в себя всю мамину депрессию во всех ее проявлениях. Я гладила ее руки и видела, как светлеет ее лицо. Со временем я стала чувствовать и другие эмоции мамы – иногда радость, временами голод, теплоту, когда мама смотрела на меня.

Часто я гадала, появился ли мой дар сам по себе или я научилась эмпатии годами вглядываясь в любимое лицо. Но ответ так и не приходил.

Когда мне исполнилось шестнадцать, маме стало хуже и за ней приехали люди из психиатрической лечебницы. А с ними и люди в костюмах из Академии, которые говорили что-то о безопасности, деньгах и лечении для нее. Они показали ей какие-то бумаги и она, не глядя, подписала. Насколько мне известно, мама находится в лечебнице и по сей день, но нам никогда не позволяют видеться. Директор считает, что это может ухудшить состояние мамы, которое сейчас он называет стабильным. Спрашивала ли мама обо мне? Что ей отвечали? Я думаю об этом постоянно, но так ничего и не смогла узнать.

В первые свои месяцы в школе я пыталась общаться с некоторыми студентами, но вскоре поняла, что не смогу этого выдержать. Я была привычна к чувствам мамы и умела с ними справляться. Но другие были слишком тяжелы. Да и как дружить, когда чувствуешь, что подруга завидует твоей внешности, а этот парень только и ждет, что задрать твою юбку? И я смирилась с тем, что жить в одиночестве – все, что мне остается. Я жила одной мыслью – дождаться окончания контракта – моих тридцати лет и забрать маму из клиники. На те деньги, что лежат на моем счету мы сможем жить всю жизнь в прекрасном доме, где-нибудь у озера.

Но, что на самом деле случится после тридцати? Никто из ушедших, с кем я хоть как-то была знакома не написал ни строчки. Студенты ко времени окончания контракта были истощены и измотаны, их здоровье оставляло желать лучшего. Стивенсон постоянно говорил о свободном трудоустройстве, лечении, но верилось в это с трудом.

После встречи с тем парнем сопровождающим, в моей голове поселилась такая маленькая, но все таки надежда. Что, если с кем-то я смогу быть рядом? Как с мамой. Да будет трудно, но эту цену я могла бы заплатить. Только вот сможет ли кто-то заплатить ее, чтобы быть со мной?

Мои мысли прерывает стук в дверь. О нет! Я сразу понимаю, кто это. За дверью слышен голос доктора Абса:

– Лидия, пожалуйста, открой. Я не причиню тебе вреда, я просто хочу поговорить.

Его голос звучит взволнованно, но дружелюбно. Я уже чувствую в себе его волнение, вину и стыд. Действительно, никакой враждебности я не замечаю, но разговор все равно намечается неловкий. Театрально закатив глаза, я все-таки открываю дверь.

– Проходите. Я пью чай, – я жестом показываю на чайник на письменном столе, стараясь не встречаться взглядом с преподавателем. – Вам налить?

– Нет, не нужно, – отвечает он. – Я лишь хотел сказать, что ты все поняла неверно.

Он опускает глаза также избегая моего взгляда. Я резко вдыхаю от нахлынувшего чужого стыда.

– Мистер Абс, это ничего. Я понимаю, – мямлю я. – Я просто..

Ты просто что? Моя собственная вина начинает ковырять сознание. Я могла бы тогда вести себя спокойнее, мне не впервой становиться свидетелем таких сокровенных чувств. Студенты здесь находятся в таком возрасте, когда любой объект противоположного пола вызывает навязчивые мысли.

– Лидия, я в курсе твоих способностей, но не знаю как это в реальности выглядит. Я так виноват…

Он запинается, резко выдыхает и роняет лицо в ладони.

– Я просто хочу, чтобы ты знала, я бы никогда не хотел сделать тебе ничего плохого. Я изменил своей жене, – на этих словах, его лицо искривляется в отвращении. – Ты талантливая девушка. Я решил, ты можешь помочь избавиться от этого..

Голос сбивается, но через секунду преподаватель справляется с собой.

– Прости, я использовал тебя, чтобы избавиться от стыда и вины, – с усилием выдыхает он. – И страха. Что все раскроется. Эти чувства, они мучили меня и я…

Мистер Абс замолкает и грустно смотрит на меня.

– Если хочешь, я освобожу тебя от своих занятий.

– Нет, не нужно. Я справлюсь с этим, – я выдавливаю улыбку. Я всегда хорошо относилась к доктору Абсу и любила его лекции по экономике. Я чувствую какой груз вины теперь сдавливает горло преподавателя, несмотря на то, что ту другую вину я забрала. Мне хочется вновь коснуться его и забрать эту тяжесть, но доктор Абс отшатывается от моей протянутой руки.

– Нет, дорогая. Не нужно исправлять решения, которые принимает взрослый мужчина. В жизни это не приведет ни к чему хорошему.

Он коротко улыбается, бросает тихое «увидимся на занятии» и уходит. Я с облегчением падаю на кровать. Я остаюсь одна в пустой комнате. Чужие эмоции покидают меня и внутри становится пусто, но эта пустота приносит облегчение. Сознание становится ясным и я понимаю, что пора бы помыться и сменить одежду. Скинув твидовую юбку и безразмерный свитер на пол я шагаю в ванную в соседней комнате. Стены и пол там выложены простым белым кафелем. Справа на тумбе из красного дуба большая мраморная чаша умывальника, а над ней круглое зеркало в раме с готическими узорами. В нем я вижу свое отражение. Тусклый свет оставляет тени в каждой впадинке моего тела.

Я всматриваюсь в изможденное лицо, в глаза, под которыми пролегли фиолетовые круги, и вижу в них пустоту. Ничто, пожирающее душу, но приносящее легкость. Лицо обрамляют растрепанные темно каштановые волосы, подстриженные каре чуть ниже подбородка. Я провожу по ним руками и отворачиваюсь от отражения. Включаю воду в душе и шагаю под еще холодную струю не издав ни звука. Я не чувствую контраста. Физические ощущения притупляются все сильнее. Но это не пугает. Я едва замечаю, когда вода становится горячей и комната наполняется паром.

Я усердно натираю себя мочалкой, мою волосы, стараясь полностью избавиться от налета вчерашнего дня. Выйдя из ванны, я быстро сушу волосы феном, натягиваю черные джинсы, водолазку, сверху накидываю шерстяной клетчатый пиджак с эмблемой Академии – щит со спиралью ДНК внутри – и направляюсь на занятия.

## Глава 3

performance_alert.log

Настойчивый стук в дверь нарушает мой сон. Разлепив веки я едва различаю предметы в сумраке комнаты. За окном еще даже не занялся рассвет. Я поднимаюсь с кровати и соприкосновение с полом отдает болью в висках. Голова гудит. Сколько я проспала? Будильник на письменном столе показывает половину второго ночи. Этого совсем не достаточно для моего восстановления. Я накидываю на пижаму пиджак, оставленный мною вчера на спинке стула и открываю дверь. На пороге меня встречает сопровождающий, бодрый и собранный, как всегда в черном костюме.

– Срочное задание, мисс. Директор Стивенсон ждет через десять минут, – сообщает он и исчезает в темноте коридора.

Голова не прекращает гудеть, даже после того, как я умылась и словно на автопилоте натянула первую попавшуюся чистую одежду. Пригладив мокрой рукой пряди волос, я отправляюсь в кабинет директора. Темные пустые коридоры должны стать для меня удачным облегчением: нет людей – нет непрошенных чужих чувств, но что-то внутри тревожно зудит и я ускоряю шаг.

Мистер Стивенсон высокий мужчина около шестидесяти лет. Его волосы седые и длинные, зачесаны назад. Лицо уже тронули морщины. Он всегда хмурит брови и часто гладит рукой не длинную седую бородку, аккуратно подстриженную и уложенную специальным гелем. Директор ходит в шерстяных костюмах тройках разных цветов – коричневый, серый, синий. Сегодня это черный. На лацкане сверкает щит с ДНК вышитый серебристыми нитями. Что всегда бросается мне в глаза, так это начищенные туфли директора. Кажется, он никогда не ходит ими по земле, такие они чистые.

– Присядь, Лидия, – директор жестом указывает на кресло напротив своего стола на безопасном расстоянии. Его тон всегда вежливый, но безжизненный. А сегодня в нем скользит еще большая холодность.

Я занимаю предложенное мне место.

– У нас срочный вызов. Тебе нужно быть на сделке уже утром, – Стивенсон внимательным взглядом обводит меня с головы до ног, словно оценивая работает ли еще его полезный приборчик. – Заказчик крупный. Не подведи меня.

Он протягивает папку, которую мне передает сопровождающий, тот же, что меня разбудил.

– Вся нужная информация здесь. Изучи. Сегодня тебя сопроводит Колин.

Я сонно киваю и поднимаюсь с места, собираясь последовать за сопровождающим.

– Лидия, – холодно останавливает меня директор. – Ставки высокие. Я жду от тебя результат.

– Он будет, – отвечаю я, но мои руки сжимающие папку, почему-то подрагивают.

Спустя двадцать минут я уже сижу на заднем сидении длинного черного седана, а мои вещи покоятся в багажнике. Колин спрашивает не открыть ли окно, и я соглашаюсь, в надежде, что ночной воздух хоть немного взбодрит меня. Я вижу только полоску дороги сквозь лобовое стекло. Остальные окна зашторены черными полосками ткани, чтобы я не могла понять свое местоположение. Я включаю фонарик над головой и пробегаю глазами по содержимому папки, но никак не могу сосредоточиться. Похоже, меня ждут на сделке по приобретению крупной сети отелей. Буквы перед глазами превращаются в размытые пятна, а веки тяжелеют. Папка выскальзывает из рук, я решаю на минуту откинуть голову и расслабиться на сидении. Тихий монотонный шум автомобиля становится все тише и я проваливаюсь в сон.


Старое деревянное крыльцо. Я ковыряю ногтем кусочек облупившейся краски. Рядом кто-то сидит. Все вокруг залито солнцем. Оно светит так ярко, что я не могу разглядеть лицо. Только руки с тонкими длинными пальцами. Кажется, это мальчик. Он протягивает мне детскую книгу сказок. Я вожу пальцами по строкам, но не понимаю букв. Голос звучит близко и далеко, будто одновременно отовсюду.

–Ж-И-Л-А-Б-Ы-Л-А…

Я вторю ему. Мальчик смеется. Его смех тихий, добрый. Я поднимаю голову, чтобы все-таки разглядеть лицо…


Резкий толчок заставляет меня распахнуть глаза.

– Приехали, мисс. Аэропорт, – сообщает Колин.

Я смаргиваю влагу с ресниц. Это слезы? Сопровождающий открывает мне дверь и я покидаю автомобиль, отправляясь через отдельный вход к воротам, вокруг которых кроме меня нет ни одного пассажира. Проверив мои документы, работница аэропорта, приятная девушка, провожает нас с Колином в салон бизнес-джета, принадлежащего Академии. Я опускаюсь в знакомое кресло, мое любимое – слева, а Колин размещается справа.

Весь полет у меня из головы не выходит сон. Он рождает во мне чувство какой-то пустоты. Не той, которая приносит облегчение, когда буйство чужих мыслей, наконец, покидает меня. Эта пустота другая. Словно я лишилась чего-то очень важного.

Ерунда. Это просто сон. Я не выспалась и оттого чувствую себя разбитой.


Мы приземляемся спустя четыре часа. Я пыталась вздремнуть, но не вышло. И сейчас, уже в номере отеля, готовлюсь к сделке. Прошерстив информацию в папке, я понимаю, чего от меня ждут. На сделке будут присутствовать продавец и покупатель. Меня нанял покупатель, опасаясь что продавец имеет скрытые цели. В отчете много экономических терминов. Обычно, я неплохо разбираюсь в подобных вопросах, но сегодня что-то не так. Отбрасываю папку подальше и переключаюсь на внешний вид. Стивенсон всегда дает четкие инструкции, что именно я должна надевать, включая список допустимых аксессуаров и макияж. Часто в номер даже приглашают стилиста. Это важно для имиджа Академии, так он говорит. Но сегодня из-за спешки я справляюсь сама. К счастью, требования довольно простые, ведь встреча назначена на утро, и никаких вечерних туалетов от меня не ждут.

Натянув белую блузку и изумрудную юбку-карандаш, я аккуратно укладываю свое непослушное каре, замазываю следы постоянной усталости и истощения и остаюсь ждать сопровождающего. Телевизор и телефон в моих номерах обычно отключают, читать мне не хочется, так что я просто смотрю в окно, стараясь отогнать неоформившиеся тревожные обрывки мыслей.

Колин провожает меня в ресторан и помогает расположиться за столом. За столом я обнаруживаю гораздо больше людей, чем было описано в папке. И никого из них не удосужились отсадить от меня подальше. Участники сделки, которых я узнаю по более расслабленному виду, юристы в строгих костюмах, обложившиеся стопками бумаг, секретари, не отрывающие глаз от смартфонов и еще пара человек, которых я не могу идентифицировать. Лавина самых разных эмоций накрывает меня, стоит мне опуститься на мягкий велюровый стул. Стараюсь сосредоточиться на дыхании, но в нос бьет резкий запах блюд уже расставленных на столе между папками и бумагами. Меня приветствуют и что-то говорят, но я не понимаю. Голова гудит еще сильнее, в висках колотится пульс. Страх увольнения, скука, жадность, зависть злость. Рой чужих чувств, словно бестолковые мухи, кружит во мне. Раньше я могла контролировать, могла разделить их и сосредоточиться.

Изо всех сил я стараюсь изобразить внимательное лицо и понять чего от меня хотят, кто из них покупатель, и кого мне нужно «прочитать». Ничего не выходит. Я ловлю обрывки слов: «акции», «антимонопольный комитет», «договор». Боковым зрением схватываю серое небо виднеющееся сквозь панорамные окна. В голове вдруг всплывают яркое солнце, крыльцо и детский смех. Черт, да что со мной?

Колин замечает мое состояние и склонившись шепчет мне то, что я должна знать. Пожилой мужчина в белой футболке – покупатель, его нужно «прочитать» и доложить мужчине помоложе в бежевом свитере.

Стараюсь настроиться на покупателя. Ловлю его волнение, но в меня резко врывается веселье. Горло сдавливает приступом смеха и я давлюсь. Делаю вид, что просто закашлялась. Замечаю рядом секретаршу, ее взгляд направлен куда-то под стол, а на губах едва сдерживаемая улыбка. Она смотрит что-то смешное. Сейчас? Во время сделки? Черт бы ее побрал. Прилагаю усилия, чтобы переключиться, но ее веселье такое навязчивое, оно заполняет меня целиком.

– Что скажете, мисс Петрас? Полагаю, у Вас было достаточно времени, – заказчик обращается ко мне.

Черт! Черт! Черт! Из меня вырывается неконтролируемый смех. Нет, хохот. Он заполняет собой весь зал ресторана. Люди вокруг обращают на меня свои взгляды. Секретарь больше не улыбается, а вместе со всеми участниками сделки в ужасе смотрит на меня. Лицо заказчика багровеет от злости, во взгляде читается желание раздавить меня словно насекомое. Я чувствую во рту железный привкус. Провожу рукой под носом, стирая кровь, которая пачкает белоснежный рукав блузки.

Смех продолжает вырываться из меня, надрывно, словно неукротимая рвота. Колин подхватывает меня за плечи и уводит к лифту, параллельно рассыпаясь в извинениях.

В лифте смех превращается в плачь и я соскальзываю на пол. Рой чужих эмоций покидает меня, вместо него поселяется страх Колина. Он молчит, но я чувствую.


Всю обратную дорогу до Академии я сижу сжавшись в комок. Что это было? Хотя, какая разница. Важно то, что я провалилась. Еще никогда я не теряла над собой контроль на столько. Что, если я больше не смогу работать? Если Стивенсону я больше не буду нужна? Эта мысль заставляет меня сильнее вжаться в кресло.


Давящая тишина в кабинете директора прерывается лишь глухими ударами подошвы его блестящих туфель о паркет. Я сижу на своем обычном месте вперив взгляд в гладкую стену перед собой. Стивенсон прекращает ходить из стороны в сторону и обращает на меня долгий оценивающий взгляд. Снова отворачивается и смотрит в окно. Секунды его молчания тянутся бесконечно. Кажется, я слышу стук своего сердца, пропускающего удар за ударом.

– Заказчик недоволен. Очень не доволен. Ты понимаешь, что это значит? – спрашивает он.

Я молчу, не отводя глаз от гладкой поверхности стены. Кажется, если весь мир сейчас превратится в пыль, эта стена удержит меня, не даст упасть.

– Иди.

Я встаю и покидаю кабинет. Это все? Не будет угроз, давления и шантажа? Он не отправил меня в лабораторию. Не наказал. Он просто… смотрел. Как на сломанную вещь. Решал, выкинуть или починить. И каким было его решение для меня осталось загадкой.

Добравшись до комнаты, я забираюсь с ногами на кровать и обхватываю руками колени. Вспоминаю сон в машине. Обычный сон утомленного разума, но почему я не могу его забыть? И почему от этого так … больно?

## Глава 4

new_host


Следующим утром я сразу отправляюсь в оранжерею. Это единственное место в Академии, ради которого я покидаю комнату, кроме классов для занятий. Здесь очень высокий потолок, высшую точку которого венчает большой стеклянный купол. Под ним располагается круглый резной фонтан с кувшинками. Дальше три колонны с арками отделяют холл с фонтаном от основной части оранжереи, где буйство веток, листьев и лиан сбивает с толку. Все вокруг из более светлого камня, чем в здании академии, а стены почти полностью из стекла. В редкие дни, когда бывает солнечно, оранжерея выглядит, как сказочный лес. Но сегодня небо серое. Я обхожу вокруг фонтана. Мои шаги эхом разносятся по комнате, исчезая в гуще растений. Подхожу к колонне, которая сверху до низу увита лианами нескольких растений.

Toxicodendron radicans – ядовитый плющ и Parthenocissus – девичий виноград. Я люблю растения, с ними просто. Даже животные испытывают хоть какие-то самые простые эмоции, которые я улавливаю, даже если не хочу. А растения просто существуют. Они принимают заботу с благодарностью, растут, распускаются в цветы или превращаются в плоды. В оранжерее я провожу свободное время, когда не читаю и не сплю.

Я беру в кладовой перчатки, лейку, инструменты для рыхления и отправляюсь к папоротникам. Я давно их не проведывала. Присев рядом с небольшими зелеными кустами, я улыбаюсь им и принимаюсь терпеливо рыхлить землю, избавляясь от сорняков. По обыкновению, я так погружаюсь в процесс, что не замечаю, как в оранжерею входит человек. Он тихо шагает через холл и останавливается позади меня.

– Лидия, – громкий мужской голос заставляет меня вздрогнуть. Я оборачиваюсь и вижу, что Мистер Стивенсон, уже какое-то время стоит за моей спиной. Теперь я понимаю, что сразу почувствовала его уверенность с намеком легкого превосходства, но не смогла идентифицировать.

– Мистер Стивенсон.

Я удивлена, увидев его здесь, обычно, для беседы директор приглашает меня к себе в кабинет. Он знает, где я обычно провожу время. Весь персонал Академии, включая преподавателей, следят за студентами. А комнаты и коридоры напичканы камерами. Вся информация стекается к мистеру Стивенсону и распределяется по папкам. В его кабинете хранятся тысячи досье на всех студентов которые когда-либо учились в Академии. Так что нет ничего удивительного, что он нашел меня здесь. Однако, в воздухе сгущается странное предчувствие.

– Как твое самочувствие? Выглядишь неважно, – директор кривит губы, глядя на меня сверху вниз. – У тебя какие-то проблемы?

В его голосе слышится фальшивая забота. Но я чувствую его безразличие. Если он и озабочен вчерашним инцидентом, то очень умело это скрывает.

–Все в порядке, – отвечаю я. – Просто плохо спала.

Директор пристально смотрит мне в глаза.

– Старайся лучше высыпаться, не забывай, твое состояние – наш главный ресурс. У меня для тебя новое задание.

Ну конечно, задание. Я должна быть в порядке, быть в форме, чтобы выполнять свои обязанности перед Академией. Но так быстро, после вчерашнего провала?

– И куда же меня отправят на этот раз? – спрашиваю я, молясь о том, чтобы второй раз за месяц не пришлось лететь. Перелеты утомляют меня не меньше толпы.

– Совсем недалеко. Это здесь, в Англии. К сожалению не могу сказать точно, ты знаешь правила.

Он фальшиво улыбается, а я чувствую его ликование внутри. Я знаю правила. Пленников всегда возят с мешком на голове. Так и студентам академии никогда не говорят никаких адресов. Их просто возят сопровождающие туда, куда необходимо.

– Тебя арендовал на довольно долгое время один очень влиятельный человек. Он не озвучил мне своих целей, но уверил, что ты будешь в порядке.

Мистер Стивенсон разводит руками и уверенно смотрит мне в глаза. Я стискиваю зубы. Да, я привыкла к положению ценной вещи, которой торгуют и заботятся лишь, чтобы она не сломалась. Но каждый раз злюсь. На директора, на себя, на маму, что позволила им забрать меня.

Даже если мистер Стивенсон видит мой гнев, он не обращает на него внимания.

– Ты покинешь Академию завтра утром.

– Но завтра воскресенье! – протестую я. Раньше меня никогда не отправляли на задание в выходные. Такие правила. Это жалкое подобие того, что у студентов есть своя жизнь. И я всегда держалась за эту соломинку, хоть она и была иллюзорной.

– Это ОЧЕНЬ влиятельный человек, и он не намерен ждать, – отвечает директор и дернув плечом и исчезает в коридоре.


Остаток дня я провожу в оранжерее, поливая, обрезая, удобряя растения. Пытаюсь унять нарастающее беспокойство. Что-то не так. Я ощущаю это всеми своими рецепторами. Директор действует непривычно. Он никого за мной не посылает, чтобы пригласить в кабинет, а является лично. К чему такая спешка? Даже когда две страны были на пороге войны и им была необходима я для переговоров, все высокопоставленные политики ждали понедельника, потому что правила были для директора Стивенсона чем-то святым и незыблемым. И это понятно. Если нарушать иллюзию свободы, в которой жили студенты Академии, можно потерять их уважение. Тогда они тоже начнут нарушать правила и реальный контроль окажется под угрозой.

Обрезая отцветшие ирисы на клумбе возле фонтана, я обдумываю причины такого поведения мистера Стивенсона. И прихожу к тому, что есть два варианта. Первый – от меня хотят избавиться. Я провалилась. И слишком ослабла. Я и правда стала восстанавливаться дольше. Может быть, директор решил, что я ему больше не выгодна. И тогда никакого задания нет. Меня привезут к профессиональному наемнику, который сделает так, будто меня никогда не существовало. Руки холодеют и рукоятки секатора кажутся обжигающими. Я замечала, что некоторые студенты исчезают из Академии задолго до достижения ими тридцати, но старалась об этом не думать.

Второй вариант мог заключаться в том, что меня купил действительно очень влиятельный человек. И возможно, у него есть методы влияния именно на мистера Стивенсона. Я не раз замечала, что общаясь с разными значимыми людьми директор никогда не испытывал страха, никогда не лебезил и не подстраивался. Трудно представить, что могло заставить его поступиться придуманными им же правилами.

Я невольно морщусь представляя очередного стареющего миллиардера, который, как наседка трясется над своим капиталом и натравливает меня на всех своих партнеров и даже любовницу, потому что уверен – все хотят его ограбить. Жалкая картина. Так выглядит большая часть моих заказчиков.

Но второй вариант нравится мне больше. Поэтому я стараюсь сосредоточиться на нем. Замечаю, что уже стемнело и приходится щуриться пытаясь разглядеть стебли в тусклом освещении оранжереи. Я откладываю инструменты и окидываю взглядом все вокруг. Здесь так тихо и безопасно. Подхожу к фонтану и сажусь на его край, любуясь блеском водной глади с россыпью бледно розовых кувшинок. Вдруг я понимаю, что оранжерею освещает не свет ламп, а луна. Я поднимаю голову к стеклянному потолку и вижу, что тучи рассеялись и яркий желтый диск мягко освещает все, до чего может дотронуться. Это так красиво. Я сижу на краю фонтана еще немного. Если меня ждет первый вариант развития событий, то я хочу попрощаться.

Бросаю последний взгляд на оранжерею и отправляюсь в комнату. Там я достаю свой старый чемодан, по словам мамы, принадлежавший еще моему дедушке. Из темно-коричневой потрескавшейся кожи и очень большого размера. Он пахнет пылью, раскрывается пополам и вмещает все, что мне обычно бывает нужно. Именно с ним я покидала свой дом, направляясь в академию.

Мистер Стивенсон сказал, что я уезжаю надолго, поэтому я добавила к своему обычному набору несколько вещей.

Старенькую книжицу, которую взяла из библиотеки – «Большая книга целительных трав». Хотя большой она не выглядит. Я невесело хмыкаю и аккуратно помещаю книжку между вещей. Карты эмоций я всегда беру с собой. Сейчас мне только понадобилось сложить больше одежды, которая в основном состоит из шерстяных юбок, джинс, теплых свитеров и белых рубашек с коротким рукавом. Жакет с эмблемой Академии разрешается носить только в пределах самой Академии. Ведь ее деятельность засекречена и светить эмблемой где попало было бы глупо. Выйти на мистера Стивенсона не так просто, если у тебя нет связей в политике или крупном бизнесе.

Я осматриваюсь, проверяя все ли сложила. Комната и до этого выглядела пустовато, а теперь стала сильно пахнуть одиночеством. Я закрываю чемодан, оттаскиваю его к двери и отправляюсь спать.


Утром меня будит стук в дверь. Едва разлепляю веки. Восемь часов сна для меня слишком мало. Открыв дверь, вижу сопровождающего, как всегда в черном костюме.

– Мисс, нам пора ехать, – смущенно говорит он, понимая, что я только что проснулась.

– Я буду через две минуты, заберите пока мой чемодан, – вяло отзываюсь я.

Сопровождающий скрывается вместе с чемоданом. Я быстро умываюсь, приглаживаю торчащие в разные стороны пряди волос, надеваю светло голубые джинсы и небесно голубой джемпер с жемчужными пуговицами. Этот цвет всегда символизировал для меня надежду. Как цвет весеннего неба после долгой серой зимы. Что бы меня не ждало впереди, хочется убедить себя, что всегда есть шанс. Пройдут годы и я стану свободной.

Позавтракать я не успеваю, поэтому сразу направляюсь на парковку, где меня как и всегда ждет черный автомобиль. Сопровождающий открывает дверь и я проскальзываю на заднее сидение.

Мы едем около трех часов. По моим ощущениям. Часов в машинах никогда не было. А свои студенты должны оставлять в Академии. Мобильные телефоны по очевидным причинам тоже иметь не разрешается. Я вообще смутно представляю что это. Моя мама никогда не могла позволить себе мобильник.

Всю дорогу я просто пялюсь в серый кусок неба, видимый мне сквозь лобовое стекло и стараюсь согреть холодные вспотевшие руки. Хотя дорога абсолютно ровная, в животе у меня то и дело все сжимается, как на американских горках.

Наконец, мы проезжаем сквозь большие кованые ворота, очень похожие на ворота Академии, только автоматические. Проехав через огромный двор, машина подъезжает к дому в староанглийском стиле. Это явно чье-то фамильное поместье, которому не меньше нескольких сотен лет. Я выхожу из машины и останавливаюсь, разглядывая дом. Темно-серая каменная кладка на стенах, местами покрытая мхом, фигурные большие окна, острые выступы крыши, балкон с резными перилами.

Дом, будто со страниц английских романов. Его стены повсюду увиты плющом. Оглядываясь вокруг, я поражаюсь, что столь старинное поместье так хорошо оснащено технологически. Автоматические ворота, повсюду камеры, автополив, солнечные батареи. Интересно, меня встретит дворецкий или система «умный дом»?

Но тут я вижу, что ко мне по каменным ступеням аккуратно, но уверенно спускается старушка.

До этого момента я никогда не жила у заказчика дома. Меня всегда размещали в гостинице, а в соседнем номере жил сопровождающий человек из Академии и следил за мной отвозил меня, куда было нужно. Но теперь меня оставят здесь. Надолго? Чей это дом? Вокруг него на много километров одни только вересковые пустоши и больше ничего. Расположение совсем как у Академии, которую никто не должен найти.

И все-таки, это очень смело со стороны Стивенсона, оставлять меня здесь совсем без присмотра.

Старушка бодро подходит ко мне и мило улыбается.

– Добрый день, Мисс! Добро пожаловать в поместье Кинг.

Это невысокая худощавая женщина с безупречно уложенными в пучок волосами и легким макияжем на морщинистом лице. Она одета в темно синий твидовый костюм и лодочки на невысоком каблуке.

– Меня зовут Миссис Хоггарт. Я домоправительница.

Миссис Хоггарт скорее похожа на заботливую бабушку, чем на прислугу. У нее строгое, но доброе лицо. Это видно по расположению морщинок на ее лице – она часто улыбается.

– Я Лидия, – не подхожу близко, вдруг прислуга не предупреждена о моих способностях.

– Я знаю, – слишком интенсивно улыбаясь сообщает Миссис Хоггарт. – Пойдемте скорее в дом. Ваш чемодан доставит в комнату Банди. Это наш садовник. Вы голодны? У нас скоро будет время утреннего чая.

Старушка тараторит, ведя меня по ступеням в дом. Войдя внутрь я останавливаюсь в замешательстве, разглядывая то, чего никак не ожидала увидеть. Несмотря на свой старинный и мрачный внешний фасад, внутри дом обставлен, как со страниц интерьерных журналов, которые я видела в гостиничных лобби.

На стенах хозяин сохранил старинные багеты и лепнину, но покрыл стильной краской глубокого темно серого цвета. Как еще одна отсылка к староанглийскому стилю поместья в центре холла возвышались деревянные остекленные двустворчатые двери, ведущие в гостиную. Все остальное совершенно современное. Дизайнерская мебель интересных оттенков, просто невероятные по форме люстры и светильники, антикварные акценты – все это кружит голову. Я люблю винтажные интерьеры, но еще никогда не видела, чтобы тренды так дружелюбно уживались со старинными деталями.

– Ну же, Мисс! Проходите.

Я понимаю, что стою приоткрыв рот и пялюсь на люстру. А старушка горит нетерпением. Ей явно хочется поскорее показать мне весь дом и мой ошеломленный вид только подстегивает ее.

Я прохожу в раскрытые створки стеклянных дверей и оказываюсь в гостиной. Не выдерживаю восторга и делаю громкий рваный вдох. Комната огромна, по высоте простирается на два этажа. Панорамное окно во всю стену дает много света. На полу лежит большой ковер с имитацией бетонного пола, в центре комнаты диван с подушками, удивительной формы кофейный столик. У стены электронный камин, в котором горит пламя неотличимое от реального огня. Стены, отделанные деревом и черным мрамором, контрастируют друг с другом, как тепло и холод. А над всем этим висит россыпь острых золотых осколков разных форм и размеров. Это люстра. Она выглядит удивительно и опасно, будто острые осколки замерли в воздухе и вот вот обрушатся на всех, кто в комнате, покрывая их кровавыми порезами.

– Здесь просто потрясающе! Кто обставлял дом? – спрашиваю я, надеясь услышать имя дизайнера, но домоправительница отвечает, что хозяин дома обставлял его сам.

– Невероятно, – шепчу я себе под нос. Я видела немало дорогих, бросающих пыль в глаза мест, но от этого поместья внутри у меня вспыхивает какое-то смутно знакомое чувство.

– Я покажу вашу комнату, – говорит миссис Хоггарт приглашая меня идти дальше.

Из гостиной мы попадаем в коридор, где располагается только лестница на второй этаж. Ступени будто висят в воздухе и подсвечиваются мягким светом. Я шагаю завороженно глядя себе под ноги. На втором этаже открывается большой коридор и шесть дверей, значит, шесть спален. Старушка открывает одну из них и я вхожу в комнату, в которой мне предстоит какое-то время жить.

Это спальня с большим панорамным окном от изголовья кровати до потолка. Из него открывается вид на лабиринт из живой изгороди и сад. Если открыть окно и протянуть руку, можно дотронуться до зеленых ветвей растущей рядом вишни. Сама комната в серо-изумрудных тонах. Здесь также осталась старинная лепнина на потолке и стенах. Потолок оставлен белым, а стены выкрашены глубоким зеленым. На полу пушистый серый ковер, того же цвета мягкое изголовье кровати. Мебель из черного дерева – комод, туалетный столик. Стул и пуфик обиты мягким серым плюшем.

На стене огромное зеркало в серебристой раме с крупными цветочными узорами. А на потолке антикварная люстра из серебра и хрусталя. От нее по стенам разбегаются солнечные зайчики. В углу у кровати стоит горшок с небольшим зеленым деревцем.

Встретив свое отражение в зеркале, я понимаю, что очень глупо улыбаюсь. Комната великолепна, ее будто обставляла я сама. Внутри резко что-то обрывается. Это совпадение или заказчик так тщательно меня изучил? Зачем? Обычно клиентам наплевать на меня, их интересует польза, которую я могу им принести, и меня это очень даже устраивает.

– Пожалуйста, располагайтесь! И через полчаса мы ждем вас в столовой на чай. – тараторит миссис Хоггарт и скрывается в коридоре.

Я старалась держать дистанцию во время всей экскурсии по дому, чтобы не чувствовать эмоционального фона старушки, но все таки мгновениями попадала в него. Миссис Хоггарт очень взволнована и рада новому гостю. Но это видно и без эмпатии. Домоправительница не умеет или не хочет прятать свои чувства.

От нее я и сама заражаюсь радостью. Похоже, меня не хотят убить. Мне здесь даже рады.

Я оглядываю комнату еще раз. И задумываюсь , как бы выглядел мой собственный дом, в котором мы бы жили вдвоем с мамой. Я могла бы позволить себе большую виллу у моря или апартаменты на крыше небоскреба. Но все, чего мне хочется, это маленький дом очень далеко от людей, в лесу на берегу озера. Я бы зашла в антикварную лавку и купила несколько приглянувшихся вещей. Но в остальном обстановка в доме представляется мне простой. Зато вокруг я бы посадила все свои любимые цветы. Клумбы простирались бы до самой воды. И там была бы небольшая пристань из сбитых досок. Мы бы сидели там с мамой, наблюдая закат отражающийся от водной глади. Мама бы укутывалась в свитер, спасаясь от вечерней свежести озера. Она бы улыбалась мне. Как тогда в детстве, когда я забирала себе мамину грусть своими прикосновениями.

Кто-то стучит в дверь. Затем в комнату заглядывает смуглый паренек в рабочем комбинезоне. На секунду его лицо кажется мне знакомым, но я ничего не могу вспомнить и отмахиваюсь от этой мысли.

– Здравствуйте, мисс! Я Банди. Принес ваш чемодан.

– Привет. Оставь тут.

Я указываю рукой, куда поставить чемодан и сажусь на кровать.

– Расскажи мне про хозяина дома, – выдыхаю я, пока не передумала. Мне не терпится узнать о человеке, с которым предстоит работать. Этот дом, спешка, мое плохое предчувствие, все это зудит под кожей роем мыслей, которые так хочется унять.

Парень недоверчиво смотрит на меня и отворачивается к окну, избегая моего взгляда.

– Я тут совсем недавно и, боюсь, не успел хорошо его узнать.

– Он появится на чай? – спрашиваю я.

– Нет. Чай пьет только прислуга. Хозяин ест в поместье дважды и обедает в офисе, но сегодня он сообщил, чтобы его не ждали.

– Так когда же мы познакомимся?

– Мне это неизвестно, мисс. Мне пора идти, скоро подадут чай. Мы будем Вас ждать.

Банди вежливо улыбается и уходит.

Я думаю, о том, есть ли смысл спускаться к чаю, если я ничего не смогу узнать. Но потом вспоминаю, что не успела позавтракать и живот уже подает сигналы SOS. Так что я умываю лицо, чтобы немного освежиться после долгой дороги и спускаюсь по парящим в воздухе ступеням вниз. Не с первого раза, но все таки нахожу столовую. Комната кажется менее современной, чем остальные и больше всего похож на помпезный обеденный зал позапрошлого века. Стол очень длинный, вместил бы человек тридцать, не меньше. У стены классический камин, цветы в больших горшках и много картин на стенах – в основном пейзажи и натюрморты.

На столе расставлены чашки, заварник и множество сладостей в красивых фарфоровых тарелках. В комнате кроме меня еще три человека: Банди, миссис Хоггарт и девушка блондинка, которую я еще не видела. Я стучу по дверному косяку, чтобы меня заметили. Все резко поворачиваются. В комнате витает беспокойство, замешательство и что-то еще тягостное, что я не могу определить.

– Мисс! Пожалуйста, присаживайтесь! Профитроли сегодня прекрасны! Брендон превзошел сам себя! – начинает тараторить Миссис Хоггарт.

Я сажусь, выбрав место подальше от всех, но блондинка подходит ко мне и наливает чай.

– Я – Лора, горничная, – тихо говорит она.

Я улыбаюсь, но чувствую ее фоновый страх. Он вызван не моим приездом, а сопровождает девушку уже давно.

– Брендон – это повар? – спрашиваю я, стараясь запомнить имена всех из прислуги.

– Да! Самый лучший в Англии! – гордо отвечает домоправительница.

– И это все? Четыре человека обслуживают такое огромное поместье? – удивляюсь я.

– Хозяин не любит, чтобы в доме было слишком людно, – отвечает Банди, подходя ближе и протягивая мне тарелку с профитролями. Я чувствую исходящее от него сильное любопытство. А еще нетерпение. Ему очень хочется совершить какое-то действие, но он сдерживается. У меня стучит в висках от его чувств. Я морщусь и Банди отшатывается в сторону.

– Простите, мисс! Хозяин говорил, что к Вам нельзя приближаться, – парень отходит к краю комнаты, хватая по пути тарталетку с ягодами.

– Мистер Кинг хорошо платит нам за нашу работу и мы справляемся вчетвером. Он не привередлив, – говорит Лора.

Я делаю глоток чая и замираю. Жасмин.

– Вкусно, – говорю я, пристально глядя на Лору.

– Да, этот чай начали завозить в поместье неделю назад. До этого мы довольствовались эрл греем, – горничная хмыкает.

Я чувствую себя диковинным зверем. Лора, Банди и миссис Хоггарт сгрудились вокруг меня, но никто не подходит близко. Они смотрят на меня с интересом и страхом. Чтобы заполнить возникшую тишину миссис Хоггарт начинает болтать о погоде. Она говорит о непредсказуемом ветре с полей, о постоянно мрачном небе и предостерегает меня гулять в одиночку.

Я молча слушаю и думаю о том, для чего меня так срочно доставили сюда из Академии, если сам заказчик даже не появился? Допив чай и перекусив сладостями, я вежливо прощаюсь и поднимаюсь к себе, где почти сразу проваливаюсь в сон.

## Глава 5

process_init


Следующие три дня проходят для меня, как каникулы. Я не помню, когда еще чувствовала себя так хорошо. Пятнадцать часов сна каждый день, вкусная еда, чай по расписанию и прогулки по парку поместья с его разбитыми каменными дорожками и разросшимися кустарниками. Ко мне никто не подходит, чтобы бы не тревожить своими эмоциями. Сознание начинает проясняться. Возвращается чувствительность тела. Я одергиваю руку, уколовшись о розы в саду, мурашки покрывают кожу, когда я сжимаюсь от порывов ветра, внезапно приходящего с полей.

Но внутри я сбита с толку. Гуляя по поместью, я на самом деле рыскаю в поисках хоть какой-то информации. Зачем меня привезли сюда и ухаживают, будто кормят на убой? Кто заказчик? В чем мое задание? Эти вопросы мучают меня, не давая расслабиться.

Мистер Кинг так и не появился. Я нашла его кабинет на втором этаже и спальню, аккуратно расспросив миссис Хоггарт, но двери заперты. На стенах я видела портреты людей – мужчин, женщин. Возможно, его семьи. Мне удается найти еще одно здание на территории поместья, которое сильно выделяется на фоне старинной архитектуры и похоже на ангар для самолетов. Дверь также заперта и я не видела, чтобы кто-то входил или выходил оттуда. Прислуга уверяет, что сами не знают, что там. Все они не сильно разговорчивы, кроме миссис Хоггарт, но она болтает только о пустяках.

Я замечаю, что работники преданы и уважают хозяина дома. Значит, в этот раз мой заказчик не заносчивый скупердяй и хорошо относится к прислуге. На меня же они все еще смотрят с опаской.

Оставив надежду узнать что-то от них, я брожу по поместью одна целыми днями. Но выяснить так ничего и не получается. На четвертый день я нахожу оставленный в саду в ящик с инструментами Банди, а в нем тонкую отвертку и направляюсь к двери в кабинет мистера Кинга. Я должна узнать хоть что-то. Мое сознание, не привыкшее к такой пустоте, начинает сводить меня с ума вопросами и догадками. Я проверяю коридор и лестницу – они пусты. Подхожу к двери, припадаю лицом к теплой слегка шероховатой деревянной поверхности и прислушиваюсь. Мое ухо улавливает лишь тихий монотонный гул и отрывистые сигналы, раздающиеся с одинаковой периодичностью, как в больничной палате. Я аккуратно просовываю отвертку в отверстие замка и начинаю двигать им внутри, стараясь не пропустить щелчок. Этому меня научили в Академии. В первый год все студенты должны посещать уроки безопасности, где нас учили выпутываться из неприятностей, если вдруг сопровождающий не сможет нас защитить. Можно ли сейчас сказать, что у меня неприятности?

– Не думаю, что это хорошая идея, – за спиной раздается низкий мужской голос.

Я испуганно замираю, медленно поворачиваю голову и вижу непонятно откуда возникшего мужчину. Сперва кажется, будто мужчину. Однако, присмотревшись, я понимаю – это молодой парень, едва старше меня. Он высокий, стоит слишком далеко, чтобы я могла уловить его эмоции, но достаточно близко, чтобы его рассмотреть. От него веет чем-то пугающим. Бесцветные серые глаза посажены глубоко, острый подбородок задран. Парень смотрит сверху вниз взглядом сквозь меня. Такой бывает у безумцев и мертвецов. Или, если на тебя не хотят смотреть. Вокруг глаз и под скулами пролегают тени. Губы, слишком пухлые для мужчины сжаты. Графитового цвета волосы лежат аккуратно на макушке и затылке, виски подстрижены коротко, но пряди у лба непослушно спадают к лицу. Этого человека нельзя назвать красивым в общепризнанном смысле, черты лица слишком резкие и заостренные. Одет незнакомец в темно-синий костюм тройку, совершенно неподходящий его возрасту, а руки по-мальчишески прячет в карманах.

– Разве в Академии не преподают этикет? Ученицам такого элитного учебного заведения не следует вламываться в чужие комнаты, словно воровкам, – говорит он. Голос вызывающе уверенный.

– Учениц элитных учебных заведений не покупают и не продают, как рабов на черном рынке, – в тон ему отвечаю я, усмехнувшись про себя о том, где именно я научилась взламывать замки. Значит, это и есть заказчик. И он решил, что раз платит мне, то может говорить со мной свысока, как и многие до него, хотя большинство все же выбирают фальшиво вежливую манеру, которую я ненавижу еще больше. Открытое презрение хотя бы звучит честнее.

Мистер Кинг ухмыляется и его взгляд становится хитрым.

– Чтобы найти ответы на твои вопросы не обязательно вскрывать замок. Достаточно поужинать со мной сегодня в семь.

Достав правую руки из кармана, он сначала бросает взгляд на часы, затем взмахивает правой рукой и резко произносит:

– В сторону.

Я отхожу к стене, пока не утыкаюсь в нее плечом, а мужчина проходит мимо и скрывается за дверью своей спальни, так и не дав мне возможности уловить его эмоцию.

Я остаюсь стоять в коридоре, чувствуя себя, как ребенок, пытавшийся стащить денег из маминого кармана. Меня поймали, но не наказали. Это так глупо. Теперь об этом доложат директору Стивенсону и меня ждет часовая лекция об имидже Академии и о том, как я его порчу. Так бывало каждый раз, когда я, по словам директора, «оскорбляла заказчика». На деле же, я просто говорила правду, как есть, не перефразируя ее в более лицемерные мягкие формы.

Но до этого я никогда не взламывала чужие кабинеты. Так что теперь мистер Стивенсон будет в ярости.

Возвращаясь в свою спальню, я задерживаюсь у портретов, но не нахожу на них ни одного человека хоть отдаленно похожего на незнакомца.

Добравшись до своей кровати я ложусь ногами на подушку, так, чтобы видеть окно над изголовьем. За стеклом неистово мечутся терзаемые ветром ветки вишни. Серый горизонт покрылся темными фиолетовыми тучами, предвещая дождь. Вглядываясь в поражающие глубиной цвета бури я вновь рисую в мыслях образ человека из коридора. Значит, это и есть мистер Кинг, хозяин дома и мой заказчик. Совсем не такого человека я ожидала увидеть. На вид ему не больше двадцати пяти лет. Откуда в этом возрасте такие связи и влияние, позволившие выйти на Академию и ставить условия мистеру Стивенсону? Он мог быть богатеньким наследником, но этого не достаточно, чтобы директор согласился сотрудничать.

Я вспоминаю слова директора, что заказчик не желает ждать. Что за бред? Какой-то паренек выставляет условия Стивенсону, меня в спешке везут сюда, но уже несколько дней заказчик даже не появляется.

Нет, я наверняка ошиблась – это не он. Возможно, его помощник или сын. Я поужинаю с ним сегодня и постараюсь узнать побольше.

На самом деле важно только выполнить задание, в чем бы оно ни заключалось, и вернуться в Академию. Я и Стивенсон получим свои деньги, а потом все начнется заново. Будет следующее задание и так еще девять лет. Я закрываю лицо руками. Главное, не погибнуть и не сойти с ума. Тогда однажды я стану свободной.

Размышляя, я не замечаю, как засыпаю.


Меня будит раскатистый звук телефонного звонка, резко ворвавшийся в сознание. На улице уже стемнело. Я зажигаю прикроватный светильник и нахожу взглядом источник шума. Звонит городской телефон, стоящий на комоде. Я подбегаю, хватаю трубку и подношу к уху.

– Да!

– Милая, это ты? – раздается женский голос на другом конце.

– Мама? – я задыхаюсь от волнения и неожиданности, ладони сжимающие трубку становятся мокрыми и липкими. – Мама, как ты нашла меня? С тобой все в порядке?

– Детка, ты должна бежать оттуда! – голос мамы дрожит, она плачет.

– Мама, что с тобой?

– Эти люди опасны! Ты должна бежать, – всхлипывает Валентина.

– Я не могу, если я убегу, директор Стивенсон причинит тебе боль! Я дождусь окончания договора и заберу тебя, мама! И мы будем вместе! Будем жить возле воды и любоваться закатами! Все будет хорошо! – я говорю быстро, не зная, кого больше хочу убедить – маму или саму себя. На том конце слышится тяжелый вздох. Голос Валентины вдруг становится ровным.

– Ты опоздала.

– Что? Мама, что ты сказала?

– Но трубка отзывается гудками.

– Мама! Мама! – кричу я, прижимая трубку к лицу сильнее, будто это может помочь.

В следующую секунду я открываю глаза. Я лежу на своей кровати тяжело дыша. Бросаю взгляд на комод. Никакого телефона там нет. Звонок мне приснился. Смотрю на часы – семь тридцать. Снаружи доносится монотонный шум дождя.


– Я опоздала. – понимаю, что говорю фразу из сна. – Черт!

Меня часто мучили кошмары, поэтому я не придала бы этому значения, если бы не глупое пересечение с реальностью. Но сейчас меня окутывает тягучий липкий страх, причины которого я не понимаю. Я иду в свою ванную, в которую можно попасть прямо из комнаты, умываю лицо холодной водой и причесываю волосы. Это лишь игра подсознания, своими подозрениями я себя вконец изведу. Стараясь выкинуть сон из головы я возвращаюсь и достаю из комода официальное платье. Оно простого кроя, черное, на тонких бретелях, выгодно облегает фигуру и по длине доходит до середины лодыжек. От начала бедра расходится вырез, полностью оголяющий ногу. Надеваю его и черные босоножки на тонком каблуке. Это платье я всегда надеваю на первую встречу с заказчиком. Такие встречи обычно проходят в каком-нибудь пафосном ресторане с дресс кодом. Я еще никогда не ужинала с заказчиком у него дома, поэтому действую по привычке. Времени на макияж и украшения нет, так что я спускаюсь вниз без них.

Войдя в столовую, я сразу замечаю человека из коридора, который сидит во главе стола и спокойно дожевывает свой стейк. Увидев меня, Мистер Кинг удивленно вскидывает брови.

– Ты опоздала, потому что искала самое открытое платье, мечтая впечатлить меня? – насмешливо спрашивает он. На нем простые спортивные штаны и толстовка.

– Что? – я опешиваю. – Я одеваюсь так на все встречи с заказчиками. Они такое любят.

Сажусь на противоположной стороне стола, поняв, что не дождусь приглашения. Хозяин дома заливисто смеется. Его смех такой юный и беспечный, что уголки моих губ поневоле взмывают вверх.

– Кто тебе это сказал?

– Директор Стивенсон.

– Ну конечно! Старый хрен умеет угодить клиенту, – мужчина серьезно смотрит на меня. – Одевайся как обычно. Я заказывал эмпата, а не … вот это.

Я сжимаю губы и киваю. Чувствую, как заливается краской лицо. Я всегда стыдилась того, что я женщина, потому что чувствовала, какого рода мысли этот простой физиологический факт провоцирует в головах мужчин. Это был укол в чувствительное место. Рука сама тянется к подолу платья, пытаясь скрыть разрез, оголяющий бедро, но ничего не выходит.

Тут появляется Лора и ставит передо мной блюдо со стейком и овощным салатом. Довольно простое меню, думаю я. Обычно меня угощают крабами, лангустинами или икрой альбиноса, будто чем дороже будет еда, тем лучше я выполню свою работу.

Я приступаю к еде и отмечаю, что несмотря на простоту, приготовлено все отменно. Я люблю вкусно поесть. В моей жизни не так много радости, но хорошо приготовленная пища всегда делает меня счастливее.

Лора желает мне приятного аппетита, и пока она достаточно близко, я чувствую ее нервозность. Но волную ее не я. Девушка разворачивается и покидая зону моей чувствительности, подходит ближе к мистеру Кингу. Она мнется несколько секунд, пока тот сохраняет безразличное лицо, продолжая есть.

– Мистер Кинг, – наконец Лора решается сказать то, что задумала. – Моя племянница, ей недавно исполнилось шесть, просится ко мне погостить. Но раз я живу в поместье, снимать квартиру давно перестала. Можно мне принять ее здесь? Она очень тихая и воспитанная…

– Я же сказал, – мистер Кинг перебивает ее, не дав закончить. – Никаких детей и животных в поместье. Если нужно, я дам тебе отпуск, можешь съездить к племяннице сама.

Лора, закусив губу отворачивается от него и быстро уходит ничего не сказав. Саттон так и не повернувшись к собеседнице, вдруг увлекается стоящими вокруг него соусниками и бокалами с напитками, расставляя их в ему одному известном порядке.

Я опускаю голову, стараясь отгородиться от произошедшего, и продолжаю есть.

Спустя пять кусков стейка я все-таки поднимаю взгляд на мужчину на другом конце стола, и вижу, что он закончил есть и теперь пристально смотрит на меня.

Я вопросительно вскидываю бровь.

– Сегодня в коридоре мне показалось, у тебя были вопросы, – ехидно говорит Кинг.

– Зачем я здесь? – вопрос, мучивший меня несколько дней, выскальзывает сам собой.

– Мне нужна помощь с моим проектом.

Я продолжаю непонимающе смотреть на него, ожидая, что он скажет еще что-то.

– Ты не знаешь кто я? – удивляется парень. Я в ответ качаю головой.

– Я думал, Стивенсон лучше подготовит тебя.

– Обычно так и бывает, но не в этот раз, – объясняю я.

– Что-ж, у него есть причины, – усмехается он. – Меня зовут Саттон Кинг, я IT предприниматель. Сейчас моя команда работает над новым проектом – алгоритм распознавания эмоций. От тебя требуется лишь предоставить для изучения свой дар. На основе того, как твой мозг определяет эмоции окружающих, мы создадим нейросеть, которая научится делать также.

Я горько усмехаюсь.

– Академия пугала студентов тем, что если об их способностях узнают, они тут же станут подопытными в страшных экспериментах. Директор Стивенсон клялся защитить нас от этой участи. И что теперь? Меня привезли сюда, как лабораторную крысу.

– Тебе больше по душе быть цепной псиной богатых невротиков? – спрашивает Саттон, спокойно глядя ей в глаза.

– Я останусь ею еще много лет, – я опускаю глаза на тарелку, принимая этот удар и яростно тыкаю вилкой в мясо, продолжая есть. Потом спрашиваю: – Зачем это нужно?

– Ради денег, конечно. Распознавая эмоции пользователя, можно управлять его поведением, склонять к покупкам, втюхивать контент, подсаживать на онлайн игры и казино.

– Звучит мерзко, – говорю я.

– Любая технология изначально нейтральна. Все зависит от того, в чьи руки она попадает, – задумчиво отвечает Саттон.

– И в чьи же руки Вы ее продадите?

– В те, что напишут в договоре больше нулей, – он улыбается, будто наслаждаясь тем, какое впечатление производит. Я невольно морщусь. Не так уж он отличается от всех остальных заказчиков. Все мои задания так или иначе связаны с жаждой наживы. Бывало, я останавливала сделки, а бывало войну, но причиной и того и другого всегда были деньги. Значит, и в этом задании нет ничего странного. Я складываю приборы, отпиваю воды из бокала и поднимаю взгляд на Саттона.

– Когда мы должны приступить? – спрашиваю я.

– Завтра. И давай на ты, – Саттон улыбается мне, если это можно назвать улыбкой. Я ни на секунду не верю этому дружелюбному жесту, хоть и сижу слишком далеко, чтобы его чувствовать.

– Идет, – соглашаюсь я и, встав из-за стола, отправляюсь к себе уже обдумывая, как при первой же возможности попытаюсь прочитать его чувства. Выходя, я слышу, что Саттон кому-то звонит, но разговор тает за закрывшейся дверью.

## Глава 6

social_engineering_attack


Утреннее солнце, пробиваясь сквозь облака, едва трогает влажные после дождя ветви за окном, когда в мою комнату заходит Банди и сообщает, что мистер Кинг ждет меня к завтраку, после которого мы должны приступить к работе. Я одеваюсь поудобнее, не зная, что мне сегодня предстоит – лежать на кушетке или бегать на тренажере, измеряя все показатели. Примерно так в моей голове представляются исследования. Я бегом спускаюсь вниз, чувствуя необычный прилив сил. Из-за того, что в поместье почти никто ко мне не приближается, я совсем не применяю свои способности и это делает меня отдохнувшей и жизнерадостной.

Войдя в обеденный зал, я на секунду замираю, заметив возле Саттона незнакомого человека. Он сидит ко мне спиной, так прямо, словно неживой. Мужчины что-то обсуждали, но с моим появлением замолкли. Саттон делает жест рукой, показывая, чтобы я села в другом конце стола. Я аккуратно подхожу к своему месту и с этого ракурса могу рассмотреть мужчину, который так и не обернулся. Он спокойно ест свой завтрак и смотрит прямо перед собой через очки, игнорируя мое появление. Мужчина худощавый, острые скулы выделяются над впадинами щек, лицо покрыто легкой щетиной. Волосы жесткие и очень темные, как и глаза. На нем белая рубашка без воротничка и джинсы. На тонких запястьях позвякивают браслеты с изображением разных незнакомых мне символов.

– Лидия, это мой коллега, психиатр, доктор Альберт Глайд, – представляет мужчину Саттон. – Он будет помогать нам в нашем проекте.

Я усмехаюсь про себя. Наш проект. Чертовы управленцы, не могут удержаться, чтобы не внушать всем подряд причастность к своим личным целям. Плевать я хотела на этот проект и никогда не стану называть его «своим». Но все равно киваю в ответ, и погружаюсь в дурманящий аромат своего омлета с вялеными томатами. А мужчины возвращаются к обсуждению организационных вопросов, в которых я ничего не понимаю. Я только слышу, как доктор Глайд что-то предлагает, а Саттон твердо бросает ему «нет», «это не обсуждается» или «я сказал нет». И я снова замечаю, как он едва заметно передвигает соусник мизинцем, чтобы тот встал ровнее, относительно других тарелок. Как доктор это выносит? Все равно, что разговор с бетонной стеной. Когда все заканчивают есть, Саттон встает первым и ведет всех на улицу. Доктор Глайд всю дорогу кутается в свое тонкое пальтицо, явно не привыкший к зябкой британской погоде. Мне говорят идти сзади на безопасной дистанции и я плетусь за ними разглядывая рассыпающуюся кладку под ногами. Камни такие древние, но местами сих пор сохраняют свою форму.

Наконец, мы дошли до ангара, который я уже видела. Оказывается, это лаборатория, которую Саттон организовал ради проекта. Когда мы входим внутрь, к нам сразу подбегает девушка и протягивает три белых халата. На ее бейдже я читаю: ассистент. Имени на нем нет. Я успеваю лишь немного оглядеться, прежде чем ко мне обращается доктор Глайд.

– Сначала, мы немного поговорим, – он улыбается мне и указывает на место, огороженное стеклянными стенами, вроде комнаты, там стоит стол и два стула. Доктор отодвигает один стул подальше от стола. А сам садится на другой. Я опускаюсь на стул опасливо озираясь по сторонам. Вокруг много компьютеров и других странных приборов, которые меня пугают. В Академии мало техники, зато много книг и предметов старины. К такому я привыкла. Но все эти гудящие и мигающие штуки будто из другого мира.

– Итак, – начинает Глайд. – Расскажи мне про свой дар, как он появился и как работает.

И я рассказываю ему все: о матери, о том, как дар работает сейчас, как влияет на мое тело и разум. Доктор слушает меня, жеманно склоняя голову набок и делает какие-то пометки в свою тетрадь. Когда я заканчиваю, он снова натянуто улыбается и выходит. Саттон все это время стоит у стены снаружи комнаты и наблюдает за беседой. Мужчины что-то обсуждают вдвоем, а потом приглашают меня переместиться в другую комнату к двум другим стульям. Подойдя ближе я в ужасе отшатываюсь. На этих стульях висят ремни для ног и рук. На обоих. Я широко распахнутыми от ужаса глазами смотрю на Саттона, но его взгляд ничего не выражает.

– Не забывай, у нас контракт, – бросает он. Я помню. Если нарушу условия или откажусь от работы, директор Стивенсон доберется до моей матери в лечебнице и сделает с ней что-то страшное. У старика есть рычаги давления для всех студентов Академии и я не исключение. Я сжимаю кулаки, но послушно сажусь на стул. Никто не завязывает мне ремни. Девушка ассистент лишь принимается цеплять мне на голову и запястья какие-то провода. В этот момент я обнаруживаю, как чужие эмоции накатывают на меня. Мое сердце начинает биться быстрее, всю грудь охватывает сладкое трепетание. Я смотрю на ассистентку, потом на доктора Глайда и чувствую тепло, растекающееся по телу при виде него.

– Ты влюблена в него, – шепчу я, немного удивленная своим открытием. Она молча улыбается мне в ответ и продолжает прикреплять датчики, а я глубже погружаясь в нее хватаюсь за виски, стараясь унять возникшее пьянящее головокружение. – Нет, одержима. Он знает?

– Да, – спокойно отвечает ассистентка и отходит ко второму стулу, совсем близко от меня. Я все еще ощущаю ее эмоциональный фон. Маниакальная гипертрофированная радость от причастности к работе вместе с доктором и ни капли смущения, что я раскрыла ее. Ассистентка садится, к ней подходит доктор и начинает с задумчивым видом проделывать с ней те же манипуляции, цепляя разные датчики.

Потом он пододвигает подвешенный на уровне глаз девушки монитор, включает тепловую пушку, направленную на нее же и отходит в сторону.

– Мы начнем исследование с самого приятного чувства – радости, – объясняет он, скорее для меня, чем для остальных. – Сейчас, с помощью сменяющихся на мониторе картинок и тепла, мы будем вызывать у ассистента радость, счастье и комфорт. Ты, Лидия, будешь улавливать эти чувства, а наши приборы будут сканировать работу твоего мозга.

Доктор разводит руками, показывая, что ничего сложного от меня не требуется, и подходит к монитору, включая все приборы по очереди. Я замечаю, как на лицо ассистентки падает свет от включившегося монитора. Девушка сосредоточенно смотрит на экран. Меня охватывает нарастающая радость внутри, это так приятно. Хочется вскинуть руки или кого-то обнять, погрузиться в это чувство полностью, но я напоминаю себе, что оно чужое. Так проходит, как мне кажется, пару часов. Я начинаю уставать, в висках пульсирует. Вдруг Глайд отодвигает монитор и подходит к ассистентке.

– Остался последний тест на сегодня, – он улыбается мне и в его глазах мелькает что-то хищное. Это не вяжется с его щуплым видом, но я чувствую опасность. Психиатр подходит к ассистентке так близко, что я начинаю чувствовать и его. Я зажмуриваюсь от резко нахлынувшего чувства превосходства, холодного любопытства и… пустоты. Не просто равнодушия, а осознанного, методичного опустошения.

Глайд берет в руки небольшой метроном и начинает говорить с ассистенткой тихим, монотонным голосом. Я не разбираю слов, но его интонация ровная, безжизненная, начинает нависать в воздухе густым туманом. Ассистентка замирает, ее взгляд становится стеклянным и неподвижным.

И тогда на меня обрушивается волна. Но это не волна чувств, это ее полная противоположность.

Из ассистентки, будто из прорванной плотины, хлынуло ничто. Ледяное, бездонное, всепоглощающее отсутствие. Не страх одиночества, а его абсолют – ощущение себя точкой в бесконечной пустоте, где нет ни времени, ни связи, ни смысла. Ее сознание растворилось, и сквозь нее проваливался в небытие весь мир.

Я задыхаюсь. Вакуум. Мое последнее убежище, в которое я сбегала годами, было здесь, внутри нее. Но оно больше не спасение. Оно стало пыткой. Разъедает ее изнутри, и теперь оно пожирает меня. Мои собственные мысли начинают гаснуть, утягиваемые в эту воронку несуществования. Я вцепляюсь в подлокотники стула, пытаясь найти хоть что-то реальное – холод металла или шероховатость ткани. Но ощущения уплывают, как песок сквозь пальцы. Внутри остается только все растущий, немой ужас от того, что я следую за ней в эту бездну.

Приборы вокруг завывают протяжным, тревожным гулом. Звук словно из другого измерения. Глайд, не обращая на это внимания, наклоняется к уху ассистентки и что-то шепчет. Ее тело вздрагивает в одной последней, бессмысленной судороге.

«Хватит!» – где-то далеко звучит ледяной, режущий голос. Голос Саттона. Но уже поздно. Мой желудок сжимается в тугой, болезненный узел, горло сдавливает спазм. Я подскакиваю со стула, сгибаюсь пополам, и меня рвет прямо на сияющий чистый пол лаборатории. Все вокруг замирают.

– Иди к себе. Ты свободна, – в наступившей тишине раздается тот же холодный голос, теперь звучащий приглушенно, будто из-под толщи воды.

Я срываю с себя все датчики и выбегаю из ангара, хватая ртом свежий воздух, пахнущий вереском и сыростью. Я несусь в дом, чувствуя, что меня вот вот снова стошнит. Желудок бунтует, будто мне скормили гнилые отходы. Кожа такая липкая от пота, что мне кажется, будто ее покрывает грязь. Оказавшись в доме, я взбегаю вверх по лестнице и врываюсь в свою комнату. Остановившись в центре я стараюсь восстановить дыхание. Вдох-выдох, я сосредотачиваюсь на воздухе, проходящим через гортань, наполняя легкие. Но ужас не оставляет меня, внутри все зудит, внутренности горят огнем. Тогда я бросаюсь к чемодану и достаю карточки. Гнев, страх, грусть, радость, любовь. Я раскладываю их на полу перед собой и шепчу себе под нос какие-то неразборчивые слова. Сейчас мне трудно разобраться. Эмоции, как назойливые мухи роятся внутри меня. Но я точно знаю, любую эмоцию, даже самую изощренную, можно подвести к абсолюту, распознать и избавиться от нее. Но как справиться с отсутствием чувств? «Я Лидия, я чувствую страх и гнев» – я повторяю это про себя, как мантру, сосредоточив взгляд на картах с изображением пламени и тьмы, стараясь вернуть над собой контроль, но пустота словно воронка затягивает меня все глубже в вакуум. В одиночество. Карточки выпадают из трясущихся рук. Дрожь усиливается, а грудь сжимает холодным железным кольцом, не давая вдохнуть. Пот градом струится по лбу, застревая в ресницах. Я зажмуриваюсь. Это последняя попытка защититься. Пульс стучит прямо у меня в голове и я цепляюсь за него, пытаясь заставить легкие сделать хоть один вдох. Вдруг над головой раздается треск и громкий удар, а затем все тело обдает холодным ветром. Этот звук и ощущение выдергивают меня обратно в мир, где я могу снова чувствовать. Ветка вишни, терзаемая ветром, торчит в распахнутом окне. Я ласковым движением возвращаю ее на улицу и закрываю окно.

– Ты меня спасла.

Приведя себя в порядок в ванной, я забираюсь с головой под одеяло и пробую подумать хоть о чем-то, но это оказывается физически больно, будто это ничто, созданное Глайдом выжгло все внутри меня, оставив ожоги.


В кровати я быстро засыпаю, но сон прерывается ощущением чужого присутствия. Я открываю глаза, мелко моргая, стараясь сделать четче размытую картинку. Напротив кровати на безопасном расстоянии сидит Саттон. На нем строгий темно серый костюм с жилеткой и черная рубашка. Он вертит в руках мои карты, которые я вчера забыла спрятать, с интересом разглядывая рисунки. Сразу заметив , что я проснулась, не поднимая на меня глаз он спрашивает:

– Что это?

– Карточки эмоций, – сонный язык меня совсем не слушается, слова получаются мятыми . Я еще не до конца проснулась и силюсь понять, что здесь делает мистер Кинг, и насколько сильно меня злит, что он берет мои вещи. Я тру переносицу пальцами и поднимаю взгляд на Саттона. Он серьезно смотрит прямо на меня, всем видом требуя продолжения рассказа. Я злобно фыркаю и продолжаю объяснять.

– Это пять человеческих чувств: гнев, страх, грусть, радость и любовь. Каждая карточка символизирует одно из них. За каждым чувством стоит множество эмоций, но в итоге все они сводятся к одной – самой интенсивной.

– Для чего ты их используешь?

– Бывает так, что чужие эмоции овладевают мной. Чтобы вернуться из этого состояния я использую карточки. Если получается сосредоточиться, эмоции отступают и я засыпаю.

– А если не получается? – спрашивает Саттон, сверля меня взглядом. Повисает пауза. Я размышляю, повлияет ли на ход исследований, то что я скажу правду. Риск того, что я не справлюсь с эмоциями минимальный, такое случалось лишь однажды, когда моя мама пыталась покончить с собой. То, что случилось со мной тогда остановило Валентину, но ее забрали в клинику сразу после произошедшего.

– Если не смогу справиться с эмоциями, мозг не выдержит и я впаду в кому, – говорю я, опустив глаза и погружаясь в неприятные воспоминания. Но через мгновение, я прихожу в себя и снова зло смотрю на Саттона, до конца понимая, что он вломился в комнату, пока я спала.

– Что ты тут делаешь?

– Я зашел проверить в порядке ли ты, – отвечает он, изображая невинную улыбку.

– Я в норме, – бубню, себе под нос, но Саттон слышит.

– Не похоже, – он показывает на карты.

– Просто не ожидала, что у вас тут клуб ментального терроризма.

– Прости, меня не предупредили, что тебя шокирует обычный гипноз! Ты же сама с суперспособностями, – Саттон усмехаясь поднимает руки в извиняющемся жесте. Когда он шутит, я замечаю, что его холодный взгляд становится чуть мягче лишь на секунду. Почти сразу серые радужки снова покрываются льдом. – Я просто не хочу, чтобы ты сорвала исследования.

– Я же сказала, что в порядке, – раздраженно говорю я. – Только это был не просто гипноз.

– О чем ты?

– Глайд, он внушал девушке такое странное чувство. Пустоту или … Одиночество..

– Отсутствие чувств. Это нужно для проверки нулевой гипотезы. Как нейроны в твоем мозгу ведут себя, когда ты не читаешь чувства, может сказать нам даже больше, чем когда они работают, – спокойно объясняет Саттон.

– Для этого можно было просто оставить меня в покое, – фыркаю я, отворачиваясь.

– Экономически нецелесообразно. Чем больше уходит времени, тем больше я теряю денег. Так что отдыхай. Мы не должны отставать от графика.

Саттон встает, еще раз пристально смотрит на меня сверху вниз, а потом вдруг озадаченно хмурится и выходит из комнаты.

Я откидываюсь на изголовье и чувствую сильную усталость. Саттон своим визитом помешал мне проспать достаточно для восстановления. Еще и желудок напоминает, что давно прошло время обеда. Я решаю спуститься и попытать счастья на кухне. Там мне и правда улыбается удача, в столовой я нахожу Лору с тарелкой брускетт из хамона и какой-то пасты вроде хумуса. Горничная дружелюбно предлагает мне разделить с ней обед и начинает допрашивать меня с неподдельным любопытством.

– Как прошел первый день?

Я не знаю можно ли мне распространяться о проекте среди прислуги, поэтому стараюсь отвечать уклончиво и Лора быстро соображает в чем дело. Тогда она переходит к простой девчачьей болтовне.

– Как тебе мистер Кинг? – с хитрой улыбкой спрашивает блондинка.

– Ему не хватает дружелюбия, – мрачно отвечаю я.

– А по-моему, он просто важничает, что бы сгладить свой юный возраст, – горничная хихикнув пожимает плечами. Из меня вдруг вырывается смешок и кусок брускетты вываливается изо рта в ладонь. Наблюдая, как я ловлю выпадающую от смеха еду изо рта Лора смеется еще заливистее.

– Я серьезно, – продолжает она, когда мы обе успокаиваемся. – Представь, каково ему в таком возрасте оказаться на вершине, среди людей, которые не прощают слабости. Я не могу даже представить, что ему пришлось сделать, чтобы заручиться уважением среди всех этих важных шишек! А еще я не раз читала о нем в светской хронике! Мистер Кинг входит в список самых востребованных женихов Англии.

Кокетливо подмигнув Лора выжидающе смотрит не меня.

– О нет. Не думаю, что это для меня, – отвечаю я активно мотая головой из стороны в сторону.

– Ты о чем?

– Отношения, брак – с моими.. особенностями. Это будет только лишней проблемой, понимаешь?

Лора кивает мне с сочувствующей улыбкой и вдруг дверь в столовую распахивается и в нее входит парень. С виду мой ровесник. Он выглядит хрупким, но красивым, как бывают красивы мужчины немного женственной красотой. Густые темные вьющиеся волосы спускаются на плечи. Юноша одет в простые черные джинсы, футболку и рубашку цвета хаки. Черты лица заостренные, губы с интересным изгибом расплываются в приветственной улыбке, миндалевидные зеленые глаза смотрят на меня сквозь круглые очки в тонкой оправе. Встретившись взглядом с незнакомцем я внезапно понимаю, кого вижу перед собой. Тот сопровождающий из Академии, который возил меня в антикварную лавку. Что он здесь делает? Страх ползет от позвоночника к кончикам моих пальцев. Саттон отказался со мной сотрудничать из-за риска. Сопровождающий приехал вернуть меня в Академию. Стивенсон будет зол, как черт.

– Привет, Майкл, – я слышу голос Лоры, который вдруг стал холоднее. Я непонимающе смотрю на горничную, на лице которой застыло нечитаемое выражение. Я еще не видела веселую блондинку такой замкнутой.

– Привет, Лора, – отвечает ей юноша. Не поворачивая головы, он продолжает смотреть на меня. – Здравствуй, Лидия.

Он подходит ко мне совсем близко. Я чувствую его – все как и в прошлый раз, спокойствие, штиль, пустота. Парень протягивает свою руку и представляется:

– Я Малькольм Кинг, младший брат Саттона. Но все зовут меня Майкл.

Младший, будь он неладен, брат?! Я сижу и тупо смотрю на протянутую руку. Майкл ждет еще немного, потом убирает руку и присаживается передо мной. Его лицо оказывается чуть ниже моего. Парень находит мой взгляд и тепло улыбается.

– Я понимаю, ты удивлена, ведь мы уже встречались, – шепчет он, чтобы услышала только я. Лора тем временем собирает посуду, намереваясь уйти.

– Что ты делал в Академии? – сквозь зубы процеживаю я, начиная понимать, что меня обвели вокруг пальца.

– Мой брат очень щепетильно относится к своему делу. Он попросил о помощи человека, которому доверяет больше остальных. Я должен был найти тебя и проверить существует ли твой дар. Выяснить как ты обычно ведешь себя и готова ли к работе. Саттон по всему миру искал человека с таким даром, но все хоть отдаленно похожие на тебя давно слетели с катушек и работать с ними было бы невозможно.

Его голос спокойно и сладко разливается между нами. Я хочу разозлиться. На него, на Саттона. Я так устала быть безвольной вещью, которую перекладывают из рук в руки, проверяют, как она работает. Не сломалась? Нет. Тогда берем. Другие? Есть другие? Мысль вскользь проносится среди роя остальных. Я хочу размахнуться и изо всех сил приложиться ладонью к щеке Майкла, но я просто продолжаю сидеть. Младший Кинг снизу вверх заглядывает мне в глаза, словно провинившийся щенок. Его изумрудный взгляд такой чистый. И прежде, чем я успеваю что-то сказать, он продолжает.

– Прости, Лидия. Я знаю, наш поступок просто отвратителен. Но позволь мне загладить свою вину.

Он встает и протягивает мне руку, приглашая следовать за ним. Теперь я смотрю на него снизу, пытаясь понять, как мне быть. Он говорит так, будто искренне сожалеет. Но знает ли он, что именно сделал? Я вспоминаю тот день, когда мы сидели на мягком пледе и болтали обо всем. Вспоминаю росток надежды, который пробился через асфальт моего одиночества, в тот момент. Я подумала тогда, что возможно могу сблизиться с кем-то. Мне не обязательно быть одной. Возможно растения не единственная приятная компания, которая мне светит. Но это оказалось ложью. Меня просто проверяли. Чтобы использовать в своих целях, чтобы получить деньги. Я хочу сказать, как ненавижу Малькольма и его заносчивого старшего брата. Хочу послать их к черту вместе с директором Стивенсоном и свалить отсюда, даже не собирая вещей. Но я просто молчу. Я должна молчать. Это просто работа. Если я буду выполнять ее хорошо, я освобожусь. Я игнорирую протянутую мне руку и слащавую улыбку Майкла, но следую за ним на улицу. На мгновение оглянувшись, встречаю обеспокоенный взгляд Лоры, прежде, чем она скрывается на кухне.


Мы выходим из особняка, накинув пальто, Майкл пытается помочь, но я уворачиваюсь. От него все так же исходит спокойствие, которое передается и мне. Но других эмоций, которые обычно сопровождают улыбки и жесты других людей, я не улавливаю.

– Я попросил Банди кое-что сделать для тебя к моему приезду, – он нетерпеливо улыбается и ускоряет шаг.

Мы проходим ангар для исследований, идем мимо лабиринта из живой изгороди, затем минуем сад, большой фонтан. Все это я уже видела, пока гуляла по поместью. Но я вдруг замечаю блеск среди качающихся от ветра ветвей. Мы подходим ближе и перед нами возникает стеклянная оранжерея. Она гораздо меньше и проще, чем в Академии. Сделана полностью из стекла и металлического каркаса, а не из камня. Рядом со входом стоят горшочки с саженцами, в ящиках лежат садовые инструменты. Среди саженцев я замечаю несколько очень редких видов. Майкл построил для меня оранжерею. Я вспоминаю, как на пикнике я с горящими глазами рассказывала ему об оранжерее Академии, о том, как провожу там свободные часы. Я замираю. Я не знаю, что должна сейчас сказать. Смотрю на Майкла – он улыбается своей добродушной улыбкой и вглядывается в мое лицо, пытаясь увидеть на нем какую-то реакцию. Жест щедрости, призванный заморочить мне голову и отвлечь от того, что они сделали. От того, что собираются сделать. Я выдавливаю улыбку, но ладони непроизвольно сжимаются в кулаки и ногти болезненно впиваются в кожу. Пусть думают, что я купилась на это. Бедная глупая девочка, только и знающая что возиться со своими стебельками. Плевать, моя задача выжить и вернуться в Академию. И я собираюсь придерживаться плана.

– Не говори ничего. Я просто оставлю тебя здесь и буду изо всех сил надеяться, что хоть немного искупил свою вину, – он на секунду касается моей сжатой в кулак руки, отчего я вздрагиваю, хоть и не чувствую никаких чужих эмоций. Затем Майкл действительно уходит, оставляя меня наедине с растениями и садовым инвентарем.

## Глава 7

stress_test.exe


Всю следующую неделю я прошу миссис Хоггарт приносить завтрак мне в комнату, чтобы не встречаться лишний раз ни с Глайдом ни с Саттоном. Хоть мне и неловко перед домоправительницей и я не хочу показаться капризной, но она с пониманием кивает головой в ответ на мои просьбы и каждое утро приносит большой поднос с вкуснейшей едой и жасминовым чаем. Теперь мне стало понятно откуда взялся здесь жасминовый чай за неделю до моего приезда. Майкл наверняка заказал его. Он сам завтракал один, я не видела его в компании Саттона и Глайда.

Сразу после завтрака, я хожу в лабораторию и там работаю до обеда. Мы исследовали то, как я считываю радость еще два дня, после чего перешли к печали. Глайд выдумывал изощренные способы поиздеваться над влюбленной в него ассистенткой, имени которой я так ни разу и не услышала. Сам Глайд называл ее «милая». Саттон никак к ней не обращался будто ее вообще не существовало. Впрочем, ко мне он относился примерно так же. Чтобы не происходило в лаборатории со мной, выражение лица мистера Кинга оставалось холодным и отстраненным. Оно менялось лишь когда звонил его телефон за полчаса до обеда, всегда в одно и тоже время. Тогда Саттон отходил в сторону, чтобы его не было слышно, а его лицо немного смягчалось. За всю неделю он ни разу не пропустил этот звонок. Однажды, мне даже случайно удалось услышать разговор. После очередного эксперимента, когда ассистентке показывали фотографии и видеозаписи с ее умершими близкими, Глайд отправил меня на томограф, чтобы снять показания деятельности мозга. Этот огромный аппарат находился в отдельной комнате, в противоположном конце ангара. Доктор объяснил мне куда идти, а сам остался с плачущей уже несколько часов, раскрасневшейся девушкой один, пообещав вскоре присоединиться ко мне. Чем они там собрались заниматься я даже думать не хотела и быстрее зашагала в другой конец лаборатории. Услышав приглушенный голос Саттона, я замерла. Интонация его была такой теплой, что я не сразу поверила своим ушам. Звук раздавался из-за какого-то большого холодильника, стоявшего у стены.

– Где ты была сегодня? – мягко спросил Саттон. А затем замолк. Я прошла немного вперед и увидела его, стоящим у стены. Он с интересом слушал ответ собеседника и на его губах медленно, как фотография на бумаге, проявлялась легкая улыбка.

– Похоже, у тебя был хороший день. У меня все в порядке. Я приеду, как только смогу, сейчас много работы. Да. Я обещаю.

Затем он слушал еще минуту и закончил разговор. Убрав телефон в карман, он поднял взгляд и наткнулся на меня, стоявшую с открытым ртом. Саттон ничуть не смутился, он нахмурил темные брови, отчего на лбу появилась морщинка.

– Еще раз увижу, что подслушиваешь, придумаю для тебя наказание, – сказал он надменным тоном, от которого у меня внутри все начало закипать. Я сгребла ладони в кулаки и сказала:

– Я не твоя собака, ты не имеешь права наказывать меня. Я работаю по контракту.

– Ты не собака, ты девчонка с отвратительными манерами. Пыталась взломать мой кабинет, теперь подслушиваешь. Думаю, Стивенсон согласится, что тебя надо научить себя вести.

Я похолодела, и мой пылкий гнев сразу растворился в пронизывающем страхе. Он прав, я могу огрызаться сколько угодно, но если этот говнюк пожалуется Стивенсону по возвращении в Академию мне будет несладко. Каждая новая угроза директора навредить моей матери обрывала что-то внутри меня. Я всегда знала, что это просто метод управлять мной, что из-за таких мелочей директор не станет что либо делать в самом деле. Но глубинный нелогичный страх маленькой девочки, которая видит страдания своей мамы и ничего не может сделать, чтобы помочь ей, просыпался во мне в эти моменты. Поэтому я стиснула челюсти, не давая больше вырваться ни одному слову и продолжила идти, обдумывая услышанное. Похоже, мистер Кинг разговаривал с тем, кого любит, иначе я не могу объяснить такие резкие перемены. Это было не похоже на разговоры богачей со своими женами и подружками, которых они ни в грош не ставят. Я слышала много таких. Здесь же чувствовалась искренняя привязанность, близость. А это значило, что у Мистера Надменная Задница есть слабости. Я подумала о том, что могла бы получше подготовиться к заданию и узнать о Саттоне Кинге все, что найдется во всех базах данных мира, но понять, что он за человек казалось нереальным.


Спустя еще неделю, я просыпаюсь выспавшаяся и отдохнувшая, что случается слишком часто, с тех пор как я оказалась в поместье. Завтрак уже на комоде заботливо накрытый специальной крышкой, чтобы не остыл. Я не спеша ем, выпиваю жасминового чая из винтажной чашки с блюдцем, гораздо красивее чем та, что я купила себе. Эта покрыта очень тонкими изящными узорами с позолотой и прекрасными пионовидными розами из эмали.

Закончив с завтраком, я нехотя отправляюсь в лабораторию. Там сегодня больше людей, чем обычно. Я замечаю двух незнакомых высоких мужчин, похожих на телохранителей, которые обычно бывают у моих клиентов, только одеты они в джинсы и футболки, а не в костюмы. Раньше я не замечала, чтобы у Саттона была охрана. Мужчины просто стоят и что-то обсуждают, неуклюже отхлебывая кофе из крошечных бумажных стаканчиков для эспрессо. Глайд суетится возле компьютеров, его ассистентка кружит вокруг на высоченных каблуках периодически что-то проверяя в планшете. Саттон стоит за спиной Глайда и первым поднимает на меня взгляд, поприветствовав кивком. Я подхожу к ним, не забывая о дистанции. Завидев меня Глайд хищно улыбается, как кот, которому принесли его любимую игрушку.

– Лидия, ты уже здесь! Прекрасно, сейчас мы приступим. Сегодня будем работать со страхом! – он говорит это с таким нездоровым восторгом, что я мельком смотрю на Саттона в поисках здравомыслия. Его лицо, как обычно ничего не выражает. Но мне этого достаточно. Если хоть что-то идет, как обычно, значит ситуация под контролем.

– Девушки, проходите на свои места, – командует Глайд, громко хлопая в ладоши и шепчет что-то проходящей мимо него ассистентке, едва заметно задевая рукой ее ягодицу. Саттон стоит, как каменное изваяние и я не понимаю: он не придает этому значения или в правду не замечает. Я сажусь на свой стул, ассистентка помогает мне прикрепить датчики. Меня обдает маниакальной одержимостью доктором Глайдом. Я уже так привыкла к ней, что перестала замечать.

Мы приступаем к работе. Глайд включает изображения и видео на экране, за которыми наблюдает девушка напротив меня. А я просто смотрю на нее и улавливаю то, что она чувствует. Ей неприятно, гадко, потом я чувствую, как по ее телу пробегает холод. Я замираю, так же как и она. Все тело сковывает от напряжения. Так продолжается около часа. Мышцы в теле начинают ныть от постоянного напряжения. Сердце колотится так, что у меня начинается одышка несмотря на то, что я сижу. Вдруг отсвет экрана на искаженном страхом лице девушки исчезает и к нам подходит Глайд. Он делает жест рукой, обращаясь к двум бугаям, про которых я уже забыла. Они быстрым шагом подходят к ассистентке и с обеих сторон прижимают ее к стулу. В это время Глайд спешно завязывает ремни на руках и ногах девушки. Она непонимающе смотрит на него, потом на мужчин.

– Что… Что вы делаете? – ее голос прерывистый, я слышу одышку, как у меня. Она вымотана, поэтому у нее еле хватает сил подергать конечностями. О сопротивлении и речи нет – она хрупкая и против трех мужчин у нее нет шансов.

– Доктор Глайд, Альберт, что происходит? – она умоляюще смотрит на доктора, едва успевая схватить его за руку. Но он резко вырывает ладонь и поднимается во весь рост, возвышаясь над ней, как гиена над своей добычей.

– Милая, ты же сама просила меня дать тебе значимую роль в проекте. Ты хотела внести свой вклад, – он сладко улыбается девушке, гладит ее раскрасневшуюся щеку. – Это он и есть. Я думал, ты будешь благодарна.

– Спасибо, – шепчет девушка и вжимается лицом в ладонь доктора. Я невольно морщусь. Глайд убирает руку и уходит в комнату наблюдений к Саттону, оставляя за собой след из ощущения превосходства и пренебрежения, от которого я снова морщусь, словно от неприятного запах.

– Начинайте, – равнодушно командует Глайд через динамики и парни возле ассистентки начинают шевелиться. Один из них наматывает ее волосы на кулак и тянет их так, что она вскрикивает и запрокидывает голову. Меня пронзает злость и я не могу разобрать чья она. Девушка зажмуривается, кривит лицо в мучительной гримасе, когда второй амбал замахивается и бьет ее по лицу, оставляя на щеке, которую только что поглаживал Глайд, красно-синий след. Я вскидываю руку и прижимаю ее к щеке. Я чувствую жгучую боль другого человека. Такое было со мной лишь однажды – когда мама залезла на табурет, просунула голову в петлю и спрыгнула. Я отчетливо помню, как шею разрывало от боли, как я хрипела не в силах кричать. Как и тогда, сейчас я сижу в оцепенении и хватаю воздух ртом, меня заполняет ужас, злость и ненависть. Чувства девушки смешиваются с моими и набирают мощь. Я замечаю, что Глайд пристально наблюдает за мной и шепчет что-то себе под нос. Саттон, раньше стоявший за его спиной, теперь подошел ближе и размахивая руками, едва не задевая лицо психиатра, что-то гневно кричит. Комната наблюдей звукоизолирована и я ничего не слышу. Бугай бьет ассистентку снова и слезы застилают мои глаза. Она начинает рыдать, сотрясаясь всем телом и сквозь всхлипы умоляет перестать.

– Продолжайте, – остервенело кричит Глайд, продолжая пожирать меня глазами, будто чего-то выжидая, не обращая внимания на разгневанного Саттона, пытающегося открыть дверь и попасть в комнату. Один из парней достает из кармана джинс карманный нож. Лезвие блестит в свете лабораторных ламп и ассистентка, увидев его, начинает громко кричать.

– Нет, нет, нет! – она с силой мотает головой, несмотря на то, что ее волосы до сих намотаны на кулак второго парня. Он кладет свою огромную ладонь на горло девушки и удерживает ее лицо от движений. Она несколько раз трепыхается в его руках, но безуспешно и тогда она просто замирает, зажмуривается и тихо шепчет умоляющие слова. Я чувствую ее животный страх – самый сильный на свете, страх за свою жизнь. Он выталкивает из головы все мысли кроме одной – выжить. В моей голове пульсирует эта мысль сплетаясь со злобой, обидой, подгоняемая ужасом, она жаждет вырваться из меня криком. Но я не могу набрать воздуха, его как будто выкачали из комнаты. В висках больно стучит. Мужчина резко полосует ассистентку ножом по щеке, прямо поверх синяка. Она истошно вопит, а на щеке проступает алая полоса из которой сочатся крупные капли. Я зажмуриваюсь. Я не хочу смотреть. Я хочу чтобы они прекратили. Они должны прекратить! Ногти больно впиваются в мои ладони. Я снова открываю глаза и вижу, что мужчины все так же прижимают девушку к стулу, но теперь один из них приставил нож к ее горлу. Я чувствую, как она боится сглотнуть, чтобы не потревожить холодную сталь ножа. Я обращаю умоляющий взгляд на Саттона. Он рывком припечатывает щуплую фигуру Глайда и стене и что-то кричит прямо ему в лицо. Мужчины тоже замечают это и сразу активизируются, сильнее прижимают девушку к месту и тут мою шею пронзает острой болью, я кричу, но не слышу себя. Все вокруг становится таким незначимым, кроме холодного лезвия на шее ассистентки, которое я чувствую, будто оно режет мою собственную кожу. Боковым зрением я замечаю, как Саттон обрушивает несколько ударов на ставшее совершенно безумным лицо Глайда. Но потом в моих глазах начинает темнеть от боли и сильного страха, который не дает мне вдохнуть. Я стараюсь найти опору в своем разуме. Ищу какую-то точку, от которой начнется мысль, которая вернет меня к реальности. Я щупаю в темноте, как слепая. Слышу крик ассистентки. Они издеваются над ней, ради того, чтобы исследовать меня. Чтобы превратить меня в алгоритм, который принесет им деньги. Гребанные деньги. Я ненавижу эти цифры на банковских счетах, ненавижу владельцев этих счетов. Я ненавижу Глайда, Саттона, директора Стивенсона и всех своих заказчиков. Снова крик – еще сильнее. Он мешает мне думать. Пусть они прекратят! Они должны прекратить это! Я чувствую, как что-то клокочущее поднимается во мне. Тьма клубится в моем сознании, а потом рассеивается уступая место сжигающей все злости. Мой взгляд резко становится ясным и фокусируется на двух мужчинах, мучающих девушку напротив меня. Все, что я знаю сейчас, это то, что они должны остановиться. Мощная сила толкает меня и я поднимаюсь с места, двигаясь уверенно и твердо, не сводя глаз со своей цели. Я смотрю на них из под бровей, слегка наклонив голову вбок, как того требует мое тело, поддавшееся хищной ненависти. Я делаю шаг навстречу трем человеческим фигурам, переставшим быть для меня людьми.

– Остановитесь! – мой голос рассекает пространство, заглушая все остальные звуки, он звучит неестественно, я не узнаю его. Мужчины поворачиваются на меня и в их лицах что-то меняется. Взгляд становится стеклянным, лица пластмассовыми, не выражающими ни единой эмоции. Они отпускают девушку и роняют руки, нож с противным звоном выпадает из рук одного из них. Они продолжают смотреть на меня пустым взглядом, словно ожидая следующей команды. Что это с ними? Я успеваю услышать слова Глайда, искажаемые треском динамиков:

– Ищущий да обрящет.

И падаю во тьму.


Прихожу в себя я уже в своей постели. В голове гул, мышцы ломит, как после простуды. В углу на кресле не шевелясь сидит Саттон со своим обычным каменным лицом, разве что немного бледнее, чем всегда, но может, дело в скудном освещении. Я замечаю, что солнце идет к закату.

– Как я здесь оказалась? – я хочу сказать это громко, но получается лишь помятый шепот.

– Я принес тебя, – холодно отвечает Саттон.

– Как же дистанция? – я говорю это в шутку, но он серьезен и, кажется чем-то раздражен.

– Была соблюдена ровно до момента, пока твое тело не решило, что горизонтальное положение на полу лаборатории приемлемая поза для отдыха, – он делает короткую паузу, скользя взглядом по моему лицу, будто оценивая повреждения. – В протоколы не заложен сценарий, где субъект исследования самовольно отключает питание. Пришлось импровизировать.

Я пошатываясь встаю с кровати и подхожу к окну. С треском открываю створку, впуская отрезвляющий прохладный воздух, и подставляю лицо мягкому закатному солнцу. Я ощущаю кожей его тепло.

– Чувствительность вернулась? – слышу я за спиной.

– Да, – я удивленно разворачиваюсь.

– Значит, его «терапия» сработала. Жаль, что в медицинской этике до сих пор нет пункта «не пытаться лечить пациента, взламывая его психику монтировкой», – в его словах нет злорадства, только густая, тяжелая горечь. – Я читал отчеты Глайда. Все это безумие он назвал «тестом гипотезы об эмоциональной блокировке». По его мнению, твое тело, не справляясь с выводом данных, запускает режим энергосбережения – отключает сенсоры. Весь этот ад был своеобразной попыткой… прочистить засор. Глайд уволен. Оказалось, он работал на сторонний интерес.

Безумие? Терапия? Да это чертовы издевательства над людьми! Я снова начинаю закипать. С чего вообще Глайд заботится о моем состоянии? Потеря чувствительности никак не сказывается на ходе исследований. Это выглядит, как попытка добиться своих мерзких целей, спихнув все на благородную помощь бедной Лидии, которая истосковалась по солнечному теплу. Бред! Я закусываю губу и спрашиваю:

– Что с девушкой?

– В сознании, если ты об этом. Морально – требует ремонта, но жива, – его тон становится еще суше, будто он докладывает о поломке оборудования. – Я бы отправил ее домой, но она приложение к Глайду и, кажется, сейчас помогает ему собрать вещи, – на лице Саттона наконец появляется подобие эмоции. Он презрительно щурится и у век образуются паутинки морщин.

– Что насчет тебя? У нас еще много работы, ты должна быть в норме.

– Я …

– У тебя кровь, – тихо говорит он, перебивая, и пристально смотрит на меня своими ледяными серыми глазами, под которыми пролегли фиолетовые тени. Сперва я не понимаю о чем он говорит, но потом чувствую, как теплая струйка стекает по подбородку. От злости я прокусила губу. Как бы я не ненавидела Глайда, похоже, он прав – у меня проблемы с выражением эмоций. И главная проблема в том, что единственная эмоция испытываемая мной последние годы это ярость. Но если я выпущу ее, она спалит весь мой мир.

– Иди за мной, – командует Саттон, вставая с кресла.

– Сейчас? – вымученно выдавливаю я, думая о том, что вообще-то предпочла бы принять душ и поесть.

– Это требование заказчика. Идем, – бросает он через плечо, минуя порог комнаты. Сейчас у меня нет сил спорить, так что я просто плетусь за ним параллельно стараясь распутать руками сбившиеся в клочки волосы. Мы спускаемся на первый этаж, а затем подходим к маленькой двери, которую я раньше не замечала. Она выкрашена одной краской со стенами, так что полностью с ними сливается. Саттон открывает ее прислонив большой палец к тому месту, где у дверей обычно бывает ручка. Он заходит первый, я за ним. Мы спускаемся по лестнице вниз по каменному тоннелю и оказываемся в самом настоящем подземелье. Тут пахнет плесенью, сыростью и потом.

– Свет, – громко командует Саттон, лампочки на стенах зажигаются освещая предметы в комнате и я понимаю, что это просто спортивный зал. А мой пульс уже успел участиться, ожидая очередных жутких экспериментов в подвале. Саттон копается в большом деревянном ящике со спортивным инвентарем. Я осматриваюсь. Тут стоят лишь несколько тренажеров: штанга, беговая дорожка, какая-то большая штука, назначение которой мне неизвестно, а в центре комнаты под потолком висит боксерская груша.

– Что..


– Держи, – перебивает меня Саттон, бросая под ноги две изрядно потрепанные боксерские перчатки и грязные бинты. Я недоумевающе смотрю себе под ноги, потом на него.

– Зачем мне это?

– Эмоциональный засор помнишь? Бокс – отличный способ избавиться хотя бы от части эмоций. И для этого не обязательно кого-то резать, – он кивает на перчатки, валяющиеся у меня в ногах. – Надевай.

Я подбираю перчатки и начинаю натягивать их на руки.

– Сначала нужно забинтовать кисти. Иначе можно вывихнуть запястье или палец.

Я поднимаю два грязных лоскута и подношу их к лицу.

– Выглядит так, будто их оторвали от мертвеца, – морщусь я.

– Так и было.

Я глупо моргаю. Уже начинаю прокручивать в голове варианты побега. Но Саттон заливается таким ребяческим смехом, что мрачные стены подземелья не выдерживают и эхом хохочут ему в ответ.

– Ты бы видела себя! – он корчит испуганную гримасу, пародируя меня. Абсолютно не похоже, и я корчу рожу в ответ, но внутри смеюсь от того, как обычно серьезный и холодный Саттон покраснел от смеха и от ледяного взгляда не осталось и следа.

Когда веселье постепенно растворяется в воздухе, мы неловко смотрим друг на друга. Мне становится не по себе, от того, что я увидела то лицо, которое Саттон предпочитает от всех скрывать. Он отводит глаза, перемещает руки за спину. Затем возвращает ко мне свой прежний взгляд и поднимает острый подбородок вверх.

– Начинай, у нас мало времени, – бросает он мне. Я начинаю неуклюже наматывать бинты на кисти, но Саттон почти сразу прерывает меня.

– Неправильно, – он разочарованно качает головой.

– Я не знаю, как правильно, – прося помощи, я протягиваю к нему руки. Саттон мрачно хмурится.

– Я не стану подходить к тебе.

– Есть, что прятать? – я показываю пальцем ему в грудь.

– Всем есть, что прятать, – он пожимает плечами.

– Тогда твой план по исцелению меня от злости провалился даже не начавшись, – я опускаю руки и сбрасываю бинты на пол.

– Эй, ты же мастер отзеркаливания. Я покажу, а ты повторяй за мной, – Саттон вытаскивает из ящика вторую пару бинтов и становится напротив меня на безопасном расстоянии.

Я подбираю свои бинты и начинаю повторять его плавные выверенные движения. Руки Саттона двигаются красиво, он наверняка делал это уже тысячу раз, но замедляет темп, чтобы я могла повторить за ним. Я замечаю, что его пальцы тонкие и длинные, какими и должны быть у человека, не знающего физического труда. Я сбиваюсь, бинт уходит не туда и мы начинаем по-новой. Наконец, у меня получается довольно сносно, Саттон заверяет, что я ничего себе не вывихну, так что я надеваю перчатки, но продолжаю стоять на месте в замешательстве. Саттон сбрасывает пиджак, закатывает рукава своей рубашки и тоже надевает перчатки.